Наслоения

Глава 1

Афиша «Битвы за Будапешт» казалась совершенно неправильной.

Ни одного человека, какие-то окутанные дымом силуэты боевых машин. Заросшие лесом развалины. Регент присмотрелся к громадине, которая уже почти выступила из черных клубов - она слишком напоминала второй «ИС». Не копия, не самое близкое подобие. Но целеустремленную холодную мощь, общий замысел конструкции – художник передал.

«Первая цветная и звуковая анимация». «Ученик Мельеса». «Два часа невиданных чудес…»

В сознании звенели тревожные колокольчики.

Регент потер виски – давило голову.

Почему он увидел афишу только сейчас, в день премьеры? Почему раньше не доложили?

Тут он улыбнулся сам себе.

Начинался последний мирный год – в том, старом мире. А может быть, и в этом. Он работал как проклятый. Почти не осталось времени на семью. Какие тут развлечения?

Память шевельнулась уставшим пауком, потянула за тонкую нить ассоциации - да, он ведь помнил строчки об этом художнике. Благонравове? Точно, Антон Благонравов. Какое-то смешное недоразумение, когда режиссера рисованных картин в отчете назвали «скрытым анимистом, возможно, язычником». Аниматора чуть в фанатики не записали… Товарищ министра внутренних дел притащил этот курьез. Заодно рассказал, что пятиминутный звуковой фильм, что сделал художник после обучения во Франции – не особо впечатлил.

И правильно, рано ещё для большого кино.

А теперь эта лента прошла все этапы цензуры. И афиша в тонах красного кирпича и серого металла, как что-то само собой разумеющиеся, легла ему на стол. Вместе с нижайшей просьбой министра просвещения – посетить премьеру.

Или это выстрелил кто-то из талантов, которые не сыграли в прежнем варианте событий? Художник, который тут не пошел в революцию, и теперь вот блеснул удачной выдумкой?

«Хочешь сделать хорошо, сделай это сам». Вместо того, чтобы потратить остаток вечера на проекты апатитовых рудников, как планировал днём, надо побывать в театре.

Открыл дверцу бюро, посмотрелся в зеркало. Борода, лихие усы, уставшие глаза. И, хе-хе, галстук, куда же без него?

Взялся за трубку телефона.

- Анатолий! Готовь авто.

- Сию минуту, Пётр Аркадьевич.

Театр в ожидании регента проверяли как никогда тщательно. После того теракта в девятьсот шестом, который унёс жизнь августейшей четы, а премьера сделал Правителем Государства – лучший компромисс между монархией и республикой на фоне революции – охрана заглядывала даже в подвалы.

На случай особо мощной бомбы.

Специально спроектированный, большой и роскошный дворец киноискусства готовились закончить уже в следующем году, весной. Сейчас же одну из центральных лож отдали под аппаратуру, да еще и протянули кабели во все стороны – к динамикам.

Экран был вместо занавеса.

Публика встала при явлении регента Столыпина, он чуть поклонился залу, зал склонил головы в ответ.

Партер занимали военные инженеры. Довольно много врачей – как раз переучреждалась медицинская академия. Строители. Путейцы. Учителя. Агрономы. Все те, кому он щедро – буквально направо и налево – давал дворянство. Кто требовал и получал право на профсоюзы, на возможность голосования, на много чего ещё…

Его завтрашний день.

Ложи с левой стороны – это промышленники. Это сегодняшний день. Улыбка должна быть адресована им всем сразу…

Старый свет – теснился в правом блоке. Немного их было в Москве, новой столице. Большая часть великих князей и самых видных из «прежних дворян» сидела в Питере. Они ждали.

Мг, улыбнулся про себя регент, с таким наследником они точно дождутся.

Теперь можно было посмотреть…

И если первое название фильма, которое красовалось на афише, "Битва за Будапешт", было вполне милитарным и традиционным, то второе – "Гимназистки на танках" – не лезло ни в какие ворота.

Лицо регента закаменело буквально с первых секунд. Он вдруг понял, почему Хозяин, попыхивая трубкой, сам смотрел все фильмы. А потом, со своим неизменным грузинским акцентом, давал указания режиссерам. Неужели тоже чего-то ждал? Проклятье!

