Неандерталец Выжить любой ценой

Глава 1 Степь да степь кругом

Последнее, что я услышал был свист. Пронзительный, режущий слух звук, за гранью слышимости и тысячи, десятки тысяч нервных импульсов, пробежавших по моему телу в момент столкновения. Последнее, что я помню это очередной матч чемпионата. Мой проход по левому флангу, пас в центр, смещение вправо и выход в свободную зону под удар. Краем глаза успеваю заметить, что Паша уже переложил мяч под левую, рабочую ногу, и готов навесить. Делаю рывок в штрафную. Главное — быть на мяче первым. Вижу летящий в мою сторону снаряд, не останавливая движения, подпрыгиваю и резко киваю головой в сторону ворот. По логике, где-то в этой точке сейчас должен находиться мяч, который я элегантно переправлю в сетку. Но вместо кожаной сферы голова встречается с чем-то очень твердым. Встреча эта весьма болезненна. Удар, боль, темнота и пронзительный свисток арбитра. Резкий и нереально, неправдоподобно громкий. Последнее, что я услышал был этот свист. Свист взорвался в голове, разошелся по нервам горячей волной, заполняя каждую частицу моего тела, а потом мир резко выключили. Щелк — и тишина. Тишина и темнота. Ни полета, ни вспышки перед глазами. Никакого туннеля в конце света. Или света в конце туннеля? Впрочем, неважно. Не было ничего. Просто кто-то выдернул шнур из розетки реальности.

Еще последнее, что я помню из того мира четко — это запах. Запах не скошенной травы, а разогретого синтетического покрытия и дешевого энергетика, который я хлебнул перед выходом на поле. Мы играли с парнями из отдела продаж после работы. Счет был два-два, я вырывался к воротам, пас от Пашки из отдела логистики, удар... и…

Я открыл глаза.

Свист не прекратился. Он изменился, превратился в ровный, гнусавый вой, от которого заломило в ушах. Над головой не было прожекторов стадиона, не было стропил крыши трибуны болельщиков и назойливых вездесущих рекламных щитов. Было небо.

Оно висело низко, тяжелое, свинцово-серое, затянутое рваными облаками. Они неслись с бешеной скоростью, словно их кто-то гнал невидимым хлыстом, дождя не было. Только этот бесконечный ветер.

— Какого хрена? — хрипло выдохнул я.

Голос прозвучал глухо, словно я говорил через слой ваты. Я попытался сесть. Тело не слушалось. Каждая мышца ныла так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом отбили молотком для отбивных. Голова, та самая сторона, в которую пришелся удар, пульсировала тупой болью, но — странное дело — кость была цела, не было ни рассечения, ни даже шишки. Я покрутил шеей. Больно, но терпимо. Сесть не получилось, и я снова опустил голову на землю.

Я лежал не на мягком газоне с подогревом. Под спиной было что-то твердое, жесткое и холодное. Острые камни впивались в лопатки сквозь тонкую ткань футболки.

Я с трудом приподнялся на локтях. Очков на мне не было — я носил линзы, но сейчас мир казался пугающе четким, словно кто-то подкрутил резкость моих хрусталиков на максимум. Шел уже третий год, как я собирался сделать лазерную коррекцию зрения, да все что-то мешало.

То времени не было, то денег. Так, в итоге, и не собрался. Но сейчас я видел отлично. А может, я сделал её, но вследствие удара головой не помню этого? Амнезия? Некстати вспомнились слова одного киногероя: «Голова предмет темный, и обследованию не подлежит». А я вот где-то лежу и совершенно не помню, как здесь очутился. Да и вообще, где это «здесь»?

Я приподнялся на локтях и посмотрел по сторонам.

Вокруг расстилалась степь. Наверное, это была степь. Или как там называется бескрайнее поле травы? Но это была не та трава, которой был засеян газон около моего дома. И не та подстриженная лужайка напротив офиса. Это было просто море травы. Высокой, по пояс, желтовато-бурой, с проседью. Она стояла плотной стеной, уходя к горизонту, и в ней, как острова, темнели перелески каких-то корявых, низких деревьев. Большего сидя мне рассмотреть не удалось. Я оперся руками о жесткую, каменистую землю и с трудом встал.

В лицо мне ударил ветер, сбивчивый и порывистый. Не ледяной, но холодный. Насколько я помню, в тот день, когда мы играли матч нашего корпоративного чемпионата, на дворе был июль. Как давно это было? До наступления «амнезии». А здесь сейчас что? Не зима, конечно, но какое-то не очень теплое лето. И воздух был какой-то... пустой. Слишком чистый. Никакого запаха выхлопных газов, гудрона, шаурмы или городской пыли.

Где же я нахожусь и сколько времени прошло с того самого матча? Мысль о том, что я вследствие удара головой потерял часть памяти и просто не помню прошедшее время (день, неделю, год?), казалась самой логичной. Но черт возьми, почему тогда на мне та же самая спортивная форма и бутсы?

Я опустил взгляд на себя. Футболка «Манчестер Юнайтед», трусы в синюю полоску, гетры, подтянутые до колен. На ногах — бутсы. Фирменные, «Адидас», дорогие, с яркими неоновыми шипами. Я машинально пошевелил ногой. Шипы звонко цокнули по камню. Звук вышел неестественно громким в этой тишине.

— Серьезно? — спросил я в пустоту. — Что это такое? Розыгрыш? Реалити-шоу? Скрытая камера?

Я огляделся, чувствуя, как внутри нарастает паника — холодный, скользкий ком в желудке. Ни камер, ни операторов, ни ведущего с дурацкой улыбкой. Ни одной живой души. Только ветер свистит в траве, и от этого звука по спине побежали мурашки.

С трудом я сделал шаг, потом еще один. Ноги держали, хотя в голове слегка поплыло. Шаг за шагом я куда-то пошел. У меня не было ни цели, ни направления. Бутсы вязли в мягкой, но каменистой почве. Это было абсурдно. Я, Данила Орлов, менеджер отдела логистики компании «СеверТранс», находился непонятно где, один, в футбольной форме. Ветер пронизывал до костей, и я почувствовал, что уже изрядно замерз.

— Ладно, Данила, соберись, — сказал я сам себе, потирая руки. Голос дрожал. — Ты просто вырубился. Сотрясение. Галлюцинации. Или куда там впадают ударенные по голове футболисты? В кому? Да, точно, ты просто в коме, и твой мозг, чтобы не стоять без дела, развлекается таким оригинальным способом. Сейчас приедет «скорая», тебя отвезут в больницу, и ты очнешься в больничной палате под капельницей. Мама будет плакать, бабушка — читать лекцию о вреде спорта, а начальник в телефоне будет орать о срыве сроков поставки, и ему будет, как обычно, все равно, что ты только что практически вернулся с того света. Оправдания срыву1 сроков поставок быть не может. Даже клиническая смерть не является уважительной причиной...

Я полез в карман своих спортивных трусов. Пусто. Ни телефона, ни ключей от машины, ни банковской карты. Естественно, я же оставил все это в шкафчике раздевалки перед началом матча. У меня не было ничего. Почти ничего. Холодный металл коснулся мизинца. Я посмотрел на руку. На безымянном пальце левой руки было кольцо. Серебряное, простое, без камня. С надписью «Спаси и сохрани». Я носил его давно, еще со времен универа, привык, что оно есть. Когда-то мне подарила его девушка, с которой мы тогда встречались. Романа как такового не вышло, и мы довольно быстро расстались, а вот кольцо осталось, и я к нему уже настолько привык за эти годы, что порой даже забывал о его существовании. И в данный момент — это кольцо — единственное, что у меня есть. Символично. Вот уж воистину: «Спаси и сохрани». Может, правда, пришло мое время помолиться? Особо верующим я себя не считал и в храм ходил только на Пасху да на Крещение, набрать освященной воды для бабушки. Но если допустить, что я сейчас и правда где-то в коме, то: Господи, помоги мне прийти в себя и вернуться в привычный мне мир! Помоги, а? Ну что тебе, жалко, что ли? Будем считать, помолился…

Я собрался с силами и пошел. Не выбирая направление. Просто прямо. Минут через пятнадцать мне стало немного теплее. То ли из-за того, что я двигаюсь, то ли потому, что тучи разошлись, выпустив бледное, злое солнце. Не скажу, что прямо жарко, но так мне в моей футболочке стало намного комфортнее. Нужно найти людей. Ну или хотя бы дорогу. Даже если я нахожусь в каком-то иллюзорном мире, созданном моим мозгом в коме, то пусть он создаст и дорогу. Потому что идти в шипованных бутсах по каменистой почве было очень неудобно: нога постоянно вставала неровно и то и дело норовила подвернуться. Я согрелся, это, конечно, неплохо, но куда я иду? Я развернулся, пытаясь найти хоть какой-то ориентир.

Вдали, сквозь марево испарений, виднелись скалы. Темные, зубчатые останцы, возвышающиеся над степью, как клыки какого-то гигантского чудовища. Туда.

Я пошел. Каждый шаг давался с трудом. Трава была плотной, упругой, она цеплялась за ноги, скрывая ямы и камни. Бутсы, идеальные для идеального газона, здесь были настоящим проклятием. Шипы застревали в трещинах камня, скользили по мокрой глине, зацеплялись за корни. Я дважды упал, расшибив колено и испачкав футболку землей. Боль была реальной. Слишком реальной для галлюцинации. Кто там говорил, что для того, чтобы понять, явь это или сон, нужно ущипнуть себя? Знатоки, блин… Ответственно заявляю вам, что никакой необходимости щипать себя в такой ситуации нет. Или… Это все-таки не сон, не кома и не клиническая смерть. А что тогда? Господи, где я?

Вокруг была флора, которую я не мог определить. Мой дед, археолог, и бабушка, смотритель краеведческого музея, привили мне некоторую эрудицию, но здесь всё было... другим.

Трава была не просто высокой — она была мощной. Стебли толщиной в карандаш, жесткие, как проволока. Ковыль? Может быть. Его белые перья плыли по ветру, создавая иллюзию морских волн. Но рядом росли растения, от которых пахло горечью и аптекой. Полынь. Я сорвал стебель, растер в пальцах — резкий, едкий запах ударил в нос. Настоящая, дикая полынь.

Попадались кустарники, похожие на карликовые березки, но с какой-то странной, скрученной листвой. И деревья вдалеке... они не были ни березами, ни соснами. Темные, узловатые, с разлапистыми кронами, они казались декорациями к фильму ужасов.

В голову полезли дурацкие мысли. «А что, если это параллельная реальность?» Я тут же отогнал эту мысль. Я рациональный человек. Я выставляю счета, я слежу за дебиторской задолженностью. Мистики не существует. Есть футбол, есть травма головы, есть амнезия.

Но, с другой стороны: есть еще запахи, звуки, ощущения боли и усталости. Я шел уже, наверное, час. Пот ручьями стекал по спине, футболка промокла насквозь. Жажда начала мучить меня всерьез. Горло пересохло, губы потрескались и саднили. Вспомнились ролики с RUTUBE, которые я смотрел от скуки в обеденный перерыв: «Как найти воду в лесу», «Выживание в экстремальных условиях». Я даже усмехнулся. Теория.

— Сюда бы всех этих «выживальщиков», пусть бы показали, как тут правильно выживать, — пробормотал я, сплевывая вязкую слюну. — Одно дело вещать в эфир из своей комнаты, и совсем другое — вот так… Не к месту вспомнилось дедово: «Хозяйство вести – не мудями трясти». Очень хотелось пить.

Воздух был наполнен странными звуками. Стрекотание, шорохи, далекий крик какой-то птицы — резкий, гортанный, совсем не похожий на чириканье воробьев у подъезда. Я спустился в низину. Почва стала влажнее, ноги снова начали вязнуть. Я упал на колени и начал разгребать траву руками, срывая ногти о твердую землю. Земля была сырой, тяжелой. Я выкопал ямку. Вода проступила медленно, мутная и грязная. Пить такую воду совершенно не хотелось.

Данила Орлов, менеджер, любитель футбола, человек, который пьет только фильтрованную воду «Шишкин лес», смотрел в грязную лужу.

— И что ты будешь делать? — спросил я сам себя. — Будешь пить? Подхватишь холеру, дизентерию или еще какую-то заразу, названия которой не знаешь?

Я огляделся. Вокруг — ни души. Я представил, как медленно умираю от обезвоживания под этим серым небом. Но страх не победил брезгливость. Я не припал к ямке губами, жадно глотая холодную, песчаную жижу. Я медленно поднялся и продолжил движение в сторону каменных скал, виднеющихся на горизонте. Мне показалось, или они стали чуть ближе?

— Я не знаю, где я, — бормотал я. — Я не знаю, как здесь оказался. Я хочу домой.

Я покрутил кольцо на пальце. Магия не сработала. Переноса не произошло. Господи, за что? Что я тебе сделал плохого?

Минут тридцать спустя силы мои иссякли, и я остановился, сев на жесткую сухую траву. Внезапно, совсем рядом со мной, раздался шорох. Я повернул голову и замер. Из зарослей полыни выкатился странный зверек. Он был размером с крупную кошку, но выглядел как нечто среднее между тушканчиком и кенгуру. Огромные задние лапы, длинный голый хвост, мордочка с усами. Он посмотрел на меня черными бусинами глаз, дернул носом и с писком умчался прочь, прыжками уходя в высокую траву. Я моргнул. Такого я точно не видел ни в зоопарке, ни в учебниках биологии.

— Ладно, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках. — Ладно. Ты просто ударился головой, Данила. У тебя галлюцинации. Стресс. Мозг рисует странные образы.

Но солнце пекло голову совсем по-настоящему. А камни под задницей тоже говорили об обратном. Это не сон.

Я поднялся. Скалы действительно стали заметно ближе. Нужно было дойти до них. Найти тень. Осмотреться. Может, оттуда я увижу линию электропередач или трубу завода. Что-то, что докажет мне, что цивилизация существует.

Я двинулся дальше, стараясь не думать о том, что может прятаться в этой траве. О том, что звуки вокруг меня становятся все громче, а тени — длиннее. День клонился к вечеру, и степь, казавшаяся просто пустой и странной, начала приобретать зловещие очертания.

Я не знал тогда, глядя на далекие скалы, что самое страшное начнется именно тогда, когда солнце, наконец, скроется за горизонтом.

Глава 2. Выйду в поле ночью… один

К скалам я добрался, когда солнце уже висело над самым горизонтом, превратившись в раскаленный оранжевый диск, который больно бил по сетчатке. Нагретый за день воздух, насыщенный запахом полыни и пылью, быстро остывал.

Ближе к подножию останцев ландшафт изменился. Трава стала ниже, уступая место камням — серым, шершавым, изъеденным ветрами до причудливых форм. Я карабкался вверх по осыпи, и бутсы предательски скользили. Наконец, я увидел то, что искал — узкий вертикальный разлом в скале. Темный провал, обещающий тень, укрытие от ветра и защиту от дождя. Но тень мне была уже не нужна. Солнце висело над горизонтом и как бы намекало, что его рабочий день окончен и греть меня сверхурочно оно совершенно не намерено. Хотелось есть, но еще сильнее, просто зверски, хотелось пить. Я начал жалеть, что не рискнул днем напиться воды из той выкопанной мною ямки. Ведь можно же было как-то процедить её? Через футболку, например. Помню, видел в одном ролике, как грязную воду наливали в банку, опускали туда конец тряпки, а другой её конец помещали во вторую банку, стоящую чуть пониже, и вода по ткани переходила из одного сосуда в другой, таким образом самоочищаясь. Хотя… Процедить во что? Ни банки, ни стакана у меня не было. Разве что из бутсы в бутсу? Жажда моя достигла такого уровня, что мне уже было все равно.

Я протиснулся в разлом и очутился в небольшом закутке, защищенном от ветра и дождя. Эх, дождь сейчас, конечно, не помешал бы. Здесь было прохладно и пахло сыростью, затхлостью и... чем-то еще. Какой-то странный запах. Не могу сказать, что знакомый, но… Я замер, принюхиваясь. Пахло как в зоопарке. Логово? Кто здесь мог жить?

— Эй? — тихонько позвал я. — Есть кто?

Голос сорвался на сип. Тишина. Только ветер свистел снаружи, посвистывая в расщелинах камня.

Я осмотрелся. Пещера, если это можно было назвать пещерой, была неглубокой — метра три вглубь, не больше. Стены покрыты налетом каких-то лишайников. В дальнем углу — куча сухого мусора, листья, мелкие ветки. Отлично. Подстилка.

Я сел, привалившись спиной к холодной стене, и наконец-то позволил себе выдохнуть. Ноги гудели. Бутсы я снимать побоялся — неизвестно, смогу ли натянуть их обратно на распухшие от ходьбы ступни, да и камень под ногами был холодным. Я только ослабил шнуровку.

В желудке предательски заурчало. Есть хотелось зверски. Последний раз я ел... когда? Бутерброд в офисе? Чашка кофе и шоколадный батончик?

Я посмотрел на кучу веток в углу. Дед рассказывал: «В лесу главное — не еда, а тепло. Огонь — это жизнь». Огонь. Я хмыкнул. У меня нет спичек, нет зажигалки. Есть теоретические знания из YouTube про трение палочек. И есть желание жить, пить и есть. А еще есть серебряное кольцо. Кольцо. Я снял его с пальца. Простая гладкая полоска. В лучах заходящего солнца, проникающих в пещеру, оно блеснуло тусклым, молочным светом. Серебро. Мягкий металл. Им разве что масло резать. Я надел кольцо обратно на палец. Жаль, оно не превращалось в меч и не открывало портал. Хотя… Я же не пробовал.

Снаружи начало темнеть. Это происходило стремительно. Туч на западе не было, и горизонт был чист, но сумерки сгустились за какие-то полчаса. Я выполз из пещеры наружу — еще не совсем ночь, но уже и не день. Ветер усилился, но стал тише, словно степь затихала перед сном.

Я посмотрел на запад. Пыль. Воздух был мутным, возможно, из-за испарений или пыльцы. Линия горизонта дрожала.

И тут я поднял глаза выше.

Меня ждал еще один удар. Сердце забилось сильнее, но на этот раз не от страха, а от восторга, смешанного с ужасом.

Звезды.

Их были тысячи. Миллионы. Они сыпались, как алмазная крошка на черном бархате. Никакого светового загрязнения. Ни одного фонаря, ни одного окна. Небо было таким глубоким, трехмерным, что у меня закружилась голова.

Я начал искать знакомые узоры. Это инстинкт — искать знакомое в хаосе. Большая Медведица. Ковш. Он был там, на севере, такой же, как на картинках в школьном учебнике астрономии. Семь звезд. Знакомый силуэт. У меня даже вырвался вздох облегчения. Если есть Ковш, значит, я на Земле. Это просто глухая тайга, может, Сибирь, может, Дальний Восток. Меня просто вывезли, пока я был без сознания. Пранк, похищение, что угодно, но это Земля!

Я жадно искал Полярную звезду. Путеводную нить. Север. Я знал: нужно провести линию через две крайние звезды ковша, отложить пять отрезков...

Я провел пальцем по небу. Линия ушла в пустоту.

Там, где должна была гореть спокойная, яркая Полярная звезда, была чернота. Пустота. Ни одного заметного светила.

Я замер. Глаз дергался. Я попробовал снова. Ковш. Линия. Пустота.

То есть это все-таки не Земля? А если не Земля, то что тогда? Марс? Согласно последним исследованиям, температура воздуха и климат на Марсе непригодны для жизни, да и при чем тут Марс, если я не вижу полярной звезды? Но ведь если есть Большая Медведица, то должна быть и она. Так, подождите, давайте разбираться… И тут яркое, как вспышка молнии, воспоминание сверкнуло в моей измученной голове!

— Не может быть, — прошептал я. — Это невозможно.

Лето. Каникулы и бабушка в деревне. Поход на рыбалку с дедом в ночное. Дед тычет пальцем в небо и говорит: «Смотри, Данила, мир меняется. Ось Земли смещается. Тысячи лет назад Полярной звезды не было».

Тысячи лет?

Мой взгляд скользнул по небосводу, и я увидел её. Яркая, белесая, с голубоватым отливом звезда сияла на том месте, где, по моим воспоминаниям, проходило созвездие Лиры. Вега.

Вега была Полярной... когда? Тринадцать тысяч лет назад? Или это вообще другой мир?

Мир качнулся. Я схватился за выступ скалы, чтобы не упасть. Если это прошлое... если меня забросило в прошлое... то не будет никакой «Скорой». Не будет никакой реанимации и выхода из медикаментозного сна, или как он там называется? Никаких деда с бабушкой, никакой мамы. Никакой цивилизации.

Я, Данила Орлов, менеджер среднего звена, в свободное время футболист, стою на пороге собственной комфортабельной пещеры в каменном веке. Или в параллельном каменном веке. Кстати, нужно будет еще выяснить, полностью ли это моя пещера или это, не дай Бог, коммуналка.

Отчаяние накрыло меня с головой. Я снова протиснулся в узкий проход, подошел к куче старых листьев и сполз по стене пещеры на пол, обхватив голову руками.

— Спокойно, — сказал я себе. — Данила, не истери. Ты не ел, ты устал. Может, просто угол обзора другой? Может, ты просто перепутал?

Но я не перепутал. Я знал небо. Я любил смотреть на него с балкона, закуривая вечернюю сигарету, а потом, когда бросил, уже без сигареты. Часто стоял и смотрел вдаль, жалея, что бросил курить. Но в городе не было так видно звезд, как здесь и сейчас. И все-таки: где это «здесь» и когда это «сейчас»?

Холод ночи проник под футболку. В пещере и так, видимо, не было жарко, а сейчас температура и вовсе упала. Воздух стал просто ледяным. Я вжался вглубь расщелины, натянул гетры выше, скрестил руки на груди. Тонкая синтетика футболки не грела совершенно. Я дрожал, зубы выбивали чечетку.

Ночь наступила полностью. Степь ожила. Сначала я услышал вой. Далекий, тягучий, он катился по равнине, заставляя стыть кровь. Волки? Гиены? Потом — странный трубный звук, низкий, вибрирующий где-то в районе желудка. Он прозвучал как гудок гигантского океанского лайнера, идущего по воде. Я сжался в комок. Это было не ошибкой. Это был не сон. Где-то совсем рядом, может, у подножия скалы, хрустнул камень. Тяжелый, грузный шаг. Еще один. Что-то огромное дышало в темноте. Я снова почувствовал тот же самый запах, который почудился мне, когда я только пришел сюда. Сейчас он усилился, став почти невыносимым.

Я не смел дышать. Я закрыл глаза, как ребенок, веря, что если я не вижу монстра, то и он не видит меня. Мои руки, спрятанные под мышками, сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.

Существо снаружи фыркнуло. Что-то твердое стукнуло о камень. Рог? Копыто? Оно постояло минуту, которая показалась мне вечностью, а затем, к счастью, потеряло интерес или почувствовало мой страх, и тяжелые шаги начали удаляться. А может быть, оно было таким большим, что просто не смогло бы протиснуться в узкий вход в мое убежище.

Я выдохнул, только когда звук затих. Я был жив.

В полной темноте, дрожа от холода и страха, я вдруг почувствовал дикое желание выжить. Вспыхнула злость. Злость на этот мир, на это небо без Полярной звезды, на свою слабость.

— Я не сдохну, — прошептал я в темноту. Слова прозвучали твердо, хотя голос дрожал. — Я не сдохну здесь. Я найду дорогу. Я разберусь. Я вам не корм и не удобрение.

Я нащупал на пальце серебряное кольцо. Господи, если ты есть! Господи, если ты слышишь меня! Помоги мне, Господи, выбраться отсюда! Но сначала, помоги мне, Господи, выжить! Помоги мне пережить эту ночь! Дай мне сил и терпения, Господи! В этот раз молитва получилась много лучше. Что там обычно принято говорить в конце? Аминь? Единственное, что поддерживало меня в этот момент, — это вот эта серебряная полоска на пальце. Мое кольцо, мой талисман, моя вера, мой якорь.

Завтра я буду искать воду. Настоящую воду. Завтра я сделаю копье или нож. Завтра я выживу.

А сейчас... сейчас я просто буду сидеть здесь, слушать крики доисторических птиц и смотреть на чужое небо, где Вега с презрением смотрела на потерявшегося человека.

Ночь была долгой. Самой долгой в моей жизни. Но в конце концов усталость взяла свое, и я заснул.

Глава 3 Чертов палец

Проснулся я от того, что замерз. Это был не тот приятный утренний озноб, когда хочется натянуть одеяло на нос и понежиться еще пять минут. Это был жестокий, пронизывающий холод, который въелся в кости за ночь. Солнце поднималось над горизонтом, и этого было достаточно, чтобы окрасить стены пещеры в бледно-оранжевые тона, но тепла оно еще не давало. Совершенно некстати в памяти всплыл глупый и похабный анекдот, в котором лампа светила, но света не давала, а после лампа погасла, и Света дала. Интересно, что это? Какая защитная реакция организма?

Я выполз из расщелины. Передо мною все также расстилалась степь. Вчерашний страх отступил, уступив место раздражению и острому желанию найти воду. Ноги в бутсах гудели. Шипы, идеальные для газона, здесь, на каменистой осыпи, служили плохую службу — каждое движение грозило подвернуть лодыжку. Я спустился вниз, к подножию скал. И вот здесь меня ждал прямо-таки королевский подарок! Там, в тени огромного валуна, в небольшой выемке собралась лужица мутной воды. Прошедший когда-то дождь или обильная роса — неважно. Я упал на колени и жадно припал к воде. Она была холодной, даже ледяной, с привкусом минералов и земли, но для меня сейчас это было лучше любого шампанского. Я пил до тех пор, пока горло не заломило от холода, после отдышался и снова пил, пил, и пил. А потом просто сидел, тяжело дыша и глядя на свое отражение в этой великолепной луже. Из воды на меня смотрел незнакомец: грязный, с царапиной на щеке, с темной щетиной и безумными глазами.

— Соберись, Данил, — хрипло сказал я своему отражению. — Ты менеджер. Ты решаешь проблемы. Просто реши и эту.

Проблема была в том, что в моей базе данных не было инструкции «Что делать, если ты попал в каменный век». Или куда хуже.

Я присел на валун, снял с пальца серебряное кольцо и в который уже раз за прошедшие сутки прочитал надпись: «Господи, спаси и сохрани мя». Интересно, сработала моя вчерашняя молитва или просто так совпало? Как бы там ни было, но жизнь вроде как налаживается? Я никогда не относил себя к верующим, но сейчас, пытаясь осмыслить события последних суток, понимал, что есть все-таки что-то в мире, что пока не могут объяснить ученые. Что-то сверхъестественное, необъяснимое. Бог это или что-то другое, я не знаю, но сейчас мне вспомнились строки песни Егора Летова:

«Светило солнышко, и ночью и днем,

Не бывает атеистов в окопах под огнем».

Вот тебе, Данила, солнышко, вот и сам Данила – атеист. Осталось найти огонь и окопы. Хотя… Окопы все же не надо, а вот огонь – очень хотелось бы. Привычное прикосновение металла успокаивало. Я крутил кольцо в пальцах, и мысли сами собой потекли в прошлое.

Я вспомнил бабушкин музей. Запах старой бумаги и пыльных экспонатов. Её кабинет в глубине здания краеведческого музея в Печоре. Я сидел там после школы, делая уроки под тихое бормотание старой смотрительницы.

— Данила, смотри, — она часто подзывала меня к витринам. — Это скребок. Им чистили шкуры три тысячи лет назад. А это — наконечник стрелы. Смотри, как тонко сколот. Это не просто камень, это труд и жизнь человека.

Тогда мне было скучно. Я кивал, глядя на мятые билетики и черепки, мечтая поскорее убежать играть в футбол. Мне казалось, что этот мир мертв и не имеет ко мне никакого отношения. Экскурсии для стариков.

Дед был другим. До выхода на пенсию он был археологом, человеком земли. Я хорошо помню, как гостил летом на каникулах в их деревенском доме. Большеголовый, с грубыми руками, он пах табаком и костром.

— Неандерталец не был тупым, Данила, — говорил он мне как-то, помешивая чай на нашем кухонном столе, в нашей квартире. Спорил с отцом, который считал древних людей всего лишь разновидностью животных. — Они пережили ледниковый период! Они умели жалеть своих стариков, они хоронили своих мертвых с цветами. У них была душа. Просто мир тогда был другим. Жестоким, но честным.

— Да брось, пап, — отвечал отец. — Выжили сильнейшие. Сапиенсы их сожрали.

Дед только усмехался в усы и подмигивал мне: «Запомни, внучек. Выживает не сильнейший. Выживает тот, кто умеет приспосабливаться. И у кого есть огонь».

Сейчас, сидя на холодном камне неизвестно где и когда, я проклинал себя за то, что не слушал внимательнее. За то, что пропускал мимо ушей рассказы про виды кремня, про то, как отличить съедобный корень от ядовитого, про стоянки древних людей на Печоре. Я вспомнил его рассказ про «мамонтовую степь» — бескрайние пастбища, простиравшиеся от Европы до Аляски.

— Печора была одним из центров, — говорил дед. — У нас находили стоянки, которым сорок тысяч лет. Люди жили здесь всегда, Данила. Это земля предков.

«Земля предков», — горько подумал я. Получается, дед был прав. Я сейчас в самом центре этой теории, только без лопаты, без карты и без горячего чая из термоса. Я встал. Я замерз, я голоден, но хныкать времени нет. Если дед говорил про стоянки, значит, люди здесь есть. Понять бы еще, где это «здесь». На Африку совсем не похоже. Но кто его знает, какой климат был в Африке неизвестное мне количество тысячелетий назад. Может, там в это время как раз шел очередной ледниковый период. А может, сейчас просто разгар зимы, и поэтому так холодно по ночам? Или в Африке наоборот: зимой жарко, а летом холодно? Или это в Австралии? А я-то где? Да, в истории и географии у меня явно были пробелы, и интернета, чтобы проверить свои знания, под рукой не было. Не следует сбрасывать со счетов версию о параллельном мире. Оставался еще небольшой шанс, что это все же история, которую рисует мне мой больной мозг, пока я нахожусь в коме, но верилось именно в этот расклад мне все меньше и меньше. А может, я действительно умер, и это на самом деле чистилище? Или как там оно называется? И тогда, где-то тут есть река Стикс, через которую Харон должен будет перевезти меня на другой берег? Но, если я не путаю, Харону нужно было заплатить монету, а денег у меня с собой не было. У меня вообще ничего не было, не считая серебряного кольца. Но его я не отдам ни за какие блага мира. Сегодня это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, единственное, за что цепляется мой разум и что связывает меня с прошлым, не давая окончательно свихнуться и впасть в уныние. «Господи, спаси и сохрани мя, аминь!» Идем дальше.

Я шел уже час, и эйфория от находки воды быстро сменилась тихой, нарастающей ненавистью к собственной обуви. Бутсы — величайшее изобретение человечества для ровного газона, здесь, среди камней и вязкой глины, оказались орудием пытки. Шипы, которые должны были вгрызаться в землю, теперь забились глиной, мокрым песком и мелкими камешками. Каждый шаг отдавался неприятным скрежетом, а потом и болью — жесткая стелька не амортизировала удары о скрытые в траве камни. Мне казалось, что мои ступни превратились в одну сплошную гематому, пальцы немели, а потом начало саднить пятку.

— Гениально, Данила, — пробормотал я, сплевывая вязкую слюну. — Ты выжил после клинической смерти, чтобы умереть от сепсиса из-за натертой пятки.

Я присел на камень, с трудом стянул бутсу. Носок промок насквозь и сбился в комок. Я стянул его. Ступня была красной и распухшей, а на мизинце зрела водянка размером с горошину. Я снял и вторую бутсу тоже. Гетры можно было выжимать. В сердцах я стянул и их, скомкал вместе и швырнул мокрый комок ткани в сторону. Он упал в траву и исчез. О том, чтобы попробовать идти босиком, не было и речи — острые стебли ковыля резали кожу, как бритва, а ледяная земля обжигала, как огонь. Пришлось, подбирать из травы свои гетры, потом, кряхтя, как старик, натягивать их обратно и с силой втискивать ногу в бутсу. При их покупке был вариант заплатить побольше и взять другую модель со съемными шипами, но я решил сэкономить и взял вот эти. Тоже недешёвые, кстати. Сэкономил, блин. Сейчас мог бы по крайней мере выкрутить шипы, и идти стало бы легче. Я не стал зашнуровывать бутсы и продолжил путь, ставя ногу аккуратно и передвигаясь не спеша. Тише едешь – дальше будешь, вспомнилась мне еще одна народная мудрость. Сейчас я в полной мере осознал глубину этих простых слов. Теперь каждый шаг был напоминанием: здесь нет удобств. Здесь боль — это норма.

Где-то с час спустя я снова остановился и сел на камень, чтобы немного передохнуть. Футболка высохла, но стала жесткой от пота и пыли. Гетры сползли, обнажив исцарапанные голени. Я попытался сглотнуть и поморщился — горло было сухим, как пергамент. Жажда, которую так удачно удалось заглушить утром, вновь напомнила о себе в полный голос. Голова гудела, словно с похмелья, только вместо алкогольной интоксикации причиной был стресс и голод. Я снова стянул с ног бутсы и гетры и разложил последние на нагретом солнцем камне. Пусть хоть немного просохнут. День перевалил за половину. Солнце, повисшее низко над горизонтом, слепило глаза. Я продирался через заросли кустарника, метя в сторону какой-то возвышенности, когда вдруг замер. В десяти метрах от меня, за кустом карликовой березы, стояло что-то огромное и серое. Сначала я подумал, что это валун, но «валун» вдруг с шумом выдохнул воздух.

Шерстистый носорог.

Он стоял боком, похожий на танк, обшитый драным войлоком. Клочья бурой шерсти свисали с боков, а на носу тускло блестел гигантский рог, стертый у основания. Он был слеп. Мутные, белесые глаза смотрели в никуда, но уши, похожие на блюдца, поворачивались, ловя каждый шорох.

Я стоял не дыша. Из передач Discovery я знал, что эти звери злобны, непредсказуемы и при этом почти ничего не видят. Он почуял меня. Или услышал, как бьется мое сердце. Носорог повернул голову в мою сторону и издал низкий, урчащий звук, от которого вибрация пошла по ногам вверх. Он бил ногой о землю. Классический признак агрессии.

— Тихо, дружище, — прошептал я одними губами. — Я просто прохожий. Мясо жесткое, невкусное. Вегетарианец я.

Он фыркнул, и в следующий момент его огромная туша пришла в движение. Он не бежал — он летел, сметая кусты, целясь рогом туда, где я стоял. Инстинкты сработали быстрее мысли. Футбол. Левый фланг, защитник летит в подкате. Я не побежал назад — он бы догнал за три секунды. Я сделал шаг в сторону и вперед, резкий рывок корпусом, финт. Тень зверя пронеслась в полуметре от меня, обдав смрадом немыслимой вони и горячим дыханием. Рог чиркнул по коре чахлой березки, сдирая кору, как бумагу. Носорог пронесся мимо, не успев затормозить. Он развернулся с удивительной для его массы скоростью. Но мне хватило этих секунд. Я рванул к одинокой лиственнице, стоявшей в стороне. Она была повыше и явно покрепче березки, у которой я остановился на привал. Прыжок, руки цепляются за нижнюю ветку, ноги болтаются в воздухе. Никогда не считал себя опытным древолазом, но страх, адреналин и жажда жить творят чудеса. Я сам не понял, как залетел наверх, практически на самую верхушку. Мог подняться и еще выше, но тогда был риск, что ствол не выдержит моего веса и просто обломится, отправив меня вниз, туда, откуда я всеми силами стремился уйти.

Снизу раздался удар. Дерево содрогнулось. Ветка, на которой я висел, угрожающе затрещала. Я подтянулся выше, усаживаясь верхом, и только тогда посмотрел вниз. Носорог стоял у ствола. Он не уходил. Он тёрся боком о кору, глядя на меня своими мертвыми глазами, и ждал. Он знал, что я никуда не денусь.

— Ну вот, — сказал я, обнимая ствол замерзшими руками. — Вот он, мой новый дом. Из «окна» открывается живописный вид на…? На что? Мне показалось, что вдали, чуть левее выбранного мною направления, синела и отблескивала на солнце вода. Похоже, там была какая-то река. Снова, со страшной силой, захотелось пить. А еще я узнал, что хвоя лиственницы вполне съедобная и совсем не такая жесткая, как у ели или сосны. Она имеет кисловатый вкус и чем-то напоминает щавель, так что с натяжкой можно сказать, что в ожидании, когда уйдет чудовище, я не терял времени даром и немного подкрепился. Я просидел на дереве часа два, пока носорог, наконец, не потерял ко мне интерес и не удалился в степь тяжелой рысцой. Спускаться на землю было страшно, но смысла сидеть здесь дальше не было. Слезал я в несколько раз дольше, чем забирался наверх. Я же был босиком и, видимо, при подъёме хорошо разодрал и так измученные ноги о жесткую кору дерева. По счастью, мои гетры и бутсы не заинтересовали зверя, и за время моего отсутствия они успели немного высохнуть. Морщась от боли, я снова надел их на ноги и продолжил движение, слегка скорректировав маршрут в сторону увиденной мною с дерева воды.

День клонился к вечеру. Солнце, уже не такое злое, как в зените, золотило верхушки трав. Ветер стих, и степь замерла в ожидании. Я шел уже несколько часов, стараясь держаться возвышенностей, чтобы осмотреться. Ноги стер до мозолей, голод сосал под ложечкой, но страх отступил, сменившись упрямой злостью.

Я поднялся на очередной холм, поросший чахлым кустарником, и замер.

Впереди, километрах в трех, в небо вонзался каменный палец.

Одинокий, мощный останец, резко выделяющийся на фоне пологих склонов. Он был похож на перст, указующий в небо, или на зловещий тотем древнего бога. Я узнал его мгновенно. Я знал его с детства. Мы ездили туда на пикник, когда мне было двенадцать. Мы забирались на скалу, находящуюся рядом, чтобы посмотреть на закат.

— Чертов Палец... — прошептал я.

Это была знаменитая скала в Печорском крае. Точный адрес: Республика Коми, Печорский район. Рядом должна быть река. Печора. Великая северная река. Я ускорил шаг, почти побежал, скатываясь по склону. Я вышел к небольшой лощине, прорезающей ландшафт. И действительно, вдали, за деревьями, блеснула вода. Река была. Но это была не та спокойная судоходная Печора, которую я знал по туристическим буклетам. Она была другой. Берега не обрывались в воду, а плавно переходили в широкую пойму, заросшую осокой. Вода была темной, тяжелой, и по ней плыли льдины. Не весенний ледоход, а отдельные, старые льдины, застрявшие в заводях. На другом берегу виднелись сопки, совершенно дикие, без единой просеки или столба линии электропередач. Но самое главное было не в реке. А в том, что я увидел на другом берегу.

Нет, там не стоял современный поселок, где были дома, школа и магазин «Пятерочка». И не старинный замок, уходящий своими шпилями высоко в небо, и не корабль пришельцев. Даже не пытайтесь угадать, что именно я увидел. На одном из холмов чернело что-то огромное, шевелящееся. Я прищурился, напрягая зрение.

Стадо.

Оно двигалось медленно, как темная лавина. Я не мог разглядеть детали с такого расстояния, но размеры животных не оставляли сомнений. Это были не коровы и не лоси. Бугры на спинах, длинные хоботы, поднятые к небу... Один из зверей затрубил. Звук донесся сюда, с другого берега, низкий и вибрирующий, от которого у меня внутри что-то сжалось.

Это были мамонты. Не один, не два, не пять или десять. Целое стадо древних, давным-давно вымерших мамонтов. Только вот выглядели они живее всех живых.

Я стоял и смотрел на это стадо, на реку, в которой сложно было узнать ту Печору, к которой привык я, и на каменный останец «Чертов палец», который, напротив, совсем не изменился. Сомнений не могло быть никаких. Это был он. Я слишком хорошо знал это место. Я знал, где я. Я был дома. В Печорском крае, в двух часах езды от своего дома, от бабушкиной квартиры, от офиса «СеверТранса». Но, как говорил Петьке его боевой командир в одном анекдоте: был один нюанс. Здесь был не мой год, и даже не мой век. Я стоял на берегу реки, которую знал, но в мире, который был настолько давно, что о некоторых моментах того времени оставалось лишь предполагать и строить гипотезы.

— Дед был прав, — сказал я в пустоту, чувствуя, как по щекам текут слезы — от страха, от ужаса или от дикой, всепоглощающей тоски по дому. — Земля предков.

Я снял с пальца кольцо и сжал его в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. По крайней мере, теперь я знал, где искать воду и где прятаться. Я знал эти скалы. Я знал этот лес. Я стоял и плакал, глядя на солнечный закат.

Необходимо было определиться с ночлегом, и я начал спускаться вниз. Минут тридцать спустя я нашел овраг — промоину, заросшую сухой травой. Спустившись на дно, я почувствовал себя чуть спокойнее: ветер здесь не дул так сильно. Трава здесь была ниже, чем в степи, но гуще. Я продирался сквозь заросли какой-то колючей дряни, которая цеплялась за гетры. Вдруг я заметил ярко-зеленые стрелки, пробивающиеся сквозь прошлогоднюю желтизну. Я опустился на колени. Лук. Дикий лук. Его резкий, слезоточивый запах ударил в нос так сильно, что я чуть не чихнул. Я дергал перья из земли жадно, не обращая внимания на грязь. Лук был горьким, жгучим, но это была пища. Я ел его, не очищая от земли, чувствуя, как сок раздражает горло. Желудок заурчал в знак протеста, но я продолжал жевать. Это не просто витамины. Это жизнь. Насытившись (если это можно так назвать) пучком дикого лука, я почувствовал, что силы совсем оставили меня. Голова затуманилась. К тому же, на дне оврага я обнаружил небольшой ручей, вода в котором была проточной и выглядела намного более чистой, чем та, которую мне приходилось пить ранее. Наступала ночь. Искать какое-то укрытие было уже поздно, и я решил остаться до утра здесь. По крайней мере, здесь не дует, и я не так сильно заметен издали. Но спокойствие было ложным. Как только стемнело, степь ожила. Снова, как и в прошлый раз, послышался вой. Далекий, тягучий, заставляющий кровь стыть в жилах. Волки? Или гиены? Я не знал, но звук был жутким. А потом началось шуршание. Вокруг оврага, наверху, что-то двигалось. Я слышал шорох лап по камням, тяжелое дыхание, хихиканье. Это не были люди. Это были звери, почуявшие легкую добычу. Мое воображение дорисовывало мне то, что я не видел, и от этого становилось еще страшнее… Я забился в самый угол оврага, под корни вывороченного дерева. В руках я сжимал увесистый камень — единственное оружие. Сердце колотилось в горле.

— Идите к черту, — прошептал я в темноту.

Вверху, на фоне неба, мелькнул силуэт. Глаза — два зеленых уголька — смотрели прямо на меня. Зверь оскалился, блеснули зубы. Я швырнул в него камень.

— Пошел! Пошел вон!

Камень ударился о землю. Зверь отскочил, но не ушел. Я увидел, что он был не один. Их было несколько. Они кружили наверху, спускаясь всё ниже, словно проверяя мою реакцию. Я набрал горсть мелких камней и начал кидать их вслепую, крича, пытаясь напугать их своим видом, голосом, чем угодно.

Всю ночь я просидел в этой яме, сжимая в руке другой камень, готовый ударить, если что-то прыгнет на меня. Я не сомкнул глаз. Холод пробирал до костей, но страх был сильнее холода. Только под утро, когда небо посерело, тени наверху растворились. Звери ушли, решив, видимо, что добыча слишком нервная и шумная.

Я выполз из оврага, дрожа всем телом. Я был жив. Но я понимал, что мне повезло. Второй раз природа не простит мне такой ошибки. Мне нужно было найти укрытие. Настоящее. И огонь. Я смог пережить уже две ночи в этом негостеприимном мире. Сегодня я начну искать людей. Если дед не врал про стоянки, они должны быть где-то здесь. Рядом с водой. Рядом со мной. Я напился из ручья и пошел к подножию Чертова Пальца. Там была небольшая пещера, которую я помнил по детству. Если она не занята кем-то, кто больше меня похож на хозяина этого мира, я сделаю её своим жилищем. Хотя бы на время. А потом я начну строить свою цивилизацию. С нуля. С одного серебряного кольца и футбольных бутс.

Глава 4 Следы на берегу ​

Голод. Это было первое, что я почувствовал, как только мозг проснулся окончательно. Он скручивал желудок в тугой узел, заставляя его издавать неприличные звуки. Вчера я думал, что умру от страха или холода. Сегодня стало понятно: если я не найду еду, я умру от голода. И это будет медленная, унизительная смерть. Пучок дикого лука, проглоченного впопыхах практически не жуя, грязного, с остатками земли – вот вся моя пища за прошедшие два дня. Я спустился к воде. Мои фирменные «Адидас» скользили по мокрой глине, и здесь я впервые мог сказать, что шипы мне немного помогают. Я присел на корточки у кромки воды, чтобы умыться. Вода обожгла лицо холодом, прогоняя остатки сна.

— Ладно, Данила, — сказал я, глядя на свое отражение. — Ты в Печорском крае. Лето. Холодное, но лето. Что едят летом? Ягоды. Грибы. Рыба.

Я огляделся. Берег был пологим, заросшим осокой и каким-то сухостоем. Никаких ягодных кустарников видно не было. Рыба... Нужна удочка. Нужна леска. Нужен крючок. У меня нет ничего, кроме... Я посмотрел на свое серебряное кольцо. Металл тускло блестел в лучах солнца. Можно было бы расплющить его камнем, сделать крючок. Но без лески и наживки он бесполезен. К тому же, колечко было единственным, что связывало меня с прошлой жизнью. Жалко было ломать его впопыхах.

Я решил пройтись вдоль берега. Дед говорил, что у воды всегда есть еда. Птицы гнездятся в камышах, звери приходят на водопой. Голод скручивал живот в тугой узел, напоминая о себе спазмами. Я шел вдоль кромки воды, шаркая бутсами по гальке, и высматривал хоть что-то съедобное. Тростник. Осока. Какая-то колючая дрянь.

И вдруг я увидел её. В зарослях высокой травы, метрах в десяти от берега, вспорхнула птица. Крупная, серая, похожая на куропатку, но размером с индюка. Она не улетела далеко, а закружилась над кустами, издавая тревожные крики.

— Гнездо, — прошептал я, чувствуя, как во рту мгновенно набежала слюна.

Я упал на четвереньки и пополз сквозь заросли, стараясь не шуметь. Стебли хлестали по лицу, но мне было плевать. Я нашел углубление в земле, выстланное пухом и сухой травой. В гнезде лежало пять яиц. Они были серо-зелеными, в крапинку, размером с кулак.

Я взял одно. Теплое. Весомое.

В голове пронеслось предупреждение школьного курса биологии: «Не ешьте сырые яйца, сальмонеллез». Я горько усмехнулся. Сальмонеллез? Серьезно? В мире, где меня мог растерзать носорог, растоптать мамонты или поделить между собой гиены, умереть от диареи казалось не самой плохой участью. К тому же, вариант «умереть от голода» выглядел гораздо менее привлекательно.