На экране переливалось красками рисованное будущее. Причем очень далёкое, потому что броневые машины, что инженеры сейчас видят только в самых смелых мечтах, стали престижным антиквариатом, на котором с удовольствием катались гимназистки. А команда девчонок из реального училища ремонтировала весь этот послезавтрашний «механический зверинец».

Он узнавал танки - советские, немецкие, французские, итальянские. Конечно, много было и фантастического, но та история танкостроения будущего, которую он знал на зубок, легко читалась по их внешности.

Эффектный набор европейских моделей.

Откуда?

И почему за рычагами - девчонки? Что за дурацкие здоровенные глаза? Прически, пусть и короткие, будто из послевоенных двадцатых. Пародия на военную форму.

Какая-то абсолютно пионерская история, просто "Тимур и его команда". Сражение, превращенное в натуральный спортивный матч, в игру на выбывание. С обычными по такому случаю интригами, с азартными игроками и хитрыми капитанами.

Но - на фоне мёртвого, местами заросшего лесом города.

- Сударыни, принято решение: в следующем году будут снова заселять Будапешт. - радовалась в самом начале женщина-инструктор, - Однако финал «Кубка Афины» состоится там на уже следующей неделе. Будем ездить по тем самым улицам.

- А насколько это опасно, Мария Ивановна?

- «Чума из пробирки» кончилась девяносто лет назад, Ирина. Уже всё золото оттуда растащили, и эпидемия не повторилась. Или вы поддались суеверным страхам?

Режиссер нарочито играл с условностью происходящего на экране. Косы гимназистки прятали под куртки, и шлемофоны явно были придуманы. Но не обошлось без подушки с кружевной бахромой, которую командир танка положила на сиденье - чтобы глаза были вровень с прицелом, ни без постоянно выбивавшихся локонов, неизменно красивых. А уж зеркальце, в которое она посмотрелась перед началом боя…

Сами танки тоже были диковинным сочетанием будущего вполне реального, самого что ни на есть «ближнего прицела» и каких-то немыслимых чудес. Когда машины подбивали «не совсем настоящими снарядами», внутри загорались таблички «конец игры». Но экраны телеприемников и «руки роботов» хотя бы объяснялись.

- На этом танке сам Егоров фронт прорывал.

- И что там настоящего осталось?

- Броня и осталась.

- Могли бы на целиком настоящих машинах выезжать…

- Ты чего? Там снаряды по двадцать кило, я его без автоматики не подниму.

«Игрушечные» снаряды вполне разносили дряхлые кирпичные постройки.

Язык был литературно правильным, хотя мало походил на предписанные гимназисткам обороты речи. Регента трудно было удивить фокусами новояза, он всю сознательную жизнь учил очередные наборы странных терминов. Здесь хотя бы слова из будущего, вроде «самоходки» и «рации», подавались аккуратно…

Музыка казалась странной - так не звучит ни рояль, ни скрипка, ни даже терменвокс. Но ритмы её очень подходили к звучанию моторов.

С трагическим и комическим в ленте тоже были «качели».

После выстрела - фугасом обрушили старую стену - тяжелый танк наполовину завалило кирпичами. Но вот двигатель взвыл на максимальных оборотах, многотонная машина выбралась, почти выпрыгнула из-под завала и в облаке пыли двинулась вперед. Воплощенная мощь. А под гусеницами у неё хрустнул череп, вывалившийся из-за стены.

В такие минуты зал окутывала гробовая тишина.

Но на смену ей приходили взрывы хохота, потому как в фильме имелась масса юмора. Специально для военных и сколько-нибудь опытных людей. Когда барышни со своими эффектными прическами и манерами благородных девиц управлялись с боевыми машинами. Когда пытались подражать лихачеству офицеров. И воображали себя стратегами. Юмора приличного, бонтонного, только память подсказывала множество слов, которые могли быть произнесены, и целую кучу ситуаций... Тем более, что каждая команда – а собралась половина Европы – говорила на своем языке. Что стало источником еще полудюжины шуточек, хотя поняли их далеко не все.