Я ударил яйцом о камень. Скорлупа треснула. Трясущимися руками я раскрыл её и увидел внутри не до конца сформировавшийся зародыш какой-то птицы. Недоптенец был покрыт противной слизью и вяло шевелился. Пить его как яйцо было уже слишком поздно, а есть как дичь – еще очень рано. Я разбил второе яйцо, потом третье. Результат аналогичен. А чего ты хотел, хренов юнат? Лето короткое, и, судя по всему, оно сейчас в разгаре. Дикие птицы — это не бабушкины куры, которые несутся каждый день. Они откладывают яйца еще весной, так чтобы успеть высидеть и вырастить свое потомство. Стало понятно, что завтрак отменяется. Ну, или откладывается.

Живот не просто урчал — Казалось, что это какой то дикий зверь воет в животе, заставляя желудок сжиматься. Я снова пошел по берегу, вглядываясь в воду, но рыба, даже если она там была, демонстративно игнорировала мои потребности. Я уже готов был начать жевать траву, как мой взгляд упал на илистую отмель у излучины реки. Там, среди водорослей и тины, виднелись темные бугорки. Речные ракушки. Перловицы. Я встряхнул головой, отгоняя видение красивой фарфоровой тарелки с устрицами и лимоном. То, что лежало передо мной, больше напоминало обросшие тиной камни. Но это была еда. Белок. Я снял бутсу — шнуровка давно уже пропиталась грязью и развязывалась с трудом — и полез в ледяную воду. Ил чавкал между пальцами. Я нагреб горку ракушек на берег. Они были плотно закрыты, обороняясь от моего вторжения.

— Ладно, ребят, — пробормотал я, подбирая тяжелый булыжник. — Ужин подан.

Я ударил по первой ракушке. Она разлетелась, брызнув мутной жидкостью. Поняв, что перестарался, я подобрал камень поменьше и постучал в дом к следующему моллюску более тактично. Это принесло свои плоды. Мне открыли. Внутри лежало нечто серое, скользкое и желеобразное. Ничего общего с жемчужной мякотью мидий из супермаркета. Запах стоял такой, что… В общем, достаточно будет просто сказать, что пахли они неприятно. Тина, болото, тухлятина. Я закрыл глаза и мысленно представил бабушкин голос: «В голод люди ели всё, Данила. И лягушек, и улиток. Главное — прожевать и не думать».

Зажав нос пальцами свободной руки, я отправил скользкий комок в рот. Глотать не хотелось, челюсти сжимались рефлекторно. Вкус был отвратительный. Я давился, но проглотил. Потом еще одну. И еще. Мясо было резиновым, но оно заполнило пустоту в желудке. Я съел штук пять, прежде чем желудок протестующе заурчал, но страх умереть от голода приказал ему заткнуться, и к первым пяти моллюскам отправились еще три. Вот теперь я был сыт. Относительно. И я не отравился. Пока.

— М-м-мечта гурмана, — пробормотал я, вытирая рот рукавом и чувствуя во рту противное послевкусие. — Надо будет оставить отзыв в книге жалоб реке Печора. Свои пять звезд они честно заслужили.

Это была не вкусная еда, но это было топливо. Горючее, чтобы идти дальше и наконец-то завоевать этот неприветливый мир.

Через час ходьбы, когда «Чертов Палец» уже скрылся за поворотом, я наткнулся на что-то странное. На илистом берегу, там, где река делала излучину, виднелись следы. Не те расплывчатые пятна, которые оставляют копыта. Это были следы ног. Я подошел ближе. Сердце забилось где-то в горле. Следы были свежие. Глина еще не высохла полностью. Но они были... неправильные. Слишком широкие. Пальцы на отпечатках расходились в стороны, словно веером, а пятка была глубоко вдавлена в землю. Размер... размер был огромным, сантиметров сорок пять в длину.

— Ёлки - метёлки... — прошептал я.

В голове вспыхнула картинка: музейная витрина, которую показывала бабушка. Гипсовый слепок следа неандертальца из пещеры Шанидар. «Смотри, Данила, — говорила она. — У них была другая походка. Они ставили ногу жестко, без переката. И они были тяжелыми. Очень тяжелыми».

Я огляделся. Следов было много. Человек пять или шесть прошли здесь недавно, судя по направлению — в сторону скал, вверх по течению. Я побежал по следам, мгновенно забыв об усталости. Мне нужно было увидеть их. Мне нужно было убедиться, что я не сошел с ума. Но через некоторое время я сбавил скорость и задумался. Кто это мог быть? Стоило ли мне сломя голову бежать навстречу с ними? Люди? Возможно. Но какие именно люди? Группа в несколько человек, пять или шесть. Группа охотников или какой-то местный воинский дозор. Вряд ли это были туристы. И тут я такой, весь в белом: «Скажите, вашей маме зять не нужен?» В общем, я решил сбавить ход и проследовал по следам уже более осторожно, периодически всматриваясь вперед и стараясь не выходить на открытую местность.

Вскоре следы свернули в сторону от реки, к подножию высокого обрыва. Там, где каменистая осыпь переходила в густой кустарник, я увидел то, что искал. Увидел и понял, что очень правильно сделал, когда решил не вылетать навстречу аборигенам с распростертыми объятиями. Я замер, спрятавшись за стволом упавшей березы, и наблюдал за разыгравшейся здесь буквально только что трагедией. Впереди, на небольшой поляне у подножия обрыва, творилось что-то ужасное. Увиденное мной нельзя было назвать битвой. Скорее, это была жуткая расправа.

На земле валялись сломанные палки, куски шкур, обагренные кровью камни. Тела. Три или четыре тела. Они лежали в неестественных позах, темные лужи крови уже впитывались в землю. Это были коренастые, приземистые люди, закутанные в грубые шкуры.

Но самое страшное происходило сейчас.

На поляне были другие люди. Высокие, стройные фигуры. Они не были похожи на тех, кто лежал на земле. Движения у них были резкие, быстрые. Они собирали трофеи. Я видел, как один из них сорвал с убитого ожерелье из клыков, а другой выхватил из рук мертвеца деревянное копье.

Я понял, догадался, кем были «Высокие люди». Это были кроманьонцы. Мои предки. А те, кто лежали в грязи... Неандертальцы. Я прижался к земле, стараясь дышать через раз. Я стал свидетелем той самой войны, о которой спорили мой отец и дед. Войны на уничтожение. Победители делали свою работу молча, без криков победы, хладнокровно и профессионально, и, глядя на это, мне совершенно не хотелось сейчас выходить из укрытия.

Вдруг один из «высоких» выпрямился и прислушался. Он повернул голову в мою сторону. Лицо его было размалевано охрой — красные полосы на щеках и лбу. В руке он сжимал длинное копье с костяным наконечником. Я замер. Сердце забилось так громко, что казалось, он услышит его удары. Его взгляд скользнул по кустам, где я прятался. Секунда. Две. Меня спасли ветки и, возможно, моя серая, в грязи, футболка, которая не выделялась на фоне пожухлой травы.

Он постоял еще немного, прислушиваясь, потом что-то буркнул своему товарищу, махнул рукой в сторону леса, и группа начала уходить. Они шли легко, почти бесшумно, словно тени, унося с собой оружие, шкуры и все, что смогли добыть.

Я лежал замерев еще минут десять, боясь пошевелиться. Когда звуки шагов стихли, я поднялся. Ноги мои подгибались и не держали меня. Мне нужно было уйти. Прочь. К скалам, в безопасное место. Но я не ушел. Что-то держало меня здесь. Любопытство? Жалость? Желание найти что-нибудь, что я смогу использовать для выживания? Я медленно вышел на поляну. Запах крови и испражнений ударил в нос. Я прикрыл рот рукой. Тела неандертальцев. Мужчины. Огромные, бочкообразные груди, мощные руки, тела, заросшие густым жестким волосом. Куда там дяде Ашоту с центрального рынка. Лица с тяжелыми надбровными дугами. Они выглядели пугающе даже мертвыми.

Я бродил среди тел, стараясь не смотреть в мертвые лица. Запах крови бил в нос и заставлял сердце колотиться еще сильнее. Я переходил от одного тела к другому и искал хоть что-нибудь, что могло мне пригодиться. Я надеялся, что «высокие» забрали не все. Я искал еду, оружие, одежду. И кое-что нашел. Рядом с телом одного из неандертальцев лежало его оружие. Это было даже не копье в привычном понимании. Толстая жердь из ствола молодого дерева, кое-как грубо обтесанная, скорее всего, камнем. Наконечник был сделан не из камня — просто конец палки был заострен и обожжен на огне. Я поднял копье и взвесил его в руке. Древко было сырым и очень тяжелым. О том, что я смогу метнуть его на сколько-то метров, не могло быть даже и речи. Максимум, что я смог бы – использовать его как пику. И тут же мне стало понятно, почему кроманьонцы оставили этот трофей на поле боя. Копье было сломано. Длинная трещина шла от середины древка до самого его окончания. Я еще раз взвесил копье в руке. Тяжелое. Грубое. Неспортивное. Мой дед говорил: «Неандерталец — это боксер-тяжеловес. Ему не нужны были изыски. Он подходил к зверю вплотную и вонзал эту пику ему в бок. Ближний бой. Самый опасный».

Я бросил копье. Оно было бесполезно для меня. Я не смог бы даже как следует замахнуться такой тяжестью. А вот буквально в паре метров лежал другой трофей. Аккуратный, гладкий. Копье, выроненное одним из «высоких». Я подошел и поднял его. Вот здесь уже баланс был идеальным. Древко — из ствола орешника, идеально оструганное, тонкое, упругое и легкое. Видимо, тщательно высушено. А на конце, туго примотанный жилами, крепился вкладыш из острых, как бритва, кремневых пластин. Каменный наконечник. Технология будущего по сравнению с обожженной палкой.

— Дротик, — прошептал я, проводя пальцем по камню. — Метательное копье.

Вот это уже была настоящая находка. Было абсолютно непонятно, почему его оставили, и не вернутся ли за ним. Я с тревогой посмотрел в сторону, куда ушли победители, но никакой опасности не заметил.

Это было то самое оружие, которое дало кроманьонцам преимущество. Легкое, дальнобойное, смертоносное. С ним можно было убивать издалека, не рискуя своей шкурой.

Я попробовал метнуть его в дерево. Размахнулся, бросил.

Дротик крутанулся в воздухе и воткнулся в землю в трех метрах от меня, дрожа оперением из птичьих перьев. Удручающе близко. Мой «офисный» навык метания бумажек в мусорное ведро здесь не работал. Хорошо еще, что не попал себе в ногу. С меня станется.

Я выдернул дротик из земли. Неважно, что я не умею им пользоваться. Важно то, что теперь я вооружен. Я почувствовал себя намного увереннее. По крайней мере, теперь я был не просто куском мяса, а куском мяса с острым каменным наконечником. Я обошел поляну, стараясь не наступать в лужи крови. Победители забрали всё ценное, оставив лишь сломанные орудия и голые тела, и, по-видимому, мне сильно повезло найти здесь это копье. Как бы они действительно не вернулись за ним. Очень жаль, что перед уходом они раздели свои жертвы, не осталось ни одной звериной шкуры. Несмотря на лето, ночи здесь были холодными, и я без колебаний забрал бы себе шкуру, не чувствуя себя мародёром, но их, увы, не было.

Я подошел ближе к одному из убитых неандертальцев. Даже мертвый, он выглядел внушительно. Огромная бочкообразная грудная клетка, короткие мощные ноги. Он был похож на скалу, обросшую шерстью.

В голове сам собой всплыл голос деда. Они сидели с отцом на веранде, и он, покуривая трубку, спорил с отцом и объяснял разницу между неандертальцем и современным человеком, тыкая пальцем в фотографию старого черепа на странице какого-то специализированного справочника.

— Ты думаешь, они были тупые, Вадим, потому что у них лоб низкий? — дед хмыкнул, выпуская колечко дыма. — Ошибка. Их мозг был больше нашего. Больше, понимаешь? Серого вещества в их черепушке было побольше, чем у нас с тобой. Больше! Но он был устроен иначе. Они не придумывали «Одиссею» и не строили ракеты. Их мозг был настроен на выживание. Визуализация, моторика, контроль тела. Они видели мир иначе. Может, четче, объемнее, чем мы.

Я стоял и смотрел на широкое лицо убитого с тяжелыми надбровными дугами, уходящими назад. Дед говорил, что такие дуги нужны, чтобы челюсть не отвалилась при жевании жесткого мяса, или, может, для защиты глаз. А этот огромный, крючковатый нос? Дед считал, что это был встроенный кондиционер. Воздух входил через широкие ноздри, прогревался в пазухах и только потом попадал в легкие. Идеальный механизм для жизни в вечной зиме.

— Они были сильнее нас, — продолжал голос в моей памяти. — Намного. Реконструкции говорят о силе хвата, которая позволяла им удерживать молодого бизона. Или ломать кости животных, как спички. Но они были не берсерки, Данила. Они заботились о стариках. Мы находили скелеты доживших до 50 лет неандертальцев, без зубов, со сросшимися переломами. Кто-то их кормил, кто-то носил на себе. У них была эмпатия. Они хоронили своих. С цветами, с инструментами. Они знали, что такое горе.

А эти? Те, кто их убил? Я перевел взгляд на свой дротик с каменным наконечником, оставленный «высокими». Кроманьонцы. Мои прямые предки.

Дед не любил романтизировать их.

— Мы пришли и всё испортили, — ворчал он. — Кроманьонец — это не сила, это эффективность. У нас был другой метаболизм. Мы тратили меньше энергии, мы были легче, жили дольше. И мы были стайными волками. Неандерталец — одиночка-специалист, живущий в лесу. А кроманьонец — это социальная машина. У нас были иглы, мы шили одежду, мы придумали копьеметалку, чтобы бить издалека, не рискуя шкурой. Мы были хитрее. Жестче. Мы не просто убивали, мы занимали нишу. Как крысы, выживающие в подвале, мы вытеснили этих благородных медведей.

«Высокие» работали на совесть. Я насчитал четыре тела. Трое мужчин и одна женщина. Они лежали в неестественных позах, сломанные, как куклы. Победители забрали всё: копья, шкуры, даже какие-то амулеты. Оставили только тяжелые каменные рубила, которые было трудно унести, и самих хозяев.

Я стоял и смотрел на этого великана.

Он был огромен. Даже лежа, он занимал собой пространство, как поваленное дерево. Огромная грудная клетка, бочкой, заросшая рыжевато-серым волосом. Мощные руки, по-прежнему сжимавшие обломок древка. Лицо было скрыто растрепанными волосами и присыпано пылью. Но одно отличало его от всех остальных. Он был в шкуре! Я подошел ближе. Моя цель была прозаична и цинична: осмотреть его одежду. Шкуры на нем были толстыми, выделанными грубо, но надежно. Если он мертв, мне они пригодятся больше, чем ему. Холод не спрашивал разрешения.

— Извини, приятель, — пробормотал я, опускаясь на колени. — Ничего личного. Просто бизнес выживания.

Я потянулся к его плечу, собираясь стащить с него накидку из шкуры бизона. Пальцы коснулись кожи.

И я замер.

Она была теплой. Не остаточное тепло трупа, которое быстро уходит в землю. Это было живое, глубокое тепло, идущее изнутри.

Я испуганно отдернул руку. Мой взгляд метнулся к его груди. Секунда, две... Есть! Едва заметное движение. Грудная клетка поднялась, замерла на долгую, мучительную паузу и опустилась с тихим свистящим хрипом.

Жив. Он был жив.

— Вот это поворот, — прошептал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Почему «Высокие» его оставили? Я присмотрелся. Рана на боку выглядела страшно — рассечение от копья, кровь залила всё тело и уже запеклась черной коркой. В пыли боя он выглядел мертвецки мертвым. Никакого дыхания, бледность (хотя под слоем грязи и загара этого не разобрать), полная неподвижность. Они просто не стали тратить время на проверку.

Я склонился ниже. Правая нога ниже колена выгнута под неестественным углом. Перелом. И судя по тому, как он упал, его отбросило ударом или он упал с верхушки осыпи.

Он застонал. Тихо, гортанно, как рычит во сне собака. Веки дрогнули. Глаза открылись.

Они были странными. Карие радужки казались почти черными на фоне белков, налитых кровью. Он смотрел на меня, и я видел, как в его взгляде мутная пелена обморока сменяется вспышкой первобытного ужаса.

Он узнал во мне врага. Я был похож на тех, кто только что убил его род. Высокий, светлый, без надбровных дуг. «Высокий человек».

Он попытался дернуться, подняться. Его рука метнулась к горлу, но сил не было. Он только захрипел и закашлялся, выплевывая розовую пену.

— Стоять! — резко сказал я, выставляя вперед ладони. — Не дергайся!

Он замер, тяжело дыша, глядя на меня с ненавистью. Он не понимал моих слов. Для него я был демоном, вернувшимся добить жертву.

Я должен был уйти. Прямо сейчас. Подобрать с земли дротик и уйти. Он — обуза. Он — опасность. Если его племя вернется, меня убьют. Если вернутся «Высокие» и застанут меня здесь, меня убьют тоже. Единственный безопасный вариант — исчезнуть.

Но я смотрел на его сломанную ногу, на его глаза, полные боли и безысходности, и вспоминал рассказы деда. «Они хоронили своих с цветами... Они заботились о стариках...».

Этот парень не был просто животным. Он был человеком, который проиграл войну за существование.

Я опустился на колено, прямо в пыль, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Я. Не. Враг, — медленно произнес я, чеканя слова. Бесполезно, но интонация иногда работает лучше перевода. — Я помогу.

Он смотрел на меня, тяжело дыша. В его взгляде читалось недоумение.

Я понял одно: назад дороги нет. Бросить его здесь — значит подписать ему смертный приговор. А я не мог сделать этого. Не сегодня. Не после того, как съел дикий лук и речных устриц и почувствовал себя властелином мира.

Я вздохнул, чувствуя тяжесть принятого решения.

— Ну что, Громила, — сказал я, оценивая его вес и расстояние до скал. — Надеюсь, ты умеешь прыгать на одной ноге. Потому что тащить я тебя буду очень недолго.

— Эй, — снова сказал я, но голос мой прозвучал глухо. — Ты... ты меня слышишь?

Он что-то прохрипел на непонятном языке, похожем на рычание, и попытался поднять руку, но рука упала. Если я брошу его... он умрет.

Я еще раз огляделся. «Высокие» могли вернуться в любой момент. Если они найдут его здесь, ему конец. Если я останусь здесь с ним, мне тоже конец.

Я вспомнил бабушкин голос в музее: «Они были людьми, Данила. Просто другие».

— Черт с тобой, — прошептал я. — Черт со всем этим.

Я не мог оставить его. Не мог просто уйти.

Я снова опустился на колени рядом с раненым гигантом. Что-то не дало мне уйти, заставило остаться. Как там нынче принято говорить? Эмпатия? Или, может быть, просто человечность.

Я был уверен в одном: этот день стал днем, когда я перестал быть просто туристом в этом мире. Я выбрал сторону. И мне было пофиг, есть на этой стороне печеньки или нет. Эта сторона стала моей.

Я посмотрел на его сломанную ногу, на глубокую рану на боку. Похоже, нам предстояло очень интересное приключение, и это еще большой вопрос, сможем ли мы оба дожить до завтра.

Глава 5 Тяжелый случай

Я стоял над телом, которое решил спасти. Скорее всего, это было идиотское решение. В мире, где действуют законы стаи и естественный отбор, это означало подписать себе приговор. Выживает сильнейший, говорят люди, и тысячи лет эволюции вроде бы подтверждали этот тезис, но дедовы слова о том, что эти «люди» умели жалеть своих, застряли в голове занозой. А еще прагматизм, этот главный инструмент менеджера, шептал другое: «Один ты сдохнешь через неделю. Ты не знаешь съедобных корней, ты не знаешь пещер, ты не знаешь, где вода, когда замерзнет река. Он знает».

Я снова присел на корточки рядом с раненым. Он лежал пластом, зарывшись лицом в примятую траву. Шкура, грубая, не выделанная, с остатками жесткой шерсти, была на нем накинута как попона, привязанная кое-как кожаными ремешками. Убийцы не стали её снимать — видимо, качество выделки их не впечатлило, или просто спешили, удовлетворившись более ценными трофеями.

— Эй, приятель, — хрипло позвал я. — Вставай. Звонок прозвенел. Пора на работу.

Он не ответил. Только рука дернулась в судороге. Я перевернул его на спину. Тяжело. Он был невероятно тяжелым. Плотный, сбитый, с бочкообразной грудной клеткой, которая вздымалась редко, но мощно. Лицо... лицо было страшным. Хотя, я же не знаю местных вкусов, возможно, среди своих женщин он почитался за писаного красавчика. Массивные надбровные дуги нависали над глазами, словно козырьки, защищая их от солнца. Широкий, приплюснутый нос, вероятно, перебитый еще в молодости, и выступающая вперед челюсть, лишенная подбородка. Но сейчас это лицо было серым, покрытым пылью и каплями пота. Глаза его закатились так, что видны были белки.

— Отлично, — пробормотал я. — Просто отлично. Данила, ты везунчик. Ты три дня шляешься по этому миру в поиске людей. И вот теперь, когда ты нашел того, кого искал — он умирает.

Я скользнул взглядом ниже. Правая нога. Голень. Кожа была разодрана, штанина (или то, что её заменяло — кусок кожи, обмотанный вокруг ноги) пропиталась темным, почти черным. Я попытался развязать узел ремешка. Пальцы скользили по крови и грязи. Узел затянулся намертво. Зубами? Запах стоял такой, что хотелось вывернуть содержимое желудка наизнанку.

Я огляделся в поисках того, что мне могло помочь. Сломанные древки копий, камни, обрывки чего-то. Я снова встал и подошел к ближайшему телу. Это был пожилой абориген (я не знаю, правильно ли будет называть их аборигенами?), маленький, худой. Лицо его было спокойным, словно он просто спал, но страшная открытая рана на его голове говорила об обратном. Рядом с его рукой лежал камень. Не просто булыжник, а обработанный. Острый скол кремня, зазубренный край. Рубило? Или скребок? Неважно. Это было оружие и инструмент.

Я наклонился и поднял этот камень. Он лег в руку неожиданно удобно, словно был создан для моей ладони. Вернулся к раненому. Секунда колебания. Испортить кожу или нет? Черт с ней, с кожей. Я с силой полоснул камнем по ремешку. Тугая кожа поддалась не сразу, я пыхтел, матерился сквозь зубы и пилил, пока она наконец не лопнула. Оголяя ногу, я морщился, ожидая увидеть месиво. Кровь была, рана была, но... не такая страшная, как я думал. Рваная рана от камня или дубинки, кровь запеклась. Я осторожно коснулся кости. Твердая. Целая? Я надавил сильнее. Реакция была мгновенной. Тело подо мной выгнулось дугой. Глаза раненого распахнулись — мутные, темно-карие, почти черные. В этот момент мне показалось, что в них не было разума, только боль и животный страх. Он взревел, и это был не человеческий крик, а рык раненого зверя. Его рука, тяжелая, как ковш экскаватора, метнулась вверх и вцепилась мне в горло. Хватка была железной. Воздух перекрыло мгновенно.

— Тихо! — просипел я, пытаясь разжать пальцы. Бесполезно. Он был раз в десять сильнее меня. Перед глазами поплыли красные круги. — Я... не... враг!

Я ударил его по руке. Бесполезно. Паника захлестнула меня. Я схватил тот самый кремневый скол и приставил острие к его горлу.

— Отпусти! — заорал я, брызгая слюной. — Или сдохнешь!

В его глазах что-то изменилось. Боль отступила, уступая место удивлению. Он видел перед собой странное существо: безволосое, в странной яркой одежде, с камнем у горла. Пальцы ослабли. Я с хрипом втянул воздух, отползая в сторону, растирая шею.

— Ты псих, — выдохнул я, кашляя. — Я тебе помочь хочу, дубина!

Он следил за мной, не отрывая взгляда. Дыхание его было хриплым. Нога... он попытался пошевелить ею и скорчился от боли.

— Перелом? — спросил я, снова подходя, но на этот раз осторожно, держа камень наготове. — Или ушиб?

Я показал на его ногу, потом провел пальцем по своей голени, изображая перелом, и скривился. Он проследил за моими жестами. Понял? Вряд ли. Но он перестал рычать. Задача была ясна. Если перелом, то это очень плохо, и далеко мы с ним не уйдем. А вот если ушиб… Да какой нафиг ушиб, Данила, — оборвал я себя. Стопроцентный перелом, и хорошо, если без смещения. Еще слава Богу, что не открытый. Чтобы понять это, и рентген был не нужен. Тем более его скорее всего еще не изобрели.

Я еще раз огляделся. Что мы имеем? Какие-то ветки. Карликовая березка рядом с телом старика. Я метнулся туда, ломая сучья. Тонкие, крепкие. Сгодятся. Теперь чем привязать? Ремешки от его обуви? Слишком короткие.

Я посмотрел на свои ноги. Гетры. Синтетика, мокрая от пота и грязи, но ткань прочная, эластичная. Жалко? Еще как жалко. Это часть экипировки, это связь с прошлым. Но жизнь дороже. И как говорят на рынке: они же тянутся, поэтому, если хватит длины, то портить их мне не придется.

Я сел на камень, снял бутсы и стянул гетры. Потом, морщась от боли натянул бутсы на голые ноги.

— Ладно, — сказал я сам себе, выбирая пару подходящих по размеру веток покрепче. — Данила, ты же смотрел видео про первую помощь. Наложить шину, зафиксировать, обеспечить неподвижность.

Я осторожно подошел к раненому, он настороженно смотрел на меня, но агрессии больше не проявлял. По крайней мере, пока. Я наклонился и аккуратно приложил ветки с двух сторон, по бокам от голени. Раненый напрягся, поняв мои намерения.

— Терпи, — буркнул я. — Будет больно.

Я начал обматывать. Туго. Очень туго. Для того, чтобы мне обмотать его ногу с ветками и завязать гетр на узел, тянуть приходилось со всей силы. Кажется, мой товарищ понял, что я хочу сделать. Он стонал, его мышцы каменели, он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но не сопротивлялся. Он терпел. Это внушало уважение. Такого пациента в городской больнице можно было бы хвалить за выдержку.

Когда я завязал последний узел, он обмяк. Голова откинулась назад. Сознание снова покинуло его. Благодарю тебя, природа, за механизмы защиты от боли.

— Фух, — выдохнул я, утирая пот со лба. — Первый этап пройден. Теперь самое веселое. Логистика.

Я поднялся. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Воздух остывал. Мне нужно было укрытие. Здесь, на открытой поляне, под скалой, мы были идеальными мишенями. Не только для «Высоких», если они решат вернуться, но и для местных санитаров. Запах крови витал в воздухе, и я уже слышал вдалеке возбужденное тявканье гиен. Я присел, пытаясь поднять его. Взял под мышки. Мама дорогая, сколько же ты весишь, милый друг? Наверняка хорошо за сотню килограммов. Это на чём же ты так отъелся? А еще говорят, что с питанием у вас были проблемы. Я попытался приподнять его массивное тело, но моя спина выразила категорический протест. Позвоночник хрустнул, мышцы спины свело судорогой. Заработать грыжу в самом начале завоевания мира — это совсем не то, чего бы мне сейчас хотелось. Я кое-как взгромоздил его верхнюю часть туловища себе на плечо. Ноги волочились по земле. Шина скребла по камням.

— Офисный планктон, блин, — прохрипел я, делая первый шаг. — Сидел бы ты в кресле, Данила... Клепал бы отчеты да заключал договора. А по пятницам боулинг. Или даже бильярд. Нет, дался тебе этот футбол…

Каждый шаг давался с потом и матом. О том, чтобы оттащить его к скалам и найти там какое-то укрытие, не могло быть и речи. Мы бы просто не успели до темноты. Учитывая черепашью скорость нашего передвижения, я поставил задачу хотя бы отойти подальше от места битвы, на случай если «высокие» вернутся, и найти более-менее скрытое от посторонних глаз место. Альтернативы особой не было. Я тащил его к реке, к зарослям тростника и ивняка, которые темнели метрах в пятистах. Пятьсот метров. Для футболиста — три минуты неспешной трусцой. Для меня сейчас — марафонская дистанция с мешком цемента на горбу.

Глина под ногами была скользкой. Бутсы, проклятье моей жизни, предательски скользили. Нога подвернулась. Мы рухнули оба. Я — в грязь, он — на меня. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в небо. Высокие облака плыли, не обращая внимания на мои проблемы. Солнце уже вплотную подобралось к вершинам скальных выступов. Хорошо хоть, что сейчас лето и даже после захода солнца темнеет не сразу. Полярного дня тут в принципе нет, но темное время суток достаточно короткое.

— Вставай, Данила, — подбодрил я себя. — Сдохнешь тут, и получится, что все это зря.

Я снова поднял его. Волоком. За шиворот. За шкуру. Так было легче. Я тащил его как добычу, как мешок картошки, упираясь ногами в землю. Камыши приближались. Зеленая стена спасения.

И тут я услышал это. Шорох гальки. Тяжелое дыхание и полурык-полуворчание.

Я замер, сжимая в кулаке шкуру раненого. Мы были на полпути — до камышей метров двести, до поляны — триста. Открытое пространство. Я медленно обернулся.

Из-за выступа скалы вышли они. Три тени. Гиены. Огромные, выше волков, с покатыми спинами и мощными челюстями. Они не смотрели на нас. Они шли к телам. К легкой добыче. Но ветер... ветер дул в их сторону. От нас к ним.

Вожак стаи вдруг остановился. Поднял уродливую голову и шумно втянул воздух ноздрями. Потом медленно повернул голову в нашу сторону.

— Блин, — прошептал я. – Не было печали, купила баба порося.

Мы были для них не добычей. Мы были десертом. Живое, теплое, истекающее кровью мясо, которое само тащится к ним.

Я не мог бежать. Я не мог бросить раненого. Гиена — трусливое животное, но стая гиен — это смерть. По крайней мере, так было в книгах Джека Лондона, и я не думаю, что этих гиен воспитывали как-то иначе.

Я вспомнил дедовы рассказы. «Дикие звери боятся того, кто кажется больше. Кто ведет себя странно. Хищник не любит рисковать».

Я выпрямился, насколько позволяла спина. Неандерталец лежал у моих ног. Я расставил руки в стороны, пытаясь казаться больше. И заорал.

— А ну пошли отсюда! Вон! Пошла, тварь!

Я кричал, топал ногами, махал руками. Это выглядело как безумие. Учитывая, что слышно меня было, наверное, за километр, это и было чистым безумием, но ничего лучшего я в тот момент придумать не смог. Вожак замер и посмотрел в мою сторону. Он зарычал, делая еще один шаг вперед. Два других остановились чуть позади его. А потом начали расходиться по сторонам.

Они окружали нас. Классический тактический маневр.

Я нагнулся и схватил первый подвернувшийся под руку камень.

— Я сказал, пошли вон! — я швырнул камень в вожака. Камень упал на землю, не долетев пары метров. Гиена остановилась. Ободренный, я схватил еще один камень и со всей силы кинул его в хищника. На этот раз я попал. И не в переносном смысле, а именно так, как надо.

Тяжелый острый край ударил зверя по лбу. Не смертельно, но больно. Вожак взвизгнул, отскочил, клацнул зубами. Кровь заструилась по его морде.

Это решило дело. Хищник оценил риски: добыча кусается, добыча громкая, добыча нервная. Оно того не стоит.

Они отступили. Не убежали, нет. Просто отошли, рыча и оглядываясь, направляясь к более спокойным телам на поляне. Там был шведский стол.

— И не возвращайтесь! — крикнул я им вслед, чувствуя, как колени подкашиваются.

Я снова поднял своего спутника и рванул к камышам. Адреналин дал мне силы. Я почти влетел в заросли, втолкнул раненого в грязь, сам ввалился следом, продираясь сквозь острые листья, которые резали кожу не хуже ножа.

Мы оказались в маленькой, вонючей промоине, скрытой высокой травой и кустами. Здесь пахло тиной, болотом и гнилью. Но здесь нас не было видно. Пройдя еще немного, я нашел более сухой бугорок и из последних сил втащив туда свою ношу, положил его на землю и рухнул рядом. Легкие горели. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Руки дрожали так, что я не мог сжать кулак.

— Всё, — прошептал я, глядя на его грязное лицо. — Доставили. Оплата по факту выздоровления. Чаевые не включены в счет, но остаются на усмотрение клиента.

Гигант лежал неподвижно. Дышал тяжело, с присвистом. Лоб его горел. Мне нужно было его напоить. И обработать рану, пока он не помер от заражения крови, и мои усилия не пропали даром.

Я огляделся. Вокруг — болото. Вода есть. Но она стоячая, коричневая, с пленкой ряски. Пить такое — подписать себе приговор. Я посмотрел на реку. До неё — метров десять по открытому месту. Рискованно. Но жажда мучила не только меня. Я вышел из своего укрытия и пригнувшись быстро побежал к реке. Наверное, со стороны я имел очень забавный вид, но в тот момент я об этом как-то не думал. Подойдя к реке, я первым делом напился, а потом сел на камень и снял с ноги бутсу.

Мой несчастный «Адидас». Последний оплот цивилизации. Сейчас эта пластиковая конструкция с неоновыми шипами превратится в сосуд. Я вытащил стельку, сполоснул ботинок в воде и принес эту импровизированную кружку обратно.

Вода была мутной, посуда тоже весьма спорной, но ничего другого я предложить пока не мог.

— Пей, — я наклонился к раненому гиганту, бережно проливая воду из носка бутсы ему в рот. — Пей, дружище. Сейчас папочка всех напоит. Или как там было в оригинале? Накормит? Накормить я пока не мог, так что – пей.

Он поперхнулся, закашлялся, потом инстинктивно сделал глоток. Вода стекла по подбородку. Он открыл глаза. На этот раз в них было меньше боли и больше... узнавания? Или просто он сфокусировался на моем лице?

Он что-то прохрипел. Невнятно.

— Что? — переспросил я. — Я не знаю твой язык. Ты говоришь по-английски? Ду ю спик инглишь? Франсе? Спанишь? Хотя… какая разница, я тоже не говорю.

Он нахмурился, явно не понимая моих интонаций. Потом медленно поднял руку — ту самую, что недавно чуть не раздавила мое горло — и коснулся своей ноги. Шины. Он потрогал ветки, гетры... Удивление в его глазах было неподдельным. Он посмотрел на меня. Потом снова на ногу.

— Фиксация, — объяснил я, показывая руками. — Кость... тут всё ... плотно. Понимаешь?

Он издал звук, похожий на «Угх».

— Ну да, Угх. Согласен. Гениальный диагноз, доктор Хаус.

Теперь рана. Я огляделся в поисках чего-то полезного. Аптеки рядом не наблюдалось. Но я заметил в нескольких шагах знакомые стебли. Полынь. Серебристые листья, терпкий запах. Дед говорил когда-то: «Полынь — от сорока болезней. И кровь остановит, и гной вытянет». Дедовы байки? Может быть. Но выбирать не приходилось. Антибиотики еще не изобрели, а грязь в ране — это верный способ получить сепсис.

Я нарвал горсть листьев. Растер их в ладонях до появления сока. Запах ударил в нос — горький, пряный, перебивающий вонь болота. Я склонился над ногой дикаря.

— Будет больно, — предупредил я. — Но ты терпи. Ты же неандерталец, ты мужик.

Я приложил кашицу из разжеванных листьев к ране.

Он взвыл. Не просто взвыл — он взревел. Его рука метнулась ко мне, но я успел отскочить.

— Стоять! — заорал я, забыв про конспирацию. — Не трогай! Это лекарство! ЛЕ-КАР-СТВО!

Он замер, глядя на меня с ненавистью. Но рука упала. Он тяжело дышал, глядя, как я прикладываю прохладные листья к воспаленной коже.

— Вот так, — уже тише сказал я, бережно прижимая повязку. — Потерпи. Оно помогает. Правда.

Он закрыл глаза. Дыхание его начало выравниваться. Горечь полыни, кажется, подействовала. Или просто психосоматика?

Я сидел рядом, вытирая руки о траву. Ночь наступала быстро. Темнота в камышах была абсолютной. Стало холодно. Сырость пробирала до костей.

Эх, как бы нам сейчас не помешал огонь. Но, во-первых, огня не было, и я не умел бы его развести, а во-вторых, мы наверняка были слишком близко от наших возможных врагов, и огонь мог бы нас выдать. Раненый завозился. Он попытался подтянуть к себе шкуру, которая сбилась во время транспортировки. Ему это не удалось — тело не слушалось. Он посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели. И в этом взгляде не было угрозы. Была просьба. Просьба слабого существа к сильному (да, в этот момент я был сильнее, просто потому что мог двигаться).

Я вздохнул. Подполз ближе. Поправил шкуру, укрывая его массивное тело.

— Ты мне потом спасибо скажешь, — буркнул я. — Или съешь. Как пойдет.

Он издал какой-то гортанный звук. Тихий. Почти ласковый. Или мне показалось?

Я лег рядом. Прижался спиной к его боку. Он был горячий, как печка. Огромный, косматый радиатор. В этой ледяной ночи, среди тростника, он был моим единственным источником тепла.

— Данила, — сказал я, ткнув себя пальцем в грудь. Потом ткнул в него. — Ты?

Он помолчал. Потом медленно, с трудом, оттопырил нижнюю губу и выдохнул:

— Гр... ох.

— Грох? — переспросил я. — Серьезно? Тебя зовут Грох? Как звук падающего камня?

Он снова издал «Угх» и закрыл глаза.

— Ну, Грох так Грох, — прошептал я, устраиваясь удобнее. — Спи, Грох. Завтра у нас тяжелый день. Нам предстоит… — Я задумался. А что нам предстоит? Я и сам еще не знал. Для начала выжить. Ну и убраться подальше с этого недружелюбного места.

Недалеко выли гиены, пируя на остатках его племени. А мы лежали в камышах, два живых существа, разделенных тысячами лет эволюции, и грели друг друга в холодной тьме плейстоцена. И я почему-то был уверен, что мы выживем. Хотя бы до утра.

Я покрутил на пальце свое кольцо. «Спаси и сохрани». Кажется, оно начало работать. По крайней мере, уже два раза, когда я обращался к нему, мне становилось пусть немного, но легче. А если так, то: Господи, если ты меня слышишь, помоги нам прожить еще один день… а еще, если можно… шаурму?

Глава 6 Два капитана.

Наступило новое утро. Я проснулся от того, что мой «пациент» тыкал меня в ребра жестким, костлявым пальцем.

— Угх, — прохрипело чудовище. — Угх!

Я открыл один глаз. Грох лежал рядом, его лицо было перекошено от боли и ярости. Он пытался приподняться на локтях, но правая нога, тяжелая и беспомощная, как бревно, приковывала его тело к земле. Он дернулся, и из его горла вырвался рык, от которого у меня, пожалуй, зубы заныли.

— Чего ты орешь? — я отполз в сторону, спасая ребра. — Шина на месте. Ты жив. Аллилуйя.

Он непонимающе уставился на меня, потом снова ткнул пальцем куда-то за пределы нашего убежища.

И тут я понял. Ему нужно в туалет.

Ну конечно. Какая же я дубина! Вчера, в пылу спасения, голода и страха я как-то упустил этот аспект ухода за парализованным пациентом. Я был готов делать массаж сердца, искусственное дыхание, накладывать жгуты. Но я совершенно не был готов менять подгузники двухметровому неандертальцу.

— Блин, — простонал я, хватаясь за голову. — Данила, ты менеджер. Ты управляешь процессами. Ты можешь это организовать.

Мой внутренний голос, обычно такой критичный, сейчас молчал в шоке.

Я подполз к неандертальцу.

— Слушай меня, Грох, — сказал я максимально твердо, на что был способен. — Мы сейчас встанем. Ну, как встанем... Я встану, а ты сядешь. Не здесь, а немного отойдем. Я тебе помогу. А потом ты... ну, сам понимаешь.

Жестами я попытался объяснить процедуру. Он смотрел на меня исподлобья, и в его глазах читалось что-то вроде: «Что ты там бормочешь? Бледная лысая худая обезьяна, я же тебе все уже объяснил». Природа брала свое. Вариантов не было.

Кряхтя и матерясь сквозь зубы, я подставил ему плечо. Он навалился на меня всей своей массой. Мои колени подогнулись. Запах немытого тела, крови и старой шкуры ударил в нос. Мы кое-как перевалились через бруствер из грязи и «пошли» на открытое место у кромки воды. Грох фактически использовал меня как костыль, и этот факт родил в моей голове мысль, что если я найду подходящую по форме и размеру палку и дам ему, а сам встану с другой стороны, поддерживая, то мы сможем с ним передвигаться более уверенно и быстро. Не бегом, конечно, но намного быстрее, чем вчера.

Грох, стиснув зубы от боли в ноге, справил нужду, пока я, отвернувшись, смотрел на реку, делая вид, что изучаю течение.

Когда мы вернулись в наше камышовое логово, я чувствовал себя физически и морально раздавленным. А вот Грох, наоборот, выглядел вполне довольным. Пользуясь тем, что мы находимся у реки, мы заодно оба напились относительно чистой воды, я умыл лицо, а мой товарищ от этой гигиены почему-то отказался. Я смотрел на свое осунувшееся небритое отражение в зеркале воды. Цивилизация постепенно покидала меня. Мои гетры выполняли роль жгута у Гроха. Скоро я отращу бороду, разорву футболку, зацепившись за какой-нибудь сук, и буду ходить в одних трусах, как настоящий дикарь. Хотя дикари, вон, носят шкуры. А у меня даже шкуры нет. Я был просто голый менеджер в трусах с полосками. Примерно похожим образом мы доковыляли обратно, и я сказал, усаживая Гроха на место:

— Ладно, теперь кормежка.

Грох сидел, привалившись к кочке, и его глаза следили за каждым моим движением.

Я огляделся. Вокруг нас был камыш, трава и мелкий кустарник. Вчера, кроме устриц, я наелся полыни и каких-то корешков, но этого было мало. И, кажется, это было уже не вчера. Я понял, что мой мозг начал сбоить от голода, а вот желудок, как будто наоборот, стал привыкать.

Я вспомнил видео с YouTube. «Как выжить в дикой природе». Съедобные растения. Рогоз. Да, тот самый, который в народе называют «камыш» (хотя биологи бы меня поправили). У него съедобные корневища.

Я показал Гроху на стебли рогоза.

— Еда? — спросил я, чавкая воздухом.

Он посмотрел на меня с выражением глубокой скорби. Потом покачал головой. Он указал на корневище, которое я уже собрался выкапывать, и провел пальцем по горлу — жест «нет» или «опасно».

— Яд? — испугался я.

Он помотал головой. Потом показал на свои зубы, потом на корень. «Твердо»? «Грязно»? В общем, я так и не понял, что он хотел мне сказать, ясно было лишь одно: в качестве еды использовать этот рогоз-камыш он не советовал.

Он медленно, преодолевая боль, поднял руку и показал на небольшое растение растущее в воде почти у берега. Низкие, широкие листья, торчащие из воды.

— Арр, — сказал он.

Я подошел, выкопал. Корень был белым, хрустящим, пах свежестью и огурцом. Стрелолист? Может быть. Я понюхал. Запах был приятный.

Я попробовал кончиком языка. Горечи нет. Откусил кусочек. Хрустело, как яблоко, но на вкус напоминало сырой картофель, смешанный с орехом.

Я обернулся к Гроху и показал большой палец вверх — универсальный жест одобрения, который он вряд ли понял, но смысл, кажется, уловил.

— Норм, — сказал я. — Жрачка. Как ты говоришь, это называется? Арр?

Грох ничего не ответил.

Я накопал гору этих корней. Мы ели молча. Грох ел аккуратно, медленно пережевывая пищу. Я заметил, что зубы у него... странные. Огромные, желтоватые, стертые до самой десны спереди, но мощные коренные. Зубы у него работали как жернова.

— Слушай, Грох, — сказал я, когда голод был немного утолен. — Нам надо как-то общаться. Я не могу весь день играть в пантомиму.

Я ткнул себя в грудь.

— Данила.

Он оторвался от корня.

— Дыннн, — промычал он.

— Данила, — поправил я. — Но Дан тоже пойдет.

Я ткнул в него.

— Грох.

Он кивнул.

— Грох.

Я указал на себя.

— Дан.

— Дыан, — повторил он.

Ему было трудно выговаривать мягкие согласные.

Я указал на его ногу.

— Больно?

Он поморщился и издал звук, похожий на «Хххха». Значит, больно.

Я огляделся. Наше временное убежище в зарослях тростника нельзя было назвать ни удобным, ни безопасным. Тростник, конечно, немного гасил ветер, но холод все равно пробирал до костей, а в случае дождя сверху не было совершенно никакой защиты. Влажность, идущая от болота, не давала просушить даже футболку, а мошкара уже начинала свой утренний облёт. Оставаться здесь дальше было бы плохой идеей. К тому же здесь не было возможности даже попытаться развести огонь. Дым выдал бы нас за километры.

Мой взгляд скользнул по горизонту и зацепился за знакомый силуэт. «Чертов Палец». Каменный останец, который я узнал еще вчера. В прошлой жизни, в далеких двухтысячных, мы с двоюродным братом лазили там. Я помнил эту скалу как свои пять пальцев.

Там, у подножия, с южной стороны, была пещера. Понятно, что в это время её могло и не быть, но дед рассказывал мне, что эти скалы сформировались и стоят в таком виде уже миллионы лет, а значит, шанс на то, что пещера уже существует, был немаленьким. Лишь бы она не была уже занята каким-либо хищником или «высокими». Небольшая, с узким входом и глубоким «карманом» внутри, где можно спрятаться от ветра. А главное — там можно развести огонь, и благодаря изгибу стен его не будет видно снаружи. Идеальный штаб.

— Слушай, Грох, — сказал я, поднимаясь и отряхиваясь. — Нам нужно переезжать. Здесь сыро, холодно и... вообще, здесь плохо.

Он смотрел на меня, не понимая слов и пытаясь прочитать интонацию. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

Я показал на скалу вдалеке.

— Туда. Пещера. Хорошо. Тепло.

Он проследил за моим пальцем, нахмурился, потом снова посмотрел на свою ногу. Потом на меня. Взгдяд его был красноречивее любых слов: «Ты что, ущербный? Я не могу ходить».

— Я знаю, что ты не можешь, — вздохнул я. — Но тащить тебя на себе пять километров я тоже не смогу.

Мне нужен был транспорт. Нет, не носилки. Тащить сто двадцать килограммов живого веса по каменистой степи — это верная смерть для моей поясницы. Мне нужно было, чтобы он шел сам. Ну, почти сам.

— Костыль, — осенило меня. — Ему нужен костыль.

Я обвел взглядом прибрежные кусты. Там росли молодые деревца с прочными, прямыми стволами. Клен? Осина? Не важно.

Я подошел к одному из них. У меня не было топора. Был только острый камень, который я подобрал вчера. Я начал пилить ствол каменным сколом, упираясь ногой в землю. Это была адская работа. Камень тупился, кора была жесткой, а ствол — упрямым.

Через двадцать минут, когда я уже выдохся и покрылся потом, дерево наконец поддалось. Я обрубил сучья, оставив длинную палку метра полтора в длину. В верхней части, которая должна была находиться подмышкой, был очень удобный изгиб. Почти как на настоящем костыле. А примерно на середине вбок отходил небольшой сучок почти под прямым углом, чтобы было удобно держаться рукой. Я выбрал именно это деревце не случайно. Это был практически канонический костыль. Я подстрогал своим «ножом» кору в верхней части, чтобы она меньше натирала.

Я вернулся к Гроху. Тот наблюдал за моими манипуляциями, и на его лице было написано непонимание и, кажется, скепсис.

— На, держи, — я протянул ему палку. — Попробуй.

Грох взял палку. Повертел в руках. Попробовал поставить её под мышку. Слишком высокая. Он недовольно рыкнул.

— Ладно, давай подгоним, — я жестом показал, чтобы он отложил палку. Я взял камень и начал стесывать нижний конец, укорачивая его и делая его заостренным для лучшего сцепления с камнями.

Во второй раз Грох взял костыль уже увереннее. Он упер его в землю, примеряясь.

— Давай, — я подошел к нему с здоровой стороны и подставил плечо. — Я поддержу тебя с этой стороны. Ты прыгай на здоровой, а эту... — я показал на сломанную ногу, — держи на весу.

Он кивнул. Собрался. И с рывком, от которого у меня хрустнули колени, поднялся.

Он навалился на меня всей своей массой. Грох был тяжелым, словно сделанным из железа. Но все же теперь он стоял сам, а не висел на мне.

— Ох ты ж... — выдохнул я. — Ты что, бетонные блоки ел на завтрак?

— Хххха... ыргх, Дыан, — прорычал он, перенося вес на костыль. — Грыхг!

«Знать бы, что ты сказал», тоскливо подумал я. Надеюсь, восхитился моей смекалкой и находчивостью. Мы сделали первый шаг. Грох висел на костыле и на моем плече, его здоровая нога сделала первый шаг, а сломанная, в шине из гетр и веток, болталась в воздухе. Он перенес костыль на полметра вперед, и я тоже продвинулся на это расстояние. Еще шаг. Потом еще. Мы пошли! Постепенно я приноровился под его движения, и наша скорость достигла крейсерской. Примерно один–полтора километра в час. По сравнению со вчерашним переходом это был не просто прогресс, это был прорыв!

— Раз-два, — командовал я. — Раз-два.

— Ххха, — вторил мне Грох.

Но все равно это было мучительно. Каждые сто пятьдесят метров мы останавливались. Грох обливался потом, его лицо серело от боли. Я думал, что у меня отвалятся руки. Костыль выскальзывал, мы падали, я матерился, он рычал, но мы вставали и шли.

— Не отставай, менеджер, — подбадривал я себя. — Ты же выживальщик. Ты же смотрел видео.

К полудню мы преодолели, может, километра два. Хотя по ощущениям хотелось сказать, что все пятнадцать. Солнце висело в зените и грело сегодня довольно интенсивно. Пока не знаю, какая обычно здесь погода, но это был очень теплый день. Самый теплый за то время, что я здесь находился. Тепло мне нравилось гораздо больше, чем холод. Несомненно, фразу «Пар костей не ломит» сказал очень мудрый человек. Мы вышли из зоны камышей и углубились в степь. «Чертов Палец» казался все таким же далеким.

— Давай передохнем, — я аккуратно опустил Гроха на траву. Сам упал рядом, тяжело дыша.

Грох закрыл глаза, и что-то пробормотал.

— Что? — переспросил я.

— Гу, — прохрипел он.

— Что? — еще раз спросил я. Я показал ему жестом, что не понимаю, и очень надеялся, что он понял меня.

— Гу, — повторил он, показал рукой на мою бутсу, потом поднес руку ко рту и начал делать глотательные движения, имитируя питье.

— Вода? — догадался я. — Пить? Ты хочешь пить?

— Гу-гу-гу, — снова повторил Грох, сымитировав питье воды из моей бутсы и требовательно посмотрел на меня.

— Нет воды, — покачал я головой. — Потом будет.

Он закрыл один глаз и посмотрел на меня, слегка наклонив голову. Готов поклясться, что его выражение лица выражало иронию. Потом он перевел взгляд на мою футболку, на которой темнели пятна пота. Снова на меня. И вдруг хмыкнул. Это был странный звук, похожий на сдержанный смех.

— Кик, Дыан, — кик, — сказал он на своем ломаном наречии, и я понял, что он имел в виду «Слабый». Не спрашивайте меня, как я это понял. Телепатия, наверное. Или экстрасенсорика.

— Дан не кик, — возразил я. — Я сильный, просто... неподготовленный.

— Дыан кик, — утвердительно повторил Грох и добавил уверенно: — Грох гор. Дан кик.

С этими словами он потянулся к лежащей недалеко от него толстой суковатой палке, взял её и, почти не напрягаясь, переломил пополам, а затем протянул один из кусков мне.

— Что? Сломать эту палку? Так ты её уже сломал. Давай сюда, — я взял протянутый кусок и попытался переломить его. Естественно, у меня ничего не получилось.

— Дыан кик, — констатировал Грох и, совершенно не напрягаясь, сломал оставшуюся у него в руках вторую половину. — Грох гор! — резюмировал он.

— Ну и что, — насупился я. — Зато я красивый. И умный! Вот.

Сказал и рассмеялся. Несмотря на то что он не знал русского, а я не понимал его языка, это был наш первый диалог. И мой словарный запас пополнился еще несколькими словами. Итак, я уже знал, что его зовут Грох, «ххха» — это больно, «гу» — вода (или пить), «гор» — сильный, а «кик» — слабый. Еда — это «ам», а враг — «гар». Слова «гар» и «гор» (враг и сильный) были очень похожи по произношению, и я подумал, что это неслучайно. Все остальные слова тоже имитировали то, что они означали. Например, тот же камень («тэк») звучал как удар одним булыжником о другой. А вода («гу») имитировала глотание.

— Я не слабый, — огрызнулся я. — Я просто... экономичный. У меня другой тип телосложения. Я на выносливость заточен, а не на тягание грузов.

Он снова хмыкнул. Потом показал рукой на мою ногу.

— Это бутса, — пояснил я. — Для бега.

— Бга? — он сплюнул.

— В футбол играть, — пожал я плечами. — Не забивай голову, тебе это еще не понять, а мне не объяснить. Да и неважно уже.

— Камень... лучше, — сказал он, постучав себя по груди. — Сила... в камне.

Ну, или именно так я перевел его следующую реплику.

— Сила в мозгах, Грох, — парировал я. — И в умении делать костыли. А не только кидаться камнями.

Он задумался. Потом кивнул, признавая правоту.

— Мозги... есть, — согласился он. — Но мало мяса.

— Спасибо, — фыркнул я. — Постараюсь набрать массу, когда мы дойдем до твоего шведского стола.

Вполне возможно, что половину этого разговора я себе придумал и говорил Грох что-то совсем другое, но мне очень хотелось думать, что разговор у нас был именно об этом.

Мы двинулись дальше. К вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту, мы наконец добрались до подножия скалы.

Да, я узнал это место. Вот тот выступ, под которым мы прятались от дождя. Вот этот камень, с которого я прыгал в воду. А вот и вход.

Пещера была почти не видна со стороны — густой кустарник и нагромождение камней маскировали узкую щель. Но я знал, что внутри она расширяется.

— Мы пришли, — выдохнул я, чувствуя, как колени подгибаются от облегчения. — Дом, милый дом.

Мы с трудом протиснулись в щель. Внутри было темно, пахло пылью, сухим навозом и чем-то затхлым. Но здесь было сухо. Здесь не было ветра. Только когда мы оказались внутри, я сообразил, что было слишком самонадеянно залезать сюда без разведки. Жилище могло быть занято кем-то негостеприимным, но нам повезло — квартира была пуста. А может, это было и не везение, а снова мой незримый ангел-хранитель, заключенный в кольце, помог нам. Можете считать это глупостью, но мне нравилось думать, что кольцо имеет какую-то магическую силу и помогает мне. Так было легче принять и осознать все происходившее со мной.

Я опустил Гроха на пол. Он лег, вытянув поврежденную ногу, и блаженно закрыл глаза.

— Ну вот, — сказал я, осматривая наше новое жилище. — Пещера есть. Крыша над головой есть. Река рядом, так что можно сказать, что вода тоже есть. Осталось найти еду и огонь. И можно открывать филиал «СеверТранса» в каменном веке.

— Гу, Грох. Сейчас я принесу тебе гу, — сказал я раненому.

Я подошел к выходу из пещеры и посмотрел вокруг. Где-то там, внизу, виднелась река. Сто метров туда, двести обратно.

— Ладно, Данила, — сказал я сам себе. — Работы непочатый край. Вперед.

Я пошел к реке, чувствуя, как спина медленно, но верно благодарит меня за то, что я больше не тащу на ней этого «танка». Теперь я был просто пешеходом. И это уже было прогрессом. Минуты через три я уже спустился к реке. Первым делом я напился сам, а потом набрал воды в бутсу. Грох не брезговал пить из моей туфельки, и уверяю вас, в обратной ситуации я бы тоже уже не брезговал. И если вы мне сейчас скажете, что вы пить из такого кубка точно не стали бы, я бы только усмехнулся. Ну-ну… Вас бы сюда, на пару дней, а потом я бы посмотрел.

Я вернулся в пещеру и дал Гроху воды. Бутса опустела мгновенно, и мне пришлось спускаться к реке еще три или четыре раза. Наконец раненый напился.

Через некоторое время он жестами показал мне, что ему необходимо выйти «до ветра». Делать нечего, пришлось снова подставить товарищу мое натруженное плечо. Мы отошли от пещеры в сторону, и Грох сделал свои дела. Удивительно, но мне в туалет совершенно не хотелось, хотя, если задуматься, в этом не было ничего необычного, учитывая, что ел я за последние трое суток полтора раза. Мы вернулись к пещере, и Грох удобно устроился на каменном выступе перед входом, подставив лицо теплому вечернему солнышку.

Я сел рядом с ним, и мы продолжили урок «родной речи». Так мы просидели с час. Я показывал на предметы, он пытался их назвать на своем языке, я учил его русским словам. Это было похоже на урок иностранного языка с очень буйным учеником, который мог случайно оторвать тебе голову, если ты будешь ему слишком надоедать. Солнце опускалось все ниже, и нас начала одолевать мошка. Я пытался отгонять их веткой, но их было слишком много. Грох сидел с закрытыми глазами, его лицо блестело от пота. Ему было плохо. Я видел, как вздымается его грудь. Наконец настырная мошкара окончательно нас доконала, и мы снова переместились в пещеру. Перед этим я сделал несколько ходок в степь и натаскал оттуда сухого рогоза, соорудив нам вполне комфортабельные лежаки.

— Нужен огонь, — сказал я сам себе. — Дым отгонит мух. И согреет воду. И... вообще, огонь — это цивилизация.

Я снова вышел из пещеры и огляделся. Здесь было топливо для костра, было место, где можно развести его незаметно для возможных врагов. Дело было за малым — развести огонь. Я не умел, но у меня был инструктор, и я очень надеялся, что Грох умеет.

На улице я подобрал два сухих камня. Кремень и что-то похожее на пирит или просто твердый кварц. Рядом лежала сухая труха из сердцевины гнилой ивы, которую я тоже заготовил заранее.

Я вернулся в пещеру и начал бить камнем о камень.

Клац-клац-клац!

Искр не было. Труха не загоралась. Я бил сильнее. Пальцы сбил в кровь.

— Да гори ты! — заорал я, ударив со всей силы.

Камень раскололся. Острый осколок впился мне в палец. Кровь капнула на труху.

Я замер. Грох открыл один глаз. Он смотрел на мою возню с выражением снисходительного превосходства учителя, смотрящего на двоечника.

Он что-то хмыкнул. Потом медленно поднял руку и показал на камень, лежащий на полу пещеры.

— Что, Грох, — огрызнулся я, засовывая пораненный палец в рот. — Поменять камень? Я не понимаю.

Я взял камни, на которые показал Грох. Действительно, кремень и что-то похожее на пирит. Попробовал снова. И тут я заметил мелкие искорки, проскакивающие между камнями после ударов, и начал бить с удвоенной силой, но все равно ничего не выходило — труха была слишком рыхлой. Я слишком сильно на нее дул. Да и вообще, руки мои росли не из того места. Глядя на мои мучения, Грох не выдержал и, опираясь на руки, подполз к месту предполагаемого кострища.

Он аккуратно сложил пух рогоза, добавил сухой мох. Взял у меня из рук камень и ударил. Бил он не так сильно, как я, и как-то вскользь. Искр от удара было больше, и они получались более яркими. Я начал дуть на мох. Он снова ударил. Искра упала в центр. Я перестал дуть и начал аккуратно поддувать — разгорался уголек.

Серый дымок потянулся вверх.

— Есть! — я подпрыгнул (насколько позволял потолок пещеры). — Победа!

Я поднес к угольку сухие листья тростника. Пламя лизнуло их с жадностью голодного пса.

Я развел небольшой костерок прямо около входа в пещеру.

Дым пошел густой, едкий. Грох сморщился, закашлялся, но мухи начали отступать.

— Вот так, — сказал я, грея руки над огнем. — Мы теперь цивилизованные люди. У нас есть огонь.

Грох смотрел на пламя. В его глазах отражались пляшущие язычки. Он смотрел на огонь не как на физическое явление, а как на живое существо. С благоговением.

— Аг, — сказал он тихо.

— Огонь, — поправил я. — Огонь, Грох. Он наш.

Следующие два дня слились в одно монотонное, изматывающее дежурство. Моя жизнь превратилась в замкнутый цикл: добыча воды, поиск топлива для костра, поиск еды, уход за пациентом.

Грох шел на поправку мучительно медленно. Первые сутки он практически не спал — его лихорадило. Рана на ноге, которую я забинтовал полосками гетра, начала гноиться. В мире без антибиотиков любой нарыв мог стать смертным приговором.

Я сидел над ним, меняя повязки. Мне пришлось снять с убитых на поляне остатки кожаных ремешков. Да, мне пришлось туда вернуться, к обглоданным костям, чтобы найти хоть что-то полезное. Я промывал рану водой, прикладывал новые порции жеваной полыни. Мои руки, привыкшие к клавиатуре и мышке, теперь были постоянно покрыты грязью, засохшей кровью и соком растений.

— Потерпи, начальник, — бормотал я, меняя повязку на его раздувшейся, горячей голени. — Сейчас неприятно, зато потом ходить будешь. Ну, или на костылях скакать.

Грох в ответ лишь скалился и издавал тот самый звук «Хххха», который я уже научился понимать как «Больно, но я терплю».

На третий день ему стало хуже. Жар усилился. Он бредил. Лежа в нашей «комфортабельной палате», он вдруг начинал что-то громко и гортанно выкрикивать, обращаясь к невидимым собеседникам. Он хмурился, размахивал руками, будто держал копье, и тогда я испуганно прижимался к каменной стене, боясь, что он случайно заденет меня.

В такие моменты я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Что я мог сделать? Позвонить в «Скорую»? Вызвать врача на дом? У меня был только страх и растерянность.

— Грох! — я тряс его за плечо, когда он слишком сильно начинал биться в конвульсиях. — Грох, проснись! Ты мне тут умирать не вздумай! Нам с тобой еще этот мир захватывать.

Сколько бы я ни читал раньше книг о попаданцах — все там было легко и просто. Герой без проблем добывал еду, внедрял прогрессивные новинки, покорял сердце принцессы и богател в свое удовольствие. У меня, почему-то, было совсем не так. Даже накормить себя и слегка поломанного аборигена было для меня проблемой, не говоря уже о гигиене и всем остальном. А пресловутое прогрессорство? Ну что я мог здесь изобрести? Порох? Электричество? Письменность? Колесо? Секрета пороха я не знал, электричество мне было тоже известно в основном как пользователю чайника, которого здесь нет. Колесо изобрести я мог, но нафиг оно мне сейчас нужно? Да и не факт, что в каких-то племенах оно уже не изобретено. А обрабатывать камень и добывать огонь любой абориген может гораздо лучше меня.

Так думал я, днем за днем ухаживая за раненым и молясь, чтобы он не оставил меня здесь одного. Я уже успел привыкнуть к этому парню. Грох открывал мутные глаза, смотрел сквозь меня и снова проваливался в небытие. Мне стало страшно по-настоящему. Я вдруг осознал, что привязался к этому неуклюжему, вонючему шкафу. Он был моим якорем в этом безумном мире. Если он умрет, я останусь совсем один. Один на один с «Высокими», с гиенами, с холодом. На восьмой день к вечеру жар спал. Грох открыл глаза, и в них наконец появилась осмысленность. Он глубоко вдохнул и посмотрел на меня. Я сидел рядом, грязный, измученный, с кругами под глазами.

— Дыан, — прохрипел он. — Пить.

Я вскочил, схватил бутсу и побежал к реке за водой. Он пил долго, жадно. Потом откинулся назад и долго смотрел на меня, не отрываясь.

— Грох... жить, — сказал он с трудом, подбирая слова. — Грох... сильный.

— Конечно, жить, идиот, — огрызнулся я, утирая нос. — Конечно, жить. А то я тут с ума сойду от скуки.

Он неожиданно улыбнулся. Это была жутковатая улыбка — желтые зубы, массивная челюсть, но в ней было столько искренней благодарности, что мне стало не по себе.

Кризис миновал. Грох пошел на поправку.

Теперь, когда ему не угрожала немедленная смерть, он начал проявлять характер. Он превратился в требовательного, капризного пациента.

— Дан! Еда! — он стучал кулаком по земле.

— Сейчас, сейчас, — ворчал я, поднимаясь. — Сию минуту, Ваше Высочество.

Я сделал Гроху второй костыль, и мы стали выходить из пещеры, с каждым днем отходя все дальше и дальше. Грох научился вполне быстро передвигаться на костылях, не прибегая к моей помощи.

Он учил меня. Несмотря на сломанную ногу, его мозг работал четко. Он учил меня и словам, и навыкам. Он показывал жестом: «Копай тут». Я копал, находил съедобные корни. Он показывал: «Сломай так». Я ломал, получая сухие ветки для костра.

Однажды он потребовал мой кремневый нож — тот самый острый скол, который я подобрал на поляне.

— Дай, — он протянул руку.

Я заколебался.

— Не бойся, — буркнул он, угадывая мои мысли. — Делать надо.

Он взял камень, осмотрел его, презрительно хмыкнул. Потом попросил принести ему другой булыжник, побольше. И начал работу.

Я сидел рядом, завороженно наблюдая. Его толстые, короткие пальцы двигались с невероятной точностью и скоростью. Удар. Еще удар. Осколок отлетает. Он поворачивал камень, находил нужный угол.

Через полчаса у него в руках был новый нож. Более правильной формы, с острой, режущей кромкой.

— На, — он протянул мне нож. — Твой.

Я взял камень. Он идеально лежал в руке. Рукоять была естественным образом утолщена, лезвие было острым и опасным.

— Спасибо, Грох, — сказал я искренне. — Это... это хороший подарок.

Он кивнул, довольный произведенным эффектом.

— Завтра... ходить, — сказал он, кивнув на свою ногу.

— Ходить, ходить, — кивнул я. — Мы с тобой и так каждый день ходим.

— Нет, — он помотал головой. — Враги... близко. Надо... идти.

Он указал на запад, туда, где скрылись «Высокие».

— Они вернутся? — спросил я шепотом.

— Да, — кивнул Грох. — Искать. Мертвых... нет. Грох... нет. Они искать будут.

Меня прошибло холодным потом. Я думал, мы в безопасности. Я думал, у нас есть время отлежаться, набраться сил. А оказывается, мы все это время сидели в ожидании казни.

— Куда идти? — спросил я.

Грох показал на скалы, виднеющиеся вдали. На юг.

— Туда. Люди. Мой... род.

— Далеко? — спросил я.

— Далеко, — согласился он. — Два... три... много солнце.

— Черт, — я выругался. — Ты идти не можешь.

— Грох сильный, — сказал он просто. — Дыан сильный. Ты сильный... Дыан.

Он произнес мое имя с какой-то странной интонацией. Что это было? Грубая лесть или признание меня равным себе? Не знаю, но доброе слово и кошке приятно. Мне тоже.

— Ладно, — вздохнул я, понимая, что выбора у меня нет. — С утра собираемся и идем.

Собирать особо было нечего. Мой новый нож, скребок, смастеренный Грохом, куски пирита, высекавшие хорошую искру... Грох посмотрел на меня недоуменно, но я все равно их взял: он без проблем найдет новые, а я пока еще плохо разбирался в таких тонкостях. А еще я взял с собой дротик «высоких», найденный мною в тот день, когда произошел бой у болота.

Я забрал его позже, когда ходил срезать кожаные ремешки с остатков соплеменников Гроха.

Рано утром мы вышли из ставшей мне родной пещеры. Оставили позади реку Печора, которая поила нас, кусты полыни, которые лечили, и «Чертов Палец», постоянно напоминавший мне о моем старом мире.

Мы шли на юг, к скалам. Я не знал, что нас ждет там. Встретят ли нас как друзей или убьют на месте. Но я знал одно: я больше не одинокий менеджер, случайно заблудившийся во времени. Я был частью команды. Команды «Дан и Грох». И это давало мне надежду. Я остановился и, оглянувшись еще раз, посмотрел на места, ставшие для меня почти своим. В глазах что-то защипало, скорее всего, просто пот.

— Громче, Дан, — окликнул меня Грох. — Идти... Идти!

— Иду, босс, иду, — ответил я, поправляя футболку. — Сейчас улучшим KPI по километражу.

Я ожидал, что мы пойдем на юг, но мы взяли курс на восток. Солнце светило нам в лицо, отбрасывая позади нас длинные тени. Впереди был неизвестный мир, полный опасностей, но мы шли к нему вместе. Я был уже не один.

Глава 7 Трудовые будни

Если вы думаете, что жизнь попаданца — это сплошные битвы с саблезубыми тиграми, интриги при дворе каменного короля и изобретение парового двигателя из гнилой тыквы, то я вас разочарую. Девяносто процентов времени — это борьба за выживание, но не с коварным и злобным врагом, а с природой и собственным организмом. А еще гнетущая, однообразная, выматывающая скука, перемежаемая болью в ногах и вечным чувством голода.

Мы шли уже третий день. Или четвертый? Я сбился со счета. Дни сливались в одну длинную, серую ленту, отмеряемую шагами. Левая нога, правая нога, шарканье костылей Гроха, тяжелое дыхание. Встретили на пути ручей. Остановились. Попили. Отдохнули. Пошли дальше.

Грох ковылял впереди, задавая темп. Это было удивительно. Человек со сломанной ногой, на примитивных костылях из говна и палок (ладно, шучу, просто из палок), умудрялся идти быстрее меня. Я тащился сзади, нагруженный двумя кусками шкур, запасом трута, каменным ножом, скребком и дротиком «Высоких», который превратился в мою главную палку-выручалочку. Я использовал его и как трость, и как инструмент для проверки топи, и как средство для снятия яблок с деревьев (снова шучу, яблоки нам, к сожалению, ни разу не попадались).

Ныла спина. Плечи, натертые лямками из сыромятной кожи, горели огнем. Но должен сказать, что физическая выносливость у меня значительно возросла. Я по-прежнему был хилым дрищом на фоне Гроха, но то ли организм смирился, то ли подстроился к условиям существования, только ночной холод и вечерние комары с мошками уже не донимали меня так сильно. Они по-прежнему вились надо мной черной тучей и норовили залезть в глаза, уши и все прочие доступные места, но укусы уже почти не опухали, и я больше не расчесывал их, как в первые дни моего пребывания в этом гостеприимном мире.

А потом случилось неизбежное, но от того не менее трагическое событие. Мои фирменные бутсы «Адидас» — предмет моей гордости и траты половины месячной зарплаты — приказали долго жить.

Сначала отвалился очередной шип на левой ноге. Я даже не заметил, когда. Потом начал трескаться пластик подошвы. Знаменитая амортизация, которая спасала колени на искусственном газоне, здесь, на камнях и кочках, не ощущалась совершенно. Ноги внутри превратились в месиво из мозолей, укусов, порезов и натоптышей. Носков у меня не было. Мои гетры использовались для фиксации шины на сломанной ноге Гроха. Конструкцию фиксирующей повязки мы с ним потом переделали и улучшили, скрепляя палки, обхватывающие голень, кожаными ремнями, но гетры использовались как смягчающая прокладка между ногой Гроха и палками.

В общем, бутсам пришел каюк: в один прекрасный момент подошва отлетела от носка и повисла в воздухе, еле держась последними нитками где-то в районе пятки.

— Дан! — окликнул меня Грох, не оборачиваясь. — Кик?

Я поднял голову. Он стоял на пригорке, опираясь на костыль, и смотрел на меня с тем выражением снисходительного превосходства, которое бывает у старого учителя физкультуры, наблюдающего за хроническим двоечником.

— Не кик! — огрызнулся я, вытирая пот со лба. — Я отдыхаю. Тайм-аут. Технический перерыв.

Он хмыкнул. За эти дни он начал понимать мою интонацию. Слов он не знал, но по моему тяжелому дыханию и тому, как я бессильно опускался на кочку, он прекрасно считывал: «Старик сдох».

Я сел, стянул с ноги бутсу, точнее, то, что от неё осталось.

— Ты знаешь, Грох, — сказал я, обращаясь к его широкой спине. — В нашем мире я играл в футбол. Ты пока не знаешь, что такое футбол, но когда-нибудь я буду в состоянии тебе это объяснить. Так вот: я играл в футбол, и у меня была лучшая скорость и выносливость в команде. Мне вполне могли предложить профессиональный контракт. Не в премьер-лиге, конечно, но во второй — точно. Я мог передвигаться так, что мои ноги стоили денег. Хороших денег. А здесь я просто мешок с костями.

Грох не ответил. Он был занят. Он скоблил шкуру. Ритуал, который я сначала наблюдал с брезгливостью, потом с любопытством, а теперь — с завистью к его практичности. Понятие гигиены здесь очень сильно отличалось от привычных нам норм. Но в пещере, пока я пытался не умереть от страха, Грох учил меня выживать в мелочах. Я тогда сидел рядом с ним, слушая его тяжелое дыхание, и наблюдал.

Вспоминая дни, проведенные в пещере, я сейчас, шагая по степи, прокручивал в голове эти бытовые сцены, сравнивая их с тем, что я знал из учебников и рассказов деда.

Первое, что меня поразило — это его зубы. Дед говорил: «У неандертальцев был страшный износ зубов, Данила. Они использовали их как третий хват». Я смотрел на Гроха и видел подтверждение. Его передние зубы, резцы, были сточены до десен в косую плоскость. Думаю, что это был износ от жевания шкур. Очень часто, в свободное время, во время наших недолгих привалов он брал изготовленный им каменный скребок, зажимал в зубах шкуру, принесенную мной с места схватки с высокими, и скоблил её, чтобы очистить от жира и мездры. Жуткое зрелище для стоматолога, но для Гроха это было нормой. Я не знаю, почему люди этого времени не использовали какое-нибудь приспособление, типа станка. Возможно, им просто не приходило это в голову, а может, просто так было удобнее. Пожалуй, когда в нашей жизни настанет какая-то стабильность и спокойствие, я мог бы придумать что-то, что облегчит Гроху его труд. Если эта стабильность когда-нибудь наступит.

Забегая вперед, скажу, что при этом у неандертальцев не было кариеса. Ни одной пломбы. Может быть, потому, что не было сахара. Зато каждый прием пищи для них был пыткой для десен — приходилось жевать жесткое, жилистое мясо, корни, сухожилия.

Я вспомнил, как однажды утром Грох заставил меня почистить зубы. Не щеткой. Он сунул мне в руку палочку, разжеванную на конце.

— Ага! — сказал он, показывая мне свои желтые зубы и имитируя движения.

Я тогда сопротивлялся. Плевался горькой корой. Но он настаивал. И сейчас, шагая по степи, я с тоской вспоминал ту палочку. Мои десны кровоточили от цинги (или авитаминоза), а Грох, несмотря на стертость, имел здоровые, крепкие корни.

Второе — туалет. В пещере это была проблема. Когда он не мог ходить, я выносил его. Это было очень тяжело для нас обоих. Но когда он начал вставать, я увидел его «метод». Никакой бумаги. Пучок мягкой травы, мох или просто гладкий камень. Быстро, эффективно, экологично.

— Ты еще придешь к этому, Дан, — будто говорил его взгляд, когда он заставал меня за попыткой использовать для этих целей воду. Вода была не везде и не всегда.

И третье — обувь. Мои «Адидас» умирали мучительной смертью. А Грох... Его обувь для здоровой ноги была шедевром инженерной мысли каменного века. Я разглядывал её на привалах. Это была не просто шкура, обмотанная вокруг ноги. Это была сложная конструкция: внутри — прослойка из сухой травы (для тепла и впитывания пота), сверху — прочная кожа какого-то животного, наверное, бизона, обтянутая сыромятными ремнями. Нога в ней дышала, не мокла (относительно) и не натиралась. Никаких каблуков, супинаторов и ортопедических стелек. Только так. И это работало.

Сейчас, когда я сидел на горячем камне, пытаясь вытащить занозу из пятки, я понял: моя цивилизованная обувь проиграла. Я был вчерашним днем. А Грох — профессионалом суровой реальности. Ну и кто из нас неандерталец?

— Дан! — голос Гроха вернул меня в реальность. — Вставай. Солнце... высоко. Идти.

Я вздохнул, натянул полуживую изуродованную бутсу на правую ногу. Левая теперь осталась босой. Подъем.

Мы шли на восток. Ландшафт менялся. Степь с высокой травой сменилась холмистой местностью, поросшей редким кустарником и карликовыми березами. Стало больше камней. Реже попадалась вода.

Мы говорили. Вернее, говорил в основном я, а Грох слушал. Ну, по крайней мере, он молчал и не перебивал, и мне нравилось представлять, что он понимает мои слова, хотя, конечно же, это было не так.

Чтобы не сойти с ума и не забыть русский язык, я рассказывал ему всё подряд. Офисные дрязги, споры с поставщиками, отчеты в Excel, которые я ненавидел всей душой. Я рассказывал про футбол, про красную карточку, которую я получил в юношеской лиге за удар локтем, про Пашку из отдела логистики, который вечно забывал прикрепить накладные.

Грох слушал. Он не понимал слов, конечно. Но он улавливал эмоции.

— И тут этот козел, — жестикулировал я, шагая рядом с ним, — говорит мне: «Данила, сраки горят». А я ему: «Может быть, не сраки, а сроки?». А он мне: «И сроки тоже».

Грох кивал, глядя на меня.

— Ка-ма-зис? — спрашивал он, коверкая слово «КАМАЗ», которое я упоминал в контексте перевозок.

— Нет, Грох, не камазис. Мазда. Моя машинка. Маленькая, красная машинка.

— Мыа-зда, — повторял он серьезно. — Хорошо?

— Плохо, Грох. Дорого. И пробки. Ты не знаешь, что такое пробки. Счастье, что ты не знаешь.

Так мы учили язык. Мой словарный запас неандертальского понемногу пополнялся, да и Грох неожиданно схватывал некоторые русские слова как губка. И это было вдвойне удивительно, потому что мягкие согласные ему еще долго не давались.

— Что? — показывал он на солнце.

— Солнце.

— Со-це. Что? — на ветер.

— Ветер.

— Ве-ттерр.

Он запоминал слова, связанные с выживанием. «Еда», «Вода», «Огонь», «Камень», «Убить». Слова абстрактные — «любовь», «завтра», «мечта» — он игнорировал. Они были ему не нужны.

К вечеру третьего, или четвертого дня мы нашли балку. Это была длинная, извилистая ложбина, поросшая густым кустарником, на дне которой, судя по сочной траве, должна была быть влага.

— Там... ручей? — спросил я, указывая вниз.

Грох принюхался.

— Вода, — кивнул он. — Вниз.

Спуск был крутым. Осыпающийся глинистый склон, перемешанный с камнями. Для Гроха это было испытание. Костыль скользил, нога болела.

Я придерживал его, чтобы он не скатился вниз и не сломал себе еще что-либо.

— Держись, Грох. Я вывезу.

Он тяжело оперся на меня. Мы спускались медленно, шаг за шагом. Дважды он едва не падал, и тогда его когтистая рука впивалась мне в плечо так, что я еле сдерживал крик. Но мы спустились.

На дне балки действительно был ручей. Тонкий, еле заметный, пробирающийся сквозь заросли крапивы и осоки.

Мы упали на берегу. Я приник к воде, хватая ртом ледяную, кристально чистую влагу. Грох пил рядом, глубоко окуная лицо в воду, фыркая, как тюлень.

Когда жажда отступила, я почувствовал голод. Он был привычным фоном, но сейчас он проснулся с новой силой.

— Жрать, — сказал я, ударяя себя по животу. — Грох, жрать.

Грох откинулся на спину, глядя в небо.

— Еда... нет, — прохрипел он. — Искали. Не нашли.

Мы прошли километров пять за день. И ничего не нашли. Никаких ягод, никаких съедобных корней. Только трава. Кстати, о расстоянии: если вы считаете, что это немного, попробуйте сделать это не на беговой дорожке или в аллее парка, а вот так, по пересеченной местности, нагруженным, как вол, шкурами, босым на одну ногу и в паре с неандертальцем, идущим на костылях. Причем этот неандерталец вас еще и будет подгонять.

— Завтра, — пообещал я, хотя сам не верил. — Завтра найдем мамонта. Или хотя бы кролика.

— Кро-гика? — переспросил Грох.

— Маленький. Пушистый. Вкусный.

Грох сплюнул.

— Мамонт... лучше. Много мяса.

— Мамонт — это хорошо, — согласился я. — Но как мы будем тащить кусок мамонта, если мы еле сами тащимся?

Он подумал. Потом расхохотался. Это был странный, лающий смех, от которого у меня мурашки бежали по спине. Тем более что я сказал эту фразу по-русски и вряд ли он вообще меня понял. Но он смеялся. Глядя на него, засмеялся и я. Сейчас я вообще плохо понимаю, как мы тогда общались с ним; я говорил на жуткой смеси русского, жестов и языка Гроха.

Вообще, его язык — это отдельная тема. В нем не было падежей, склонений, родов, единственного или множественного числа. Было очень мало прилагательных. Это был язык информации. Сухой, математически конкретный. Все, что можно было съесть, называлось одним словом — «еда». И неважно, что это: растущий побег, выкопанный клубень или поднявшее вдали пыль небольшое стадо каких-то оленей. То же самое и с водой: это и река, и ручей, и лужа, и дождь. Все это — одно слово: вода.

Мы устроили ночлег прямо на берегу, под нависающим кустом ивы. Костер разводить не стали — дров не было, да и дым в этой низине мог выдать нас.

Ночь опустилась мгновенно. Стало холодно. Мы прижались друг к другу, укрылись нашими вонючими шкурами.

— Грох, — тихо позвал я в темноту.

— Угх?

— А как там... у вас? В племени?

Он молчал долго. Я уже думал, что он уснул.

— Люди. Огонь. Еда, — наконец сказал он. — Много.

— А кто главный? Вождь?

— Главный? — он задумался, подбирая слова. — Старый... Зубр. Он... знает. Где идти. Где бить.

— А ты? Ты кто?

— Я... охотник. Бью.

— Понятно. Менеджер среднего звена. Исполнительный директор по отлову мамонтов.

— Менр-дже-рр? — он перекатил слово во рту.

— Неважно. Спи, Грох. Завтра опять «идти».

Я закрыл глаза. В темноте мне чудилось движение, шорохи. Где-то вдалеке выл какой-то зверь. Я прижался к могучей спине Гроха и сжал в руке дротик. Кольцо на пальце холодило кожу.

Мы выживали. День за днем. Шаг за шагом. Хотя выживал только я. А Грох просто жил. Мне кажется, он вообще не принимал близко к сердцу наши злоключения. Для него это была точно такая же жизнь, как и раньше, просто временно на одной ноге и без племени. Пустяки.

К полудню четвертого дня пути мои «Адидас» официально скончались. Два дня назад я лишился левой бутсы, теперь пришло время и правой. Я переступил через очередной замерзший кочкарник и вдруг почувствовал, как подошва правой бутсы, хрустнув, отошла от носка. Я шагнул еще раз, и этот клапан захлопал по земле, как рот умирающей рыбы. Я упал бы, если бы не воткнул дротик в землю.

— Вот же ж... — выдохнул я, глядя на свою ногу.

Через дыру торчали пальцы, грязные и посиневшие. Эта бутса держалась на честном слове и остатках шнурка, но внутрь уже набилась мелкая острая щебенка. Каждый шаг становился пыткой.

Грох, который уже ушел вперед на своих костылях, остановился. Он обернулся и посмотрел на меня — я сидел на камне, пытаясь примотать подошву веревкой, сплетенной мною накануне из какой-то травы, — и тяжело вздохнул. Этот вздох был красноречивее любых слов: «Ну что за "кик" этот Дан».

Он развернулся и, кое-как опираясь на костыли, заковылял обратно. Подойдя, он молча пнул мой ботинок костылем, потом присел на корточки. Его лицо было непроницаемым.

— Ургхх, — буркнул он. — Гхар.

— Как «нафиг»? — возмутился я. — Я же по камням не пойду! Там всё сойдет!

— Гхар, — повторил он тоном, не терпящим возражений. — Грох... делать. Нога... идти.

Я с неохотой стянул изуродованный кроссовок. Ступни были в ужасном состоянии — сбитые ногти, волдыри, ссадины. Грох критически осмотрел мои белые, дряблые, не привыкшие к жесткой среде пальцы и покачал головой.

— Кик, — констатировал он.

— Знаю, — огрызнулся я. — Я уже понял. Давай твою магию.

Он не стал спорить. Он начал работать.

Я наблюдал за ним с тем чувством, с каким турист смотрит на шамана. У нас не было иголок, ниток, клея. Ничего. Только то, что лежало вокруг: степь, камни и куски шкуры подобранные мною на поле боя.

Грох взял один из этих кусков. Это была грубая шкура бизона, жесткая, как фанера, и довольно тяжелая. Я думал, мы используем её как одеяло, но Грох явно планировал иначе.

Он отрезал от шкуры небольшой кусок и замочил его тут же в луже. Потом развел небольшой, чуть тлеющий костерок в ямке. Дым был едким, но Грох, казалось, не замечал его.

Процесс начался.

Сначала он размягчил кожу. Потом начал мять её, растягивать, бить о камень. Это была кропотливая работа. Мышцы на его руках вздувались, он пыхтел, сопел и рычал, но шкура под его пальцами постепенно превращалась из жесткого щита в податливую кожу. Я снова вспомнил слова деда: «Выделка кожи — это 90% физического труда и 10% магии жира».

Потом он кроил. У него не было ножниц. Он взял свой кремневый скребок — тот самый, который сам сделал, — и, прижимая шкуру к колену, начал резать. Движения были уверенными, резкими. Камень скользил, оставляя за собой ровный край. Я все ждал, что вот-вот он рассечёт кожу на своей коленке, но к моему удивлению этого не произошло.

Он обернул кусок кожи вокруг моей стопы.

— Гиг, — сказал он и с силой сдавил.

Кожа была еще сырой, холодной и скользкой. Она плотно облепила мою ногу.

— Теперь... набивка, — прорычал Грох.

Он указал на пучки сухой травы и мха, которые я насобирал по его приказу.

— Внутрь. Много. Сухо.

Я послушно набил пространство между кожей и ногой сухим ковылем и мягким мхом. Ощущение было странным — нога стала громоздкой, как у клоуна, но сразу пошло тепло. Трава работала как термос, впитывая влагу и сохраняя тепло.

Грох взял длинные, узкие полоски кожи, которые он нарезал заранее. Они служили ему ремешками. И тут началось самое интересное.

Он начал обматывать кожу вокруг моей ноги.

Дед рассказывал мне про найденные следы в пещерах, про реконструкции обуви ледникового периода. Я думал, это будут какие-то примитивные тряпки. Но нет. Грох плел сложную систему фиксации.

Он обвел ремешок вокруг щиколотки, затем пропустил его под сводом стопы (получилась примитивная стелька), затем крест-накрест через подъем. Он затягивал узлы зубами, с силой дергая кожу. Сейчас кожа была еще мягкой и податливой, но со временем она высохнет, затвердеет и примет форму моей ноги. Вот такой индивидуальный заказ. Если бы кожа обматывала голую ногу, она, скорее всего, стянула бы слишком сильно и перекрыла кровообращение, но прослойка из травы и мха смягчала давление.

— Вставай, — скомандовал он, закончив со второй ногой.

Я поднялся. Ноги казались мне огромными, лохматыми лапами мамонта. Я чувствовал себя цирковым клоуном в какой-то нелепой комедии.

— И как в этом идти? — спросил я, делая осторожный шаг.

Подошва не гнулась. Совсем. Это было как шагать в лыжных ботинках, только без лыж.

— Идти, — буркнул Грох, вставая и беря костыли. — Ходить. Камень... не больно. Холод... не больно.

Он был прав. Стоило мне ступить на острый щебень, как я понял суть конструкции. Жесткая кожа и толстая прослойка травы принимали удар на себя. Никаких камней, впивающихся в пятку. Никакого льда, обжигающего пальцы. Это были настоящие ботинки. Примитивные, уродливые, пахнущие непонятно чем, но — ботинки. Хотя, что касается запаха: остатки моих бутс пахли не лучше.

— Спасибо, брат, — сказал я искренне. — Ты спас мои ноги.

Грох лишь отмахнулся.

— Грох... сильный. Дан... идти.

Мы двинулись дальше.

Теперь, в своих новых «мокасинах», я чувствовал себя увереннее. Моя походка изменилась. Я больше не пытался ступать мягко, выбирая траву. Я шел напролом. Это придавало мне сил.

Мы шли до самого вечера. Ландшафт становился все более диким. Степь отступала, уступая место холмам, поросшим редким лесом. Воздух был свежим и холодным. На небе появились первые звезды.

Когда стемнело, мы остановились на ночлег под козырьком скалы.

Грох разжег костер. Мы сидели молча, глядя на огонь. Мои ноги в новых ботинках грелись.

— Грох, — вдруг сказал я. — А почему ты не ушел один? Почему не оставил меня в пещере? Ведь я же обуза?

Он помолчал, поворошил угли веткой. Потом сделал жест, который означал у нас фразу «не понимаю». Надо сказать, нам слишком часто приходилось использовать этот жест в общении.

— Грох гор (сильный), Дан кик (слабый). Грох идти, Дан жить. Пещера.

— Ты... принес воду, — сказал он наконец. — Ты... не убил.

— Я слабый был бы убийца, — усмехнулся я.

— Слабый, — согласился он. — Но... упрямый. Как... мамонт.

— Это комплимент? — удивился я.

— Дыан гор, — он посмотрел на меня своими темными глазами. — Мамонт... гор. Глупый гор.

Ничего себе. Грох сравнивает меня с мамонтом, если я правильно его понял. Но в чем мы похожи? Уж не в физической силе точно. Да, подумал я, интересно, сколько еще таких диалогов додумано нами и понято совершенно неправильно, но при этом логично?

Мы рассмеялись. Оба. Это был смех двух уставших людей, которые знают, что завтра их ждет новый день, тяжелый путь, холод, голод, но сегодня у них есть костер, у них есть обувь, и они — команда.

— Завтра, — сказал я, ложась на свою шкуру. — Завтра мы найдем еду. Я чувствую.

— Завтра, — эхом отозвался Грох. — Идти.

Я закрыл глаза. В голове крутились слова: «Мамонт... тупой». Что ж, меня назвали мамонтом. Я приму это как титул. Менеджер-Мамонт, специалист по логистике в каменном веке.

Я уснул под вой ветра и треск костра, готовый к следующему дню. Мы были готовы. Мы были обуты. Мы шли вперед.

Глава 8 След в след

Если вы никогда не гуляли по пересеченной местности в плохую погоду, вы меня не поймете. Если же вы шли в такой погоде в компании сто двадцатикилограммового раненого неандертальца, который к тому же является вашим единственным навигатором и переводчиком — считайте, что вы прошли курсы по прогулкам, уровня «Бог».

Еды у нас не было уже давно. Периодически я выкапывал какие-то корешки, на которые указывал мне Грох, но все, что они могли сделать — это только еще больше раззадорить мой аппетит.

Мы шли на северо-восток. Почему туда? Я не знал. Мои попытки выяснить это упирались в стену непонимания.

— Грох, — спрашивал я, показывая на солнце, висевшее над правым плечом. — Почему туда? Там холодно. Там север. Племя... тепло?

Грох сидел на камне, перематывая импровизированную портянку из травы на своей здоровой ноге. Он поднял на меня глаза, в которых читалась бесконечная усталость от моей болтовни.

— Высокие... нет, — буркнул он, показывая на юг. — Там — Высокие. Смерть.

Он провел ребром ладони по горлу. Жест был универсальным.

— А там? — я ткнул пальцем на север.

— Олени. Вода. Камни, — ответил он.

Логика была железной. Где еда и защита от врагов — туда и идем. Мои доводы про «оптимизацию маршрута по прямой» здесь не работали. Прямая вела к смерти. Мы шли окольными путями, через овраги и перелески, как беглые каторжники.

Погода в последнее время и так не баловала нас, но на восьмой день пути (или это уже был десятый?) окончательно испортилась. Это случилось внезапно. Утром светило бледное солнце, а к полудню небо затянуло свинцовыми тучами, и поднялся ветер. Не просто порывистый бриз, а ледяной поток, который пронизывал насквозь.

— Дождь, — констатировал Грох, нюхая воздух. — Большой. Холод.

— Отлично, — пробормотал я, поежившись в своей уже изрядно потрепанной «Манчестер Юнайтед». — Просто замечательно. А укрытие будет? Пещера, Грох?

Он покачал головой. Вокруг нас была степь, переходящая в холмистую тундру. Ни скал, ни густого леса. Только редкие кусты карликовой ивы, прижатые к земле ветрами.

Дождь начался через час. И не просто летний дождь а ледяная морось, которая превращала землю в скользкое месиво. Кожаная обувь, которую смастерил Грох, отлично держала камни, но против воды она была бессильна. Шкуры, которые я тащил на плече намокли и отяжелели. Мы превратились в двух мокрых, дрожащих крыс.

— Надо... греть, — прокричал я сквозь вой ветра, когда мы спустились в небольшую расщелину. — Костер! Иначе мы смерть!

Развести костер под таким дождем — задача не для новичков. Я бы точно не справился. Но Грох умел. Он не стал искать сухие ветки — их не было. Он достал из наших запасов кусок коры, прикрыл её своим телом, и под этим импровизированным навесом начал высекать искру. Я стоял над ним, держа над его головой шкуру, и не верил, что у него получится. Я даже не понял, откуда он извлек кусочек сухого трута и берёсты. Карманов у него на шкуре не было. Но Грох был настоящим волшебником, и уже через несколько минут я накрывал его тяжелой шкурой, с трудом держа её на весу и стараясь хоть как-то защитить микроскопический огонек от воды.

Трут тлел неохотно. Грох бормотал что-то под нос, набор рычащих звуков, подбадривающих огонь, этакий прообраз молитвы. Наконец, тонкая струйка дыма взвилась вверх.

— Травы! — рявкнул он. — Много!

Я метнулся к кустам, срывая пучки сухой травы из-под кочек, где она еще не успела промокнуть насквозь. Бросил Гроху. Он сунул траву под кору. Пламя занялось, слабое, чадящее, но это была жизнь.

Мы просидели в этой промоине до самого вечера, прижавшись друг к другу, обогревая руки о крошечный костерок. Я дрожал так, что стучали зубы. Мои пальцы посинели.