Гимназистки, подражавшие «подвигу прадедов», были очень разными. Хохотушками, созерцательными мечтательницами, интриганками. На их фоне выделялись немногие девушки, которые хотели играть всерьез. Упрямые и сосредоточенные молчуньи. Они сливались с прицелами, вовремя отступали и готовы были за пояс стащить вниз азартных командиров, когда те высовывались из башенных люков. Это рождало привкус трагикомедии, будто отзвуки прошлой войны слышались не только эхом среди пустых улиц, но и среди девичьих слов.

И все эти веселые пострелушки среди развали шли под громадным голубым небом, с барашками облаков.

Антракт – в угоду театральным традициям зрелище было разделено на два отделения – начался в самый пик турнирного противостояния. Команды, в клубах пыли гонявшиеся друг за другом, уже ополовинились. Был ясен конфликт и готовилась кульминация. Но вот – можно выйти покурить и поделиться впечатлениями.

Регент шепотом потребовал найти режиссера, этого «ученика Мельеса» или как там его. Доставить к нему, без вариантов. Под конвоем. После представления. То есть премьеры.

Вдохнул-выдохнул, успокаивая мысли после такого зрелища. Очень не нравилось, что ситуация идёт самотёком. Гнать этого рохлю Игнатьева из министерства просвещения? Регент не должен последним – на общем сеансе – узнавать о содержании такой картины. Настоящий министр обязан был прорваться на приём и показать кадры из фильма.

Да, Игнатьева на школьный департамент.

И будет министерство культуры.

Он вздохнул, поднялся. Приличия требовали выйти в фойе, оценить реакцию публики, как-то выразить своё мнение.

Регент завел беседу, с ним вежливо соглашались. Его собеседники, ещё непривычные к столь длинным фильмам, явно устали. Но он вполне рассмотрел восторг на лицах военных инженеров. Те вдруг узрели вертолеты, самоходки, большие самолеты, танки, множество всего, что сейчас даже в эскизах не планировали. Его ощутимо кольнула ревность. Для появления всего этого механического la richesse богачества ему сегодня надо вкладывать в Донбасс сотни миллионов золотых рублей, надо продолжать строить Магнитку, надо, черт возьми, тянуть двухпутную железку куда только можно... И тут приходит новенький не пойми кто и даёт людям – его людям, которых он, регент, поднял и устроил! – невозможную мечту, от которой у солидных мужчин восторженные щенячьи глаза.

Видел регент среди фланирующей публики и серьезные лица – у тех, кто осознал намек на «войну бактерий». Кто ощутил подлинный ужас мертвого города или сразу понял, что табличка «конец игры» в реальном бою не загорится. Хотя другие посчитали, что развалины – это просто выдумка. Чтобы меньше рисовать стаффажа, тех маленьких фигурок зевак на заднем плане, как уверял своих слушателей Ханжонков.

Хотелось есть.

Второй акт – или это уже называть серией? – начался с явным расчетом добить зрителей. Это была похожая на громадный бублик орбитальная станция, где закачивались сборы флотского училища. Мальчишки строились, звеня магнитными ботинками по металлической палубе, а в воздухе плавали карандаши и пеналы.

Хотя станция скорее походила на колесо, в ступице которого размещалась ракета. И тут регент уже не узнавал ничего из техники. Раскормленные Фау-2? Невесомость прямо на орбите? Она же должна быть в точке Лагранжа между Землей и Луной… Или все-таки на орбите? Они реально смогут приземляться на струю огня и выдвижные опоры?

Громадная планета над головами – зелено-голубая, с пятнами облаков… - неужели Земля в самом деле такая?

В голове будто щелкнуло – художники ведь будут всё объяснять консультацией у Циолковского… Как в фильме тридцать пятого года[1] из прошлой жизни.

Но «планетарная высадка», как громко назвал её капитан, оказалась обычным десантированием. Похожий на ткацкий челнок «ботик» спустился в атмосферу, и ребята вполне традиционно выпрыгнули с парашютами.