— Дыан, — Грох вдруг ткнул меня в бок. — Нога...

Он показал на мои самодельные мокасины. Кожа промокла и вздулась.

— Снимай, — приказал он. — Сушить.

— Они же развалятся, если я их сейчас стяну! — возмутился я.

— Нога... больно, — отрезал он. — Снимай.

Пришлось подчиниться. Я развязал шнуровку и стянул мокрые кожаные чехлы. Ступни были белыми, сморщенными, как у утопленника. Грох взял мою ногу, сунул её себе под мышку, под шкуру. Там было тепло.

— Тепло, — буркнул он. — Тепло — жизнь.

Я сидел, чувствуя, как его т ело греет мои пальцы. В этот момент я понял, что такое настоящая забота. Не цветы, не рестораны. А когда другой человек (или неандерталец) согревает твои вонючие, грязные ноги своим телом, чтобы ты не потерял пальцы.

— Спасибо, Грох, — тихо сказал я.

Он не ответил. В его языке не было слова-аналога, поэтому он вряд ли понял меня. Он подбрасывал в костер щепки, которые мы наломали из старой коряги, найденной на дне оврага.

Голод грыз нутро, но я старался не думать о еде. Грох взял в руки последний корень стрелолиста, который мы выкопали утром. Разделил его пополам. Жестко, пресно, но других блюд в меню этого ресторана сегодня не было.

К утру дождь стих. Мы выбрались из оврага, грязные, злые, но живые. Мокасины, которые я сушил у костра, задубели и стали твердыми, как дерево. Грох показал мне, как их размять — пожевать края и разбить камнем. Да, мне пришлось жевать кожу, пропитанную потом и жиром. Кожа снова стала мягкой, но я поклялся себе, что буду искать средство для пропитки. Дед говорил что-то про рыбий жир или мозги животных. Звучало мерзко, но перспектива ходить в деревянных башмаках нравилась мне еще меньше.

Наш путь на восток продолжился.

Мы шли молча, экономя силы. Я пытался запоминать дорогу. В моем мозгу, привыкшем к картам и навигаторам, рисовалась примитивная схема: «Большой камень слева — поворот направо», «Болото — обходить слева», «Ручей — вода вкусная».

Но Грох ориентировался иначе. Он не запоминал камни. Он читал этот мир. Это был его мир. Привычный и понятный. Он жил так, как жил всегда, и в какой-то момент я понял, что даже вот эта ночь в овраге, проведенная нами в жутких условиях, была для него просто еще одной ночью в бесконечной череде других ночей. Не плохая и не хорошая. Обыкновенная.

Однажды, посреди абсолютно одинаковой степи, он вдруг остановился и резко свернул вправо.

— Куда? — удивился я. — Там просто трава.

— Муравьи, — сказал он, тыкая пальцем в землю.

Я присмотрелся. Действительно, ползла вереница муравьев, еле заметная в траве.

— И что?

— Они... к дому, — объяснил Грох. — Дом — там. Дом — сухо. Дом — еда. Еда для Грох и Дыан.

Я опешил. Он ориентировался по муравьям? Но потом я вспомнил дедовы рассказы. Насекомые всегда знают, где сухо и тепло. Если муравьи идут в сторону холма — значит, там есть укрытие или возвышенность, где не затопит водой.

Мы пошли за муравьями. Через пол часа мы вышли к небольшой, чистой от кустов полянке, в центре которой стоял какой-то курган или просто природное возвышение. Там действительно было сухо. Там мы нашли грибы — какие-то жесткие, но съедобные трутовики на стволах.

Грох снова оказался прав. Его знания были не книжными, они были выстраданы сотнями поколений. Каждая букашка, каждый порыв ветра говорили ему, куда идти. Я был просто пассажиром в этом мире, а он — его кондуктором и проводником.

На пятый день пути мы наткнулись на следы.

Это были не следы людей. Это был помет. Огромная куча, полная непереваренной шерстью, лежала прямо на нашей тропе. Грох осмотрелся, подошел к одиноко растущей лиственнице и внимательно осмотрел царапины на её толстом стволе. Глубокие, свежие, на уровне моего роста.

Грох замер. Его ноздри возбужденно начали втягивать воздух, лицо побледнело (насколько это было заметно под слоем грязи и загара). Он еще несколько раз втянул воздух ноздрями и глухо зарычал.

— Медведь? — спросил я шепотом, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Я читал про пещерных медведей. Они были размером с Газель. Причем я имею в виду не ту газель, что скачет по полям, а автомобиль с грузоподъемностью полторы тонны.

Грох медленно покачал головой.

— Нет. Лев.

Сердце мое ушло куда-то в пятки. Пещерный лев. Апекс-хищник. Тварь, которая убивает мамонтов. И судя по меткам на дереве — очень крупная особь.

— Далеко? — спросил я, сжимая дротик. Мое копье с костяным наконечником казалось мне зубочисткой против танка.

— Близко, — Грох прислушался. — Слышит. Смотрит.

Мы стояли посреди редкого перелеска. Вокруг были кусты, тени, каждый камень мог быть засадой. Кроме лиственницы, чей ствол был помечен когтями хищника, больше укрытий не было. Да и это дерево показалось мне сейчас ненадежным вариантом. Пещерный лев — это тебе не полуслепой носорог, для него это не преграда. Я вдруг ощутил себя абсолютно голым. Мы были легкой добычей. Раненый неандерталец и менеджер-неумеха, неофит древнего мира.

— Что делать? — спросил я.

Грох подумал. Потом показал на дротик.

— Бесполезно, — сказал он. — Бросай. Тюкай. Не пробьешь.

— А ты?

Он похлопал себя по боку, где висел тяжелый каменный нож. На мой взгляд — слабое оружие против льва. Чтобы им воспользоваться, нужно подойти ко льву на расстояние удара его лапы, и даже ближе. Вряд ли лев будет ждать, когда ты ударишь первым. Да и в случае удара этот нож способен максимум повредить кожу. До жизненно важных органов он гарантированно не достанет. В общем, наши шансы на победу стремились к нулю.

— Близко. Бью, — потом он посмотрел на меня и добавил: — Бежим. Нет.

Он имел в виду: бежать нельзя. Хищник догонит.

— Тогда что?

— Шум, — сказал Грох. — Огонь. Страх.

Мы начали действовать. Я выхватил трут и кремень. Грох начал ломать сухие ветки. Мы не пытались скрыться. Мы пытались стать слишком шумными, слишком заметными, слишком беспокойными, непонятными и потому неинтересными в качестве пищи для хищника.

Достаточно быстро я поджег пучок сухой травы. Я уже неплохо научился справляться с задачей разведения огня. Конечно, не так хорошо, как Грох, который мог сделать это практически в любых условиях, но сухой материал я поджигал без проблем. Вот и сейчас: ударил несколько раз вскользь, высекая искры, перенёс их на мох, аккуратно раздул, и пламя вспыхнуло. Я зажигал пучки травы один от другого, поднимал их над головой и громко кричал, исполняя какой-то нелепый, сумасшедший танец. Грох бил камнем по камню и рычал — его рычание было страшнее любого звериного, в нем была ярость загнанного в угол самца.

Мы рычали, орали, кричали и визжали, размахивая огнем и прыгая. Точнее прыгал только я, стараясь за двоих, так как нога Гроха не позволяла ему это делать. Мы были похожи на сумасшедших. И это сработало.

Слева, в кустах, что-то тяжелое сдвинулось с места. Я услышал глухой, утробный звук — не рык, а урчание, словно заводился мотор грузовика. Трава раздвинулась. Сперва я успел увидеть лишь тушу — огромную, с песчаной гривой, темнеющей на фоне зеленого кустарника.

И вот лев вышел на открытое пространство. Он был огромен. Голова размером с тракторную кабину, лапы, как у портового крана. Он смотрел на нас желтыми глазами, не боясь огня, но удивляясь нашей наглости. Он не привык, чтобы добыча вела себя так.

Я остановился, потрясенный увиденным, и замер. Грох стоял рядом, сжимая в руке бесполезный нож.

— Не смотреть... глаза, — прошипел Грох. — Враг.

Я отвел взгляд. Мы медленно отходили назад, не поворачиваясь спиной. Пучок травы в моей руке догорал. Лев фыркнул. Сделал шаг вперед. Мое сердце остановилось.

Но потом он вдруг отвернулся. Его интерес к нам пропал. Мы были слишком шумные, слишком непонятные. Я не думаю, что он испугался нас, но по какой-то причине решил не трогать. Возможно, был сыт, а может, у него аллергия на человеческое мясо, не знаю. Но так или иначе, он развернулся и пошел обратно, туда, откуда только что вышел. Он исчез в кустах так же бесшумно, как и появился.

Мы простояли так, не шевелясь, еще около минуты, прежде чем я позволил себе выдохнуть. Ноги не держали.

— Ты видел его?! — выдохнул я. — Он был как дом!

— Молодой, — спокойно заметил Грох, хотя его руки дрожали. — Старый... съел бы.

— Молодой?! — меня чуть кондратий не хватил. — Ты называешь это молодым?!

— Глупый, — пояснил Грох. — Огонь... страх.

— А старые не боятся?

— Старый... умный, — Грох сплюнул. — Старый... нападать ночью. Спать.

Он показал жестом, как лев подкрадывается к спящему.

— Значит, сегодня не спим? — уточнил я.

— Костер. Большой.

Вот так просто решилась наша судьба на ближайшие сутки. Мы нашли полянку, собрали валежник на огромный костер и уселись рядом, спина к спине.

Ночь была черной. Ни луны, ни звезд. Только ветер свистел. И где-то вдалеке, совсем слабо, раздавался тот самый низкий рык.

Я сидел, вглядываясь в темноту, и в который уже раз думал: «Данила, что произошло? Ты мог сидеть в офисе, пить кофе и ругаться с поставщиками. А ты тут, гадаешь, сожрет тебя лев сегодня или завтра? Как я попал сюда? Почему я попал сюда? Зачем я попал сюда?». В голове крутились десятки вопросов, но ни на один я не мог найти ответа. Снова и снова я крутил на пальце свое серебряное кольцо и говорил: «Господи, если ты есть, Господи, если ты слышишь, пусть это все окажется сном, пусть я проснусь у себя дома, Господи!». Но он не слышал меня. А может, его не было. Но в таком случае вообще было непонятно, как я здесь оказался. И я в сотый раз задавал себе одни и те же вопросы… Ответов на которые не было. Голодный желудок требовал хоть какой-то пищи, пока один бок грелся от костра, второй продувало ледяным ветром, меня накрывал волнами липкий, удушающий страх. Но потом я чувствовал спину Гроха — твердую, горячую, надежную. И мне становилось не так страшно. Мы были командой. Два капитана на корабле, который тонул каждую минуту, но все еще держался на плаву. Эй вы там, перестаньте раскачивать лодку, мою крысу уже тошнит!

— Дыан, — вдруг сказал Грох.

— Что?

— Если лев... идти. Я бью. Ты... бежать.

— Куда? — усмехнулся я. — Он догонит.

— Ты... умный, — Грох повернул голову. — Ты... найдешь племя. Расскажешь. Грох... умер. Охотник.

— Заткнись, Грох, — огрызнулся я. — Никто не умрет. Мы сейчас будем так шуметь, что он уйдет в Африку.

Грох хмыкнул. Кажется, он оценил мою шутку, хотя вряд ли знал, что такое Африка.

Мы просидели так до рассвета. Костер не гас. Лев не пришел. Но мы знали: он где-то рядом.

Утро следующего дня встретило нас инеем. Трава побелела, хрустела под ногами, словно стекло. Ледяной дождь прошел, оставив после себя промозглую сырость, которая въелась в шкуры и кости.

Грох спал плохо. Его нога, та самая, со сросшимся переломом, но еще слабая после ранения, беспокоила его. Накануне он уже пытался на неё наступать, несмотря на мои возражения. Лицо его было серым, под глазами залегли тени. Формально он был здоров, но организм был истощен долгим переходом и холодом.

— Нога... плохо, — признал он, когда я попытался поднять его. — Боль.

Я присел, ощупал лодыжку. Она действительно была горячей и отечной.

— Нельзя идти, — сказал я. — Надо... отдых. День. Два.

— Нет! — рявкнул Грох так резко, что вспугнул птиц в кустах. — Нет... отдых. Идти. Быстро. Лев ждать.

Это был аргумент. Львы живут и охотятся на определенной территории, и если нам повезло сегодня, это не значит, что хищник продолжит отказываться от трапезы завтра и послезавтра. Грох был прав в одном: нам действительно стоило убраться с его территории.

— Грох, — я говорил медленно, глядя ему в глаза. — Если пойдешь — упадешь. Опять сломаешься. Тогда — конец. Я... не донесу.

Он стиснул зубы. В его горле клокотало рычание бессильной ярости. Он знал, что я прав. Но принятие правды давалось ему тяжело.

— Ладно, — процедил он наконец. — День. Один. Костер... горячий. Потом идти. Три день.

Мы остались на той же поляне, где пережили ночь со львом. Это было рискованно — хищник мог вернуться, но у нас не было сил искать новое место.

Я разжег костер посильнее. Обложил кострище камнями, чтобы они нагревались и дольше передавали нам свое тепло. Пламя высоко поднималось вверх, Грох грел свою измученную ногу, протягивая её ближе к огню, а я собирал дрова. Костер должен был гореть всю ночь. Нам нужно много дров. Потом я нагревал плоские камни и прикладывал их к ноге Гроха. Вот такой примитивный компресс. Большего по полису ДМС я ему предложить не мог.

После я занялся бытом. Вчерашний дождь показал мне, что моя обувь — слабое место. Кожа, которую выделил Грох, была хороша, но она пропускала воду. А мокрая кожа натирает ноги быстрее, чем наждачная бумага.

Мне нужен был жир. Откуда я это знаю? Грох сказал.

Сало, жир, масло — любой липид. Он защищал кожу от влаги, смягчал её, не давал дубеть на ветру. У нас его не было.

Я вышел на охоту. Не на мамонта, конечно. Мне нужно было что-то маленькое. Сурок, суслик, упитанная бройлерная мышь — любое существо с каплей жира под шкурой. Помня о присутствии где-то рядом льва, я старался не отходить далеко от костра и ходил кругами, внимательно глядя по сторонам. Но никакой живности мне на глаза не попадалось.

Бродить по мокрой степи с дротиком — занятие для отчаянных. Я промок до нитки (хотя какие нитки, чистая синтетика). Я ползал по оврагам, заглядывал под коряги.

И наконец удача улыбнулась мне. Маленькая, но удача.

В овраге, в зарослях крапивы, я услышал шорох. Какая-то тихая возня. Я замер. Из норы высунулась мордочка. Сурок. Жирный, наглый. Вот ты-то мне и нужен. Сейчас я отомщу тебе за Билла Мюррея.

На инстинктах я метнул дротик в направлении животного.

Бросок вышел ужасным. Я не попал в тушу, но древко ударило сурка по спине, оглушив его или просто напугав до смерти. Зверек замер, упав на бок. Я прыгнул, хватая его за шкирку, прежде чем он пришел в себя.

Он был тяжелым. Твердый комок мышц и жира. Моя первая добыча за все время путешествия. Я вернулся к костру с гордостью победителя.

— Грох! — окликнул я. — Смотри! Еда!

Грох открыл один глаз. Посмотрел на сурка. Его лицо дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Ты... охотник. Маленький.

— Маленький, но мой! — я положил тушку на камень. — Теперь будем есть.

Грох взялся за разделку. Одним движением каменного ножа он перерезал горло еще живому зверьку и слил кровь. Потом вспорол брюхо, удалил внутренности... Меня уже не шокировало увиденное и не тошнило. Я уже привык. Видел это раньше.

— Жир, — сказал Грох, вырезая белый подкожный слой. — Не ешь. Мажь.

Он указал на мои «ботинки».

— Садись.

Я снял свои «сапоги-скороходы». Грох взял кусок еще теплого жира и начал втирать его в кожу. Жир впитывался, делая кожу темной, эластичной, водонепроницаемой.

— Ноги... мажь, — приказал он.

Я послушно натер жиром свои стертые, потрескавшиеся ступни. Ощущение было противным — еще теплый, скользкий жир, но через минуту я почувствовал облегчение. Кожа перестала стягиваться, боль утихла.

— Спасибо, учитель, — сказал я.

Грох пробурчал что-то непонятное.

Я надеюсь, что это была похвала. Высшая похвала от Гроха.

Мясо сурка мы зажарили на вертеле. Жесткое, жилистое, оно показалось мне вкуснее любого ресторанного стейка. Не хватало только соли. Мы съели всё, обглодав тушку до последней косточки.

Вместе с сытостью навалилась невероятная усталость. Я подкинул еще дров в костер и сам не заметил, как мои глаза закрылись. Я заснул.

Проснулся я уже к вечеру, когда солнце клонилось к закату. Я заметил, что Грох ведет себя странно. Он сидел у костра и принюхивался. Его ноздри раздувались, он поворачивал голову то влево, то вправо.

— Что? — спросил я шепотом.

— Люди, — тихо ответил он. — Близко.

Мое сердце тревожно забилось.

— Твои? Племя?

Он покачал головой.

— Не знаю. Запах... дым.

Я встал, пытаясь увидеть что-то в сгущающихся сумерках. Ничего. Только трава, холмы и редкие деревья.

— Где?

Он указал на север. Туда, куда мы и шли.

— Идти... утром, — решил Грох. — Если свои — радость. Если чужие... война.

— Если Высокие? — спросил я.

— Нет. Не высокие.

— Откуда ты знаешь, Грох? Почему ты так решил?

Грох сжал кулак.

— Нет высокие, — повторил он, ничего не объясняя.

Ночь прошла спокойно. Лев не вернулся. Возможно, он нашел более легкую добычу. Или, может, наш вчерашний спектакль и танец с огнем действительно напугали его. Так или иначе, мы пережили еще одну ночь.

Утром нога Гроха выглядела лучше. Отек спал. Он снова смог идти, хотя и хромал сильнее обычного.

Мы пошли на запах дыма. Он был едва уловим, но Грох чуял его. Мы поднялись на холм, и перед нами открылась долина.

Она была широкой, поросшей травой, с извивающейся лентой реки на дне. И там, у излучины реки, я увидел их.

Люди. Позавчера мы проходили немного левее этого места, и если я и мог не заметить лагерь, то Грох точно почуял бы их. Значит, еще позавчера их тут не было.

Сначала я думал, что это племя Гроха. Но когда мы спустились ближе, он сказал: нет.

Это была небольшая группа. Человек десять. Они сидели у костров, чинили оружие, сушили шкуры. Они были похожи на Гроха — коренастые, волосатые, в тяжелых шкурах. Но они не были его племенем.

Грох остановился. Он втянул ноздрями воздух и зарычал.

— Что? — спросил я. — Враги?

— Нет, — ответил он. — Чужие. Охотники. Дальше... идут.

— Они опасны?

Грох подумал.

— Менять... можно, — сказал он. — Мясо... шкуры. Менять.

Я понял. Это были кочевники или другая группа неандертальцев. Не друзья, но и не враги. Торговцы, странники.

— Нам к ним? — уточнил я.

Грох кивнул.

— Мясо... нет. Менять... нет. Идти... нельзя.

Нам нечего было предложить им. Нечего было менять.

— Менять нет, а… говорить?

— Говорить можно, — кивнул Грох. — Они... идут... туда. — Он указал на запад. — Мы... туда. — Он указал на восток.

Наши пути расходились. Но нам нужна была еда. И нам нужна была информация.

— Идем, — решил я. — Но осторожно.

Мы спустились в долину. Нас заметили сразу. Десяток пар глаз уставились на нас. Кто-то схватился за копья, но не поднял их.

Грох вышел вперед, подняв руку в мирном жесте. Он что-то прокричал на своем языке. Короткая, гортанная фраза.

Один из чужаков поднялся. Он был старше остальных, с седыми волосами, заплетенными в косы. Он подошел к нам, глядя на меня с подозрением.

Я стоял неподвижно, стараясь не делать резких движений. Я был чужаком. Бледным, лысым, странным. Но я был с Грохом. И это меня спасало.

Старик что-то спросил. Грох ответил, показывая на свою ногу, потом на меня. Он рассказывал нашу историю. Или версию нашей истории, которую он считал нужным рассказать.

Старик кивнул. Он показал на костер.

Мы сели. Нам дали воды и кусок вяленого мяса. Мясо было жестким, старым, но это была еда.

Грох и старик говорили. Долго, споря, жестикулируя. Я не понимал ни слова, но следил за их руками. Грох показывал на восток. Старик качал головой. Потом он показал на запад и провел линию в воздухе.

— Что он говорит? — шепотом спросил я Гроха, когда разговор прервался.

— Племя... далеко, — перевел Грох. — Ушли... за оленями. Холод... идет. Олени... ушли. Племя... ушло.

Я конечно не лидер группы Сплин, но в этот момент и мое сердце остановилось. Они ушли. Племя, к которому мы шли так долго, снялось с места.

— Куда? — спросил я. — Куда они ушли? Почему они ушли?

Грох спросил старика. Тот ответил одной фразой.

— К горам, — перевел Грох. — К Каменным Зубам.

Каменные Зубы. Я не знал этого места. Но Грох знал, куда идти. Он был нашим проводником.

Мы остались с чужаками на ночь. Утром мы обменяли наш дротик (да, мне пришлось расстаться с моим трофеем) на две связки вяленого мяса и новый кремневый нож. Грох говорил, что это честная сделка. Я не спорил. Оружие — это хорошо, но еда — это жизнь. Я долго изучал дротик и хорошо запомнил, как он сделан. Когда будет возможность, я постараюсь сделать такой же и даже лучше (сарказм).

Мы пошли дальше. На юг, к Каменным Зубам. Если я правильно понял, то старик утверждал, что племя ушло и их там нет, но Грох упрямо твердил, что старик выжил из ума и все перепутал. В общем, я понял его ворчание именно так.

Путь снова стал тяжелым. Холод усиливался. Небо все чаще хмурилось. Зима приближалась. И мы спешили, чтобы успеть дойти до убежища прежде, чем мир окончательно превратится в лед.

— Дан, — сказал Грох на третий день после встречи с чужаками.

— Что?

— Ты... хороший...

Я усмехнулся.

— Ты тоже, Грох. Ты тоже.

Мы шли. Два путника в огромном, пустом мире. И у нас была цель. А значит, у нас была надежда.

Глава 9. Пустое гнездо

Каменные Зубы появились на горизонте ближе к полудню. Они действительно напоминали челюсть какого-то гигантского хищника, застывшего в вечном оскале. Три острых пика, темные на фоне низкого, свинцового неба, и два провала между ними.

Грох, который шел впереди, вдруг остановился. Он выпрямился во весь рост, насколько позволяла его искалеченная нога, и втянул воздух широкими, раздувшимися ноздрями. Я видел, как напряглись его плечи, как мелко задрожали ноздри. Он пытался уловить запах дома. Запах дыма, жареного мяса, жизни.

Я тоже остановился, тяжело дыша. Мои самодельные мокасины, набитые сухой травой, снова начали промокать — земля под ногами была раскисшей а трава мокрой. Спина ныла от груза шкур, а желудок, как обычно, вырабатывал кислоту на пустом месте.

— Ну? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Что там? Дым есть?

Грох медленно опустил голову. Он не ответил сразу. Он поворачивал голову из стороны в стороны, прислушиваясь к ветру, словно радиоприемник, настраивающийся на волну, которой не было.

— Нет, — хрипло выдохнул он наконец. — Дым... нет. Голоса... нет. Тихо.

Слово «тихо» в его исполнении звучало как приговор.

— Может, они просто ушли глубже в пещеру? — попытался я примерить на себя роль оптимиста.— Там холодно, может, огонь в глубине?

Грох бросил на меня взгляд, в котором читалась бесконечная усталость. Он лучше меня знал этот мир. Если бы там были люди, Грох почуял бы их за километр. Но сейчас его чутье говорило ему, что и эта стоянка была пуста. Может быть, нам стоило послушать этого старика и идти туда, куда по его словам ушло племя Гроха? Эх, если бы у дедушки были… Хотя сейчас это совершенно не важно.

— Идем, — буркнул он и двинулся вперед, резко заковыляв к подножию скал.

Я поплелся следом. Мы спустились в широкую ложбину, поросшую чахлым кустарником, и начали подъем. Тропа была хорошо утоптанной, явно хоженой не один год. Тут и там я замечал следы присутствия человека. Вот этот пень — это явно срубленное кем-то дерево. А вот обломанная рукоять ножа. А здесь когда-то жгли костер, и судя по всему, не один раз.

Вход в пещеру скрывался за выступом скалы, защищающим от ветра. По мере приближения надежда на то, что там кто-то обитает таяла. Мне представлялось, что мы услышим детский смех, звуки работы топора, еще какие-то звуки, наполняющие селение людей, но нас встречала тишина. Лишь вой ветра между скал да ленивое перекрикивание двух ворон в сотне метров от пещеры.

Грох вошел внутрь первым. Я — следом, держа наготове свой каменный нож. Скорее всего, он был бесполезен, но ощущение тяжелой рукояти в руке давало мне хоть какую-то уверенность.

Внутри было темно и холодно... Я замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Когда детали проступили из темноты, я понял, что мы не ошиблись. Пещера была пуста. Причем было понятно, что хозяева не просто отлучились на время, а ушли отсюда окончательно. Но что могло заставить их покинуть привычное, обжитое место, где, как я понял, племя обитало уже не один сезон белой воды. Если я правильно понял Гроха, так он называл снег.

Пещера была огромной, с высоким сводом, но теперь она была пуста. Очаги — просто круги из камней, черные от копоти, но пустые внутри. Ни углей, ни жара. Земля утоптана до каменной твердости, но на ней нет ни шкур, ни подстилок из травы. Всё ценное исчезло.

Я прошел вглубь, шаркая подошвами по камню. Голос эхом отскакивал от стен, делая тишину еще более оглушительной.

— Эй? — позвал я, чувствуя глупость этого поступка. — Есть кто?

Никто не ответил. Только ветер просвистел где-то в дальнем углу, в глубине пещеры, где она уходила коридорами в недра скалы.

Грох стоял в центре зала. Он не двигался. Его массивная фигура казалась частью скалы. Он смотрел на пустой очаг в центре, и его руки безвольно висели вдоль тела.

Я подошел к нему, стараясь не шуметь.

— Грох, — тихо сказал я. — Они ушли. Сами. Забрали всё.

Он медленно кивнул. Его лицо было серым, а в глазах плескалась такая тоска, что мне стало не по себе. Это было не просто разочарование. Это был крах всех его надежд. Он тащился сюда через боль, холод и врагов, неся в себе образ дома как спасательный круг. И сейчас этот круг лопнул. Выходит, старик был прав. Но что это меняло?

— Почему? — спросил он глухо, не поворачивая ко мне головы. — Почему... ушли?

Я присел на корточки у кострища. Провел рукой по золе. Холодная. Сверху зола успела покрыться тонким слоем пыли. Костер не разводили довольно давно.

— Смотри, — я показал ему пальцем. — Пепел старый. Много дней. Неделю? Две?

Я попытался включить режим логиста. Анализ ситуации. Оценка потерь.

— Грох, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Зима. Ты говорил. Олени ушли. Люди идут за едой. Они не могли ждать.

Он что-то прорычал. Глухое, гортанное рычание. Не в мой адрес. Просто как выматерился про себя.

— Ждать! — выдохнул он. — Они... ждать! Грох... охотник! Грох... вернется!

— Они не знали, что ты вернешься, — мягко возразил я. — Они думали... ты мертв. Что вся ваша группа погибла.

Он ударил кулаком по каменному полу. Лицо его исказила гримаса боли и отчаяния. Он бил еще и еще, пока я не перехватил его руку.

— Хватит! — рявкнул я. — Руки себе разобьешь! Ты мне еще нужен, чтобы до племени дойти!

Он замер, тяжело дыша. Посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде была только глухая боль.

— Племя... нет, — прошептал он.

— Племя есть, — отрезал я. — Они просто ушли. Значит, мы их найдем. Это просто... произошла накладка. Мы разминулись. Мы их догоним.

Я встал и начал методично осматривать пещеру. Нужно было найти хоть что-то полезное. Знаки. Подсказки. Ориентиры.

«Менеджмент в каменном веке», — с горечью подумал я, обходя ниши. — «Инвентаризация пустого склада».

В глубине пещеры, там, куда свет едва пробивался снаружи, я заметил царапины на стене. Не природные трещины. Искусственные засечки.

— Грох! — окликнул я. — Иди сюда. Смотри.

Он подошел, тяжело волоча ногу. Я указал на камень.

Граффити было грубым, но четким. Глубокие борозды. Сначала — три вертикальные линии. Потом — длинная волнистая, уходящая вправо. И внизу — символ, похожий на след копыта или листа.

Грох склонился, вглядываясь. Его брови сошлись к переносице. Он провел пальцем по царапинам.

— Старый, — произнес он с уважением. — Вождь. Знак... Старый.

— Что это значит? — спросил я. — Куда они пошли?

Грох ткнул пальцем в волнистую линию.

— Вода. Река. Большая.

Потом ткнул в три линии.

— Три... солнца. Нет. Три... луны? — он запнулся, пытаясь перевести свою мысль на мой язык. — Много... ходить. Туда. — Он махнул рукой на север. — Камни. Высокие.

— Они ушли на север? К горам?

— Да. Зима... приходит. Там... пещеры. Глубокие. Тепло.

— Ну вот, а ты говорил, не могли уйти. Видишь, не все потеряно, мы обязательно их догоним.

Я выдохнул. Это была зацепка. Это была нить Ариадны в этом лабиринте безысходности.

— Они оставили знак, — сказал я. — Для тебя. Для других. Они знали, что кто-то может прийти.

Грох кивнул. Его плечи чуть расправились.

— Старый... мудрый. Он... знать. Грох... найти.

— Значит, план такой, — я отошел от стены. — Мы не можем идти дальше. Твоя нога, она должна отдохнуть. Несколько дней побудем здесь. Отдохнем. Ты отдохнешь, я отдохну. Здесь безопасно.

— Нет, — возразил Грох. — Сегодня спать. Завтра идти.

Вот же упрямый. Ладно, утро вечера мудренее. Я оглядел пещеру. Это была крепость. Три выхода, толстые стены. Здесь можно было неплохо устроиться.

— Подожди ты идти. Только пришли. Давай сначала осмотримся, — пробормотал я.

Я обошел пещеру еще раз, собирая всё, что могло пригодиться. Её обитатели забрали всё ценное, но сейчас мы были в такой ситуации, что полезным мог стать даже мусор. В углу я нашел обломок челюсти бизона. Обглоданный, но зубы целые. Можно использовать как скребок.

Больше ничего не было. Племя уходило забрав всё. Оно не оставило лишнего.

Мы собрали немного сухого хвороста у заросшего кустарником ручья, протекавшего неподалеку, и развели костер в главном очаге. Пламя занялось неохотно, шипя, но скоро заполнило пещеру танцующими тенями. Стало чуть теплее, но ветер все равно гулял по пещере сквозняком.

Мы сидели у огня, глядя на языки пламени. Ели остатки вяленого мяса, которые нам дали чужаки. Оно было жестким, как подошва, и вкус имело соответствующий. Но главный его недостаток — это, конечно же, отсутствие соли. Я готов был поменять все деликатесы мира, если бы они у меня были, конечно, на чайную ложку белой смерти. Впрочем, чайной ложки у меня тоже не было.

— Грох, — нарушил я тишину. — А кто такой Старый? Твой вождь?

Грох оторвался от пережевывания мяса и сделал свободной рукой жест, означающий непонимание.

— Ну, ты сказал — Старый. Он кто? Я не знаю, как у вас это называют? Вождь, президент, председатель колхоза?

— Старый... отец отца, — сказал он. — Много... зим. Много... мудрости. Он... говорить с духами. Он... знать, где зверь.

— Говорит с духами? А, я понял, он шаман?

В ответ снова жест непонимания. Все-таки наш совместный словарный запас еще весьма скуден. И главная проблема в том, что, как я понял, каких-то слов просто не существует в языке Гроха, а я не могу научить его этим словам на моем, потому что не могу передать их смысл. Попробуйте слепому от рождения человеку объяснить, чем зеленый цвет отличается от желтого.

— А ты? Ты кто в племени?

Грох гордо выпрямился.

— Грох... бить. Большой охотник. Мамонт... падать. Бизон... падать.

— Понятно, — усмехнулся я. — Старший аналитик отдела добычи. Исполнительный директор по крупной дичи.

Грох посмотрел на меня непонимающе.

— Неважно, — вздохнул я. — Я просто говорю, что ты крутой.

— Крутой? — он повторил новое слово. — Это... гор?

— Да, Грох. Это очень «гор».

Он удовлетворенно хмыкнул и вернулся к еде.

Я смотрел на огонь и думал. Мы нашли пустое гнездо. Мы нашли след. Но что ждет нас впереди? Три луны пути? Это три месяца? Или три дня? С языком Гроха было трудно понять точные сроки.

И что будет, когда мы найдем их? Примут ли они меня? Бледного, безволосого, в рваной футболке с надписью «Манчестер Юнайтед». Грох говорил, что я «друг». Но примут ли они меня как своего? Или просто как калеку, которого подобрал их охотник? Лишь бы не как консервы длительного хранения. Надеюсь, они не каннибалы.

Я потрогал кольцо на пальце. «Спаси и сохрани». Как часто я в последнее время повторяю про себя эти, в общем-то, банальные слова. Я никогда не считал себя верующим и всегда скептически относился к историям о добром седобородом старце, живущем на облаке. А кольцо — это просто память, ну и на всякий случай. Нет, я допускал, что, возможно, где-то существует неподвластный нам разум, что-то сверхъестественное, то, что не понять человеческим мозгом. Согласно всем научным теориям и гипотезам, путешествие во времени назад невозможно, однако же я как-то оказался здесь. Правда, я до сих пор не знаю, где это «здесь», но больше всего похоже, что это наше далекое прошлое. Возможен еще вариант с каким-то параллельным миром, но я больше склонялся к прошлому. И вот теперь я думаю: если существует какая-то сила, отправившая меня сюда, то вдруг есть мизерный шанс, что она меня слышит. А если это так, то пусть хоть немного поможет. Пусть подскажет, зачем я здесь? Ведь должен же быть во всем этом какой-то смысл? Возможно, моя миссия — это спасти Гроха, который станет впоследствии прапрапращуром всех ныне живущих на земле? Хотя нет. Дед говорил, что ветвь неандертальцев развивалась параллельно хомо сапиенсам и не имеет никакого отношения к современному человеку. Какие-то пересечения ДНК безусловно есть, но произошли они раньше. Те же «высокие» — кроманьонцы — вот скорее они мои предки, а не Грох. Тогда зачем я здесь?

— Грох, — спросил я. — А... если племя не примет меня? Что тогда?

Он перестал жевать. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Грох... говорить, — сказал он. — Грох... сказать. Дан... друг. Дан... спас. Дан... не враг.

— А если они не поверят?

Грох сплюнул в огонь.

— Нет.

— Что нет?

— Поверят. Иначе Грох с Дан уходить.

— Хорошо. Мне бы твою уверенность.

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Этот волосатый, вонючий дикарь, который месяц назад смотрел на меня как на добычу, теперь готов был отказаться от своего племени ради меня. Ради «кик» менеджера из другого мира.

— Спасибо, Грох, — тихо сказал я. — Но мы не будем уходить. Мы найдем их. И мы выживем. Вместе.

Он кивнул и положил в костер еще одно полено.

Ночь опустилась на степь. Мы лежали у костра, укрытые шкурами, спина к спине. Снаружи выл ветер, а где-то вдалеке, может быть, охотился тот самый лев. Но здесь, в «Пустом гнезде», было тихо. Это был заброшенный дом, но это был дом.

Я закрыл глаза. Завтра нас ждал новый день. Отдых. А потом новый путь. На север. За племенем. За жизнью. Странно, но, кажется, я начинаю привыкать, и мое положение уже не кажется мне каким-то невероятным. Я просто живу. Проживаю сегодняшний день для того, чтобы потом прожить завтрашний. Решаю сиюминутные задачи, не строя планов на ближайший квартал. Жив и ладно. Размышляя об этом, я не заметил, как мои глаза закрылись, и я заснул. Снился мне дедов дом в деревне, самовар на террасе, который мне все никак не давалось растопить. Я кидал в него сосновые шишки и со всех сил пытался раздуть его сапогом, и как это обычно бывает во сне, дыма было много, а огонь все не разгорался.

Утро просочилось сквозь серую пелену облаков и заставило вернуться в этот мир. Я проснулся от того, что зубы выбивали дробь. Костер погас, угли покрылись белым налетом пепла, и никакого тепла от них уже не шло. В пещере было холодно, как в морозильной камере на складе мясокомбината. Только вот из мяса здесь хранились только наши с Грохом туши. Слегка охлаждённые и немного пропитанные дымом. Дикари холодного копчения.

Я сел, растирая онемевшие плечи. Футболка «Манчестер Юнайтед», некогда предмет моей гордости, теперь выглядела как тряпка для мытья полов. Она истончилась, потеряла цвет, и на груди зияла дыра, оставленная то ли когтем того самого сурка, то ли просто веткой. Вчера, в темноте и на эмоциях, я этого не замечал, но сейчас, в тусклом свете утра, осознал: моя связь с прошлым миром тает. Скоро от менеджера Данилы останется только серебряное кольцо и имя Дан, которое наконец-то научился выговаривать Грох. Любопытно, что «дыанн» на его языке означает змея. Но неопасная. Не кобра или гадюка. Я так понял, это полоз или уж. Хотя, полоз — это же вроде ящерица, просто без ног? Или это желтопузик? Ну в общем, в любом случае подходит.

Грох уже не спал. Он сидел у стены и старательно что-то делал руками. Я подполз ближе. Он ремонтировал свой костыль. Накладывал на треснувшее место полоску сыромятной кожи и туго обматывал её сухожилиями, которые он, видимо, нашел где-то здесь, в пещере. Вел он себя так, будто ему совершенно не холодно.

— Доброе утро, — хрипло сказал я приплясывая, пытаясь разогнать кровь в теле. — Зачем чинить? Сделаем новый?

Грох оторвался от работы, посмотрел на свою больную конечность и скривился.

— Плохо, — коротко ответил он. — Опухла. Холод.

Он показал на лодыжку. Она и вправду выглядела опухшей, кожа натянулась и блестела. Я понял, что, видимо, нога болит так сильно, что Грох не может на неё вставать, а потому не имеет возможности выйти из пещеры, чтобы сделать себе другой костыль. Вот поэтому и занимается ремонтом. Дело плохо. Вот к чему приводит форсирование. Говорил я ему, что нужно беречь ногу. Не послушал.

— Значит, сегодня мы никуда не идем, — вздохнул я, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. — Нельзя идти, пока опухоль не спадет.

Грох хотел было возразить — это читалось в его глазах, в сжатых челюстях, — но потом кивнул.

— Один день, — буркнул он. — Потом — идти. Зима... ждет.

— Один день, — согласился я. — За это время я попробую найти что-то, что можно сожрать, кроме старого мяса. И надо как следует проверить лагерь. Если племя оставило знак, может, они оставили и тайник?

Сомнительно, конечно. Кто оставляет НЗ для тех, кого считает мертвым? Но проверить стоило. Раз оставили послание на стене, то может быть, и еще где-то что-то есть? Хотя, честно говоря, у меня и к посланию вопросы. Грох так уверенно прочитал его, а я вот что-то сомневаюсь, что эти незамысловатые царапины говорят именно то, что решил он. Но других версий у меня тоже нет. Мой максимум — это написать рядом: «Здесь был Данила». Даже не так, а: «Здесь был Дыанн».

Я вышел из пещеры. Снаружи было еще холоднее, чем внутри. Ветер пронизывал насквозь. Я поплотнее запахнул на себе шкуру, которая служила мне теперь плащом, и обошел скалу.

Так и есть. Вокруг пещеры были разбросаны кости и мусор — следы жизнедеятельности большого коллектива. Я прошелся по периметру, вглядываясь в землю. Ничего. Никаких запасов.

Но когда я вернулся к входу, мое внимание привлек странный камень. Он лежал чуть в стороне от тропы, почти скрытый травой. Плоский, овальный. Я бы прошел мимо, если бы не странная насечка на его боку. Я нагнулся и перевернул его.

Под ним ничего не было. Пустота. Разочарование.

Но потом я заметил, что земля под камнем слишком рыхлая. Я опустился на колени и начал разгребать грунт пальцами. Земля поддавалась легко, словно её недавно копали. Через минуту я наткнулся на что-то плотное.

Это был не тайник с едой. Это был мешочек. Маленький, сшитый из шкуры какого-то грызуна, с завязками из сухожилий. Как я уже понял, шкуры заменяли тут все: одежду, ткань, стройматериал. Шкуру добытого мною сурка Грох тоже снял, и потом на каждом привале скреб ее своим ножом, зажимая один край зубами.

Я развязал найденный мешочек и заглянул внутрь.

Внутри лежали три предмета. Кремневое острие — очень тонкое, почти прозрачное, работа мастера. Кусок охры — красного камня, из которого делали краску. И странная костяная пластинка с дыркой посередине.

Я понес находку Гроху.

— Смотри, — сказал я, высыпая содержимое на его колени. — Это что?

Грох взял кремень, повертел, подбросил на ладони.

— Наконечник. Хороший. Охота.

Потом взял охру. Понюхал.

— Краска. Тело.

Он отложил их и взял костяную пластинку. Его лицо изменилось. Он провел пальцем по отверстию, потом по зубчатому краю.

— Зубр, — прошептал он. — Зубр... хранитель.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то вроде благоговения.

— Старый... оставил. Для... Грох.

— Зачем?

Грох поднес пластинку к груди.

— Сила. Защита. Доказательство. Грох... вернулся. Грох... не умер.

Он продел шнурок через дырку и повесил амулет на шею. Его плечи расправились. В одно мгновение он перестал быть усталым, сломленным беженцем. Он снова был охотником.

— Теперь... надо есть, — заявил он. — И... чинить.

Мы провели в отеле «Пустое гнездо» еще двое суток. Это были тяжелые, рабочие сутки. Я собирал дрова, копал корни, охотился на мелких грызунов и учился, учился, учился. Добывать огонь, ремонтировать обувь, ориентироваться на местности. Грох, пользуясь передышкой, учил меня всему, что знал и умел сам.

Мне нужно было подготовить обувь к длительному переходу. Мокасины, сделанные в спешке, начали расползаться на части. Я нашел у входа в пещеру старую кость, расколол её и использовал острый осколок как шило. Грох дал мне полоску кожи и показал, как делать шов «через край», чтобы он не пропускал воду.

— Тянуть... сильно, — хрипел он, показывая движение. — Тугой. Камень... не вылезет.

Я старался. Мои пальцы, привыкшие к клавиатуре и мыши, теперь были изодраны и исцарапаны, ногти обломаны, но работа приносила странное удовлетворение. Это был конкретный, осязаемый результат. Не отчет для начальника, который все равно не прочитает, а обувь, которая спасет мне ноги.

Пока я шил, Грох занимался оружием. Еще раньше он брал найденный мною дротик «высоких» и долго изучал его, бормоча что-то под нос. Он проводил пальцем по кремневым вкладышам, проверял баланс.

— Хорошо, — признавал он неохотно. — Легко. Далеко... летит. Но... хрупко.

Он показал на древко.

— Кость... лучше. Тяжело. Но... верно.

Он взял свой каменный нож и начал подправлять лезвие, срезая микроскопические сколы. Это был ритуал. Медитация. Оружие для него было продолжением руки. И в итоге он вырезал свой вариант дротика. И мне кажется, он был не хуже, чем у «высоких». Ну вот, а я думал, что буду первым в его племени, кто «изобретет» новый вид оружия. Запатентую и буду почивать на лаврах, получая отчисления с патента. Не вышло.

К вечеру я закончил с обувью. Сшил дополнительные накладки на пятки, набил свежей сухой травой внутрь. Теперь мои «тапки» выглядели как памятники архитектуры — бугристые, кривые, но надежные.

Мы сидели у костра, который я снова разжег. Еды у нас не было — мне не удалось ничего найти поблизости. Живность тоже не повстречалась. Видимо, была переловлена во время, когда тут обитало племя. А может, в принципе предпочитала не селиться по соседству. На ужин у нас опять была только вода из ручья и несколько корешков, которые Грох признал съедобными, но «пустыми».

— Завтра... идем, — сказал Грох, глядя на огонь. — Рано.

— Далеко? — спросил я в сотый раз, надеясь на другой ответ.

— Далеко, — в сотый раз ответил он. Потом подумал и добавил: — Река... перейдем. Потом... лес. Потом... горы.

— А в горах племя?

— Да. Пещера... Зимняя. Большая. Там... тепло.

— Там яблоки? – Грох посмотрел на меня как на недоумка. — Как думаешь, они меня примут? — спросил я, крутя в пальцах кольцо.

Грох пожал плечами.

— Старый... мудрый. Он... знать. Ты... другой. Но ты... с Грох. Ты... спас.

— А если не примут? Если скажут: «Уходи, чужак»?

Грох усмехнулся. Это была хищная усмешка.

— Грох... не уйдет. Грох... дом. И Дан — дом...

В его мире не было беженцев. Был только свой клан и чужаки. Если ты пришел к своим, а тебя не пускают — значит, это не свои. Значит, надо доказывать. Или умирать.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — пробормотал я.

Я лег спать, стараясь не думать о предстоящем пути. Нас снова ждала долгая дорога по холодной, враждебной степи. Но наша цель не сильно изменилась. Просто поменялась конкретная точка на карте. Как пел когда-то один рок-певец: «Живым — это лишь остановка в пути».

Утром третьего дня мы выступили.

Небо было серым, низким, давящим. Облака цеплялись за верхушки скал, обещая снег. Ветер дул в лицо, обещая нам незабываемые впечатления в пути.

Мы спустились по склону, оставив позади пустую пещеру. Я оглянулся. «Пустое гнездо» выглядело одиноким и заброшенным. Только дымок от нашего костра еще вился над ним, но скоро и он растворится в сером небе.

— Прощай, дом, — прошептал я. Это уже вторая пещера, которую мне приходилось оставлять, и хоть я и провел в ней гораздо меньше времени, чем в первой, я все равно успел там немного освоиться. Наверное, я все же не перелетный уж. Слишком домашний.

Мы шли на север, ориентируясь по знакам, которые Грох читал в природе, как я читаю посты в интернете. Поваленное дерево, направление полета птиц, форма муравейника — всё было указателями.

Мои ноги в обновленных мокасинах сначала казались неуклюжими, но я быстро приноровился. Трава и мох внутри пружинили, смягчая удары о камни. Жир, которым я теперь пропитывал кожу и втирал в ноги, защищал от влаги. Впервые за долгое время я мог сосредоточиться не на каждом шаге, а на дороге.

Мы шли молча. Грох берег дыхание. Я размышлял.

Впереди была зима. Настоящая, жестокая зима плейстоцена. И маленькая группа из двух человек, один из которых хромает, а второй не умеет охотиться, должна была добраться до убежища раньше, чем мир превратится в ледяной ад. Но самое страшное было даже не это. Еда. Если я правильно понял, зимой племя Гроха жило исключительно охотой, так как никаких доступных растений не было, все под снегом. А вот с охотой пока было сложнее всего. За все наше время путешествия мне удалось добыть лишь одного сурка, да Грох как-то смог убить камнями двух зайцев. Почти как в поговорке, но более удачно. Нас здорово выручали корни стрелолиста, дикий лук и еще какие-то растения, которые мне показывал Грох. Один раз мы набрели на какую-то дикую яблоню с мелкими кислыми плодами. Хотя, что значит «дикая», домашних в это время еще не существовало. Грох от перекуса отказался, а вот я смог отправить себе в желудок несколько кислых твердых яблок. Зимой ничего этого не будет, а охотник из меня пока никакой. Значит, нам по любому нужно найти племя Гроха, — иначе смерть.

К обеду мы вышли к реке. Это была не широкая Печора, которую я знал, а один из её притоков — бурный, холодный поток.

— Переход, — Грох указал на место, где река сужалась и бурлила, перегороженная валунами. — Здесь... мелко.

Мы перешли реку вброд. Вода была ледяной, она обжигала ноги даже сквозь кожу и траву. Я стиснул зубы, чтобы не заорать. На другом берегу мы остановились, чтобы отжать намокшие края шкур и потоптаться, разгоняя кровь.

И именно здесь, на берегу, я увидел следы.

Это были не старые, почти стертые отпечатки, которые мы видели у пещеры. Это были свежие следы. Много следов. И они шли на север.

Я присел на корточки. Отпечатки босых ног, широкие, с расставленными пальцами. Округлые, нечеткие следы, похожие на те, что оставляют мои «мокасины». Непрерывные длинные следы, будто что-то тащили — возможно, волокуши с грузом. И между всеми ними — маленькие следы. Дети.

— Грох, — я окликнул спутника. — Смотри.

Грох опустился рядом. Он провел рукой по земле, потрогал край отпечатка.

— Свежие, — сказал он. — Одно... или... два солнца назад.

Он поднял голову и принюхался. Его ноздри затрепетали.

— Они... близко, — выдохнул он.

Он повернулся ко мне. В его глазах горел огонь.

— Идем, Дан. Быстро. Хватит... кик. Теперь... идти.

Мы двинулись след в след. В спину нам дул ледяной ветер, а впереди, вдалеке, на фоне серого неба, вырисовывались темные силуэты скалистых гор. Мы больше не были потерянными странниками. Мы были охотниками, которые шли по следу своей стаи.

И я почему-то был уверен, что на этот раз нас ждет не пустота. Нас ждет дом.

Я поправил каменный нож на поясе и ускорил шаг. Мои ноги больше не болели. Моя спина больше не ныла. У меня была цель. И у меня был друг. А это уже немало для начала большого пути.

Глава 10. Нить Ариадны

Следы на берегу были как строчки в книге, которую я только учился читать. Грох видел в них историю, развернутую во времени и пространстве, а я пока выхватывал лишь отдельные слова, пытавшиеся сложиться в предложения.

Мы стояли у кромки воды, продрогшие насквозь после переправы. Мои самодельные мокасины, набитые сухой травой, мгновенно промокли, и теперь я чувствовал ледяной холод, сводивший судорогой мои измученные ноги.

— Смотри, — Грох опустился на корточки у глубокого отпечатка, где грязь уже подсохла по краям, но в центре еще держала форму. — Женщина. Тяжелая. Несет... — он провел рукой над землей, показывая на параллельную борозду, тянущуюся за следами. — Много... вещей.

Я присмотрелся. Действительно, рядом с отпечатками ног шла неглубокая борозда, будто кто-то тащил за собой что-то. Для меня это было просто углубление в земле, а для Гроха — целая база данных.

— Они идут... медленно, — продолжал он, поднимаясь и морщась от боли в ноге. — Дети... старики. Остановки... часто.

— Далеко ушли? — спросил я, посмотрев на север, где над степью висела серая пелена. Мой желудок, предательски урча, требовал топлива.

— Близко, — Грох втянул воздух. Его лицо было напряженным, как у гончей, взявшей след. — Запах... дым. Слабый. Ветер... дует туда. — Он указал на горы, темнеющие на горизонте. — Они там. За... холмами.

Это придало нам уверенности. Мы перестали экономить силы и ускорили шаг. Адреналин — страшное дело. Только что я думал о том, что мои ноги готовы отвалиться, а сейчас, подгоняемый мыслью о горячем костре и куске мяса, я шагал так, что, наверное, впервые в жизни Грох, хромая, едва поспевал за мной. Впрочем, быстрая ходьба позволила разогнать кровь и хоть немного согреться.

Мы шли по следу. И я видел, что многие в племени шли босиком. Почему? У них не было возможности сделать себе обувь типа моей? Скорее всего, она им просто не требовалась. Они привыкли. Они жили так с рождения и даже не задумывались о каком-то дополнительном комфорте. Я смотрел на эти отпечатки — широкие, расставленные пальцы, тяжелая пятка — и думал о том, что эти люди даже не подозревают, что за ними идет их соплеменник еще один оборванец из другого времени. Оборванец, обладающий знаниями больше, чем у них всех вместе взятых, но одновременно с этим не могущий эти знания применить. Парадокс.

Через час тропу пересек ручей. Мы перешли его по камням и остановились на другом берегу. Следы выходили из воды и... расходились.

— Что это? — я растерянно посмотрел на Гроха. — Они разделились?

Грох изучал землю. Он ползал на четвереньках, ощупывая грязь, нюхал мокрые камни.

— Нет, — буркнул он наконец. — Хитрость. След... ложный.

Он показал налево. Основной след явно вел туда.

— Пять... пошел. Отводить... враг.

— Почему пятеро, Грох? — спросил я. По моим прикидкам налево ушла большая часть группы, а вот направо, наоборот, вело всего несколько следов, да и те неявные.

— Хитрость, — повторил Грох.

Потом он показал прямо.

— Остальные... туда. Камень... прятать след. — Он показал движение, словно кто-то специально разбрасывал камни, чтобы скрыть следы на твердой земле.

— Зачем прятать? — не понял я. — От кого?

Грох поднял на меня глаза. В них была древняя, как этот мир, мудрость.

— Всегда... есть... враг. Дан... идет за следом. Львы... волки. Или... люди. Злой след... ведет в ловушку.

Меня продрало ознобом. Стадо мамонтов, племя людей — все они были добычей в этом мире. И если ты не умеешь путать следы, ты — мясо.

— Мы куда? — спросил я. — За ложным?

— Нет, — Грох решительно шагнул прямо, в сторону, где трава была примята, но явных следов не было. — За... племенем. Тот... кто ушел... вернется потом. Они... быстрый. Охотники.

— Они нас не убьют? — усомнился я. — Если мы наткнемся на разведчиков?

— Обязательно убьют, — утвердительно кивнул Грох. — Я бы убил.

— Класс, — буркнул себе под нос я. Бежать вперед сломя голову мне уже почему-то не хотелось.

Мы двинулись дальше. Теперь идти стало труднее. Приходилось буквально читать примятую траву, обломанные веточки, направление, в котором лежали камни. Мои менеджерские навыки здесь были бесполезны. Я пытался построить логическую цепочку, а Грох просто видел. Он видел, что этот стебель сломан недавно, а этот камень перевернут влажной стороной вверх.

К вечеру мы вышли к подножию холмов. Солнце уже катилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Стало резко холодать. Зима была все ближе. Ветер крепчал, срывая последние листья с карликовых берез.

— Стоп, — Грох вдруг замер, выставив руку.

Я едва не врезался в него.

— Что?

— Слушай.

Я замер, напрягая слух. Ветер свистел в ушах, шуршала трава. И где-то на грани восприятия... рычание. Глухое, утробное.

— Волки? — шепотом спросил я.

Грох качнул головой.

— Нет. Гиены. Стая. Большой... стая. Много.

Он показал направление. В низине, слева от нас, сгущались сумерки. Я ничего не увидел.

— Они... нашли след, — прошептал Грох. — Идут... за племенем.

Мне стало не по себе. Гиены. Твари, которые не боятся львов и могут обглодать за ночь тушу мамонта. Стая гиен, идущая по следу женщин и детей...

— Они их догонят? — спросил я, чувствуя, как во рту стало сухо.

— Ночь... скоро. Племя... спит. Огонь... греет. Но стая... ждет. Утром... Больной... ребенок. Старик. Легкая... еда. Тот, кто один…

Одни были мы. Гиены опасаются людей, боятся огня. Но когда это целая стая голодных хищников, два путника, идущие следом за большой группой людей, выглядят предпочтительной добычей.

— Мы должны! Должны добраться до племени до темноты! — я рванулся вперед.

Грох схватил меня за плечо и рывком вернул обратно.

— Нет! — прорычал он мне в лицо. — Не успеть. Далеко. Стая... увидит нас. Съедят.

— И что делать?! Стоять и смотреть?!

Грох задумался. В его глазах металась ярость охотника и холодный расчет стратега. Он посмотрел на гиен, потом на холмы, где скрывалось племя, потом на меня.

— Отвлечь, — сказал он наконец. — Стая... голодная. Глупая. Если... добыча... близко... они... бегут.

— Ты хочешь предложить им себя в качестве закуски? — Слова Гроха нравились мне все меньше и меньше, однако он, похоже, уже принял решение и потому выглядел спокойным и уверенным. У него все было просто. Два плюс два равно пять. Ну или три. Все зависит от того, покупаем мы или продаем.

— Нет. Ты... — он ткнул в меня пальцем. — Ты... бегать. Быстро.

— Я? Ты сбрендил? Я не могу убежать от стаи гиен!

— Не убежать. Вести. Туда. — Он указал на скалы в стороне от маршрута племени. — Тупик. Камни. Там... безопасно.

— А ты?

— Я... иду... к племени. Предупредить. Старый... знать. Воины... придут. Громить... стаю.

План был безумным. Я — наживка. Я должен вывести стаю на себя, загнать их в ловушку (или самому в нее попасть), а Грох тем временем приведет подмогу. Ну, если, конечно, приведет. Если я смогу убежать. Если Грох с больной ногой дойдет до племени. Если племя согласится прийти мне на помощь. Слишком много «если».

— Грох, я не выживу, — честно сказал я.

— Выживешь. Ты... Дан. Ты... хитрый. Ты... упрямый. Как... мамонт. Ты не кик. Ты гор!

Засранец, да он же пытался льстить мне. Хренов манипулятор. И что самое удивительное, его манипуляция сработала. Я не кик. Я гор. Герой каменного века. Твою мать… Нет… Все равно страшно.

Он сорвал с себя шкуру и кинул мне.

— Надень. Запах... Гроха. Запах... крови. Они... пойдут... за запахом.

Я взял шкуру. Она была тяжелой, вонючей, но хранила тепло его тела.

— Давай, — буркнул он. — Иди. Шуми. Зли их.

Я глубоко вдохнул. Посмотрел на Гроха. Он стоял, опираясь на копье, и в его глазах была уверенность. Он верил в меня. Этот волосатый дикарь верил в меня больше, чем я сам.

— Если меня сожрут, я превращусь в призрака и буду являться к тебе во снах, — пообещал я.

Грох оскалился в улыбке. Я сказал это по-русски, и он, конечно же, ничего не понял, но умудрился как-то интонационно распознать в моих словах сарказм.

— Иди... Дыанн.

Я развернулся и побежал. Не к племени. В сторону. К скалам.

Я орал. Я вопил что было сил, размахивая шкурой над головой. Я бил палкой по камням, создавая как можно больше шума.

— Эй! Твари! Сюда! Жратва пришла!

Серые тени в низине замерли. Потом раздался визг. Стая заметила меня. Должна была заметить. Я представлял, как они один за другим начали подниматься по склону. Десять... пятнадцать... двадцать силуэтов. А может быть, сто или тысяча. Считать было некогда. Уродливые, горбатые, с мощными челюстями. Я бежал. Мои ноги в мокасинах молотили землю. Я не оглядывался, но мозг дорисовывал тяжелое дыхание за спиной и клацанье зубов. Надеюсь, что наша уловка сработает, и я бегу не зря. Грох был прав — они были голодны, и я казался им легкой добычей.

Скалы приближались. Грох указал на расщелину — узкий проход между камнями, где гиены не могли бы напасть всем скопом.

Я влетел в проход, цепляясь за стены. Оглянулся.

Стая неслась ко мне лавиной.

— Ну, Данила, — прошептал я, сжимая в руке каменный нож, понимая, что это бесполезно. — Ты хотел приключений. Ты их получил.

Я уперся спиной в холодный камень. Проход позади меня был свободен, но длинным он не был — это был тупик. Просто щель, где я мог умереть с честью, убив хоть одну тварь.

Гиены остановились у входа. Вожак, огромный, со шрамом через всю морду, скалился глядя на меня. Он что-то прорычал, и стая начала заходить с флангов, карабкаясь по камням вверх.

Я был в ловушке. И помощи ждать было неоткуда. Но выковырять меня отсюда им будет нелегко.

Я стоял спиной к холодному камню, сжимая в руке бесполезный кремневый нож. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет наружу и ускачет прочь, бросив мое бренное тело на растерзание ораве хищников. Так прошло еще около двух часов, и я все еще был жив. Интересно, сколько потребуется Гроху, чтобы догнать племя и вернуться обратно. Да еще вопрос, удастся ли ему уговорить их помочь мне. А сам Грох? Придет ли он меня спасать? Вернется ли? Кто я для него? Странный неумеха, подозрительно похожий на «высоких»? А вдруг, придя в свое племя, он забудет обо мне. Да нет. Не может быть. На секунду мне стало стыдно, что я подумал о нем так плохо. Грох не бросит меня. Не знаю почему, но я был уверен в этом.

Гиены подходили осторожно. Они видели, что я загнан в угол, и не спешили. Вожак, тот самый гигант со шрамом, скалился, показывая желтые клыки, способные перекусить бедренную кость. Он что-то хрюкнул, и две твари начали карабкаться по стенам расщелины, чтобы напасть сверху. Сейчас, в сумерках, я еще мог контролировать их перемещение, но скоро стемнеет, и я ослепну, а вот они, вроде как, неплохо видят в темноте. Ну, лучше, чем я — это уж точно.

— Ну, идите, твари! — заорал я, размахивая ножом, больше для того, чтобы заглушить собственный страх. — Я вам не шаурма!

Вожак приготовился к прыжку. Он присел, напрягая мышцы...

И вдруг с неба, или, по крайней мере, с вершины скалы, на него обрушился огненный ад.

Это был не камень и не копье. Это был пылающий куст сухой полыни, перевязанный травой. Он рухнул прямо в центр прохода, поджигая сухую траву и мох, которыми была устлана эта расщелина. Вожак взвизгнул от неожиданности и боли и отскочил назад — искры попали ему прямо на морду. Стая шарахнулась. Те, что лезли по стенам, поспешно спрыгнули вниз.

Не растерявшись и не задумываясь, откуда взялся этот подарок судьбы, я схватил веник и начал поджигать сухую траву, плотно покрывающую землю возле входа в расщелину.

Пламя подхватилось. Сперва неохотно и вяло, оно постепенно начало набирать силу, поднимаясь выше и охватывая все большее количество травы вокруг. Стена жара ударила мне в лицо, чуть не опалив брови.

— Дан! Лежать! — раздался сверху голос Гроха.

Я упал на землю, закрывая голову руками, насколько позволяло пространство. Надо мной, в метре, просвистело тяжелое копье. Оно вонзилось в землю прямо перед носом вожака, который попытался было прорваться сквозь пламя.

Грох стоял на вершине скалы. В его руках был второй, еще более огромный пук горящей травы. Он швырнул его вниз, создавая вторую огненную преграду между мной и стаей.

— Лезь! — заорал он. — Лезь вверх! Лезь, Дан!

Повторять два раза мне не пришлось. Пользуясь тем, что гиены в панике отступили перед бушующим огнем, я рванул вглубь расщелины, туда, откуда пришел. Стены были узкими, я ободрал локти и колени, но выбрался на верхний уступ. Здесь я был уже в относительной безопасности.

Грох был еще выше, и сейчас он спускался ко мне, скользя по осыпи со своим костылем. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели торжеством.

— Огонь... жизнь, — прохрипел он, хватая меня за руку. — Они... боятся. Но... ненадолго. Идем! Надо подняться выше!

Мы полезли еще выше. Не оглядываясь. Позади нас визжала разъяренная, но растерянная стая, а мы уходили в ночь, подальше от огненного капкана.

Мы лезли, пока хватало сил. Когда я наконец рухнул на землю, не в силах сделать больше ни шагу, было уже совсем темно. Мы забились в какую-то промоину, прижались друг к другу, тяжело дыша.

— Ты... как? — спросил Грох, немного отдышавшись.

— Цел, — выдохнул я. — Ты... ты гений, Грох. Ты... ты нас спас. Но почему ты не пошел к племени? Почему не позвал своих, как предполагал сначала?

— План говно, — глубокомысленно ответил он, укладываясь удобнее. — Не успеть. Дыанн еда. Грох один.

— Запомнил, — прошептал я. — Вообще, это не очень хорошее слово, Грох. Но я с тобой согласен. План действительно был так себе.

В эту ночь мы не разжигали костер. Мы лежали, укрытые шкурами, и слушали ночь. Где-то вдалеке выли гиены, но они нас потеряли. Мы выжили. А план так или иначе сработал, потому что гиены отвлеклись на нас и не пошли караулить племя, а значит, пусть все было сделано и не так, как планировалось изначально, но своей цели мы добились.

Утром мы двинулись дальше. Следы племени были все еще свежими, но теперь мы шли с удвоенной осторожностью. Грох учил меня читать знаки не только на земле, но и в воздухе.

— Смотреть, — он указал на небо, где кружили вороны. — Там... падаль. Или... стоянка.

К обеду мы вышли к подножию холмов. Солнце уже катилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Стало резко холодать. Зима наступала по пятам.

— Стоп, — Грох вдруг замер, выставив руку.

Я едва не врезался в него.

— Что?

— Граница, — прошептал он. — Дальше... нельзя. Тихо.

Мы стояли на границе двух миров. Позади была степь, открытая и враждебная. Впереди — холмы, усеянные валунами и редкими деревьями. И там, в лощине, я увидел то, к чему мы так долго шли.

Дым.

Тонкая, едва заметная струйка поднималась из-за склона холма. Она была почти невидима, сливаясь с сумерками, но она была там. Жизнь была там.

— Они там, — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы дошли. Идем туда?

— Нет, — Грох схватил меня за локоть железной хваткой. — Не идти.

— Почему?! — я дернулся. — Грох, там тепло! Там еда! Мы шли столько дней!

— Дан! — он зашипел так, что я сразу заткнулся. — Ночь. Темно. Если... выйдешь... убьют.

Он прав. Идиот. Какой же я идиот. Я мысленно оторвал себе голову за нетерпение. Конечно же, мы не успеем дойти туда засветло, до заката оставалось менее часа. И не следовало быть экстрасенсом, чтобы предсказать, как поведут себя воины племени, увидев двух вышедших из темноты незнакомцев. Успеют ли они узнать Гроха, ведь они скорее всего считают его погибшим. А со мной все еще сложнее: мой внешний вид не оставлял мне шансов на понимание в таких условиях. Они пережили резню, устроенную «Высокими», они идут по опасной территории. Любой, кто вывалится на них из кустов с криком «Привет, я ваш новый менеджер!», получит удар копьём в грудь.

— Что делать? — спросил я уже шепотом.

— Ждать, — сказал Грох. — Ночь. Смотреть. Потом... сигнал.

— Какой сигнал?

Он показал на костяной амулет на своей груди.

— Зубр. Дух. Знать. Завтра... утром. Идти... медленно. Руки... видят.

— То есть я должен выйти к ним с поднятыми руками?

— Да. Не бежать. Не кричать. Идти... как друг.

— А если они всё равно начнут кидать камни?

— Тогда… беги, — усмехнулся Грох, и в его улыбке не было веселья. — Я... задержу.

— К черту такие планы, — буркнул я. — Мы пойдем вместе.

Мы нашли укрытие в расщелине между двумя валунами. Отсюда хорошо просматривался склон холма и выход из лощины. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и наблюдали.

Сумерки сгущались. Внизу, в лагере, зажглись огни. Они были слишком далеко, но я все равно воображал себе, что видел тени, движущиеся у костров. Слышал отдаленные звуки — глухие удары, смех (или мне показалось?), странный, ритмичный гул.

Я был так близко. Буквально в паре километров от меня сидели люди, у которых была еда и огонь. Мой желудок скрутило в тугой узел. Запах жареного мяса — реальный или галлюцинация — преследовал меня.

— Грох, — тихо спросил я в темноту. — А если Старый... если вождь не захочет меня оставлять? Я же... другой. Я ем их еду, но мало что могу дать взамен.

Грох молчал долго. Потом его грубая рука легла мне на плечо.

— Ты... дал, — сказал он. — Жизнь. Грох... был мертв. Ты... вытащил.

— Я просто перевязал ногу.

— Нет. Ты... не убил. Ты... тащил. Ты... делил еда. Ты... друг. Это... много. Больше... чем мясо.

Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание. В мире, где жизнь измеряется калориями и теплом, дружба была валютой, которую не так-то просто подделать.

— Спасибо, Грох, — прошептал я.

— Спать, — буркнул он. — Завтра... разговор. Много... слов.

Я закрыл глаза, но сон не шел. Я представлял завтрашний день. Выход из кустов. Десяток настороженных лиц. Копья, нацеленные мне в грудь. И я должен буду убедить их, что я не угроза. Что я — свой.

Я погладил кольцо на пальце. Кажется, завтра мне снова понадобится твоя помощь. Но, с другой стороны, а сегодня? Грох вернулся и фактически отбил меня от стаи гиен, которая ночью неминуемо меня бы сожрала. Это разве не чудо? Кто-то там наверху, видимо, наблюдает за мной, и этот кто-то решил, что закинул меня сюда не для того, чтобы слегка подкормить оголодавших хищников. Надеюсь, на корм оголодавшим аборигенам я тоже не предназначен.

— Спаси меня, боже, и от людоедов тоже, — пробормотал я и уснул.

Утро встретило нас инеем.

— Вставай, — шепнул Грох, тормоша меня. — Солнце... встает. Время.

Мы выбрались из расщелины. Грох шагал впереди, заметно прихрамывая, но держался прямо. Я — чуть позади, стараясь не отставать и не выглядеть угрозой. Мои руки были разведены в стороны — жест универсального «я безоружен» (хотя нож у меня на поясе был, но я не собирался его доставать).

Трава побелела и хрустела под ногами. С вечера я перешнуровал свои мокасины, предварительно набив их свежей сухой травой, и сейчас был очень доволен, что сделал это заранее, пусть и практически в темноте, но до заморозков. Несмотря на минусовую температуру ногам было не холодно.

Мы прошли по плато и приблизились к месту стоянки, причем сейчас оно находилось прямо под нами. Мы начали спускаться к лагерю.

Когда до первых камней, обозначавших границу стоянки, оставалось метров сто, из-за валуна вышли они.

Двое. Коренастые, мощные, в шкурах, накинутых на плечи. В руках — тяжелые копья с каменными наконечниками. Лица размалеваны охрой — красные полосы на скулах и лбу.

Они увидели нас. Увидели Гроха. Увидели меня.

Копья мгновенно поднялись, нацеливаясь нам в грудь. Один из них издал гортанный клич — предупреждение.

Я замер.

Грох шагнул вперед. Он не поднимал рук, но и не делал агрессивных движений. Он показал на амулет на своей груди, потом ударил себя кулаком в грудь.

— Грох! — крикнул он. — Сын... Зубра! Возвращаюсь!

Стража переглянулась. Они смотрели на Гроха, потом на меня. В их глазах читалось недоверие, смешанное с удивлением.

— Грох... мертв, — пролаял один из них, здоровяк с перебитым носом.

— Грох... жив! — рявкнул мой спутник. — Смотри! Нога! — он показал на свою сросшуюся ногу. — Враг... бил. Друг... спасал!

Он указал на меня.

Я стоял, чувствуя себя экспонатом на выставке. Два первобытных копья смотрели мне прямо в сердце. Любое резкое движение — и мне конец.

— Дан! — крикнул Грох. — Друг! Не враг!

Здоровяк с перебитым носом сплюнул на землю. Он что-то прорычал своему напарнику. Тот кивнул и скрылся за валуном, видимо, побежал за подкреплением.

Мы стояли. Ждали. Время тянулось, как резина.

Наконец, из-за холма показались новые фигуры. Их было много. Мужчины, женщины, дети. Они шли нам навстречу, привлеченные шумом.

И впереди всех шел он.

Старик.

Он был маленьким, сухим, как вяленая рыба, но в его движениях чувствовалась власть. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а седые волосы заплетены в тонкие косички, перемотанные ремешками. Глаза — пронзительные, черные — смотрели так, будто видели тебя насквозь.

Это был Старый. Вождь.

Он подошел к нам, не обращая внимания на копья стражи. Остановился в двух метрах от Гроха. Долго смотрел на него. Потом перевел взгляд на меня.

Я почувствовал себя голым под этим взглядом. Он видел всё — мою странную футболку, мои кривые мокасины, мои мягкие, не привыкшие к труду руки. Он видел во мне чужака. Аномалию.

— Грох, — тихо сказал Старый. Голос его был хриплым, но сильным. — Ты... вернулся.

— Да, Отец Отца, — Грох склонил голову. — Я... вернулся.

— А это... — Старый указал на меня костлявым пальцем. — Что... это?

— Это Дан, — сказал Грох. — Он... спас. Он... друг.

Старый подошел ко мне вплотную. Я почувствовал запах застарелого тела, пота, дыма и каких-то трав. Он потянул носом, принюхиваясь.

— Он... пахнет... не так, — сказал Старый. — Он... не наш. Он... не Высокий. Кто... ты?

Он задал вопрос мне. Я сглотнул. В горле пересохло. Я открыл рот, чтобы сказать, что я менеджер, что я попал сюда случайно, что я не знаю, как... Но потом посмотрел на Гроха. Он стоял, сжав кулаки, и в его глазах было спокойствие и уверенность.

Я вспомнил его слова. «Ты... дал жизнь. Это... много».

Я выпрямился. Посмотрел старику в глаза.

— Я Данила, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришел... издалека. Я друг Гроха. Я... умею работать. Я... не враг.

Бред. Полный бред. Но это было лучшее, что я мог придумать.

Старый молчал. Он изучал меня. Потом вдруг протянул руку и коснулся моей футболки. Потрогал ткань, недоуменно хмыкнул. Потом его пальцы скользнули ниже, к моим рукам. Он взял мою ладонь, перевернул её, посмотрел на израненные пальцы, на мозоли и порезы с царапинами, старые заживающие и совсем свежие, появившиеся после вчерашнего карабканья на скалу.

— Руки... мягкие, — он помолчал раздумывая. — Как... ребенок. Кик, — констатировал он.

Потом он посмотрел на мои ноги, на мои нелепые, сделанные Грохом из того, что было под рукой, мокасины.

— Ноги... в крови. Путь... долгий.

Он отпустил мою руку. Повернулся к племени.

— Грох... вернулся! — крикнул он, и голос его окреп. — Охотник... вернулся! Он привел... чужого. Чужой... спас его. Чужой... друг.

Он снова повернулся ко мне.

— Добро пожаловать... в племя... Зубра, Дан, — его глаза сузились. — Ты... докажешь. Завтра. Охота.

Он развернулся и пошел обратно к кострам, как будто внезапно потерял ко мне всякий интерес. Толпа расступилась перед ним.

Я выдохнул. Кажется, меня не убили. Меня приняли. Точнее, дали шанс.

Грох рядом со мной шумно выдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Старый... принял. Ты... член племени. Пока.

— Пока? — переспросил я.

— Да, — Грох похлопал меня по плечу. — Завтра... охота. Докажи... что не кик.

Я посмотрел на свои руки. Потом на горы, куда нам предстояло идти завтра. Мамонты. Бизоны. Пещерные львы. Сурка я уже бивал, теперь дело за мамонтом. По-моему, максимум что я могу им показать здесь — это пещерный стендап.

— Отлично, — пробормотал я. — Просто замечательно. Мой первый рабочий день в каменном веке. Надеюсь, стажировка не убьет меня.

Но внутри, под коркой страха, я чувствовал странное, горячее тепло. Я сделал это. Я прошел этот путь. Я привел Гроха домой. И теперь я был частью чего-то большего, чем просто выживание. Я был частью племени.

По крайней мере, до завтрашней охоты.

Глава 11 Испытание охотника

Проснулся я не от солнца, бьющего в глаза, и не от птичьего щебетания. Меня разбудил холод. Тот самый, пронизывающий до костей, который пробирается под шкуры и заставляет тело сворачиваться в позу эмбриона. Я лежал довольно далеко от одного из костров и поэтому его тепло совершенно меня не доставало. Переход еще не был закончен, мы нагнали племя по пути и сейчас оно решило сделать длительный привал, чтобы отдохнуть и набраться сил. Поэтому никаких юрт, чумов (или как называются местные вигвамы?) возводить не стали, и спали все как придется. Два воина ночью поддерживали костры, постоянно подкидывая в них собранные днем сучья и палки, но помогало это мало. Хотя должен заметить, что человек — это очень приспосабливаемое существо, почти как таракан, привыкает ко всему. Вот и я хоть и мерз, но холод переносил явно лучше, чем ранее. Думаю, окажись я в подобной ситуации в прошлой жизни, давно бы уже окочурился от переохлаждения или пневмонии, а здесь жив и даже не температурю. Но все равно, блин, холодно.

Я сел, пытаясь согреть руки дыханием. Моя футболка «Манчестер Юнайтед» окончательно превратилась в лохмотья. Она больше не грела, а лишь слабо прикрывала торс. Основное тепло я получал от накинутой на плечи шкуры, которую мне выдал Грох. Она пахла жиром, дымом и самим Грохом — запах, который я уже начинал ассоциировать с безопасностью.

Вокруг меня просыпалось племя.

Это было похоже на утренний ритуал пробуждения в муравейнике. Первым делом кто-то из женщин — коренастая, с грубым лицом, — подползла к костру греть руки, протягивая грубые темные ладони к тлеющим углям. Потом начали просыпаться и другие. Кто-то справлял нужду почти тут же, не отходя далеко. По-моему, о стеснительности в это время еще не знали. А может, не отходили дальше, чтобы не стать завтраком какого-нибудь пещерного льва или очередной стаи гиен.

Потом началась раздача еды.

Я смотрел, как это происходит, с жадным интересом и сосущей пустотой в желудке. Мы вчера вернулись, меня «приняли», но это не означало, что меня посадили за царский стол. Еда здесь была валютой. Самой ценной и, возможно, единственной.

Старый вождь сидел у огня на почетном месте — плоском камне, покрытом шкурой. Он первым получил кусок мяса. Вяленого, темного, жесткого, как подошва, но это было мясо. И как я понял, это был лучший кусок. Потом еду получили лучшие охотники — те двое, что первыми встретили нас вчера. Потом — матери с детьми. Потом — старики.

Грох, мой спутник и спаситель, получил свою долю — кусок ребра с остатками жира. Он встретился со мной взглядом и кивнул на пространство рядом с собой.

Я подошел, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с опаской, а кто-то — с откровенной враждебностью. Особенно этот здоровяк с перебитым носом, которого я прозвал про себя Молотом. Он не забыл, что я чужак.

Наконец, когда самые старые члены племени, воины, женщины и дети получили свои порции, одна из женщин — та самая, что разжигала костер — подошла ко мне. В её руках была миска из черепа какого-то животного. Она поставила её передо мной.

Внутри лежал кусок жилы и немного раздавленных ягод. Жижа.

— Ешь, — сказала она. — Сила... нужна.

Возможно, надо было что-то сказать, но я не знал, что. Выбирать не приходилось, и я брал то, что дают. Но желудок предательски урчал. Я повернулся обратно к Гроху.

— Садись, — буркнул Грох, отодвигаясь.

— Еда... дают... тем, кто... работает, — тихо сказал Грох, обгладывая кость. — Ты... вчера... мало. Сегодня... много. Докажешь.

— Докажу, — прошептал я. — Я готов.

Это была не щедрость. Это была инвестиция. Мне давали калории, чтобы я мог работать.

Я жадно съел всё, даже не почувствовав вкуса.

После завтрака, который скорее напоминал перекус, племя начало собираться. Мужчины брали копья, проверяли наконечники. Женщины собирали сети из ремней и корзины.

— Охота, — сказал Грох, поднимаясь. Он взял свое копье и посмотрел на меня. — Идем.

— А мне что делать? — спросил я, оглядываясь в поисках оружия.

Мне никто не дал копья. Молот, проходя мимо, презрительно хмыкнул и что-то прорычал. Смысл был понятен: «Ты слабый. Ты нам не нужен».

Мы вышли со стоянки и поднялись на плато. Снаружи было еще холоднее, чем в лагере. Там, хотя бы, не было ветра, так как стоянка была закрыта холмом, а во-вторых горели костры. Небо было чистым, бледно-голубым, но солнце грело слабо. Ветер с гор нес ледяную крупу. Здесь и лето-то было не особо теплым, но сейчас, когда зима подступала все ближе, и подавно было холодно.

Я шагал в конце группы, чувствуя себя пятым колесом в телеге. Мои самодельные мокасины держались молодцом, но пальцы уже начали мерзнуть. Я был безоружен, голоден и чувствовал себя глубоко несчастным.

Мы шли по каменистой тропе, поднимаясь все выше. Вокруг расстилалась тундра — низкие кустарники, мох, редкие карликовые березки. Жизни, казалось, не было. Только ветер и холод.

Но Грох и другие охотники видели жизнь. Они часто останавливались, приседали, трогали землю, нюхали воздух.

— Здесь, — шепнул Грох, указывая на пучок травы, примятый к земле. — Бизон. Прошел... мало. Свежий.

Я пригляделся. Трава была примята, но я не видел никаких следов копыт. Земля была твердой, каменистой. Как они это делают?

Мы шли еще с час. Наконец, головной дозорный поднял руку. Все замерли.

Мы вышли на край широкой долины, окруженной скалами. И там, внизу, я увидел их.

Бизоны.

Их было около двадцати. Огромные, темные туши, покрытые густой шерстью. Они стояли группой, копаясь в снегу в поисках травы. Из их ноздрей белыми облачками вырывались клубы пара. Моё сердце забилось чаще, разгоняя по телу адреналин. Его было столько, что я мгновенно забыл про холод и все остальные напасти, преследовавшие меня в последнее время. Если нам удастся добыть эту зверюгу, то еды хватит всем, а значит, велика вероятность, что и я наконец-то смогу налопаться от пуза. Нужно только проявить себя как надо, не подвести, оправдать. Эх, знать бы еще, что от меня требуется? Я видел бизонов в зоопарке и на картинках, но встретиться с ними в дикой природе... Это были танки. Живые танки.

Охотники начали расходиться. Они двигались бесшумно, используя камни и кустарники как укрытие. Их план был очевиден: окружить стадо и загнать его в узкий проход между скалами, где можно будет бить копьями наверняка.

Грох дернул меня за рукав.

— Ты... туда, — указал он на крайний правый фланг. — Кусты. Сиди. Смотри. Если... бегут... кричи. Махай.

— Махать? — переспросил я. — Грох, у меня нет копья!

— Ты... умный, — ответил он серьезно. — Копье... потом. Сначала... ум.

Он ушел, пригибаясь к земле. Я остался один.

Я добрался до указанных кустов, стараясь не шуметь. Лег на холодную землю, дрожа, но не от холода, а скорее от волнения и напряжения.

Я видел, как охотники занимают позиции. Они были профессионалами. Каждый шаг был выверен. Они знали, куда поставить ногу, чтобы не хрустнула ветка. Они знали, как дышать, чтобы пар не выдал их.

Но я также видел то, чего они, возможно, не видели. Или не понимали.

Стадо было нервным. Вожак, огромный бык с черной гривой, постоянно поднимал голову и принюхивался. Он чувствовал неладное. Но охотники приближались слишком быстро. Слишком прямолинейно.

Я вспомнил свои «менеджерские» тренинги по управлению кризисными ситуациями. Главное правило: не создавай панику заранее, но и не упусти момент. Если загонщики выйдут слишком рано, стадо рванет не в ловушку, а в открытую степь. И тогда всё — прощай, ужин.

Охотники на левом фланге были уже на позиции. Я видел, как Молот поднял копье. Он был готов к броску. Но ветер... Ветер дул от них к стаду.

Чёрт!

Бизон-вожак вдруг резко вскинул голову. Он повернул массивную морду в сторону Молота и других охотников. Он учуял их. Мгновение он стоял неподвижно, а затем издал низкий, утробный рык.

Стадо взорвалось паникой. Но они не побежали в ловушку — узкий проход между скалами, который подготовили охотники. Они рванули в другую сторону — вправо, в открытую степь, где не было засад.

— Нет! — прошептал я, видя, как рушится план.

Охотники выскочили из укрытий, крича и размахивая копьями, пытаясь перехватить убегающих зверей. Но было поздно. Стадо, повинуясь инстинкту, уходило. Быстрое, массивное, неудержимое.

Я видел разочарование на лицах охотников. Я видел, как Грох, наблюдавший с холма, сжимает бесполезное сейчас копье. Провал. Голодная зима.

И тут я понял.

Я был единственным, кто находился на правом фланге. На пути убегающего стада. Если бы они побежали прямо на меня... Нет, это самоубийство. Но если бы они немного изменили курс...

Я выскочил из кустов.

Я не стал кричать и махать руками, как сумасшедший. Это только разогнало бы их еще больше. Вместо этого я начал бежать параллельным курсом, чуть впереди стада.

Я бежал, превозмогая боль в ногах и легких. Я бежал, чтобы быть замеченным, но не быть догнанным. Конечно, я не мог обогнать скачущих галопом бизонов, но мои навыки игры в футбол наконец-то пригодились. Даже в самодельных мокасинах я передвигался сейчас быстрее большинства охотников. А еще я был ближе и был с нужной стороны. Это был мой шанс, и поэтому я выкладывался на полную.

Бизоны увидели меня. Вожак, несущийся впереди, на секунду скосил глаз. Убегающая серая масса начала смещаться влево, огибая меня.

Левее... еще левее...

Я бежал, направляя их, как пастух, у которого нет кнута и собаки. Только я сам — живая приманка.

А слева, куда я их гнал, был крутой обрыв. Не очень высокий, метра три, но ниже была узкая ловушка — промоина, огороженная скалами.

— Грох! — заорал я во весь голос, понимая, что еще минута, и бизоны затопчут меня или пронесутся мимо. — Гроооох!!!

Я увидел, как Грох и еще кто-то рванули с холма вниз. Он понял. Он увидел, куда я гоню стадо.

Стадо, спасаясь от бегущей фигуры справа, качнулось влево. Ненамного, но этого было как раз достаточно. И в этот момент Грох и двое других охотников начали кричать и бросать камни с той стороны, отрезая путь к отступлению.

Стадо, в панике и замешательстве, смешалось. Вожак, не успев затормозить, рухнул вниз, в промоину. За ним посыпались другие. Не все, может, штук пять или шесть. Но этого было достаточно.

Охота закончилась. Мы загнали их.

Я упал на землю, хватая ртом воздух. Сердце колотилось бешено. Я сделал это. Я, менеджер по логистике, без копья и силы, провел тактическую операцию по загону бизонов.

Ко мне подбежал Грох. Его лицо расплывалось в улыбке.

— Дан! — он ударил себя кулаком в грудь. — Гор! Очень... умный гор!

Остальные охотники смотрели на меня с уважением. Даже Молот. Он сплюнул на землю, но уже без пренебрежения, а с признанием факта.

Он медленно спустился с холма. Он подошел к промоине, где бизоны бились в ловушке, и потом посмотрел на меня.

— Хорошо, — сказал он просто. — Ты быстрый.

Вечером на стоянке воздух был пропитан запахом жареного мяса. Это был лучший запах в моей жизни. Я сидел у костра, и на моих коленях лежал настоящий, добрый кусок бизоньей вырезки. Я заработал его. Единственное, чего мне сейчас не хватало — это щепотка соли. Но и без соли это было невероятно вкусно. Я уже забыл, когда я ел мясо и ел в таком количестве. А жизнь-то налаживается, подумал я, прикасаясь к своему счастливому кольцу. Слава тебе Господи!

Я смотрел на огонь и думал о том, что хомо сапиенс — это не только сила мышц. Это сила ума. И сегодня я доказал это. И, наверное, в будущем в этом будет мой шанс. Я не смогу опередить их в зрении, обонянии, чтении следов, силе, выносливости. Максимум, в чем я могу быть лучше — это скорость. Но вот ум и смекалка — тут я просто обязан проявить себя. Не может быть, чтобы мозг человека из двадцать первого века не превзошёл по смекалке местных дикарей. Да, Данила. Пожалуй, в этом твой шанс. Это твоя козырная карта. Не профукай её, не разменяй по мелочи. И тогда снова можно будет подумать о захвате мира.

— Дан, — рядом со мной сел Грох. Он держал в руках какой-то предмет. — Держи.

Он протянул мне нож. Кремневый, аккуратно оббитый, с костяной рукоятью, обмотанной кожей. Я взял нож. Он был тяжелым, грубым, но идеально лежал в руке. Это был не первый мой трофей в этом мире. Но это был мой первый знак признания. И он был гораздо лучше того, что был у меня, хотя и мой старый раньше казался мне неплохим. Но сейчас, когда появилась возможность сравнивать, я увидел разницу.

— Твой, — сказал Грох. — Охотник... должен иметь... нож.

— Спасибо, Грох, — прошептал я.

— Ешь, Дан... — отмахнулся он. — Ешь. Завтра... опять охота.

Я усмехнулся. Завтра. Послезавтра. И так до бесконечности. Но сейчас у меня был нож, мясо и друг. А это уже немало.

Я вонзил зубы в горячее, дымящееся мясо. Оно было жестким, волокнистым, но для меня оно было вкуснее любого стейка в ресторане. Это был вкус победы. Вкус жизни.

После того как первый голод был утолен, стоянка ожила. Рядом со мной начали бегать, играя, дети, которых до этого не было заметно. Все взрослые были заняты делом. Кто-то чинил оружие, кто-то что-то мастерил, вырезая из дерева. Кто-то скоблил и выделывал шкуры тем самым способом, который я уже видел у Гроха, зажав один край шкуры зубами и вытянув другой ногами; они без устали скребли по ней каменными скребками.

Мясо раздали всем. Даже те, кто не участвовал в охоте — старики, дети, несколько больных, что лежали у костров, — получили свою долю. Я с удивлением заметил, что порции были строго распределены. Но не так, как накануне. В этот раз лучшие куски — грудина и печень — достались старикам и детям. Это была не демократия, а продуманная стратегия выживания. Дети — это будущее племени, а старики — его память. Потом мясо получали охотники, участвовавшие в сегодняшнем загоне. Мяса было реально много, и поэтому сегодня его хватило всем.

Я доел свой кусок, облизав жирные пальцы, и огляделся. Моя работа на сегодня была закончена, но сидеть без дела казалось неправильным. В этом мире бездельник — это нахлебник, а нахлебников не терпят.

Неподалеку группа женщин занималась обработкой свежей шкуры бизона. Они уже содрали её с туши, подогревая края у огня, чтобы жир расплавился, и теперь растягивали на земле, закрепляя костяными колышками.

Я подошел ближе. Среди них была та самая коренастая женщина, что разжигала утром костер. У неё были грубые, мозолистые руки и тяжелая челюсть, но взгляд — цепкий и умный. Я услышал, что другие называли её Матой — очень похоже на наше «мама».

Она увидела меня и нахмурилась.

— Чего? — хрипло спросила она. — Мясо... мало?

— Мясо... хорошо, — ответил я на своем ломаном. — Хочу... помочь.

Она фыркнула, указывая на край шкуры, который нужно было держать натянутым.

— Держи. Крепко.

Я присел, ухватившись за мокрый, скользкий край. Воняло сыростью и животным жиром. Женщина напротив — молодая, с ребенком, привязанным к спине, — взяла каменный скребок и начала с силой водить им по мездре. Раз-другой. Сухожилия и остатки мяса летели в сторону.

— Тяни! — рявкнула Мата.

Я потянул. Шкура была тяжелой и упругой. Мои руки, не привыкшие именно к такому упражнению, затряслись через минуту.

— Сильно! — Мата показала, как надо. Она уперлась ногой в землю и дернула шкуру так, что я едва не полетел вперед. — Кик. Кожа... не любит... кик.

Я стиснул зубы. Вспомнил, как Грох жевал края кожи. Здесь каждое движение было борьбой с материалом, который хотел сжаться и стать жестким, как дерево.

— Я... не слабый, — пробормотал я, упираясь пятками в камень. — Я... упрямый. Как мамонт. — Вспомнил я недавний комплимент, которым наградил меня Грох.

Мата фыркнула. В этом звуке не было насмешки, скорее — удивление.

Мы проработали так около часа. Мои плечи горели, пальцы онемели. Но я держал. Когда шкуру наконец обработали и натянули на каркас для сушки, Мата вытерла руки о бедра и посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра... опять.

Это была победа. Меня допустили к общественно полезному труду. Я перестал быть просто «гостем, который ест».

Вечером, когда сумерки сгустились, а костры догорели до углей, племя собралось в центре стоянки у самого большого костра. В него продолжали подбрасывать дрова, поэтому он единственный еще горел. Не было ни собраний, ни речей. Люди просто сидели вместе, греясь и смотря на огонь.

«Взвейтесь кострами, синие ночи» — некстати вспомнились мне строки пионерского гимна. Было в этом сидении у костра что-то объединяющее. Что-то, от чего на сердце становилось тепло и спокойно, а в груди радостно. Видимо, поэтому и у пионеров так ценились посиделки у костра. Генетическая память.

Я сидел рядом с Грохом. Он уже закончил скоблить кусок своей шкуры и теперь вырезал что-то из кости — может, наконечник, может, украшение. Рядом крутились дети. Трое мальчишек лет пяти-шести, чумазые и визгливые, играли с костями.

Я наблюдал за ними. Они раскладывали кости на земле, перекидывали их, кричали. Это была игра, но какая-то хаотичная.

— Грох, — спросил я. — Во что они... играют?

Грох поднял глаза.

— Кости. Считают. Кто... больше.

Я пригляделся. Они не просто бросали кости, они пытались их группировать. Но получалось плохо — путались, спорили.

Я вспомнил свои школьные годы, уроки математики и как мы играли в «камешки» на переменках. Простая логическая игра.

— Эй, — окликнул я одного из мальчишек — самого бойкого, с глубокими царапинами на коленях. — Иди сюда.

Мальчишка остановился, подозрительно косясь на меня. Дети в этом мире росли быстро и учились опасаться чужаков с молоком матери.

— Не бойся, — я показал пустые руки. — Смотри.

Я взял несколько плоских камешков, лежавших у входа, и разложил их на песке в ряд.

— Один, — показал я на первый. — Два. Три.

Мальчишка смотрел. Он знал эти слова. Но он не понимал, что я хочу этим сказать. Один, два, три, четыре, рука. Дальше было «много».

Я разложил вторую группу камней — из четырех штук.

— Один, два, три... — я указал на четвертый. — Четыре.

Мальчишка нахмурился.

— Много, — сказал он.

— Нет, — покачал я головой. — Не много. Четыре. Смотри. — Я показал три пальца, потом добавил четвертый. — Три... и один... четыре.

Он моргнул. В его глазах зажглась искра понимания.

— Тыре, — повторил он неуверенно.

— Да! — я кивнул. — Четыре. А теперь... пять.

Я показал всю пятерню.

Подошли другие дети. Они смотрели, как я учу их считать на пальцах и камнях. Это было что-то новое. Забавное, но непонятное.

Грох, сидевший рядом, перестал резать кость. Он наблюдал.

— Ты... учишь? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Они... умные. Маленькие... охотники... должны знать...

Грох кивнул. Он что-то прорычал себе под нос — может, одобрение.

Вскоре мальчишки уже сами раскладывали камни, споря, где «три», а где «пять». Я чувствовал странное удовлетворение. Я не просто выживал. Я передавал знания.

Ночь опустилась на стоянку. Люди начали укладываться спать. Шкуры и охапки сухой травы стелились на землю, тела прижимались друг к другу для тепла.

Я присмотрел себе место рядом с Грохом. Рядом с ним мне было комфортнее и спокойнее. За то время, что мы провели с ним вдвоем, я успел сильно привязаться к этому добродушному здоровяку. Да, я уже понял, что, несмотря на свой свирепый вид, в глубине души Грох был очень добрым.

Перед сном я снял с пальца кольцо. В темноте оно тускло блестело. Я провел пальцем по гравировке. «Спаси и сохрани». Интересно, сколько людей носили такие кольца до меня? И сколько из них оказались в похожей ситуации? В прошлой жизни я не раз читал истории о попаданцах, воспринимая их исключительно как вымысел, и даже в самых нелепых фантазиях не мог себе представить, что это может оказаться правдой. И вот теперь я здесь. А раз это произошло со мной, то есть очень большая вероятность, что я не первый попаданец в истории. Хотя, если были другие, то они наверняка оставили бы свои следы пребывания в истории. А может, они погибали сразу, как попадали в другой мир? Ведь и я мог быть просто растоптан каким-то носорогом в свой первый же день. Интересно, а в мой старый мир попадали жители из других миров? Не исключено. Иначе как объяснить тот скачок в развитии, произошедший за последние двести-триста лет?

Я снова вспомнил о доме. О мягкой кровати. О горячем душе. О кофе. Но эти образы уже начинали бледнеть. Реальность здесь была слишком яркой. Холод, голод, боль — они вытесняли воспоминания.

Я посмотрел на Гроха. Он уже спал, тихо посапывая. Его рука, даже во сне, лежала на рукояти ножа.

— Спокойной ночи, друг, — прошептал я.

Утром меня разбудил не холод, а шум.

В центре стоянки по-прежнему горел костер, и там столпились люди. Они возбужденно переговаривались.

Я встал, подтянул сползшую шкуру и подошел.

— Что случилось? — спросил я у Гроха, который стоял в кругу, напряженно вглядываясь во что-то на полу пещеры.

— Высокие... — буркнул он. — Плохо...

Я протиснулся вперед. На полу, у костра, лежал человек. Это был один из тех двоих часовых, что встретили нас вчера. Он был без сознания. Его левое плечо было перевязано грязными тряпками, пропитанными темным, почти черным цветом. Кровью.

Старый стоял над ним на коленях. Он что-то шептал, водя руками над раной. Шаман лечит. Или готовит к смерти.

— Что с ним? — спросил я.

— Стрела, — ответил Грох.

— Высокие? — У меня екнуло сердце. Высокие. Кроманьонцы. Те самые, что уничтожили летом группу Гроха.

— Где? Далеко?

— Там. — Грох указал на запад. — Три... перехода. Они... идут... сюда.

Над стоянкой повисла тишина. Страх, как холодная волна, прошел по толпе. Женщины прижимали к себе детей. Мужчины хватались за копья.

Я почувствовал, как мой желудок сжался в комок. Мы только нашли дом. Мы только начали жить. И теперь это?

Старый поднялся. Его лицо было серым, но глаза горели.

Грох повернулся ко мне. В его взгляде не было страха, только ярость.

— Дан, — сказал он. — Война... пришла.

«Только этого мне еще не хватало», — подумал я, но кивнул, сжимая в руке свой новый нож.

— Я готов, — сказал я. — Что... делать?

— Надо уходить. Дальше, на восток. Они не пойдут. — Подумав, сказал Старый.

Племя начало готовиться к переходу. Первоначально планировалось постоять здесь несколько дней, набраться сил, отдохнуть, заготовить впрок мясо, добытое после удачной охоты на зубров, но жизнь вносила коррективы. Женщины тушили огонь, собирали вещи. Мужчины проверяли оружие. Дети испуганно жались к женщинам.

А я стоял у костра, глядя на серое утреннее небо, и думал: «Господи, если ты меня слышишь... кажется, у нас проблемы. Надо срочно оптимизировать оборону».

Зима близко. Враги близко. А у нас есть только камни, копья и один менеджер из двадцать первого века, который только что научил детей считать до пяти.

Но мы выживем. Мы обязаны.

Глава 12 Быт и легенды

Мы шли уже второй день. Племя снималось с места легко, словно кочевники делали это всю жизнь — что, впрочем, было правдой. Я тащился в середине колонны, стараясь не отставать. Мои ноги в самодельных мокасинах, набитых сухой травой, утопали в сугробах, но, на удивление, не мерзли. Технология Гроха работала.

Но если ноги были в порядке, то дыхание стало проблемой. Ледяной воздух обжигал легкие, и я дышал, как запыхавшийся паровоз, выпуская клубы белого пара.

— Дан, — Грох шел рядом, заметно прихрамывая, но держа темп. — Рот...

— Что? — выдохнул я, не понимая, что он хочет мне сказать. Мой словарный запас был еще недостаточно богат, чтобы общаться свободно.

— Дышать, — он поправил свою шкуру на груди. — Дышать... шкура. Воздух... тепло.

Я послушно натянул край шкуры на лицо. С некоторой натяжкой это можно было назвать жилеткой с воротником. Вот в этот воротник я и спрятал нижнюю часть лица. Дышать стало труднее, зато воздух успевал немного согреваться. Мелочь, а спасает. В этом мире выживание складывалось из таких мелочей. Из умения правильно дышать и закрывать нос.

Впереди, во главе колонны, шел Старый. Он не оборачивался, но, казалось, чувствовал каждое движение племени. Рядом с ним — лучшие охотники. Молот шел чуть позади, его массивная фигура выделялась на фоне снега. Он ни разу не посмотрел в мою сторону после вчерашнего вечера, но я чувствовал его неприязненное ко мне отношение. Хотя я так и не смог понять, за что он меня невзлюбил. Так и подмывало подойти и спросить: «Это потому, что я белый?»

Мы двигались на восток, к «Зимнему Дому». Грох описывал его как место силы. «Стены... камень. Ветер... не дует. Тепло... есть». Звучало как рекламный буклет элитного коттеджа, но я был готов поселиться даже в пещере, лишь бы не в одиночестве.

— Далеко еще? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Грох остановился. Он поднял руку, указывая вперед. Там, за белой пеленой, темнели склоны высокого холма, изрезанного трещинами.

— Там, — буркнул он. — Будет... там.

Ничего не скажешь, информативно.

Я хотел спросить, будем ли мы там к заходу солнца, но прикусил язык. Мои менеджерские привычки — «оптимизация», «тайм-менеджмент» — здесь были бесполезны. Время измерялось не часами, а положением солнца и усталостью тела. Придем, когда придем. Доисторические антисамураи. У нас есть и путь, и цель.

Я попытался переключиться на изучение языка. Это было хоть каким-то способом отвлечься от холода и голода.

— Грох, — окликнул я. — А как сказать «завтра»?

Он повернул ко мне голову, нахмурив густые брови. Блин, как бы еще объяснить ему, что я имею в виду.

— Заг-тра? — переспросил он, и звук вышел странным, будто он пробовал неизвестное слово на вкус. — Нет... слова.

— Как нет? — удивился я. — Ну, когда солнце взойдет еще раз. После сна.

— Сон... будет, — кивнул он. — Потом... свет. Солнце.

— Вот это и есть «завтра», — попытался объяснить я. — Планировать на завтра.

Грох сплюнул в снег.

— Планировать?

Да, чувствую, это будет нелегко.

— Охота... есть. Солнце... есть или нет. Тучи есть или нет… А «завтра»... нет. Неправильно... Грох.

И тут я замолчал. Внезапно я понял. Это было как откровение. Для них будущее не существовало как абстрактная концепция. Было только вечное «сейчас», «следующий шаг», «следующий вдох». Может, поэтому они не боялись зимы так, как я? Они не представляли себе три месяца холода и тьмы. Да даже не три, судя по тому, как рано зима началась, длиться она будет с пол года. А они просто жили день за днем.

Еще двое суток спустя, когда солнце уже касалось горизонта, мы вошли в расщелину между холмами. Ветер здесь стих. И тут я увидел «Зимний Дом».

Это был не просто грот. Это была естественная крепость. Огромный навес из песчаника, нависающий над широкой площадкой, защищенной от ветров скалами с трех сторон. Вход был узким, почти незаметным, если не знать, куда смотреть.

— Пришли, — выдохнул Грох, и в его голосе я услышал облегчение.

Племя начало расселяться. Это не было заселением квартиры с чемоданами. Люди просто валились с ног, выбирая места у стен, подальше от сквозняков. Женщины сразу начали разжигать костры в заранее подготовленных очагах — черных кругах камней, видимо, оставшихся с прошлой зимы.

— Грох, что это за место? — спросил я своего товарища, осматриваясь. Оно было обжитым. — Вы здесь уже зимовали?

— Мы нет. Племя Гры да.

— А если племя Гры придет и тоже захочет здесь жить? Как мы будем делить это место, Грох?

— Не придет, — коротко ответил Грох, выслушав мой вопрос.

— Почему?

— Гры нет. Племя Гры нет.

— А высокие?

— Высокие далеко. Не пойдут.

Мне бы его оптимизм, но, впрочем, хорошо, если так. Неужели наше путешествие наконец-то закончено? Мне пока еще не верилось, что утром не надо будет вставать, разгибать закоченевшее тело, наваливать на себя максимум поклажи, которую я способен унести, и плестись в караване таких же, как я, бедолаг, но более приспособленных и более привыкших к подобным переходам.

Я нашел место рядом с Грохом, у стены. Упал на холодный камень, чувствуя, как ноют колени.

— Дом, милый дом, — пробормотал я, глядя на закопченный потолок пещеры.

«Дом» встретил нас запахом. Специфическим, густым, многослойным. Запах застарелого сгоревшего жира, пота, мочи и чего-то незнакомого, но не слишком приятного. Для человека из мира дезодорантов и освежителей воздуха эти запахи могли быть невыносимы, но я себя к таким уже не относил. Представляю, как шмонило от меня. За все короткое и неласковое лето мне удалось искупаться в реке всего три раза, причем из-за буквально ледяной воды купания эти были очень быстрыми. Я пах потом, пахли плохо выделанные шкуры, пахли ноги. Да и руки, наверное, тоже пахли не лучше, чем ноги. В общем, если вы заходили когда-нибудь в армейскую сушилку, где развешаны сотня портянок и стоит полсотни пар кирзовых сапог, в которых накануне пробежали марш-бросок на жаре, то вы меня поймете. Да и то, наверное, не до конца.

Грох, сидевший рядом, втянул ноздрями воздух и довольно рыгнул.

— Хорошо, — сказал он.

«Мне бы твой оптимизм», — подумал я, с трудом сдерживая рвотный позыв.

— Запах, — продолжил объяснять Грох. — Еда... здесь. Люди... здесь. Огонь... здесь. Нет... запаха... значит... смерть.

Философия. Что ж, в этом был смысл. Пустая пещера пахнет пылью и безысходностью. Жилая пещера пахнет людьми.

Пока я привыкал к ароматерапии, началось обустройство зимнего лагеря. Женщины, не отдыхая, взялись за дело. Мата, та самая коренастая женщина, которой накануне я помог чистить шкуру, теперь командовала остальными.

Первой задачей была вода. Снег лежал повсюду, но растопить его в нужном количестве — задача не из легких. Я с интересом наблюдал, как они это делают. Никаких кастрюль. Они использовали шкуры.

Это было гениально просто и сложно одновременно. Мата расстелила шкуру оленя над углублением в камне, закрепив края камнями. Внутрь набила снега. Потом взяла раскаленные камни из костра — двумя палками, как щипцами — и бросила в снег.

Шипение. Пар. Снег осел, превратившись в снежную мокрую кашу. Шкура не горела, потому что вода охлаждала её. Еще один заход и вот каша уже превратилась в воду. Сперва в холодную, но с каждым разом все теплее и теплее, пока вода не закипела.

— Умно, — кивнул я.

— Дан! — рявкнул Грох, прерывая мои наблюдения. — Не сиди. Помогай.

Он бросил мне связку сухих веток, которую мы притащили с собой.

— Тащи... к огню. Много.

Кипела вода в импровизированном котле и кипела вокруг работа. Я понял, что в племени нет «отдыхающих». Если ты не охотник, вернувшийся с добычей, ты должен работать. Я таскал ветки, палки, камни, сухую траву, мох. Измученные переходом мышцы ныли, но физический труд согревал лучше шкур.

К ночи пещера преобразилась. Огонь в трех очагах освещал стены, создавая пляшущие тени. Стало тепло. Не жарко, как в бане, но достаточно тепло, чтобы снять верхние шкуры и не околеть.

Мы сидели у главного костра. Круг замкнулся. Старый сидел на почетном месте. Охотники — рядом с ним. Женщины и дети — дальше. Я и Грох — на краю круга. Тихий вечер в семейном кругу.

Впереди было испытание едой.

Мяса, несмотря на очень удачную охоту, осталось немного. Большую часть пришлось бросить на месте стоянки, когда мы в спешке уходили подальше от дозора «высоких». Позже Грох объяснил мне, что если бы у нас было больше времени, как и планировалось сначала, то часть мяса мы бы начали вялить, или заморозили, часть спрятали бы на высоте в недоступном для хищников месте, и потом наши охотники вернулись бы за ним. Но получилось, как получилось. Племя и так было нагружено нехитрым скарбом, и взять удалось совсем немного. Да и то, что взяли, частично съели, пока дошли сюда.

В общем, оставшееся мясо нарезали тонкими полосками и кидали в еще одну шкуру, вроде той, в которой накануне растопили снег. Так я увидел, как варят уникальный, доисторический «протосуп». Пожалуй, этот рецепт следует осветить более подробно.

Варили его всё в той же шкуре, только побольше. Сперва кидая в шкуру камни и постоянно заменяя остывшие на новые, довели воду до кипения. Причем заняло это намного меньше времени, чем я предполагал. В кипящую воду кидали нарезанное тонкими полосками мясо, обломки костей, куски жил и немного жира. Никаких овощей, соли, специй. Только вода, жир и кости. С солью, как я уже говорил, здесь вообще была беда. Соли здесь не было. В процессе готовки кипение воды в шкуре поддерживали все теми же нагретыми на костре камнями. Через некоторое время ужин был готов.

Когда Мата начала разливать варево, я жадно наблюдал. Разливала она... странно. Черпаком служил череп маленького животного — может, косули. Но порции были крошечными. Жидкости — полчерпака, и кусок кости.

Мне досталась миска — выдолбленный камень, на котором обычно толкли орехи. Жидкость внутри была мутной, серой, с радужными кругами жира на поверхности.

Я поднес ко рту. Запах был тяжелым, животным. Сделал глоток.

— Ешь, — буркнул Грох, глядя, как я мнусь. — Кости... грызи. Внутри... сила.

Горло обожгло кипятком. Вкус — прогорклого жира и вареной шкуры (видимо, шкура-«кастрюля» всё же отдавала сок). Никакого удовольствия. Но желудок, сжавшийся в комок, отозвался благодарным урчанием. Калории. Тепло изнутри.

Я взял в руку кость. Она была твердой, жесткой, как камень. Я попробовал обглодать её. Невозможно. Скорее я переломаю свои зубы. Стоматологии тут, кстати, еще нет. Даже платной.

— Не так, — Грох показал. Он взял свою кость, расколол её камнем и выковырял пальцами белое желе костного мозга. — Ешь.

Я повторил. Вкусно не стало, но стало хотя бы сытно. Я чувствовал, как тепло разливается по венам.

Потом я заметил, как Мата выливает остатки жира из «кастрюли». Жидкость стекала на землю, в пещеру.

— Стой! — не выдержал я. — Зачем выливаешь?

Мата посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Мусор, — сказала она. — Твердое... останется.

— Это же жир! — я пытался объяснить жестами. — Жир... это жизнь. Зачем... в грязь?

Она пожала плечами. Для неё жир, не впитавшийся в кости или мясо, был отходом. Его не во что было собирать. Шкуры пропитались бы и протекли.

В голове вспыхнула искра. Идея! Давай, Данила, покажи, что ты не бесполезен!

Я огляделся. В углу пещеры лежала кора березы, принесенная, видимо, для растопки.

Я встал, подошел, взял кусок коры. Он был сухим, жестким. Я сунул его в воду, чтобы размочить, потом согнул, делая импровизированный ковш.

Подбежал к стекающей луже жира. Аккуратно собрал корой еще теплую субстанцию. Перелил в пустой выдолбленный камень.

Мата наблюдала за мной. Её лицо было непроницаемым.

— Зачем? — спросила она.

— Сохранить, — сказал я. — Завтра... нет... завтра. Солнце... будет. Холод... будет. Жир... нужен.

Я показал на застывающий жир.

— Топить... жир. Мазать... шкуры. Или... есть.

Грох, сидевший у огня, прислушался. Он что-то прорычал Мате. Та пожала плечами, но возражать не стала.

Я сел обратно, чувствуя себя глупо. Корпоративный менеджер, спасающий столовую ложку жира. Но я знал, что прав. В этом мире ресурсы не должны пропадать. Никакие.

После еды началась «социальная жизнь». Или то, что я принял за неё.

Никто не разговаривал. Не было рассказов у костра, песен (если не считать хриплого бормотания стариков) или смеха. Люди сидели, смотрели в огонь, чистили одежду, чесались.

Да, чесались. Это было повсеместным. Вши и блохи были нормой. Я чувствовал, как по моей спине ползает какая-то живность. Сначала я жутко мучился и пытался ловить паразитов, но потом понял — бесполезно. Я просто стал частью фауны. Вместе с принятием пришло облегчение. Нет, кровопийцы все так же изводили меня, но когда я начал воспринимать это как данность, стало как-то… легче, что ли?

— Дан, — голос Гроха вывел меня из оцепенения.

— Что?

— Спать. Рано... вставать.

— Во сколько? — спросил я по привычке.

Грох посмотрел на меня, не понимая. Потом показал на вход в пещеру.

— Вставать рано. Дрова, охота...

— Конечно, — вздохнул я. — Солнце придет, работу принесет. — Хотя отсутствие солнца не освобождало от почетной обязанности трудиться. Но я уже понимал, что работа тут была синонимом слова «жизнь». И никто не жаловался.

Я лег на свою шкуру, свернувшись калачиком. Перед этим я успел натаскать на свою лежанку немного сухой травы, поэтому сегодня спать было весьма комфортно. Эх, если бы еще не блохи. В будущем нужно будет обязательно заняться этим вопросом. Рядом, с другой стороны, уже храпел Грох. Его массивное тело излучало тепло, как печь.

Я смотрел на потолок, освещенный отблесками костра. Грязь, вонь, холод, вши. И при этом — чувство безопасности. Стены вокруг. Огонь. Люди.

Я закрыл глаза. Завтра предстояло разобраться с еще одной проблемой, о которой я пока старался не думать. Туалет.

Но это будет завтра. А сейчас — сон.

Утром я проснулся от того, что кто-то пнул меня по ногам.

Открыв глаза, я увидел Молота. Он стоял надо мной, возвышаясь, как скала. В руке он держал камень, достаточно тяжелый, для того чтобы проломить череп.

Вокруг все уже проснулись, но никто не вмешивался. Все смотрели, что будет дальше.

— Вставай, «охотник», — прорычал Молот. Он произнес это на своем языке, но смысл его был мне непонятен.

Я медленно сел, стараясь не делать резких движений. Мое сердце стучало, но адреналин, вбрасываемый в кровь, пока ничем не мог мне помочь.

— Ты чего хочешь, Молот? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. Драться с ним я не мог. Да и не видел причины для драки. Видимо, у него были ко мне какие-то претензии, но я пока так и не понял, какие именно. Но в любом случае, победить силой — не получится. Значит, нужно было победить хитростью.

Он ткнул пальцем в мою миску с остатками вчерашнего жира, которую я заботливо поставил в углу.

— Это... мое, — прорычал он. — Ты... украл. Жир... племени.

Он обвел рукой пещеру.

— Ты... кик. Ты... ешь. Мало... делаешь.

Он шагнул ближе. Я встал. Мои колени дрожали, но я выпрямился и, стоя перед ним, посмотрел ему в глаза. Говорят, хищникам нельзя смотреть в глаза, потому что они расценивают это как вызов и нападают. Интересно, а к неандертальцу это тоже относится?

— Я не крал, — ответил я громко, чтобы слышали остальные. — Я... спас. Мата... лила. В землю. Я... собрал.

— Врешь! — взревел Молот и замахнулся.

В этот момент я сделал единственное, что мог. Я не отступил. Я не закрылся руками. Я сделал шаг вперед и резко присел, уворачиваясь от удара. До того, как начать заниматься футболом, я посещал секцию бокса. Больших успехов достичь мне не удалось, но кое-какие базовые навыки остались. Итак, я классически ушел от удара Молота и ударил его в ответ.

Мой удар был бы смешон — слабый тычок кулаком в его мощный пресс. Но я и не собирался драться честно.

Пока он замахивался для второго удара, я пригнулся, схватил с земли горсть золы и песка и швырнул ему в лицо.

— Аргх! — взревел Молот, закрывая глаза и отшатываясь. Зола попала ему в глаза. Он уронил камень и начал тереть лицо. Неспортивно? Скажете вы, и будете правы. Но кто говорит о спорте? По-моему, это бои без правил, и зачинщиком выступал не я. Его сила, мощь, молчаливая поддержка большинства племени плюс камень, зажатый в руке, против моих не рыцарских приемов — это считай, что фейр-плей.

— Смотри! — заорал я, указывая на его ноги.

В пылу ярости он не заметил, как наступил на край раскаленного кострища. Его обувь, грубые кожаные носки, начала дымиться.

— Горит! — крикнул кто-то из женщин.

Молот замер, почувствовав жар. Он с проклятием начал топтаться, сбивая пламя. Я отскочил подальше, к стене, выставив перед собой руки.

— Я не враг, — тяжело дыша, сказал я. — Я... ум. Ты... сила. Вместе... племя.

Грох встал между нами. Он молча смотрел на Молота, потом на меня. Он видел всю стычку от начала и до сего момента, но вмешаться решил только сейчас. Хотя меня уже два раза могли прибить. Хорош защитник, нечего сказать.

— Молот, — прорычал Грох. — Ты... слепой. Дан... видел. Огонь... жалит.

Молот, чихая и отплевываясь сажей, зло зыркнул на меня. Его рука снова сжалась в кулак. Но тут подал голос Старый.

Он сидел на своем месте и наблюдал за представлением с видом старого льва, которого трудно чем-то удивить.

— Хватит, — голос Старого был тихим, но все услышали. — Молот... сильный. Дан... быстрый. Молот... потерял глаз. Дан... спас жир. Поровну.

Молот сплюнул кровью — видно, прикусил язык, пока чихал. Он погрозил мне кулаком, но отошел.

— Ты... труп, Дыанн, — прошептал он, проходя мимо.

— Ваше мнение очень важно для нас, — так же шепотом ответил я, хотя он вряд ли понял идиому.

Я сел обратно на свою лежанку, руки тряслись. Грох плюхнулся рядом.

— Ты... дурак, — сказал он, но в его голосе звучало что-то вроде уважения. — Молот... убить.

— Он бы убил, если бы я сбежал, — возразил я. — Догнал и убил бы. В бою я против него не выстоял бы. А так у меня был шанс.

— Шанс? — Грох перекатил слово во рту.

— Это когда ты побеждаешь не силой, а головой, — я потыкал себя пальцем в лоб.

Грох хмыкнул.

— Головой... бьют. Сильно.

— Это метафора, Грох. Неважно. Главное — я жив.

После этого инцидента атмосфера слегка разрядилась. Молот по-прежнему меня ненавидел, но больше пока не приставал. Может, в их мире уважали того, кто не сдавался и кусался, даже будучи слабым, а может, так подействовали слова Старого. Я не знаю. Сегодня, в течение всего дня, практически все племя без исключения занималось заготовкой дров. Грох, как мог, объяснил мне, что впереди нас ждут суровые зимние будни, и будут такие дни, когда из пещеры будет просто не выйти. Поэтому нужен запас. И запас солидный. Поэтому мужчины рубили каменными топорами подходящие деревья и делили их на такие куски, которые могут унести четыре человека. Женщины ломали палки и ветки помельче и складывали их в отдельные кучи: часть в пещере, а часть недалеко от входа. Даже дети собирали сухой хворост и кору, которые еще не окончательно скрылись под слоем снега, и тоже таскали все это добро в пещеру. Так прошел день. Обеденный перерыв предусмотрен не был.

Вечером, после ужина, когда ветер снаружи выл, словно стая голодных волков, все племя собралось у большого костра. Старый вышел в центр круга. На нем была надета странная маска — череп оленя с ветвистыми рогами. В руках он держал погремушку — высушенную тыкву с семечками внутри.

Началось «шоу битва экстрасенсов». Правда, участник был всего один.

Я сидел, прижавшись к каменной стене. Воздух в пещере сгустился. Женщины бросали в огонь пучки сушеных трав. Полынь. Белена. Что-то еще, пахучее и дурманящее.

Дым был густым, сладковатым, от него щипало в носу и першило в горле.

Старый начал танцевать. Это не был танец в нашем понимании — пластичный и красивый. Это были резкие, дерганые движения, удары ногами о землю, раскачивание всем телом. Он издавал звуки, которые не были словами — рычание, лай, свист, имитация воя ветра и криков различных зверей.

Зажатой в левой руке погремушкой он ритмично бил в бубен, изготовленный из чьих-то полукруглых рогов, на которые была натянута тонкая кожа. Звук отражался от стен пещеры и наполнял помещение ритмичным гулом: Бум... Бум... Бум...

Ритм был гипнотическим. Сердце начинало биться в такт.

Я чувствовал, как реальность размывается. Дым щипал глаза. Я моргнул, и тени на стене пещеры ожили. Казалось, что тени охотников, отбрасываемые огнем, превращаются в зверей — мамонтов, бизонов, львов. Они двигались, не повторяя движений людей.

— Грох, — шепнул я, чувствуя странное головокружение. — Что... они... делают?

— Духи, — так же шепотом ответил Грох. Он был бледен, его глаза расширены. — Старый... говорит. С Теми... Кто Ушел.

— С мертвыми?

— Нет. С предками. С силами... земли.

Старый вдруг остановился. Он замер, глядя в огонь. Его голос изменился, стал низким, гулким.

— Слушайте! — прорычал он. — Сказ о Детях Неба!

В пещере воцарилась мертвая тишина. Даже дети перестали возиться.

Грох наклонился ко мне, переводя шепотом то, что я не мог понять из-за сложного языка и странного транса.

— Давным-давно, — начал Грох, следя за ритмом Старого, — Небо... упало. Огонь... пришел. Большой... Звездный... Зверь.

Что? Что он имеет в виду? Метеорит? Или космический корабль?

— Звездный Зверь... упал на Землю. Сжег... леса. Убил... зверей. Но из зверь перед смертью родил людей-птиц.

Зверь родил людей-птиц? Да ё-мое, не иначе это были пилоты какого-то летательного аппарата!

— В Долгой Тьме, — продолжал Грох, — родились... Дети Неба. Они... высокие. Они... хитрые. Они... принесли с собой... смерть.

Старый указал рукой на запад. В сторону земель кроманьонцев.

— Они говорят... на языке ветра. Их копья... летят сами. Они... не любят Землю. Они... хотят... все.

— «Высокие»... — прошептал я.

— Да, — кивнул Грох. — Дети Неба. Проклятие. Они... идут за нами. Пока... Небо... не примет их обратно.

Старый закричал, высоко и пронзительно, и бросил в огонь охапку сухой травы. Пламя взметнулось до самого потолка, озаряя пещеру нестерпимым светом.

На секунду мне показалось, что в отблесках пламени я вижу лицо. Не лицо Старого. Лицо старика с добрыми глазами, в очках. Мой дед.

Он стоял среди теней и качал головой.

«Не бойся, Данила, — прозвучало у меня в голове, хотя губы его не двигались. — Ты видишь то, что они видят. Ты часть этого».

Я вздрогнул и потер глаза. Галлюцинация? Эффект дыма белены? Или реальный контакт с чем-то, что наука не может объяснить? А с другой стороны, сколько я еще буду прикрываться наукой и тем, что она может объяснить, а что нет? Мое появление она сможет объяснить? Интересно было бы послушать, как. Я всегда считал себя прагматиком и рациональным существом, не склонным верить в мистику и прочую чертовщину, но здесь, в дыму пещеры, под вой ветра снаружи и грохот бубна внутри, рациональность таяла.

Может, это был стресс. Может — магия. Но я точно знал одно: эта легенда не просто сказка. Подобное могли придумать писатели-фантасты в наше время. Но здесь, в эти годы, придумывать такое было просто незачем. Выходит, что «высокие» — они же кроманьонцы, они же мои будущие предки — это не параллельная неандертальцам ветвь, а потомки пришельцев, когда-то давно потерпевших крушение здесь звездолета. Одичавшие, растерявшие практически все знания своих прародителей, но все равно более развитые, чем местные племена неандертальцев. Вот это поворот.

Действо закончилось так же внезапно, как и началось. Старый упал на землю, тяжело дыша. Его тут же окружили женщины, напоили водой.

Племя начало расходиться, тихо переговариваясь.

Я сидел, не в силах подняться. Ноги мои не слушались меня.

Грох положил мне руку на плечо.

— Ты... видел? — спросил он, вглядываясь в мое лицо.

— Видел, — ответил я честно. — Тени.

— Хорошо, — кивнул он. — Значит... духи... тебя... не съели.

Мы легли спать. Но сон не шел.

Я смотрел в темноту.

«Дети Неба». Звездный Зверь.

Выходит, кроманьонцы для неандертальцев — это не просто другие люди. Это мистическое зло, последствия глобальной катастрофы. Они считают их чужаками, посланными небом, чтобы уничтожить мир.

И я, со своей точки зрения, ближе к «Высоким», чем к Гроху. У меня такая же высокая фигура, такой же лоб без надбровных дуг. Но они приняли меня. Грох защитил меня. Старый дал шанс.

Почему?

Я сжал в руке серебряное кольцо.

— Господи, — прошептал я в темноту. — Если ты есть... и если тебя нет... Спасибо. За Гроха. За огонь. За то, что Молот меня не убил.

Ответа не было. Только треск углей и дыхание спящего племени.

Но мне почему-то стало спокойнее. Я закрыл глаза и наконец уснул.

Завтра будет новый день. Будет быт, холод и работа. Будет борьба за место у огня. Но сейчас, в эту ночь духов, я понял главное.

Я — Данила «Дыанн».

Я — часть этого племени. Пусть странная, пусть слабая и не всеми пока принятая, но часть.

И если придут «Дети Неба», я буду драться. Не потому что я ненавижу своих предков. А потому что я защищу тех, кто принял меня в свой дом. В этот грязный, вонючий, но родной «Зимний Дом».

А легенду о Звездном Звере я запомню. Она может пригодиться. Если «Высокие» вернутся, я буду знать, о чем говорить с ними и что спрашивать. Правда, пока не знаю, на каком они говорят языке. Надеюсь, что на латыни. Потому что больше «мертвых» языков я не знал. Честно говоря, я не знал и латынь, но она была мне гораздо ближе, чем гортанный набор звуков, издаваемый Грохом и людьми его племени.

Глава 13 Законы пещеры

В «Зимнем Доме» наступило утро. В огромном зале пещеры стоял густой, тяжелый дух. Если поначалу он казался мне невыносимым, неприятным, порочным, то сегодня, после очередной ночи на «настоящем» месте, я ощутил всю глубину этого аромата. Это был коктейль из запахов: затхлая кожа, прогорклый жир, сухой навоз, который жгли для тепла, и острый, режущий ноздри аммиак.

Я открыл глаза. Серый, скудный свет едва пробивался снаружи. Рядом, свернувшись калачиком, сопел Грох. Его рука, даже во сне, крепко сжимала рукоять костяного ножа. Я попытался пошевелиться и поморщился. Спина затекла от твердого камня, несмотря на подстилку из веток и сена, которую я наломал вчера. Но хуже всего было то, что я почувствовал, как по груди, под ставшей уже родной, но невероятно грязной футболкой «Манчестер Юнайтед», что-то ползает.

Я дернулся, машинально почесал бок и замер, поймав себя на мысли: «Значит, это не сон». Вши. Мои давние знакомые. Если в начале пути я еще пытался с ними бороться, ловя и давя каждую тварь, то теперь понял бессмысленность этого занятия. В густой шерсти шкур, которые служили нам и одеждой, и постелью, они чувствовали себя как в раю. Бороться с ними вручную было всё равно что пытаться вычерпать море черпаком. Это была обыденность этого мира. Точно такая же, как солнце, снег и копья «высоких».

— Угх, — хрипло выдохнул Грох, просыпаясь. Он открыл один глаз, посмотрел на меня, потом на вход в пещеру. — Свет. Вставать.

Он сел, потянулся, хрустнув суставами, и его лицо исказилось в гримасе боли — нога всё еще беспокоила его. Но жалоб не было. Он просто протянул руку к своей «обуви» и начал перематывать ремешки, ослабшие за ночь.

Племя вокруг нас уже начало просыпаться. Это не была та утренняя суета, к которой я привык, когда проходил срочную службу в армии, или еще раньше в летнем лагере. Это было медленное, тяжелое пробуждение древнего организма. Люди поднимались, кутаясь в шкуры. Кто-то сразу же начинал кашлять — сухой, надрывный кашель эхом разносился по пещере. Старый, вождь, уже сидел на своем месте, наблюдая за пробуждением своего народа мутным, но внимательным взглядом.

Первым делом нужно было решить насущные физиологические проблемы. Вчера, и ранее в суматохе заселения, я как-то упустил этот момент из виду, справляя нужду на бегу за территорией. Но сегодня я увидел и оценил эту организацию быта во всей её первозданной красе.

Никаких уборных, разумеется, не было. Но существовала негласная, строго соблюдаемая география. Пещера имела уклон вглубь, в темные, неисследованные мной коридоры. Туда, в самую дальнюю, сырую и холодную часть, где воздух был неподвижен и сперт, уходили взрослые. Дети же, особенно самые маленькие, часто не утруждали себя хождением в дальний угол. Их оправления тут же присыпались золой или песком кем-то из женщин, и жизнь шла дальше. А случалось, что и не присыпали.

Я встал, чувствуя, как ледяной воздух обжигает ноги, и направился к «отхожему месту». Путь был не близким, метров тридцать вглубь пещеры, где свет костров уже не доставал. Я ориентировался на ощупь, по стене, и по усиливавшемуся запаху аммиака. Точно понял, что я на месте, когда наступил на что-то… В общем, когда кое на что наступил.

Когда я вернулся, у главного костра уже кипела жизнь. Женщины во главе с Матой занимались стряпней. Я подошел ближе, привлеченный запахом, который, несмотря на окружавшие меня и ранее ароматы, показался мне божественным — это был запах теплого варева.

Вот тут-то мне и открылась настоящая археология. Раньше, на привалах, мы ели кто как: держа мясо в руках или используя плоские камни. Но «Зимний Дом» подразумевал оседлость, а оседлость рождает быт.

Я сел в круг, стараясь не мешать. Мата разливала утреннюю похлебку — если этот мутный бульон с плавающими кусочками жира и обрывками жил можно было так назвать. Но моё внимание привлекла не еда, а то, во что Мата её наливала.

Это были не горшки. Глиняной керамики в это время еще не существовало. Обжигать глину не умели, а без обжига она лопалась, ломалась или растворялась водой. Я не увидел ни одной округлой чаши из глины. Вместо этого в руках у охотников и женщин были предметы, которые дед в детстве называл бы «подручными материалами». Первый тип посуды — это плоские камни. Тщательно подобранные плиты песчаника или сланца с естественным углублением посередине. Я взял такой «тарелку» в руки. Камень был шероховатым, но чистым. Жир скатывался по гладкой поверхности каплями. Второй тип был куда интереснее. В руках у Старого я увидел то, что по форме напоминало чашу, но было сделано... из черепа. Аккуратно очищенный, срезанный по краям череп крупного оленя или тура. Когда Мата наливала бульон в протянутую Старым «тарелку», я заметил, что изнутри она чем-то покрыта. Чем-то темным, матовым. Более внимательно рассмотреть я не успел.

— Грох, — толкнул я локтем соседа. — Что это? У Старого?

Грох проследил за моим взглядом и хмыкнул.

— Чаша. Хороший... череп.

— Вижу, что череп, а внутри? Что внутри?

— Внутри... пузырь.

Я едва не поперхнулся. Вот тебе и керамика! Ремесленное развитие каменного века: жесткий каркас из кости черепа, а внутри — натянутый, высушенный и, видимо, обработанный жиром мочевой пузырь животного. Это позволяло держать жидкость. Сочетание кости и внутреннего органа какого-то животного — гениальное инженерное решение. Мочевой пузырь держал воду, не размокая, а череп придавал ему форму и прочность.

Мне достался еще один вариант — глубокая костяная лопатка, что-то вроде половинки лопатки бизона, которая служила миской. Я повертел её в руках. Странно держать в руках часть скелета, из которого ешь, но на такие мелочи внимания я уже не обращал.

Мата зачерпнула варево длинной полой костью с отбитыми концами — прообразом половника — и плеснула мне в «тарелку».

— Ешь, — буркнула она. — Холодно.

Я осторожно поднес кость ко рту. Жидкость была почти кипятком. Я сделал глоток. Вкус — воды, жира и чуть горчащего привкуса старого мяса. Никаких специй. Но тепло разлилось по желудку, разгоняя утренний озноб. Хорошо! Не верите? Можете попробовать? Минимум четыре звезды Мишлен, не меньше!

Сидя и наблюдая за тем, как племя торопливо поглощает скудный завтрак, я снова и снова возвращался мыслями к посуде. Менеджер во мне не мог успокоиться. Это же неэффективно! Ну, относительно эффективно для их уровня, но наверняка можно же изготовить нормальные кружки!

Ладно, Данила, — подумал я, кусая губы. — Ты в палеолите. У тебя нет печи для обжига. У тебя нет гончарного круга. Но что у тебя есть?

У меня была глина. Я видел её у ручья, когда мы подошли к пещере. Жирная, синяя глина. Сейчас, правда, там всё замерзло и скрыто снегом, но летом-то снова будет возможность набрать её.

И у меня появилась одна мысль. Я посмотрел на костяную «чашу» Старого. Почему бы не попробовать? Сырая глина растворится в воде. Но если я сделаю из глины чашу, а потом дам ей высохнуть на солнце или просто у огня? Она будет хрупкой. Она размокнет, если налить воды. Керамика требует обжига при высокой температуре. У нас есть костер, но температура там неравномерная, глина просто треснет.

Но что, если использовать метод, который я видел в каком-то документальном фильме? Плетение. Если сплести из прутьев или корней каркас, а потом обмазать его глиной? Нет, та же проблема с обжигом. Треснет.

Я посмотрел на Мату. Она вытирала руки о передник из шкуры. Шкура. Мягкая, но непромокаемая (если выделана правильно). Желудок. Мочевой пузырь. Это были лучшие «сосуды» того времени. Относительно просты в изготовлении и доступны. Но их главный недостаток – недолговечность. Один раз продырявишь — и всё, пиши пропало.

А камень? Камень вечен. Я посмотрел на плоскую каменную тарелку с остатками жира. Камень не проткнуть, не разбить. Нет, разбить, конечно, возможно, но это надо хорошо постараться. Но он держит форму, и в нем можно варить.

«Летом надо будет попробовать глину, — решил я. — Если я, конечно, доживу до лета. Даже если треснет. Хоть что-то, созданное человеческой рукой, а не природой».

Но все эти эксперименты в любом случае придется отложить до лета, если оно, конечно, у меня настанет.

Завтрак закончился, когда Старый поднялся. Это был сигнал. Племя затихло. Оказывается, обычай прекращать прием пищи, когда из-за стола выходит монарх, гораздо старше, чем я мог себе представить.

— Скоро светло..., — прохрипел вождь. — День... короткий. Охота... нужна. Мало... мяса.

Его глаза скользнули по собравшимся. Остановились на Грохе, потом на мне.

— Грох... Молот... Дыанн... идти. — Он назвал еще пару имен молодых охотников.

Я вздохнул. Отправляться куда-то в компании Молота мне совсем не улыбалось, но видимо, Старый отправил нас именно в таком составе не просто так. Он несомненно был хорошим психологом. На уровне своего времени, разумеется. Старый продолжил распределять обязанности, назначая костровых и сборщиков дров, а я подошел к выходу из пещеры и поежился. Снова охота. Интересно, на кого в этот раз? Стадо зубров мы в таком составе вряд ли сможем загнать.

Молот и Грох начали собираться, о чем-то переговариваясь. Мне собирать было нечего. Я привычно проверил свои мокасины — вдруг что застряло? — поправил нож на поясе. Грох взял два копья: одно тяжелое, для ближнего боя, второе полегче, для метания. Молот, проходя мимо меня, демонстративно сплюнул на пол и проверил свой каменный топор. Его спутники — молодые, крепкие парни с агрессивным выражением лиц — тоже смотрели на меня с подозрением. Для них я был всё еще «чужаком», «белым уродом», который непонятно как оказался здесь.

— Дан, — Грох положил мне руку на плечо. — Идешь... сзади. Смотри... ноги. Следы. Если... слышишь... тихо — руки... вверх. Знак.

— Понял, — кивнул я. — Я — замыкающий. Есть, сэр!

Мы вышли из пещеры. Снаружи мир ослепил меня белизной. Снег, молодой, чистый, яркий, скрипел под ногами. Он был совершенно не похож на городской, грязный, перемешанный с пылью, песком и солью. Воздух был таким чистым и холодным, что обжигал горло при каждом вдохе.

Мы спустились со склона, на котором прятался вход в пещеру, и углубились в редколесье. Деревья здесь были чахлыми, скрюченными ветрами, покрытыми изморозью. Ландшафт был суровым: холмы, каменные россыпи и замерзшие русла ручьев.

Охотники шли молча. Грох, несмотря на хромоту, задавал темп. Молот ушел вперед, как разведчик. Я плелся замыкающим, стараясь ступать след в след за предпоследним охотником, чтобы не шуметь лишний раз.

Охота на мамонтов или бизонов — это коллективная операция, требующая загона, ловушек и согласованных действий. Но сегодня мы искали другую добычу. Мелкую, но не менее ценную. Шкуры, сухожилия, кости — всё шло в дело. Примерно через полчаса пути Молот остановился. Он присел, изучая снег. Мы замерли.

Я смотрел на его широкую спину и думал, что именно видит он. Для меня снег был просто белой простыней. Но Молот провел пальцем по небольшой ямке, едва заметной под кустом.

— Заяц, — прошептал Грох мне на ухо. — Белый. Спит.

Я пригляделся. Никакого зайца я не видел. Только бугорок снега.

Молот сделал знак рукой. Двое охотников начали обходить кусты с флангов. Я остался на месте, сжимая бесполезный нож. Я понимал, что мое оружие здесь почти бессильно. Внезапно бугорок взорвался снегом. Белое пятно метнулось прочь с невероятной скоростью.

— Ха! — выдохнул Молот и метнул свое копье.

Бросок был мастерским. Короткое копье просвистело в воздухе и... ушло в снег в метре от того места, где только что был заяц. Зверёк резко прыгнул в сторону и помчался вдаль, оставляя за собой белое облачко оседающего пушистого снега.

Молот зло ударил кулаком по бедру. Охотники переглянулись. Первая неудача. Догонять и даже идти по следу мы почему-то не стали. Мы пошли дальше. Я старался быть полезным, но пока не понимал, чем. Высматривал вокруг что-то необычное. Пытался заметить какие-нибудь следы или движение, но безрезультатно. Я заметил, что Грох часто останавливается и принюхивается. Запах. В этом мире запах значил больше, чем следы на снегу. Я тоже старательно втягивал носом воздух, но кроме обжигающего мороза ничего не чувствовал.

— Туда, — Грох указал на заросли сухого тростника у замерзшей лужи.

Мы медленно окружили тростник. Я занял позицию с подветренной стороны, как учил Грох. Вдруг из зарослей с шумом взлетела птица. Куропатка или что-то похожее на неё! Серая, отлично различимая на фоне свежего снега, она низко летела над землей. Охотники вскинули копья, но кидать по летящей птице палками с каменными наконечниками — занятие с низкой вероятностью успеха.

Я бросил кусок льда, не в птицу, а перед ней, пытаясь сбить её с курса. Ледышка просвистел мимо, но испуганная куропатка резко сменила направление и... влетела прямо под пущенное Молотом копье. Оно не пронзило тушку насквозь, а ударило по крылу, и птица, трепыхаясь, упала в снег. Это была победа! Мы подбежали ближе. Птица крутилась, билась, поднимая снежную пыль. Молот шагнул вперед и быстро свернул ей шею.

Он поднял добычу, повесил её на пояс и обернулся. Его взгляд встретился с моим. Он нахмурился, но ничего не сказал. Он видел, что я бросил кусок льда. Видел, что птица изменила курс.

Один из молодых охотников буркнул что-то негромко. Я услышал, но не понял, о чем он говорит — словарный запас мой был еще недостаточно развит.

— Нет, — возразил Грох. — Дан... видел. Направил.

Это была маленькая победа. Я не убил, но я помог. Я участвовал в процессе. Я был не просто балластом. Охота продолжалась еще часа три, а потом мы повернули домой, чтобы успеть вернуться засветло.

Добыча была скудной: пара куропаток и один заяц, которого мы всё же поймали позже, когда он выскочил из-под ног одного из молодых охотников. Но это была еда. Это была жизнь. Жизнь всего племени.

Мы шли назад, к пещере, когда впереди, за поворотом тропы, я увидел их.

Сначала я подумал, что это собаки. Огромные, серые, лохматые собаки. Но потом, когда они вышли из тени деревьев на освещенный снегом склон, я понял. Волки. Их было пятеро. Они стояли, метрах в пятидесяти от нас, на пригорке. Вожак, крупный зверь с серебристой шерстью на загривке, смотрел прямо на нас. Он не скалился, не рычал. Он просто стоял и смотрел.

Моё сердце заколотилось сильнее. Я напрягся, готовый бежать или лезть на дерево. Вокруг меня охотники тоже замерли. Но они не хватались за копья. Не кричали, пытаясь отпугнуть. Молот лишь слегка приподнял своё копье, обозначая готовность, в случае необходимости пустить его в ход.

— Волки, — прошептал я.

— Да, — спокойно кивнул Грох.

— Они... нападут? — спросил я, чувствуя, как холодок страха ползет по спине.

Грох покачал головой.

— Нет. Сытые, — бросил Молот через плечо, не оборачиваясь. — Мы... идем... они... идут.

Я смотрел на волков и не мог понять. Почему они не боятся? В моем мире волки избегали людей. Здесь же они вели себя так, будто мы были частью их экосистемы.

— Они... не враги? — уточнил я.

— Враги, — сказал Грох. — Но... умные. Мы... убиваем... мамонта, зубра. Они... доедают. Мы... оставляем... кости. Они... грызут.

Аутсорсинг. Они использовали нас как инструмент охоты, а мы используем их как санитаров. Хрупкий нейтралитет. Я вспомнил дедовы рассказы о том, что именно из таких вот отношений страха и взаимной выгоды потом появилась собака. Но сейчас это были не друзья. Это были конкуренты, которые могли перегрызть горло раненому охотнику, если бы он отстал от группы.

Волки постояли еще немного, потом вожак повернулся, и стая бесшумно растворилась в лесу, словно их никогда и не было.

— Идем, — скомандовал Молот. — Темно... Скоро.

Мы продолжили путь. Я то и дело оглядывался, чувствуя на спине чужие взгляды. Но ни волков, ни каких-либо других хищников больше видно не было. Вокруг была только тишина заснеженного леса.

Когда мы подходили к пещере, я уже мысленно планировал свой вечер. У меня была идея насчет спального места. И насчет посуды. И насчет вшей. Мозг уже строил планы улучшений.

«Сначала — постель, — решил я. — Потом — посуда. Потом... посмотрим. Главное — выжить. Сегодня, похоже, мне снова это удалось».

Мы вошли в тепло пещеры, неся скудную добычу. «Милый дом» гостеприимно встретил нас застоявшимся смрадом, полумраком и, самое главное, теплом! Странное дело, когда находишься в пещере долгое время, то начинаешь привыкать к царящим там ароматам и уже вроде бы как и не ощущаешь их. Чувствуешь, конечно, но они не так раздражают. А вот стоит тебе прогуляться по свежему воздуху, как ощущения при возвращении накатывают с новой силой. До тошноты. А вот с Грохом, Молотом и остальными обитателями пещеры похоже такого эффекта не происходило. Интересно, я смогу когда-нибудь тоже привыкнуть, или это врожденное, находящееся где-то на генном уровне?

Отогнув край закрывавшей вход шкуры, мы протиснулись внутрь, неся с собой холод и добычу. Переход от ледяной тишины леса к душному, пропитанному запахами тел жару пещеры был шокирующим.

Женщины тут же подхватили нашу нехитрую добычу. Курица и заяц — это далеко не мамонт, но для «Зимнего Дома», где каждый кусок мяса был на вес золота, это был праздник. Мата взяла зайца и начала сноровисто потрошить его прямо у костра, ловкими, привычными движениями извлекая внутренности.

Я отошел в сторону, чувствуя, как по телу разливается предательская слабость. Адреналин от охоты и встречи с волками схлынул, уступая место усталости. Ноги гудели. Но садиться просто так, без дела, было нельзя. В племени не было понятия «отдых» в моем понимании. Если ты не спишь и не ешь — ты работаешь.

Я оглядел свой «угол». Третьи сутки в этой пещере, а мое спальное место всё ещё выглядело как небрежная куча мусора. Шкуры сбивались, под ними проступал холодный камень, а набивка из травы свалялась и утрамбовалась, совершенно не выполняя своей первоначальной функции.

— Дан, — окликнула меня Мата. Она поманила меня рукой, указывая на кучу оленьих шкур, которые нужно было расчесать и размять.

Я кивнул, но сначала подошел к своему лежбищу. Сорвал старую, промятую подстилку. Стало видно камень. Он был ледяным. Даже огонь, горевший в центре, не прогревал пол достаточно.

Мне нужен был изолятор. Серьезный, а не пара пучков сухой травы.

Я пошел к выходу из пещеры. Снаружи, в расщелинах скал, где ветер сдувал снег, рос мох. Я заметил его еще вчера, когда мы ходили за дровами, но тогда не придал значения. Сейчас же, вспоминая лекции деда и старые книги по выживанию, я понял: это спасение.

Сфагнум. Торфяной мох.

Я набрал его полную охапку. Он был сухим, упругим, светло-зеленым с рыжиной. На ощупь — мягкий, как губка. Я сделал несколько ходок, приготовив приличную кучу мха.

Вернувшись в пещеру, я начал работу. Сначала я расчистил камень, подметая пыль импровизированным веником, собранным из пучка веток. Потом начал выкладывать слой мха. Грох, сидевший неподалеку и чинивший ремешок, с интересом наблюдал за мной.

— Зачем... трава? — спросил он. — Сон... на шкуре... хорошо.

— Шкура... мокнет, — ответил я, укладывая мох толстым, плотным слоем, стараясь создать эффект матраса. — Шкура... давит. Камень... холодный. Мох... сухой. Мох... тепло.

— Мох... гнить, — скептически заметил Грох.

— Нет, — покачал я головой. — Мох... пить... воду. Сухой... он... чистый. Нет... гнить.

Это было ключевое свойство сфагнума, которое я помнил из книг. Он обладал невероятной гигроскопичностью — мог впитать воды в двадцать раз больше своего веса. Но главное — в нем содержатся природные антисептики, фенолоподобные вещества. В нем не заводятся бактерии, плесень, насекомые. В средние века из него даже повязки делали. И мне показалось, что это должен быть неплохой способ избавиться от сырости и, возможно, немного умерить пыл блох. Не уверен насчет этих кровососов, но точно помнил, что муравьи во мху никогда не заводятся. Это было еще одной из причин, почему деревянные срубы изб прокладывали именно мхом.

Я уложил слой мха толщиной в ладонь, а сверху накрыл его шкурой, подогнув края вниз, чтобы получилось некое подобие матраса. Получилось неровно, бугристо, но когда я сел и попробовал нажать рукой — камень не чувствовалось. Пружинило.

— Хорошо, — буркнул подошедший Молот. Он посмотрел на мою постель, потом на свою — просто кучу шкур на камнях. — Мягко.

— Камень... твердый, — ответил я, повторяя его интонацию. — Спина... болит.

Молот хмыкнул. Не улыбнулся, но в его взгляде промелькнуло что-то вроде: «Хитрый этот Дан, хоть и кик».

Но главное сражение дня было впереди.

Я почесал плечо. Потом бок. Потом под лопаткой. Черт. Блохи и вши чувствовали себя полноправными хозяевами пещеры. Взрослые охотники просто жили с этим, привыкнув с детства. Дети часто чесали вшивые головы, иногда до крови. Это было нормой. Но мой организм, изнеженный шампунями и душем два раза в день, бунтовал. Зуд не давал спать, а расчесы грозили воспалением. В мире без антибиотиков любая царапина — риск сепсиса.

Мне нужен был план химической войны.

Я оглядел пещеру. Летом и осенью женщины собирали травы, и теперь пучки сухих растений висели под потолком, прокопченые дымом костра, или лежали в нишах. Большинство из них я знал: это была полынь — горькая, серая, самая распространенная трава степи. Её сушили для лечения ран и желудка, а также для трута. Если я правильно понял объяснение Гроха, обычно трав заготовляли много больше, но в этом году, в связи с переходом, взяли с собой лишь столько, сколько смогли принести. А вот рядом с полынью я увидел венички засушенных цветов с желтыми шарообразными цветками. Если ничего не путаю – это была пижма.

Полынь. Пижма. Горечь. Эфирные масла.

Получив разрешение Маты, я снял со стены два таких пучка и вернулся к своей лежанке.

— Дан, — Мата нахмурилась, глядя, как я высыпаю на камень ворох сухой полыни и начинаю перетирать в руках жесткие стебли. — Траву... портишь. Лекарство... нужно?

— Нет, — твердо сказал я. — Это... не лекарство. Это... оружие.

— Оружие? — она удивилась. — На... врага?

— Да, — я показал на себя, потом почесался, изображая муки. — Маленький... враг. Кусает.

Я взял пучок полыни и начал растирать его в ладонях, стараясь раскрошить сухие листья в пыль. Запах стал резким, удушливым, горьким — именно то, что нужно. После этого я вновь разобрал свою новую «кровать» и положил растертую траву под свою новую подстилку из мха, в самый низ.

После этого я подошел к куче хвороста, которую дети натаскали днем, пока мы были на охоте. Помимо сухих веток, там были лапы ели и пучки сосновой хвои — их приносили для подстилки или для того, чтобы бросать в огонь: смолистый хвойный дым густ и горяч, он хорошо прогревает пещеру. Я взял охапку еловых лап.

— И... это, — буркнул я, обламывая иголки.

Хвоя была свежей, ароматной. Я набил ею импровизированную подушку, свернутую мной из старой растрепанной шкуры, отданной мне вчера Матой, смешав иголки с остатками сухой травы. Смолистый, терпкий запах хвои мгновенно перебил затхлый дух старой шерсти.

Мата смотрела на это действо с недоумением. Для неё травы были либо сырьем для костра, либо лекарством. Идея использовать запах как репеллент против паразитов была для них в диковинку. Они привыкли терпеть. Терпение было их главным достоинством. Они принимали боль, голод и насекомых как неизбежность, данную духами.

А я не хотел терпеть.

— Горький... запах... и... смола, — попытался я объяснить на их языке, указывая на полынь и хвою. — Маленькие... кусачие... духи... не любят... колючее... и... горькое.

Я завершил обустройство своего спального места. Теперь у меня была постель: нижний слой из антисептического мха, который не гнил и не плесневел, и пропитанная полынью шкура, которая должна была отогнать блох. Это была маленькая крепость внутри большой пещеры.

Тем временем на улице уже давно стемнело. Зимний световой день здесь очень короткий. Снаружи выл ветер, наметая сугробы у входа, которые нам придется разгребать утром. Внутри же, после ужина, началась традиционная жизнь.

Я сидел у своего обновленного места, чувствуя, как гудит спина. Еда — пара кусков зайчатины и миска бульона — согрела желудок.

Рядом возились дети. Мальчишки, с которыми я считал камни накануне, подошли ко мне. Они принесли с собой что-то, завернутое в листья. Один из них, тот самый бойкий парнишка с царапинами на коленях (я про себя звал его Прыгуном за неугомонность), развернул сверток. Там лежали кости.

Не просто кости, а «бабки» — таранные кости копытных. Игрушка древности.

— Дыанн, — позвал он. — Играть?

Я улыбнулся. Даже в ледниковом периоде дети остаются детьми.

— Давай, — кивнул я.

Я показал им, как можно расставлять кости, пытаясь выбить одну другой. Мы играли, смеялись, спорили. Я учил их считать не просто «раз, два, много», а использовать числа как инструмент игры. «У тебя три кости, у меня две. У кого больше?» Это была простая арифметика, но для них это было откровение. Я учил их, а они учили меня. Языку, общению, взаимопониманию.

Наблюдая за их горящими глазами, я чувствовал прилив тепла, не связанный с костром. Это было чувство сопричастности. Я учил их, а они учили меня — быть частью стаи, быть своим. Дети не видели во мне урода или чужака. Для них я был источником новых забав и странных знаний.

Подошел Грох. Он сел рядом, наблюдая за игрой. Его лицо было расслабленным, что я видел очень редко.

— Дан... учить... дети, — констатировал он.

— Они... умные, — ответил я. — Быстро соображают. Мозги хорошо работают.

— Мозги... мягкие, — хмыкнул Грох. — Кости... крепкие. Дети невкусные.

— Чего? — вытаращил я глаза на него, и тут он внезапно расхохотался. Наверное, это была первая шутка, услышанная мною в этом мире. Вот такое своеобразное у Гроха было чувство юмора. Но самое главное, что оно было! Чувство юмора — это то, что отличает человека от животного, и в этот момент я окончательно осознал, что неандертальцы точно такие же люди, как и мы. Ну, или теперь уже «я».

— Мозги... управляют... костями, — резюмировал я, когда Грох прекратил смеяться.

Грох задумался. Он посмотрел на детей, потом на меня.

— Ты... другой, Дан. Ты... не охотник. Ты... не воин. Ты... делатель.

— Делатель? — переспросил я. Это было новое слово.

— Да. Ты... делаешь... мох... мягким. Ты... делаешь... траву... оружием. Ты... делаешь... числа... игрой.

Он положил свою тяжелую руку мне на плечо.

— Старый... видел. Племя... видит. Ты... нужен. Не для... мяса. Для... ума.

Это была, пожалуй, самая трогательная речь, которую я слышал от неандертальца. Я понял, что прошел еще один этап интеграции. Меня приняли не как лишнюю пару рук (которые, честно говоря, были довольно слабы), а как специалиста. Как человека, который может то, чего не могут они. От меня теперь требовался сущий пустяк. Оправдать возложенные на меня надежды. Не подвести.

Внезапно с улицы донесся вой. Долгий, тягучий, перекатывающийся эхом по скалам. Дети замерли. Игры и шутки прекратились. Все охотники в пещере разом повернули головы к входу. Вой повторился. Ближе.

— Волки, — тихо сказал Грох.

Я вспомнил нашу встречу днем. Стадный инстинкт, симбиоз, страх.

— Они... близко, — прошептал я.

— Они... чувствуют... кровь, — ответил Грох, глядя на догорающий очаг. — Заяц... кровь.

Вот так всегда. Не дадут расслабиться. Только подумаешь, что жизнь вроде как налаживается, есть тепло, еда, крыша над головой, веселый друг, и тут же тебе напоминают, что вокруг нас — тьма, холод и голодные пасти. И эти пасти следят за нами. Ну, следят, естественно, не пасти, а глаза, но сожрут нас, в случае чего именно пасти. Подождут, когда мы ослабнем, когда оступимся, и схарчат за милую душу. Но все равно я заметил, что поведение волков очень сильно отличалось от тех же гиен. Было ощущение, что волки могут уживаться с людьми. Оставаться не менее опасными, хищными, но соседями. Могут жить рядом с человеком, чего не скажешь о гиенах, которые существовали одним днем.

Я лег на свою новую постель, укрывшись шкурой. Запах полыни щекотал нос, но это был приятный запах — запах борьбы за чистоту. Где-то снаружи выли волки, а в темных углах пещеры шуршала жизнь, невидимая, но осязаемая. Я вспомнил, что так и не помог Мате с оленьими шкурами, хотя и пообещал. Нда, не успел заработать авторитет как уже «порчу карму». Завтра, обязательно нужно будет исправиться.

Я закрыл глаза. Третий день в «Зимнем Доме» завершился. Я был жив. У меня была постель, и постель эта была более удобной, чем вчера. У меня была еда в желудке. И у меня были мысли — о посуде, о волках, о том, как пережить зиму.

Завтра мне снова придется доказывать, что я не «кик». Завтра мы, возможно, пойдем за дровами или на новую охоту. Но сейчас, в этот момент, я мог позволить себе просто лежать и слушать дыхание племени. Дыхание людей, которые стали моей семьей. Странной, волосатой, пахнущей потом и грязью, семьей.

Я покрутил серебряное кольцо на пальце — мой талисман, мой мост между мирами.

— Спокойной ночи, Грох, — прошептал я.

— Угх, — отозвался он из темноты.

Завтра будет новый день. И я буду к нему готов.

Глава 14 Ледяная ловушка

Просыпаться в пещере было всё ещё тяжело, но сегодня я впервые за долгое время не почувствовал утреннего отчаяния. Моя «инновационная» постель сработала. Запах полыни, пижмы и хвои не был ароматерапией из спа-салона, но он хотя бы немного перебивал запах немытого тела и старой шкуры. А главное — я не чесался.

Я сел, потягиваясь. Сон был глубоким, без сновидений про бабушкин музей или бесконечные отчеты. Рядом заворочался Грох. Он открыл глаза, посмотрел на меня, потом потянулся носом к моей подстилке.

— Пахнет... лес, — буркнул он.

— Это... хорошо, — ответил я, вставая. — Вши... не любят. Чесаться... будешь меньше.

Грох недоверчиво хмыкнул, но промолчал. Он был практиком. Если «трава и иголки» работают — значит, это правильно.

Я оглядел пещеру. Племя просыпалось. Люди выбирались из своих спальных мест, кутаясь в шкуры. И тут я заметил, что на меня смотрят не только Грох со Старым. Несколько молодых охотников, сидевших у соседнего костра, бросали на мое ложе завистливые взгляды.

Но самым неприятным был взгляд Молота.

Он сидел в десяти метрах от меня, на куче старых, свалявшихся шкур. Его спальное место выглядело так же, как и у всех — примятая трава, грязная кожа, холодный камень снизу. Молот медленно жевал кусок вяленого мяса, не сводя с меня глаз. В его взгляде не было агрессии, злобы или зависти. А было осознание того, что он уже принял решение, и теперь вопрос только в том, как именно он будет претворять его в жизнь. Он видел, что я, чужак, слабак, сплю мягче и, возможно, теплее его.

В мире офисной политики это называлось бы «конфликт на почве неравенства бонусов». В мире неандертальцев это означало, что у меня проблемы. Молот встал. Не спеша потянулся, бросил кость в огонь, рыгнул и направился ко мне.

Я напрягся. Проверил, где мой нож — на поясе, под шкурой. Но смогу ли я пустить его в ход? Молот — это тебе не гиена и не сурок. Отстаивать свои интересы, конечно, надо, но как далеко сможет зайти он, а самое главное — как далеко смогу зайти я, если конфликт опять, как в прошлый раз, пойдет по нарастающей? Еще после первой стычки я понял, что следующая — лишь вопрос времени, и вот это время пришло.

— Эй, Дыанн, — прорычал он, остановившись в двух шагах. — Вставай.

Я не сдвинулся с места. Спокойствие. Данила, ты менеджер. Ты решаешь конфликты переговорами, а не кулаками (особенно когда твои кулаки против его — как пушинка против молота).

— Я... сижу, — ответил я ровно. — Что... надо, Молот?

— Твое... место, — он ткнул пальцем в мою подстилку из мха. — Мягкое. Мое... твердое. — Он топнул ногой по камню. — Молот... охотник. Молот... бил... медведя. Дан... кик. Дан... спит... как... вождь.

Он говорил медленно, чеканя слова, чтобы все слышали. Вокруг начала собираться толпа. Женщины притихли, дети перестали возиться. Все смотрели на нас с любопытством. Им было интересно, что будет дальше. Какие-то развлечения случались здесь не часто. Давным-давно было сказано: чтобы народ не занимался глупостями, ему нужно дать хлеба и зрелищ. Хотя это еще только будет сказано много тысяч лет спустя, но я думаю, что вы поняли мою мысль. В общем, сейчас все наблюдали рейдерский захват территории.

— Ты... встал. Ушел. — Молот шагнул ближе, нависая надо мной. — Я... лягу.

Он не спрашивал. Он ставил меня перед фактом. По законам племени, сильный имеет право на лучшее. Если я уступлю — я признаю себя «кик» окончательно. Я стану изгоем, которого можно пинать и обирать. Если буду драться — он меня просто убьет.

Времени на раздумья не было. Нужно было третье решение.

— Стой, — сказал я, не повышая голос, но глядя ему прямо в глаза.

Молот замер, удивленный моей наглостью.

— Это... не... место, — продолжил я, кладя руку на мох. — Это... ум.

— Ум? — Молот скривился. — Ум... не греет.

— Ум... греет, — возразил я. — Ты... видишь... мох? Ты... видишь... хвоя? Камень... холодный. Мох... не дает... холод. Хвоя... дает... дух. Я... сделал... это. Мои... руки. Моя... голова.

Я медленно встал, но не отошел в сторону, а жестом пригласил его посмотреть.

— Ты... сильный, Молот. Ты... гор. Твое... место... должно быть... гор.

Я указал на его старое ложе.

— Там... камень. Там... боль. Спина... болит. Нога... болит. Ты... не сможешь... охотиться... хорошо. — Я бил в его слабое место — боеспособность. — А здесь... — я похлопал свою постель, — здесь... тепло. Сухо.

Молот нахмурился. Он не понимал, к чему я клоню, и не ожидал, что я буду хвалить его.

— Твое... место... мягкое, — прорычал он. — Дай... мне.

— Нет, — жестко ответил я. — Это... мое. Я... сделал.

В пещере повисла тишина. Молот сжал кулаки. Его рука потянулась к ножу.

— Но... — я вскинул руку, делая жест «стоп», — я... могу... сделать... для тебя.

Молот замер.

— Что?

— Я... беру... мох. Я... беру... хвоя. Я... делаю... место... для тебя, — я показал на его угол. — Такое же... мягкое. Может... лучше.

Я развел руками.

— Ты... охотник. Ты... приносишь... мясо. Я... делаю... тепло. Мы... меняем.

Торг. Самый древний язык в мире. Бартер. Деньги пока еще не изобретены, но схема «товар – услуга» может сработать. Других вариантов у меня не было, фокус с песком в глаза второй раз не проканал бы.

Молот колебался. Его гордость требовала отнять у меня всё, растоптать наглеца. Но его спина, натруженная за годы охоты, ныла от холода. А перспектива получить мягкое, сухое место без драки, просто за то, что он «охотник», льстила его эго.

— Сделаешь... лучше? — спросил он с подозрением.

— Да, — кивнул я. — Завтра... утром. Ты... будешь... спать... как... Зубр.

Молот перевел взгляд на Старого. Вождь сидел на своем месте и молча наблюдал за сценой. Он не вмешивался. Это был тест для нас обоих. Для меня — на смекалку. Для Молота — на терпение.

Старый медленно кивнул. Едва заметное движение головой.

Молот выдохнул.

— Хорошо, — буркнул он. — Ты... делаешь... место. Завтра. Если... плохо... я сломаю... тебе... нога.

Он развернулся и ушел к своему костру, толкнув меня плечом — не сильно, но чувствительно.

Я выдохнул. Колени дрожали. Моя первая маленькая победа в корпоративной войне каменного века. Интересно, сколько еще их будет? Я сохранил лицо, сохранил постель и, что самое важное, сохранил кости целыми. По крайней мере, до завтра. Теперь мне предстояло сдержать слово.

После завтрака, который прошел в относительной тишине, Старый объявил план на день. Мяса оставалось на два дня, не больше. Зимой охотники племени редко рисковали уходить далеко в тундру за крупной дичью. Энергии тратилось больше, чем можно было получить от добычи. Но кроме охоты здесь существовал такой замечательный промысел, как рыбалка!

— Рыба, — сказал Старый, указывая на выход. — Грох, Дан, Молот... идете. Другие... дрова.

Рыбалка зимой. Сразу вспоминаются анекдоты про то, сколько бутылок водки брать и в чем вообще отличие от летней рыбалки, если не выходить из автобуса. Так вот, зимняя рыбалка в каменном веке не имеет ничего общего с пьянкой на льду возле просверленной лунки. С алкоголем здесь, кстати, проблем нет. Ну, в том смысле, что нет алкоголя, соответственно, нет и проблем. А вот рыбалка присутствовала.

Мы спустились к реке. Это был тот самый бурный поток, который я видел на подходе к месту нашей зимовки — приток Печоры, бурный и быстрый. Здесь, у скал, река сужалась, и течение было таким сильным, что лед не смог сковать воду целиком. На излучине, там, где вода билась о камни, чернели полыньи.

Вокруг стоял густой туман — испарение от теплой воды на морозе.

— Там, — Грох указал на полынью.

Лодок, разумеется, не было и быть не могло. Никто не стал бы тащить долбленку через перевалы, а плетеные корзины, обмазанные смолой, годились для тихой воды озер, но не для этой бешеной реки. Мы стояли на берегу.

— Как? — спросил я, глядя на черную, маслянистую воду. — Удочек... нет. Сети... нет.

— Руки, — коротко ответил Молот. Он уже стаскивал с себя шкуры.

Я округлил глаза. Голыми руками? В ледяной воде? Зимой?

— Хитрость, — Грох положил мне руку на плечо. — Не... руки. Палка.

Он показал мне длинный шест, который мы притащили с собой. На его конце была вырублена зазубрина — что-то вроде остроги.

— Рыба... спит, — объяснил Грох. — Медленная. В яме. Глубоко.

Мы подошли к краю полыньи. Лед по краям был обломан и снова намерз неровными наплывами. Скользко.

Молот, оставшись в набедренной повязке, лег на лед, свесив голову над самой водой. Ветер тут же запорошил его обнаженную спину снегом.

— Свет... нет. Тень... нет, — шептал он, вглядываясь в воду.

Он держал палку наготове. Я стоял рядом, поражаясь его выдержке. Вода внизу казалась черной, непроницаемой. Но Молот видел.

Вдруг его рука дернулась. Резкий удар. Брызги. Шест ушел в воду, Молот напрягся, упираясь грудью в лед.

— Помогай! — рявкнул он.

Грох бросился к нему, хватая за ноги, чтобы Молот не скользнул в полынью. Я замер, не понимая, что от меня требуется. Перехватить острогу? Оттащить Молота от края полыньи? Что, черт возьми, делать-то? Молот повернулся на бок и сел, свесив ноги прямо в воду. Потом он аккуратно вытащил из воды шест, который прижимал до этого к дну. На остроге билась огромная рыбина. Не знаю, что это было — что-то среднее между щукой и налимом, но весила она килограмма три, не меньше. Чешуя блестела в скудном свете.

— Бью! — выдохнул Молот. Лицо его покраснело от напряжения, руки, казалось, окаменели.

Он сбросил рыбу на лед, и Грох тут же оглушил её камнем.

— Ты... Дан, — Грох повернулся ко мне. — Твоя... очередь.

— Что? — я попятился. — Я... не умею. Вода... ледяная.

— Учи, — отрезал Грох. — Охотник... должен...

Мне пришлось раздеваться. Ну, в смысле снять свои шкуры. Лежать на льду в них, конечно, было бы сперва комфортней, но если я их намочу, то вряд ли доберусь потом до пещеры живым. Я разделся, оставив только мокасины на ногах. Мороз тут же впился в кожу тысячью иголок. Я лег на лед рядом с полыньей, внимательно вглядываясь в черную воду. Холод обжигал живот и грудь.

— Смотри... вглубь, — шептал Молот, который уже натянул шкуры и грелся, глядя на мои мучения с садистским удовольствием. — Не... моргай.

Я вглядывался. Ничего. Темнота. Только отражение моего испуганного лица. Пальцы на шесте моментально одеревенели. Я чувствовал, как холод проникает внутрь, превращая кости в ледышки.

Прошла минута. Две. Я уже дрожал крупной дрожью, зубы выбивали чечетку. Казалось, еще секунда — и я просто примерзну к льду.

И вдруг я увидел. Тень. Большая, ленивая тень медленно выплывала из глубины, двигаясь против течения, плавно, медленно. Рыба экономила силы.

Моя рука сама дернулась. Удар. Мимо. Шест вошел в воду, и брызги ледяной воды ударили мне в лицо.

— Тихо! — зашипел Грох.

Я вытащил палку. Пусто.

— Медленно, — прорычал Молот. — Жди.

Я ждал. Холод уже не чувствовался — руки просто перестали слушаться. Я понимал, что если сейчас ничего не сделаю, то придется вставать с позором. Или обморозить конечности.

Снова тень. Ближе. Я напряг зрение. Рыба плыла прямо подо мной, почти у поверхности, словно собиралась глотнуть воздуха.

Я ударил, не дергаясь, а вкладывая в удар весь вес своего тела, как учил Молот. Палка вошла в что-то мягкое и упругое. Есть! Сначала я хотел сразу же поднять острогу, но потом вспомнил, как делал Молот. Он не поднимал, а наоборот надавил сильнее, надежнее надевая рыбу на острие. Я надавил, и в этот момент к краю льда подполз Грох и перехватил у меня острогу. Пальцы мои так окоченели, что я не сразу смог их разжать, чтобы отдать её. Пока я отползал от края полыньи и вставал, Грох уже вытащил на лед мою добычу.

Я заорал от восторга. Это была не та рыбина, что у Молота, но хороший, полуторакилограммовый, наверное, экземпляр.

— Хо! — выдохнул Грох. — Дан... бью!

Молот кивнул. Не похвала, но признание факта.

Я вскочил, хватая шкуры. Руки были белыми, как бумага. Я не чувствовал пальцев. Я начал быстро растирать себя, чтобы согреться. Замерз я капитально, но внутри меня разливалось горячее чувство. Я сделал это. Я поймал рыбу зимой. В ледяной реке. Голыми руками (почти).

Мы поймали еще трех рыб. Больше нельзя было рисковать — пальцы у всех уже не гнулись. Да и солнце клонилось к закату.

Обратный путь был мучительным. Холод, усталость, скользкий лед. Я тащил на себе связку рыб, привязанную к палке, и думал о том, как же несовершенно тело человека без инструментов. Мы были здесь самыми слабыми существами. Медленнее волков, слабее медведей, беззащитнее перед холодом, чем мамонты. Но у нас были палка, огонь и умение объединяться.

Вернувшись в пещеру, мы сдали улов Мате. Женщины тут же принялись за чистку. Чешуя пойдет на украшения или для чего они тут её еще используют? Кости — на иглы, мясо — в суп.

Я рухнул на свою постель, кутаясь в шкуры. Руки медленно оттаивали, причиняя адскую боль. Но мысли мои были заняты другим. Пока мы рыбачили, я заметил кое-что на берегу, в снегу у кромки льда. То, о чем в пылу рыбалки я совершенно забыл сказать Гроху и Молоту.

Странная метка. Глубокий, свежий надрез на стволе карликовой березы, стоявшей у самой воды. И след под деревом. Не звериный. Человеческий. Но не такой, как у нас. Наш след — широкий, плотный. Тот след был узким, с острыми каблуками.

«Высокие».

Они были где-то рядом. Может быть, наблюдали за нами из тумана.

Я закрыл глаза. Моя постель была мягкой и теплой. Но безопасность оказалась иллюзией. Если, конечно, я все это не придумал и мне не показалось. Эх, нужно было показать след Гроху. Чертов сыщик, много ты в этом понимаешь?

После рыбалки руки отогревались мучительно долго. Я сидел у костра, прижимая к груди плошку с горячей водой, и наблюдал за жизнью пещеры. Мясо рыбы уже раздали — печень досталась детям и старикам, остальное пошло в общий котел.

Кроме нашей группы сегодня уходили еще две: группа охотников и группа сборщиков дров. Вскоре вернулась группа, отправленная за дровами. Они втащили в пещеру огромный древесный ствол — судя по всему, плавник, выброшенный на берег во время паводка. Это была удача: мореное дерево горит много дольше хвороста.

Молот, уже согревшийся и пришедший в себя после удачной рыбалки, сидел напротив меня. Он выглядел довольным: сегодня он доказал свое превосходство и как добытчик, и как мужчина, способный терпеть холод.

Вокруг костра собралась небольшая группа. Грох что-то мастерил из кости. Я, уставившись на огонь, думал о том следе у реки. О надрезе на дереве. Надо было спросить Гроха, но при Молоте говорить об этом не хотелось.

— Молот, — вдруг подал я голос. Может, это была глупость, но мне захотелось посмотреть, как он теперь будет общаться со мной? Будет все так же презирать, или что-то в его отношении изменилось?

— Ты... много... охотился?

Молот удивленно перевел взгляд на меня. Видно было, что он озадачен моим вопросом, и не понимает, зачем мне эта информация. Общение здесь вообще всегда было довольно предметным. Четкий вопрос — четкий ответ, несущий информацию.

— Много, — буркнул он.

— А... мамонт? — спросил я. — Ты... бил... мамонта?

В пещере повисла тишина. Женщины перестали шептаться. Грох поднял голову от работы. Я понимал, что спрашиваю о сакральном. Мамонт был не просто едой. Он был воплощением силы этого мира. Я видел их только издалека, темными силуэтами на фоне неба. Ходить на них с копьем казалось мне безумием.

Молот помолчал и медленно плюнул в огонь. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было привычной злобы. Была заинтересованность.

— Три... зимы... назад, — начал он низким, рычащим голосом. — Большой... бык. Черный... как... камень.

Он начал рассказывать. Сначала неохотно, потом увлекаясь, помогая себе жестами, изображая движения.

— Мы... ждали... в овраге. Три... солнца. Три... луны. — Он показал три пальца. — Стадо... шло. Топот... дрожь... земля... плясала.

Молот встал. В свете костра его тень на стене выросла до гигантских размеров. Он взял свое копье и встал в позу.

— Бык... пошел... на меня. Рог... вот... здесь. — Он провел рукой по животу. — Дыхание... пар...

Я завороженно смотрел. Молот показывал, как зверь несся на него, как земля дрожала от тяжести.

— Бросок... сюда! — Молот резко выбросил руку вперед. — Копье... в шею. Под... лопатку. Сердце.

Он ударил кулаком в свою грудь.

— Бык... упал. Земля... треснула. Крик... страшный. Но... он... мертв. Молот... убил.

Он сел обратно, тяжело дыша, словно действительно только что совершил подвиг.

— Мясо... есть... две... луны. Не только Молот. Все есть. Два… три племя есть. Жир... много. Шкура... теплая. — Он похлопал себя по плечу, там, где была накидка. — Это... шкура... того... быка.

Из дальнейшего рассказа Молота я узнал, что охота на мамонта была немыслима силой одной семьи, и для этого на время объединялись несколько родов. И в случае удачной охоты добычу они потом тоже делили на всех.

— Сильно, — сказал я искренне. — Молот... сильный... охотник.

Он кивнул, принимая мою лесть. Ему не нужно было подтверждение, но он был рад, что я, чужак, понимаю значение сказанного.

— Мамонт... это... жизнь, — вдруг добавил он, понизив голос. — Мамонт... дает... всё. Но... дух... мамонта... злопамятный. Нельзя... убивать... много. Нельзя... убивать... зря. Только... когда... племя... просит.

Это было интересно. Элемент сакральной экологии. Они брали ровно столько, сколько нужно, и просили прощения у духа. А с другой стороны, и одного-то мамонта завалить — это, наверное, легендарное событие. Куда там — нескольких.

— А... сейчас? — спросил я. — Мамонты... где?

Молот нахмурился. Его лицо снова стало мрачным.

— Ушли. Стадо... ушло... на север. За... горы. Туда... не дойти. Зима... злая.

— Почему... ушли?

Молот посмотрел на Гроха, потом перевел взгляд на вход в пещеру.

— Ушли, — повторил он и отвернулся от меня, давая понять, что потерял интерес к дальнейшей беседе.

Он произнес это с такой ненавистью, что у меня пробежал холодок по спине.

— Высокие... не чтят... духа. Они... бьют... всех. Маленьких... больших. Бросают... мясо. Много... мертвых... тел. Стада... боятся... запаха... Высоких. Уходят, — объяснил мне чуть позже Грох.

Вот оно. Люди истребляли ресурсы, не думая о будущем. Кроманьонцы, мои предки, вели себя как хищники без инстинкта саморегуляции. Они пугали мамонтов, и те уходили всё дальше на север, в недоступные льды, оставляя неандертальцев без главного источника жизни.

— Понятно, — кивнул я. — Высокие... плохие... охотники.

— Плохие... люди, — поправил меня Грох. — Охотник... не убивает... мать... с... детенышем. Охотник... благодарит... духа. Высокие... нет. Они... как... гиена. Много гиен.

В этом сравнении была страшная правда. Я представил себе толпы вооруженных метательными копьями людей, проходящих по тундре и оставляющих за собой горы гниющего мяса. Это была не охота. Это была война с природой.

Потом Грох вдруг резко замолчал и посмотрел в сторону входа в пещеру. Его ноздри затрепетали.

— Волки, — тихо сказал он.

Все в пещере разом притихли. Даже дети замерли.

Я прислушался. Сквозь вой ветра снаружи пробивался другой звук. Тявканье. Визг. Рычание. Но не агрессивное, а какое-то... обыденное.

— Что... они делают? — спросил я шепотом.

— Делят, — коротко ответил Грох, откладывая кость. — Нашли... что-то.

Молот встал, взял копье и направился к выходу. Грох и я последовали за ним.

Мы вышли на площадку перед пещерой. Было уже темно, но снежная равнина просматривалась в свете луны.

В ста метрах от входа, в низине, виднелись серые силуэты. Та самая стая, которую мы видели утром. Они кружили вокруг чего-то большого, темного, лежащего в снегу.

— Добыча, — сказал Молот. — Но... не наша.

Мы спустились немного ниже, прячась за выступом скалы. Ветер дул от волков к нам, и я смог различить запах. Запах крови. Свежей.

Волки рычали, отталкивая друг друга. Я разглядел, что они рвали. Это был молодой олень. Но даже отсюда я рассмотрел дротик, застрявший в холке животного. Очевидно, он был ранен и ушел от охотников, а волки лишь догнали и добили ослабевшую добычу.

— Ранен, — прошептал Грох, он тоже увидел дротик. — Стрела... или... копье.

— Чье? — спросил я, хотя уже догадывался.

Молот присмотрелся.

— Смотри, Дан, — хрипло сказал он. — Копье... Высоких.

Неандертальцы не пользовались дротиками, поэтому любая палка с острым наконечником для них была копьем. Кстати, интересно почему? Ведь дротики были удобнее. Они были легче, и при должной сноровке их можно было кидать на большее расстояние. Волчья стая рвала добычу, огрызаясь друг на друга. Они были сытые, наглые.

— Почему... здесь? — спросил я. — Олень... и... копье?

— Охотники, — Молот сплюнул. — Высокие... шли... рядом. Сегодня. Ранили... не добили. Волки... нашли.

Я вспомнил следы на берегу реки, о которых забыл рассказать Гроху, и меня прошиб холодный пот. Олень, раненый кроманьонцами, упал в полукилометре от нашей пещеры. Значит, «Высокие» были здесь совсем недавно. Где-то совсем рядом. Было непонятно, они уходят охотиться так далеко от своего стойбища, или это какой-то отряд разведчиков? Если так, то они вполне могли увидеть следы на снегу, оставленные нашими охотниками или сборщиками дров. А может быть, пока мы рыбачили на реке, они видели и нас.

— Они... близко, — констатировал Грох.

— Да, — кивнул Молот. — Идут... по следу.

Мы смотрели, как волки рвут мясо, и понимали одно. Охотники из другого мира, те, кто не чтил духов и убивал ради забавы, скорее всего, уже вышли на наш след.

— Завтра, — сказал Молот, поворачиваясь к нам. Его лицо было каменным. — Завтра... не... рыбалка. Завтра... караул. И лежанка Дан, ты обещать.

— Я помню, Молот. Сегодня уже поздно. Завтра. Все будет завтра.

Он не стал спорить со мной и вообще ничего не ответил. Молча развернулся и ушел обратно к пещере. Следом за ним пошел и Грох.

Я остался стоять на холодном ветру, глядя на серые тени на снегу. Волки подняли головы и посмотрели в мою сторону. Желтые глаза в темноте. Они не боялись меня. Они знали, что скоро здесь будет много мяса. Вопрос был лишь в том, чьё это будет мясо и кому достанется.

Я в который уже раз потрогал серебряное кольцо на пальце.

— Господи, — прошептал я, — кажется, мне снова нужна твоя помощь.

Я вернулся в тепло пещеры, но холод страха уже поселился внутри меня. Завтра группа разведчиков пойдет искать стоянку Высоких. Не факт, что и я тоже буду отправлен с ними, даже наверняка нет, но мне уже представлялось, как я героически проникаю на территорию врага, беру в плен «языка» и возвращаюсь с триумфом, по пути отстреливаясь из браунинга. Шучу. Никуда идти я, конечно, не собирался, да и не хотел. Для разведки я был еще слишком неподготовлен. Меня и на охоту-то брали в основном как подсобника: принеси-подай, иди на хрен, не мешай. В общем, завтра увидим. Будет день — будет пища. Я улегся на свою комфортабельную постель и почти мгновенно уснул. Однако выспаться у меня не получилось.

Ночь прошла тревожно, и наступило утро. Я просыпался от каждого шороха, хватаясь за нож, который лежал под рукой. Сон на моей новой постели из мха, еловых веток и полыни должен был быть крепким, если бы не моя расшатавшаяся нервная система. Так уж устроен человек. Я замечал это еще раньше. Его всегда что-то не удовлетворяет. Что-то постоянно мешает ему. Причем, если тебе кажется, что стоит устранить этот раздражающий фактор, решить проблему, и дальше настанет безоблачная жизнь — то ни фига подобного. Стоит вам только избавиться от одной проблемы, как её место тут же займет другая. С финансовой составляющей, кстати, этот принцип тоже применим. Вот только, только соберешься разбогатеть, то трусы порвутся, то сахар кончится. Сахара неандертальцы, как я уже говорил, не знали, что, кстати, очень хорошо сказывалось на состоянии их зубов. Нет сахара — нет кариеса. А вот с трусами тоже получается символично. Естественно, нижнего белья здесь никто не носил. Вместо него были какие-то набедренные повязки. Никто, кроме меня. Мои футбольные шорты и трусы под ними — это единственные оставшиеся на мне элементы одежды из прошлого мира. Футболка давно пришла в негодность и была выкинута, а гетрами пришлось пожертвовать, когда я бинтовал Гроху сломанную ногу. Делая шину в первый раз, я использовал их как жгут и думал тогда, что это временное. Увы. Нет ничего более постоянного, чем временное. В общем, сахара у меня нет, трусы последние, значит, в ближайшее время разбогатеть мне не грозит. Денег тут, тоже, кстати, не существует.

Едва серый свет просочился сквозь закрытую шкурами щель входа, я уже сидел, уставившись на противоположную сторону пещеры.

Там, на куче старых шкур, ворочался Молот. Он тоже не спал. И я знал, что он ждет. Вчера я пообещал ему постель. Если я не сдержу слово сейчас, договор потеряет силу, а я потеряю постель и с таким трудом полученные первые очки авторитета. А еще я снова стану для него просто «кик», которого можно безнаказанно пинать. И если постель я себе смогу собрать новую, то вернуть авторитет будет куда сложнее.

Я встал, стараясь не будить Гроха. Сбегал по-быстрому «в туалет» и, зябко поеживаясь, вышел на улицу. Мой «склад» материалов был тут же, рядом. Я отбирал самый лучший мох — толстый, упругий, собрал ветки можжевельника для жесткости, потом взял у Молота кусок плотной шкуры бизона, который заметил вчера.

— Молот, — негромко окликнул я, подходя к его месту.

Он открыл один глаз, словно я разбудил хищника. Медленно сел. Его лицо было непроницаемым.

— Я... принес, — сказал я, бросая материалы на его жесткое ложе. — Садись... там. Я... делать.

Молот хмыкнул, но встал и отошел на шаг, скрестив руки на груди. Вокруг, словно по команде, притихли другие проснувшиеся охотники. Им было интересно посмотреть, что чужак будет делать. Многие не видели, как я модернизировал свою постель.

Я начал работу. Ничего сложного, на самом деле. Я не знаю, почему пещерные люди сами не додумались до этого. Загадка. Каменное основание для изоляции. Плотная подушка из мха. Слой можжевельника для упругости. И всё это накрыто шкурой, края которой я подогнул и закрепил камнями.

Через пятнадцать минут я выпрямился, вытирая пот со лба. Спина болела, пальцы были исколоты иглами хвои.

— Готово, — выдохнул я. — Ложись.

Молот подошел. Он не спешил. Ощупал конструкцию своими тяжелыми лапами, надавил. Потом, кряхтя, опустился на ложе.

В пещере повисла тишина. Молот лег, поворочался, проверяя, как держит спину. Я стоял, не смея вздохнуть. Если ему будет неудобно, он просто вышвырнет меня вон.

Но он замер. Его лицо разгладилось. Камень, который высасывал тепло из тела десятилетиями, теперь был надежно укрыт слоем мха.

— Тепло, — буркнул он. — Спина... не... болеть.

Он посмотрел на меня снизу-вверх.

— Ты... мастер, Дыанн, — сказал он. На самом деле там было другое слово, и я не знаю, как подобрать к нему более точный смысл. Есть «воин», есть «охотник», есть «Старый», который и вождь, и мудрец, и судья, а есть этакий «рабочий», который может сделать руками то, что не умеют другие. Но «рабочий» — как-то не звучит. Так что пусть будет «мастер».

— Я... всегда держу слово, — ответил я, чувствуя, как отлегло от сердца.

— Хорошо, — Молот сел и хлопнул себя по коленям. — Теперь... мы... квиты. Но... если... мох... сгниет...

— Не сгниет, — перебил я его. — Но менять его периодически все равно будет надо. Но ты же сможешь сделать это и сам, Молот? Ведь сможешь же?

Молот подумал, посмотрел задумчиво на меня, потом на свою новую постель, потом снова на меня и кивнул. Это было признание. Не дружба, нет. Но уважение договора. Я вздохнул свободнее. Одна проблема решена.

— И мне, Дыанн, сделай и мне! — как по команде обступили меня другие свидетели моей работы.

— Ну уж нет, — усмехнулся я. — Там на самом деле нет ничего сложного. Давайте-ка вы, ребятки, сами. Где растет мох, вы знаете, еловые ветви — вообще не проблема. Единственная проблема может возникнуть с полынью, потому что не уверен, что Мата даст каждому по пучку этой целебной травы, тем более что её и так, в связи с переездом, заготовлено очень мало.

После завтрака, скудного, как обычно в последнее время, Старый собрал совет. Настроение было мрачным. Вчерашняя находка у реки — подраненный олень и следы «Высоких» — не давали племени покоя.

— Они... близко, — сказал Старый, чертя пальцем на полу пещеры. — Мы... не... видим. Они... видят.

— Надо... искать, — прорычал Молот. — Убить... разведчиков.

— Нет, — покачал головой Грох. — Их... много. Если... убьем... одного... придут... все.

— Что... делать? — спросил я. — Ждать... у... входа?

— Нет, — Грох посмотрел на меня. — Ты... и... я. Идем... смотреть. Тихо.

Я сглотнул. Разведка. Выходить туда, где, возможно, бродят кроманьонцы с их смертоносными метательными копьями. Но отказываться было нельзя. Я кивнул.

— Дыанн нет, — сказал внезапно Старый. — Дыанн кик. Не идти.

Таким образом меня заменили на другого воина. И в этот раз слово «кик» не было ругательством или оскорблением. Это был трезвый расчет. Задача у отряда очень важная, осечку допустить нельзя. Старый просто видел это и решил усилить отряд. Понимая все это, я тоже не стал играть в героя и молча кивнул. Надо сказать, не без облегчения.

Отряд собрался быстро. Никаких лишних шкур, никаких вещей. Только ножи и легкие копья. Гроха, кстати, Старый тоже решил оставить. Не до конца залеченная нога еще не позволяла ему передвигаться наравне с лучшими воинами племени.

Отряд вышел из пещеры, и я пошел их проводить. Ветер снаружи встретил нас ударом в лицо. Снег стелился поземкой, заметая следы.

— Туда, — Молот указал на гряду холмов к западу, где мы вчера видели волков.

Они ушли, низко пригибаясь, а мы остались их ждать. Поначалу я видел, как Молот останавливался каждые пятьдесят метров, принюхиваясь и вглядываясь в белую мглу, но постепенно они скрылись из вида. Его нюх был лучше любого радара.

До возвращения разведчиков Старый решил не отправлять сегодня ни охотников, ни сборщиков дров на вылазку, так как было неизвестно, сколько в окрестностях зимовки Высоких, какие у них цели и знают ли они о нашем лагере. Дополнительно было выставлено два дозора по два воина в каждом, примерно в полукилометре от пещеры с двух противоположных сторон. Люди племени занимались насущными делами. Кто-то скоблил и выделывал шкурки добытых накануне зайцев, кто-то вырезал что-то из черепа косули. Может быть, новую миску, а может, кружку для бульона. Кто-то, воодушевившись моим примером, обустраивал свои постели, собирая мох около пещеры. Доступного, не скрытого снегом мха, в округе становилось все меньше. Я продолжил обучение детей счету. Надо сказать, что эти занятия были полезны не только для них, но и для меня. Дети как губка впитывали информацию и с легкостью запоминали новые для них слова из моего лексикона, а я учился у них языку племени, пополняя свой словарный запас.

К середине дня разведчиков все еще не было, но Старый, Грох и другие члены племени никак не выражали свое беспокойство, и я тоже старался не показывать вида, что волнуюсь. Вернулись они только в сумерках. Лица были усталые и озабоченные. Молот о чём-то горячо спорил с одним из воинов, и по заведенному виду я решил, что спор у них идет уже довольно давно. Войдя в пещеру, они расположились у центрального костра, протягивая к огню озябшие руки.

Старый не спеша встал со своего места, подошел к огню и сел на камень рядом с пришедшей группой. Посидел молча около минуты, глядя на огонь, затем негромко сказал Молоту:

— Говори.

За время пока молчал Молот, почти все племя успело собраться в непосредственной близости от очага.

— Высокие, — прошептал Молот. — Метка. Тут. Тут. И тут. — Он взял уголек и принялся рисовать на полу пещеры подобие карты. Я не смог сориентироваться по этому рисунку, но у Старого он вопросов не вызвал.

— Зачем... метка? — спросил Вождь.

— Путь, — Молот огляделся. — Они... помечают... дорогу. Чтобы... не... плутать. Чтобы... другие... нашли.

Значит, это не просто охотники. Это разведчики, прокладывающие маршрут. А «другие» — это основная группа.

— Свежее? — спросил Старый.

— Да, — кивнул Молот. — Утро. Может... вчера... ночь.

Далее из рассказа Молота я понял, что они обнаружили несколько меток, оставленных в непосредственной близости от нашей пещеры. Они двинулись дальше, соблюдая двойную осторожность. Вскоре наткнулись на еще один знак — сломанную ветку, лежащую определенным образом. А потом... Они нашли стоянку. Но не как у нас, а временный привал.

На снегу виднелись следы. Много следов. И... странные конструкции. Что-то вроде шалашей из жердей, обтянутых не шкурами, а... чем-то светлым. Может быть, берестой, сшитой тонкими полосками.

— Сколько? — спросил Старый.

Молот загнул пальцы, считая.

— Два... три... — он покачал головой. — Много.

Молот три раза загнул по три пальца и еще один раз два.

Десять или одиннадцать воинов. Против нашего племени, где боеспособных мужчин — дюжина (если считать меня). С одной стороны, нас все же немного больше, но у них это лишь передовой отряд. А еще у них преимущество в оружии. Тонкие, легкие дротики с костяными или кремневыми наконечниками стреловидной формы.

— И они… — Молот замялся, подбирая слова. Он помолчал еще немного и кивнул на меня. — Они... Дыанн.

— Эй? В каком смысле Дыанн? Я был здесь и никуда не уходил. Это могут подтвердить все.

Молот объяснил, как мог. Он не говорит, что на стоянке Высоких они видели меня. Он имеет в виду их внешний вид. Лицо. Оно было... моим. Нет, не буквально. Но это было лицо «человека». Высокий лоб, слабые надбровные дуги, выступающий подбородок.

— И они... не... боятся, — закончил свой рассказ Молот. В его голосе звучала старая, застарелая ненависть.

— Они... видели... вас? — спросил я, боясь пошевелиться.

— Нет. Ветер... от нас. Но... глаза... у них... зоркие.

Это была территориальная экспансия. Они не просто охотились. Они приходили жить...

Глава 15 План - капкан

— Слушай меня, мои дети, — сказал Старый и обвел взглядом всех, собравшихся около костра. — Это... конец. Если... они... найдут... пещеру... мы... умрем.

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ. — Мы... можем... драться.

— Они... бьют... издалека, — Старый изобразил рукой кидание дротика. — Их... копья... летят... далеко. Наши... не... долетят. Они... убьют... нас... до... того... как... мы... подойдем.

Он говорил о том, о чем я уже успел подумать накануне. Преимущество в оружии. Как автомат Калашникова против лука. У нас была грубая сила. У них — дистанция и скорость. В моей голове крутилась одна мысль. Как менеджер, я привык искать выход из тупика. Искать узкое место, рычаг управления.

— Старый, — сказал я, подбирая слова. У меня была одна идея, и от того, смогу ли я донести её до вождя, значило, сочтут ли её выполнимой, поймут ли меня. — Нам... нужно... оружие. Не как... у... них, а лучше.

— Что, Дыанн? – спросил Старый. Он понял, что я говорю не просто так. Он уже видел, что у меня есть какой-то план. — Говори. Какое оружие?

— У нас... нет... таких... камней. Нет... таких... палок, — добавил Грох.

— У нас... есть... ямы, — сказал я. — Камни... сверху. Обвалы.

Грох посмотрел на меня, потом на скалы, нависающие над входом в нашу пещеру.

— Обвал... — повторил он. — Да. Камни... падают... на... всех.

— Мы... сделаем... ловушку, — предложил я. — Перекроем... проход. Заставим... их... идти... где... хотим... мы.

— Не выйдет, — сказал Грох. — Мы не сможем заставить их всех встать здесь на воде.

— Не здесь, Грох! — Я обвел племя взглядом. В голосе моем появилась решимость. — Мы подготовим ловушку на перевале, скалы по пути к реке. Там, где ловили рыбу. Сделаем вид, что убегаем. Они пойдут за нами. Кто-то останется и устроит обвал, когда они будут проходить расщелину.

Старый медленно кивнул. В его глазах загорелся огонек понимания.

— Ты... умный, Дан. Камни... сильнее... копий.

Я прошел к своему углу, чувствуя, как стучит пульс в висках. Кажется, у меня получилось, но отдыхать было рано. Я сел, достал из-под «подушки» кусок берёсты, который подобрал несколько дней назад, и начал рисовать угольком схему западни. Писать на бересте углем — занятие для мазохиста, но мне нужно было визуализировать план.

Я нарисовал скалу, реку и тропу, ведущую к ней. Единственный удобный подход — узкая щель между скалами, настоящий природный коридор.

— Дан, — Грох опустился рядом со мной. — Старый... зовет.

Я кивнул и быстро продолжил рисовать. План был уже почти готов. Старый по-прежнему сидел у центрального костра. Его лицо было непроницаемым, как у каменного истукана. Молот сидел рядом, нервно постукивая камнем о камень.

— Говори, — буркнул Старый, когда я сел напротив.

В ответ я протянул ему свой рисунок.

— Они... сильные, — начал я, глядя в глаза вождю. — Копья... летят... далеко. Мы... не... достанем.

— Знаем, — прорычал Молот. — Бежать... нельзя. Прятаться... нельзя.

— Значит, нужно... чтобы они... пришли... к нам, — продолжил я. — Сюда. — Я ткнул пальцем в землю. — В... ловушку.

Я взял несколько камешков и разложил их на полу.

— Это... мы, — показал я на один камешек. — Это... они. — Другой камешек. — Они... идут... по... тропе. Тропа... узкая. Скалы... высокие.

Я положил руку на воображаемую скалу.

— Камни... наверху, — сказал я. — Много... камней. Если... они... зайдут... в... проход... мы... бросаем... камни. Обвал.

— Каменный... дождь, — кивнул Старый.

— Да, — кивнул я. — Копья... не... спасут. Они... в... мышеловке.

Старый молчал. Он смотрел на мои камешки, потом на стены пещеры. Он представлял это.

— Трудно, — наконец сказал он. — Камни... тяжелые. Время... мало.

— Все... нужны, — сказал я. — Женщины... дети... старики. Не... только... охотники. Делаем... дорожку... из... камней. Катим... наверх.

Молот сплюнул в огонь.

— Женщины... не... охотники.

— Женщины... хотят... жить, — жестко ответил я. — Дети... хотят... жить. Это... не... охота. Это... война.

Молот замолчал, уставившись на меня. В его глазах читалось удивление. Для неандертальцев война была делом мужчин. Но я принес логику из другого мира, где на заводах работали все, все кто остался в тылу когда мужчины ушли в военкоматы.

Старый поднял голову.

— Делаем, — решил он. — Сначала... смотрим... место. Потом... работаем. Завтра делаем все. Сейчас спать.

На следующий день мы вышли наружу. Весь день мы провели на склоне над тропой, ведущей к реке. Место я выбрал удачно: над узким проходом нависал карниз, на котором лежала груда неустойчивых глыб. Задача осложнялась тем, что необходимо было действовать скрытно, не оставляя следов, которые могли вспугнуть погоню. Для этого, все задействованные в устройстве засады, сперва проходили по тропе внизу к самой реке, двигались на пару километров дальше, только там было место, где реально было подняться на плато. Далее по плато возвращались назад к уступу, нависающему над тропой. К вечеру основа была готова, но требовалось подправить её, чтобы камни падали именно туда, куда нужно. Отвлекающий маневр с «бегством» племени был запланирован на завтра, поэтому главное было — успеть приготовить все до темноты.

Охотники, самые сильные, Выбирали камни покрупнее и поднимали их наверх. Женщины подносили мелкие камни, забивали щели, создавая ровную площадку, по которой валуны могли скатываться вниз. Даже дети помогали — таскали сухую траву и ветки, чтобы замаскировать позицию.

Я стоял наверху, дирижируя этим хаосом. Показывал, куда положить камень, какой подпереть палкой, чтобы он держался на пределе равновесия, но когда придет время — упал от одного толчка.

— Сюда, — командовал я. — Тяжелый... сюда. Легкий... сверху.

Молот, пыхтя, вкатил огромный валун на край обрыва. Он посмотрел вниз, на пустую тропу, потом на меня.

— Красиво, — буркнул он. — Раздавим... как... жуков.

— Только... не... раньше... времени, — нервно сказал я, глядя на шаткую конструкцию. — Если... упадет... сейчас... все пропало.

— Держится, — уверенно заявил Молот. — Я... держал.

Он поставил ногу на камень, проверяя устойчивость. Валун качнулся, но устоял.

К вечеру мы были готовы. За день над тропой выросла искусственная грозовая туча. Десятки тонн камня, готовые обрушиться на голову любому, кто посмеет войти в наши ворота.

Мы спустились вниз, усталые, грязные, но довольные. У входа в пещеру Старый проводил последний совет.

— Ночью... караул, — сказал он. — Два... глаза... всегда... смотрят. Если... враг... идет... сигнал. Рог.

Он протянул Гроху рог бизона — сигнальный горн.

— Ты смотреть, — приказал он. — Мы... ждем.

Грох кивнул, принимая рог. В его глазах горела решимость.

В пещере царила мрачная атмосфера. Никто не шутил. Дети прижимались к матерям. Женщины тихо переговаривались, готовя еду.

Я сидел у огня, жуя жесткое мясо, и думал. Мы сделали всё, что могли. Ловушка готова. Воины вооружены. Но хватит ли этого? Получится ли накрыть одним обвалом весь отряд Высоких? Если уйдет хоть один, все наши планы пойдут насмарку. Если уйдет хоть кто-то, сюда придут толпы врагов, и тогда шансов у нас не будет. Как оказалось позже, Старый предусмотрел и это. Три воина остались в засаде около пещеры. Им было дано задание сопровождать группу Высоких на расстоянии, не приближаясь и не выдавая себя, и после обвала отсечь выжившим путь назад. Убить каждого, кто выживет и попробует вернуться. Если, конечно, такие будут.

«Высокие» были умны. Они могли заметить ловушку. Могли пойти другим путем — хотя другой путь был сложнее и дольше, через голые скалы. Но мы надеялись, что их самоуверенность сыграет с ними злую шутку. Они просто не должны ждать от «тупых дикарей» подобной хитрости.

— Дан, — голос Гроха отвлек меня.

Он сидел рядом, протягивая мне что-то. Я посмотрел. Это был каменный наконечник. Острый, идеально симметричный, из темного кремня.

— Бери, — сказал Грох. — Твой... нож... плохой. Для... войны... нужно... копье.

— У меня... нет... копья, — ответил я, беря наконечник. Он холодил пальцы.

— Возьми... мое, — Грох указал на свое копье, прислоненное к стене. — Я... возьму... другое. Ты... «гор», Дан. Ты мамонт.

Это было признание. Он отдавал мне свое лучшее оружие. Для Гроха это было равносильно тому, чтобы отдать часть своей души. У меня на глазах выступили слезы. Как бы ни был внешне я похож на Высоких, именно племя Старого было моей семьей, и именно это место стало моим домом.

— Спасибо, брат, — сказал я, сжимая наконечник.

— Не... брат, — поправил меня Грох. — Сородич. Ты... теперь... из... племени... Зубра.

Он отвернулся, давая понять, что сентиментальный момент окончен.

Я лег на свою постель из мха и полыни, не снимая одежды. Копье с приделанным к нему новым наконечником, положил рядом. В пещере было тихо, только треск костра и дыхание людей.

Я закрыл глаза. Завтра нас ждет битва. Или смерть - или жизнь. Третьего не дано.

Я сжал кольцо на пальце.

«Господи, — мысленно взмолился я. — Если Ты есть... дай нам шанс. Не ради меня. Ради них. Ради детей, которые спят в этой пещере. Ради Гроха, который спас меня. Ради Молота, который, наконец, перестал смотреть на меня как на мусор. Пусть камни упадут туда, куда надо. Пусть копья летят прямо в цель. Пусть мы выживем».

Тишина. Никакого ответа. Но в этой тишине я вдруг почувствовал странное спокойствие. Я больше не был менеджером из двадцать первого века, потерянным во времени. Я был Данилой из племени Зубра. И у меня был дом, который нужно защищать.

С этой мыслью я и уснул.

Проснулся я до рассвета. Не от холода и не от шума. К холоду я уже привык, а шума не было — почти все еще спали, раздавался лишь редкий кашель да сопения. Проснулся от того, что внутри всё сжалось, будто кто-то схватил мое сердце железной рукой. Сегодня должен был решиться вопрос: жить нам или умереть.

Я лежал, не шевелясь, глядя в темный свод пещеры. Огни догорели до углей, бросая багровые блики на каменные стены. Костровых не было. По-видимому, Старый решил дать перед выходом отдохнуть всем. Рядом со мной, на своей лежанке, тяжело дышал Грох. Он тоже не спал — я слышал это по ритму его дыхания: рваному, прерывистому. Видимо, больная нога давала о себе знать. Когда вернемся, обязательно модернизирую и его лежанку. ЕСЛИ вернемся.

Вчера, после возвращения разведчиков, мы засиделись у костра до глубокой ночи. Старый чертил на полу пещеры своей костяной палкой, расставляя камешки, показывая, где будут стоять охотники, куда пойдёт враг, где — ловушка. Молот сидел напротив, и они спорили — тихо, яростно, перебивая друг друга жестами. Грох молчал. Я молчал. А о чем говорить, если все было решено еще вчера. Ловушка уже была подготовлена, и стоило обсудить только движение племени и действие засады. Но, мне кажется, на Зубра и Молота мой «хитрый» план произвел такое впечатление, что они до сих пор не могли успокоиться и по новой рисовали одну и ту же, примитивную, в общем-то, схему, и по десятому кругу обсуждали, как можно будет избавиться от погони одним ударом. Дети спали. А старик всё чертил и чертил, пока план не выкристаллизовался в чёткую схему.

Суть была простой. Племя уходит. Всем составом. Женщины, дети, старики, шкуры, запасы мяса — всё. Уходит по тропе к реке, той самой, где мы ловили рыбу. Идёт медленно, шумно, оставляя явные следы на снегу. «Высокие» увидят — они обязательно увидят — и пойдут следом. Если они здесь по нашу душу, они не могут не пойти. Им необходимо знать, куда направилось наше племя. А тропа к реке ведёт через единственный удобный проход между скалами — узкую расщелину, над которой мы вчера весь день таскали камни.

Если всё сработает, «Высокие» зайдут в расщелину, а мы обрушим на них гору камней. Если нет — придётся биться в открытом поле, и тогда наши шансы стремятся к нулю. Даже если мы сможем победить в открытой схватке, погибнут наши лучшие воины, охотники, добытчики, а если из Высоких сможет уйти хоть один, то он приведет сюда новых бойцов, поэтому осечки быть не должно. У нас был лишь один шанс победить, и мы обязаны были им воспользоваться.

Я сел. В пещере было тихо, но я почувствовал, что многие уже не спят. Только притворяются. Дети прижались к матерям. Женщины лежали с открытыми глазами.

Я встал и пошел в туалет. Ноги ступали по камню почти беззвучно. Мой подъем как будто послужил сигналом для остальных: тут и там зашевелились, заворочались люди, выбираясь из своих теплых шкур. Когда я вернулся, племя собиралось к выходу. Охотники молча проверяли оружие — вертели копья в руках, пробовали острия кремневых наконечников ногтем.

Старый уже сидел на своём месте. Странно, но я ни разу не видел его спящим. Его маленькая фигура, закутанная в шкуры, казалась частью скалы. Только глаза горели в темноте — два тусклых уголька.

— Дан, — сказал Грох у меня за спиной. — Бой… не твой.

Я обернулся.

— Мой… дом, — ответил я так же тихо. — Мой… огонь. Мой… бой.

Грох смотрел на меня долго. Потом кивнул. Он не стал со мной спорить, видимо, понял, что не отговорит.

— Ты… наверху, Дан, — сказал Старый Зубр. — Камни… сдвигать.

— Я помню.

— Грох… с тобой. Молот, Бивень и Заяц… внизу. Перехватывают… убегающих.

Я кивнул и снова повернулся к Гроху. Сможет ли он? Ведь для того, чтобы Высокие ничего не заподозрили, нам нужно будет выйти вместе с племенем, но потом резко вырваться вперед, подняться на плато и занять место на скале до того, как внизу появится отряд «Высоких». А я очень надеялся, что он появится. В общем, предстояло пробежаться, и если в себе я был относительно уверен, то нога Гроха вызывала опасения.

— Грох, твоя нога…

— Нога… держит. — Он постучал пяткой по камню. — Не бросай Грох… племя.

Я хотел возразить, но он поднял руку.

— Ты… умный. Но… ум… не бьёт. Молот… бьёт. Я… бью. Камнями. Понял?

Понял. Спорить с ним также бесполезно, как и со мной.

Снаружи было ещё темно. Серое предрассветное небо висело низко, давящее. Снег лежал неровными пластами, примятый вчерашним ветром. Воздух обжигал горло.

Мы начали собираться. Весь лагерь. Без суеты, без криков — молча, как будто это была обычная утренняя подготовка к выходу, а не начало войны.

Женщины сворачивали шкуры, пеленали в них маленьких детей. Дети постарше одевались сами и тоже брали на плечи часть поклажи. Все должно выглядеть достоверно. Мата, коренастая и молчаливая, проверяла каждую повязку, каждый узел.

Старый вышел вперёд. Без маски, без бубна. Просто маленький старик в потёртой шкуре, с посохом в руке. Обернулся к племени.

— Слушайте, — сказал он негромко. — Идём… к реке. Все. Не останавливаться… не кричать. Дети… молчать. Если… страх — идти. Только… идти. Камни… сделают… всё.

Он обвёл всех взглядом. Остановился на мне.

— Дан… наверху. Грох… с ним. Еще три воина… с Даном и Грохом. Молот и еще два… у входа… в расщелину. — Он показал на засаду у пещеры. — Смотреть. Если… кто выйдет… бить. Ни один… не уйти. Ни один… не рассказать.

Двое молодых охотников кивнули. Они стояли без поклажи, налегке в более лёгких шкурах, со свободными руками. Их копья были уложены рядом, наконечниками к стене.

— Идём, — сказал Старый.

Мы вышли из пещеры.

Идти всем племенем по снегу — это не скрытное передвижение. Дети спотыкались и плакали, матери подгоняли их. Двух стариков вел под руку один из молодых охотников. Волокуши, сделанные из шкур, привязанных к палкам, волочились за нами, оставляя глубокий след. Я шёл в хвосте колонны, рядом с Грохом, но уже скоро нам предстояло ускориться и уйти вперед, чтобы занять место в засаде.

Молот шёл впереди. Он не оглядывался, но я знал: он считает шаги. Он знает, сколько времени нужно «Высоким», чтобы заметить наш след и принять решение. Только после этого племя должно будет замедлиться, чтобы дать возможность нам с Грохом незаметно уйти вперед. По команде Молота мы стартанули, а племя сперва растянулось еще длиннее, а потом вообще остановилось, имитируя ожидание отстающих. Мы же этого уже не видели, так как неслись вперед.

Примерно через час мы вышли к реке. Та самая полынья, где недавно ловили рыбу. Лёд дымился, туман стлался над водой. Узкий проход между скалами был метрах в трехстах от нас. Мы прошли мимо места нашей недавней рыбалки и начали подниматься на плато.

Вверху, на гребне холма, я оглянулся. Наше племя чёткой лентой вилось в расщелине. Они были видны издалека. Любой разведчик заметит их за километр.

«Высокие» увидят. И пойдут следом.

Мы с Грохом пошли еще быстрее. Минут через тридцать мы поднялись по склону к позиции, которую готовили вчера. Скала нависала над расщелиной тенью, а над ней — нагромождение камней, которые мы подтащили к краю обрыва за вчерашний день. Десятки тонн породы, удерживаемые ветками и каменными клиньями. Стоило задеть опорный камень — и всё поедет вниз. По крайней мере, я очень на это надеялся.

Грох лёг на живот у самого края и посмотрел вниз.

— Видно… плохо, — пробормотал он. — Снег… падает.

Он прав. Снег действительно начинал сыпать — мелкий, колючий, он затягивал расщелину белой пеленой. Это мешало нам видеть, но… мешало и «Высоким».

— Слышать… надо, — сказал Грох. — Они… идут… ногами.

Он прижал ухо к камню. Я сделал то же самое. Холодный гранит впивался в щёку, но я старался не обращать внимания на дискомфорт. Слушал.

Ветер. Свист снежинок. Где-то далеко — крик птицы. В общем, ничего я не услышал. Но зато услышал Грох. Он подал мне знак и приложил палец к губам.

Они приближались.

Грох подполз ко мне вплотную.

— Грох. Когда… я скажу — толкаешь. Этот… камень, — я указал на опорный клин, — сдвинешь. Всё… поедет.

Он кивнул. Руки мои дрожали. Уровень адреналина в крови просто зашкаливал. Мы лежали неподвижно. Необходимо было точно рассчитать момент. Не опоздать, но и не поторопиться. Снег падал на шею, таял, стекал за воротник шкуры. Я не шевелился.

Прошло… полчаса? Час? Время потеряло смысл. И тогда я услышал. Шаги. Ритмичные, уверенные. Не как у нас — тяжёлые, шаркающие. Лёгкие, быстрые, как у хищника. Грох схватил меня за запястье.

— Тише, — выдохнул он мне в ухо.

Я замер, даже дышать перестал.

Из тумана, у входа в расщелину, появились фигуры.

Они шли гуськом, не таясь и не пригибаясь. Шкуры — грубые, темные снаружи, но я заметил, что под ними — что-то ещё. Прослойка. Не берёста, нет. Что-то тёмное и плотное. Выделанная кожа? Возможно. Они шли по следу, не скрываясь. Видимо, они поняли, что племя уходит, потому что обнаружило их присутствие, и поэтому прятаться им больше не было смысла. Их задача — просто отследить нас и либо уничтожить, либо сообщить своим.

Их было десять. Как и говорил Молот. Десять воинов. Впереди — высокий, с копьём в руке. За ним — остальные, с дротиками. Это очень хорошо. Значит, здесь все. Был риск, что они отправят кого-то к своим, чтобы сообщить о смене нами стоянки, и это лишало смысла всю нашу затею, но нам повезло. Теперь нужно сделать так, чтобы из десяти не смог уйти никто. Цинично? Жестоко? Возможно. Но это закон выживания. Я смотрел на них сверху, и внутри происходило что-то странное. Они были похожи на меня. Высокие лбы, прямая походка, узкие лица. Если бы я спустился к ним без оружия и без шкуры, в одной своей рваной футболке, они бы, возможно, приняли меня за своего. Возможно, за какого-то больного на голову сородича.

Лидер остановился у входа в расщелину. Посмотрел на следы — наши следы, чёткие, глубокие. Потом поднял глаза и посмотрел на снежную стену, нависающую над проходом.

Он заметил камни.

Я увидел это — его взгляд задержался на секунду. Он увидел неровность, неестественность склона. Что-то было не так.

Он остановил руку, поднимая кулак — знак «стой».

Отряд замер.

Рука Гроха легла на опорный камень. Он смотрел на меня.

— Нет, — прошептал я. — Жди.

Лидер «Высоких» что-то сказал. Один из его воинов вышел вперёд, нагнулся, и посмотрел на снег. Потом понюхал. Люди. Он чуял людей.

Но он не видел. Снег залеплял всё, а камни были серыми, как скалы вокруг.

Лидер помолчал. Потом махнул рукой — «идти».

Они вошли в расщелину.

Я считал шаги. Раз. Два. Три…

Пять.

Семь.

Десять.

Все — внутри.

— Сейчас, — прошептал я.

Грох толкнул опорный камень, а я начал выбивать деревянные клинья из-под двух других.

Глава 16 Каменный дождь

Камень не сдвинулся с первого толчка. Он сидел в своей ложбинке намертво, как будто врос в скалу. Я толкнул ещё раз — сильнее, изо всех сил. Пальцы скользнули по мокрой поверхности. Ничего.

— Дави! — прошипел Грох, и его рука легла поверх моей. Он уже спустил свой камень «с ручника», но тот, прокатившись несколько метров, остановился на самом краю. Не хватило инерции. Необходимо было подтолкнуть другими камнями, чтобы начался эффект домино, и Грох, поняв это, бросился помогать мне.

Мы вдвоём ударили по камню. Он дрогнул. И тогда Молот ударил кулаком — не по камню, а по соседнему клину, который держал всю конструкцию.

Удар. Ещё один.

Клин выскочил из гнезда с сухим щелчком. Опорный камень дрогнул, качнулся — и пополз вперёд, сдирая мох и мелкую крошку.

Это длилось секунду. Может, две. Но для меня этот момент растянулся в вечность. Я видел, как камень переваливается через край обрыва. Как за ним потянулись остальные — один, второй, третий. Как первый валун оторвался от скалы и полетел вниз, набирая скорость. Как он ударился о выступ — и разлетелся на куски, обнажая следующий слой.

А потом всё поплыло.

Звук пришёл с опозданием. Сначала я увидел, как обвал пошёл волной — камни, стена пыли, снега и щебня, которая накрыла расщелину, как цунами. Потом — грохот. Такой, от которого содрогнулась скала под нами, и у меня на мгновение остановилось сердце. Потом — крики. Не наши. Их.

Я прижался к камню, закрывая лицо руками. Снежная пыль, поднятая снизу из расселины, засыпала меня с головой, забилась в нос, в глаза, в уши. Кашель рвался из груди, и можно было уже не таиться.

Грох. Где Грох?

Я поднял голову, стряхивая снег, и посмотрел вниз.

В расщелине — ад. Камни лежали грудами, перекрывая проход от стены до стены. Пыль ещё не улеглась, она висела густым белым облаком, сквозь которое проступали тёмные силуэты. Их силуэты. Врагов, которые по идее могли быть моими предками. Интересно, не произойдет ли сейчас эффект бабочки? Подумал я. Как знать, может, в этой цепочке шел тот, от кого через многие сотни поколений родится моя мама или отец? И что тогда со мной будет? Просто исчезну? Впрочем, пока я был здесь и никуда пропадать не собирался.

Я видел, как один из «Высоких» попытался выбраться из-под завала. Он вылез по пояс, но его ноги были зажаты камнями. Он дёрнулся, заорал — голос был тонким, визгливым, не похожим на рык наших охотников. И тут из-за скалы, слева от входа в расщелину, вырос Молот.

Он вышел бесшумно, как тень. Его копьё поднялось и опустилось. Точно, без лишних движений. Воин «Высоких» увидел его за секунду до удара. Его глаза расширились. Он открыл рот — может, хотел крикнуть, позвать своих.

Поздно. Да и никаких своих, похоже, уже больше не было. Остальные были мертвы.

Копьё вошло ему в грудь под углом, сверху вниз. Молот не колол — он вонзал. Техника ближнего боя, о которой говорил дед: не размах, а толчок. Молот выдернул копьё, и воин осел, обмякнув на камнях.

А нет, мертвы были не все. Еще двое «Высоких» попытались выскочить с другой стороны. Их встретили трое воинов, оставшихся в засаде у пещеры. Бой был коротким. Наши воины были крупнее, тяжелее, они били тяжёлыми копьями — в упор, с размаха, на весь рост. «Высокие» были проворнее, но в тесноте расщелины их преимущество в скорости исчезало. Здесь решала масса.

Это было не красиво. Это было страшно.

Я смотрел, как человек бьёт человека. Как камень разбивает череп. Как кровь заливает снег. Как тело, ещё секунду назад живое, движущееся, превращается в мешок костей. Мой желудок сжался. Но я не отвернулся. Я смотрел. Потому что это была война. Моя война. За мой дом. За моих людей. Через несколько минут всё закончилось.

В расщелине лежали тела. Восемь — сразу под обвалом. Двое — у выхода, убитые засадой. Все «Высокие». Все мертвы.

Все? Нет.

Я увидел движение в куче камней у дальнего края завала. Рука — тонкая, грязная, в разорванной шкуре — шевельнулась. Кто-то был жив.

Грох уже спускался по склону, держа копьё наготове. Я бросился вниз, спотыкаясь об острые камни. Ноги скользили, я чудом не падал. Иногда натыкался на острые куски породы, но боли не чувствовал. Адреналин делал своё дело.

Я спустился к завалу. Молот уже был здесь. Он стоял над одним из тел и сжимал в руке древко копья.

— Живой, — буркнул он.

Я посмотрел ниже. Под обломком скалы лежал «Высокий». Тот самый, который смотрел на меня сверху перед входом в расщелину. Его прижало камнем к земле, но камень держал не намертво — была щель, в которую он успел откатиться. Правая нога была сломана — это было видно по неестественному изгибу. Лицо было серым от пыли и боли, но глаза были открыты. Живые. Яростные.

Он смотрел на меня. Прямо в глаза. И в его взгляде я увидел ненависть. Чистую, первобытную ненависть, которая не требовала перевода. А вот страха не было. Он не боялся нас, он понимал, что должно произойти сейчас, и был к этому готов.

Молот поднял копьё.

— Стой, — я схватил его за руку.

— Почему? — Молот смотрел на меня с недоумением. — Враг… убить.

— Нет. Не убить. Нога… сломана. Он… никуда. И он… знает. Сколько их… ещё. Где… лагерь. Что… хотят.

Молот помолчал. Потом медленно опустил копьё.

— Ты… странный, Дан, — сказал он. — Убить… проще.

— Проще — да. Полезнее — нет.

Мы стояли над пленным, и он смотрел на нас снизу-вверх. На его лице — только ненависть и непонимание. Он не мог понять, почему мы его не добиваем. В его мире так не было. В его мире побеждённый — мёртв. Молот тоже не мог понять меня. И дело здесь было даже не в сострадании. Мысль о том, что можно «взять языка» и, допросив его, получить информацию о том, где находится основной отряд «Высоких», сколько там человек, что они знают о нас и какие у них дальнейшие планы, с трудом принималась его мозгом даже сейчас, когда я сказал это. Ему проще было убить. Он всегда делал так. Все они делали так. Не смотрели хотя бы на два шага вперед и жили лишь данным моментом.

Я присел на камень рядом с раненым. Он попытался отшатнуться, но было некуда — он был крепко зажат обвалившимися камнями.

— Я… Дан, — сказал я, ткнув себя в грудь. — Ты… кто?

Он молчал. Сжал губы.

— Где… ваши? — продолжил я. — Сколько… больших… лагерь?

Ничего. Только взгляд, полный ненависти.

— Он… не понимает, — тихо сказал Грох, приковылявший сюда же. Он тоже видел, что пленник жив, и его лицо выражало настороженность. — Язык… другой.

— Ты… понимаешь? — обернулся я к Гроху.

— Нет. Но… они… не… наши. Они… издалека. Раньше… не… были.

Я посмотрел на пленника снова. Потом опустил взгляд на его одежду. Шкура грубая, но хорошо выделанная. Более качественно, чем те, что носили люди племени Зубра. Под ней — прослойка из чего-то тёмного и плотного. Какая-то подкладка. Тёплая.

И на груди у него висел предмет, которого я не видел ни у одного из наших охотников. Маленький, плоский, округлый. Камень? Нет. Кость? Тонкая пластинка, отполированная до блеска, с вырезанными на ней линиями.

Я ткнул в неё пальцем.

— Что… это?

Пленник дёрнулся, как от удара током. Его глаза расширились. Он посмотрел на пластинку, потом на меня — и в ненависти проступило что-то другое. Удивление. Испуг.

Он что-то процедил сквозь зубы — коротко, отрывисто. Я не понял ни слова. Но интонация была знакомой. Это был… запрет. «Не трогай».

Грох схватил меня за плечо и оттащил назад.

— Не надо, — сказал он. — Плохой… дух.

Я посмотрел на пластинку ещё раз. Кажется, я понял, что это. Оберег или талисман. Что-то вроде моего серебряного кольца. Если это так, то у них уже существует какое-то понятие религии. Они поклоняются какому-то духу или божеству. Хотя, может, это просто память о дорогом ему человеке. Не зная языка — не угадаешь.

В это время Молот резко замахнулся и с силой всадил копье в грудь раненого.

— Стой! — крикнул я, но было уже поздно. Острие вошло глубоко в грудь, человек схватил рукой древко, скорее по инерции, даже не пытаясь выдернуть его, вздохнул еще два или три раза и затих. На губах его выступила розовая пена. — Молот, дубина! Что ты наделал! — заорал я. — Он был нам нужен. Мы могли много узнать.

— Нет, — ответил Молот. — Не могли. Не понимать.

Спорить было бесполезно. Да и поздно. Пленник был мертв.

Мы задержались в ущелье, раздевая тела убитых нами «Высоких» и собирая трофеи в виде оружия и всего, что смогли найти. По сути мародерствовали, но мертвым их одежда все равно уже не понадобится, а кому-то из наших может спасти жизнь. Также очень кстати пришлись дротики «Высоких». Можно будет их более внимательно изучить, научиться пользоваться и освоить изготовление таких же. А еще я забрал себе неизвестный мне талисман с шеи последнего убитого воина. Обратно в пещеру мы возвращались медленно. Навалилась усталость и эмоциональное опустошение. Ноги как-то шли сами, руки висели плетьми, а голова была пустой, как барабан.

Племя уже было здесь. Первым нас встретил Прыгун. Мальчишка вылетел из-за камня, как пуля, и вцепился в ногу Гроху.

— Грох! Грох! Камни… падали! Грох… бил!

Грох положил руку ему на голову.

— Бил, — просто сказал он. — Не… кричать.

Но Прыгун уже бежал обратно к пещере, размахивая руками и что-то выкрикивая.

У входа нас ждали. Все. Старый Зубр, Мата, женщины, дети. Они смотрели на нас с облегчением. Глубоким, измученным облегчением людей, которые ещё утром не знали, увидят ли завтра солнце. Радоваться и ликовать никто не мог. Все были слишком сильно эмоционально опустошены.

Ко мне подошел Старый. Остановился напротив. Посмотрел на Молота — на его копьё, на следы крови на шкуре. Потом на Гроха — на разбитые костяшки пальцев, на царапины на лице. Потом на меня — на грязь, на мокрые мокасины, на серебряное кольцо, блеснувшее в тусклом свете.

— Все…? — спросил он.

— Все, — ответил я. — Восемь… внизу. Два… у выхода. Один… был живой. Молот убить.

Старый кивнул. Выражение его лица почти не изменилось, но я заметил, как на нём промелькнуло некое подобие улыбки.

Он повернулся к племени.

— Завтра… работаем. Мясо… мало. Дрова… мало. Зима… длинная.

Вот и всё. Никакого торжества. Никаких криков победы. Просто продолжается жизнь. Потом Старый снова повернулся к Молоту.

— Завтра идти стоянка «Высоких». Искать. Забирать все. Прятать следы.

Это было правильно. Необходимо было тщательно замаскировать все следы их пребывания здесь, чтобы, если новый отряд лазутчиков окажется поблизости, он не смог обнаружить следы их лагеря, понять, что произошло и найти наше племя.

Я стоял и смотрел, как племя расходится. Женщины уводили детей внутрь. Мата уже разводила огонь в очаге, готовясь греть камни для приготовления похлебки.

Молот остановился рядом.

— Дан, — сказал он.

Я обернулся. Он стоял, скрестив руки на груди. На его лице — не улыбка, но что-то новое. Не уважение — он уже уважал меня после рыбалки. Не признание — после битвы. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

— Кровать… хорошая, — сказал он. — Твоя… лучше.

— Твоя… будет лучше, — ответил я. — Завтра… добавлю… хвоя. Пахнуть… будет.

Он кивнул. Не улыбнулся. Но кивнул — и ушёл.

Я стоял у входа в пещеру, глядя на снег. Снег падал крупными хлопьями, засыпая следы вернувшегося племени. Через час от них ничего не останется. Как будто ничего не было. У нас получилось.

Грох подошёл и встал рядом.

— Ты… хорошо, — сказал он.

— Мы… хорошо, — поправил я.

— Нет. Ты. Камни… твои. План… твой. Ты… не кик. Ты… гор.

Он протянул мне руку, по-своему, по-охотничьи: ударил кулаком в мой кулак.

— Сородич, — сказал он.

Сородич. Не друг. Не брат. Не «Дыанн». Сородич. Член племени. Человек, с которым делят крышу над головой, еду и огонь.

У меня перехватило дыхание. Я ударил его кулак в ответ.

— Сородич, — повторил я.

Грох кивнул и ушёл в пещеру.

***

Вечер был тихим. Никакого шаманского действа, никакого шумного обсуждения случившегося, пересказа подробностей или празднования. Старый сидел у огня и молчал. Племя ело вяленое мясо из неприкосновенных запасов, запивая бульоном. Готовить сегодня было некогда, да и нечего — на охоту и рыбалку никто не выходил уже двое суток. Дети, уставшие от напряжения дня, засыпали прямо у костра, не дойдя до своих мест.

Я сидел рядом с Грохом, глядя на огонь. Моя плошка из лопатки была пуста. Я выпил весь бульон до капли. До последней капли жира. Съел огромный ломоть мяса. Ну, я имею в виду, что он выглядел так по сравнению с теми порциями, которые обычно мне доставались. Но сегодня я заслужил, и порция была явно щедрее, чем обычно. Конечно, с поправкой на то, что запасы еды в племени ограничены. Странное дело, я не мог ответить, был ли я сыт или голоден. Я просто съел и все. Было бы меньше — съел бы меньше, если бы досталось больше — съел бы больше, и ощущал бы себя точно так же. Я учился и привыкал жить в этом простом как две копейки мире. Есть еда — ешь. Есть возможность есть впрок — ешь впрок. Нет еды — живешь поиском или ожиданием её. Чаще всего, конечно, поиском.

— Грох, — сказал я тихо. — Тот… предмет… у пленника. На шее. Кость… с линиями. Ты… видел?

Грох пожевал мясо.

— Видел. Плохой… предмет. Злой… дух.

— Что… он значит? — Кажется, никто не обратил внимания, что я забрал его, а я решил пока не говорить об этом. И похоже, правильно сделал.

Грох помолчал.

— Не знаю. Старый… знает. Спроси.

Я посмотрел на Старого. Он сидел неподвижно, глядя в огонь. Глаза его были полуприкрыты, но я знал: он не спит. Он никогда не спит.

— Старый, — окликнул я. — Можно… спросить?

Он медленно повернул голову.

— Говори...

— У… пленника… предмет. Кость… с линиями. Что… это?

Старый смотрел на меня долго. Потом его взгляд скользнул к входу в пещеру, как будто проверяя, не подслушивает ли кто чужой. Потом обратно на меня.

— Ты… видишь… много, Дан, — сказал он. — Ты… видишь… то, чего… другие… не видят. Это… хорошо. И… плохо.

Он помолчал.

— Это… знак… пути. Нарисованный… памятью. Дети… Неба… рисуют… дороги… на… кости. Чтобы… не… забыть. Чтобы… вернуться.

— Вернуться… куда?

— Откуда… прилетели. — Старый произнёс это так просто, будто говорил о том, что идёт дождь. — Давно. Очень… давно. Когда… небо… упало.

В ушах у меня зашумело.

— Значит… легенда… про Звёздного Зверя… правда?

Старый посмотрел на меня и медленно кивнул. Не сказка. Не миф. Правда — передаваемая из поколения в поколение, искажённая, но живая.

— Небо… упало, — повторил он. — Огонь… сжёг… леса. Зверь… умер… родил… людей. Они… были… как… мы. Но… другие. Высокие. Хитрые. С… острыми блестящими… копьями. Кидали молнии. Они… ушли… далеко. За… большие… воды.

— Куда?

— Не… знаю. Старый… старого… старого… говорил… на восток. Но потом… они… вернулись. Потом… ушли… снова. Всегда… уходят… и… возвращаются. С… новой… злобой.

Он указал костяной палкой на запад.

— Эти… последние. Худшие. Не чтут землю. Не чтут духов. Они бьют всех. Мамонтов. Нас. Всё, что живёт. Они хотят всё.

Он замолчал. Костёр потрескивал. Его слушал не только я. Все, кто был рядом. Племя слушало. Даже дети, которые только что казались спящими, слушали, затаив дыхание и не моргая смотря на Старого Зубра.

— Но… — Старый поднял палку, — есть… одно. Они… не… убивают… своих. Если… видят… своего… они… берут. Если… видят… знак… на… кости… они… берут.

Он посмотрел на меня.

— Ты выглядишь как они. Ты… похож. Может, они возьмут тебя. Мы не твои, Дан. Ты можешь уйти к ним.

По спине у меня пробежал холодок. Старый знал. Он с самого начала все знал, что я могу уйти, могу предать. И все равно рискнул оставить меня. Не убил, не прогнал. Как после подобного я могу их бросить? Нет. Это мой дом. Это моя семья. Несмотря на внешнюю схожесть с «Высокими» я никуда не пойду. Мысль возникла в голове мгновенно. Не было даже капли сомнений. По-другому поступить я просто не смог бы. Я бы себе не простил.

— Высокий… знал… знак, — продолжил Старый. — Он… носил… знак. Он не простой воин. Он помнил дорогу. Дорогу на небо.

— Нет, Старый Зубр. Я не уйду. Мой дом здесь. Моя семья — семья Зубра, если ты не против, — ответил я.

Старый Зубр опустил палку и кивнул.

— Завтра… охота, рыбалка, дрова. Сейчас… спать.

Он закрыл глаза. Разговор был окончен.

Я сидел, глядя на огонь, и в голове крутилось: «Дети Неба». Падение неба. Железные копья. Убивали молниями. Что это, огнестрельное оружие, электрошокеры или какие-то бластеры? Восток. Знак на кости. Высокий, который носил знак и знал дорогу к большому лагерю. Знал «дорогу к небу».

Если бы он остался жив, то, возможно, позже он смог бы рассказать — или хотя бы показать, где лагерь — это очень облегчило бы нам жизнь. Мы перестали бы ждать, когда они придут. Могли подготовиться. Или — уйти.

Но Молот не стал ждать. Не захотел ждать. Или не понял. Он просто действовал так, как привык.

Я лёг на свою постель из мха и еловых лап. Запах хвои щекотал нос, и это было чертовски приятно. Это был запах дома.

Грох сопел рядом. Я закрыл глаза. Полежал пять минут. Десять. Час. Не уснуть. Какое-то странное ощущение. Будто кто-то стоял у моей постели и смотрел на меня. Я открыл глаза. Пещера была темна. Лишь ближе к выходу горел костер. Кроме кострового все спали. Грох храпел. Дети сопели под боком у матерей. Но чувство не проходило. Кто-то смотрел. Я поднялся и пошел к выходу из пещеры. Снаружи падал снег. Тихий, легкий, мягкий и пушистый. Я стоял под навесом скалы, выставив вперед руку ладонью вверх и снежинки падая, медленно таяли у меня на руке. Ночь была тихой. Ни воя волков, ни крича птиц.

Я посмотрел на небо.

Вега горела на своём месте — не там, где у меня на родине должна была Полярная звезда. Я уже привык. Она стала моей путеводной нитью. Мой компас в этом беззвёздном мире.

Но рядом с ней, еле заметная в сером предрассветном небе, мерцала другая звезда. Красная. Маленькая. Таких раньше не было. Я знал — я смотрел на это небо почти каждую ночь. Её не было.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть получше. Красная звезда пульсировала — то угасая, то разгораясь. Не мерцание звёзд — такое бывает. Это было что-то другое. Регулярное. Как сигнал.

И тогда я услышал.

Не ушами. Голос, который не принадлежал мне, звучал прямо в моей голове. Странный, отчетливый, механически ровный.

«Не туда смотришь. Смотри сюда».

Я моргнул. Красная звезда продолжала пульсировать.

«Сюда. Не туда. Сюда.»

Голос пропал. Красная звезда — на месте. Или мне показалось? Снег падал на лицо, таял, стекал за воротник. Холод обжигал щёки.

Я стоял, не двигаясь, и чувствовал, как внутри нарастает что-то новое. Не страх — я уже перестал бояться многого. Не надежда — она была моим постоянным спутником. Что-то другое. Что-то, что я не мог назвать. Тяга. Не домой — дом остался там, в другом времени, и я уже смирился с этим. Тяга — вперёд. К красной звезде. К голосу. К ответу на вопрос, который я даже не знал, как сформулировать. Я посмотрел на небо ещё раз. Вега. Красная звезда. Снег. Пещера за спиной, где спят люди, ставшие моей семьёй. Я сжал кольцо на пальце. «Спаси и сохрани». Холодный металл впился в кожу.

«Господи», — подумал я. — «Если ты там… если это ты… спасибо. За всё. За Гроха. За Молота. За Старого. За детей, которые считают до десяти. За то, что я ещё жив. Не знаю, зачем ты меня сюда бросил. Но я здесь. И я не сдамся.»

Я повернулся и пошёл в пещеру. К теплу. К Гроху. К своему месту. Завтра будет новый день. Впереди — зима. Новые и новые задачи, чтобы решить которые необходимо выжить, а выжить можно только решив их. Впереди — красная звезда, которой не было на небе вчера.

Но сейчас, в эту ночь, мне было тепло. Я наконец-то почувствовал себя дома.

И этого было достаточно.

До весны.

Конец первой книги.

Дорогие друзья! Благодарю вас за то, что Вы прочитали первую книгу этой серии, и очень надеюсь, что если вы не прекратили чтение на первой, второй главе или на середине книги, значит она вас хоть немного но развлекла. На сегодняшний день (2 сентября 2026 года) книга размещена здесь бесплатно, и лучшей мне благодарностью от вас будет продолжение чтения истории, которую я уже начал поглавно публиковать с 1 сентября. Ну а если кто-то сочтет возможным отблагодарить меня небольшим донатом, то обещаю, что в первую очередь куплю на эти деньги пару бутылочек пива, и выпью их за ваше здоровье!

Еще раз, БОЛЬШОЕ СПАСИБО!

С уважением, Николай Прокофьев.