И эта традиционность- впечатляющая, яркая, как свет солнца, который сквозь открытую аппарель освещал напряженные лица мальчишек - успокоила. Дала так нужный сейчас глоток скепсиса. Режиссер явно воровал удачные ракурсы и динамичные сцены из десятков картин. Столько удачных находок просто не может быть в одном фильме! Тут просто распатронили классику из грядущего.

А в развалинах Будапешта продолжалась игра.

Размены машин в схватках шли один за другим. Какую-то самоходку таки с концами засыпало, откопаться не получилось. Наконец радистка сказала командиру экипажа: «Мы остались одни».

Финальная дуэль имела мало общего с реальностью - выстрелы на пистолетной дистанции, невозможные промахи, попытка тарана, потом снова перестрелка. Драматизм казался регенту наигранным, показным, хотя публика буквально забывала дышать.

Но вот последний выстрел - раскрасневшееся лицо командира осветил белый экран с единственной надписью «Одержана победа».

Командир не слишком ловко влезла из танка. Стащила шлемофон. Вокруг оседала пыль, горел лес на развалинах оперы. Сам танк был в свежих оспинах от попаданий, местами обгорелый. Она вдруг погладила броню. И возникло ощущение - его сложно передать, но оно пришло ко всем в зале, и даже к регенту - что военные игры были просто ритуалом, формой благодарности и отчасти жертвой. Лишь бы эта броня вспомнила себя, прожила еще один бой.

В немецком танке какие-то удары, вышибли заклинивший люк. Показалась капитан их команды. Тоже серьезная и хмурая девчонка.

Они встали друг напротив друга - весь азарт, всё напряжение боя ещё легко читалось на лицах - и обе начали шариться по карманам, доставая блокноты.

- И пока не пролита первая капля мирной крови…

- Bis der erste tropfen friedlichen blutes vergossen ist…

- …с последним выстрелом заканчивается вражда.

Они обнялись, что немного напрягло публику, но всем было понятно, что это какой-то ритуал, отзвук прошлых войн.

«Камера» поднялась - стали видны спешащие к месту автомобили.

А буквально за углом реалистки откапывали самоходку экскаватором, простецки шутили о репке, и мечтали, что в следующем году они сами выступать будут, потому как у них давно команда сформирована, и нечего гимназисткам носы задирать.

Бал - последние минуты - был совершенно неинтересен, хотя вызвал восторг зрителей. Да, эстетика. Да, громадные белые шатры на берегу Дуная. Да, моды из будущего. Ну и? Регент только прищурился – не повторяют ли ряды подростков нацистский «Триумф воли». Но нет, рисованная утопия опиралась на какие-то другие оригиналы. Запомнилось лишь то, как кивали друг другу женщина-инструктор и капитан, который привез с орбиты кадетов. Что-то знакомое было в этом приветствии людей, выводящих в свет новое поколение…

- Режиссер доставлен для собеседования, - голос начальника охраны совпал с финальными титрами.

- Оказывал сопротивление? Пытался скрыться?

- Никак нет, - еле слышные нотки удивления в голосе, - Его проверили.

Значит, этому, гостю тоже нужен был именно этот разговор.

Что ж, поговорим.

*

Охрана уже приготовила комнату – заняли на время кабинет кого-то из театрального начальства.

А этот «ученик Мельеса» молодой, и тридцати нет. Блондин с широкой улыбкой и яркими зелеными глазами. По внешности ещё немного, и клоун. Ну что это за очки пилота он нацепил поверх кепки, которая сейчас на столе валяется? И еще перо туда вставил. Жилетка эта кожаная, щегольская до невозможности. Латунные шестеренки, припаянные на крышку жилетных часов – зачем? Блокнот в черном блестящем футляре. И вообще…

- Кто дал тебе чертежи бронетехники?

- В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом, Иешуа? - в ответ непонятная цитата. - Извини, - поднятые руки, - не удержался.

Наглая улыбка под ледяным взглядом регента стала серьезной миной. Собеседник понял, что надо отвечать предметно.

- Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началась война... Могу пересказать действия Калининского фронта. Или дату капитуляции назвать.

- Ну и что, я тебе на шею вешаться должен? – регент развернул стул, сел.

Охрана за дверью. Что-то ведь они услышат. Впрочем, они умеют затыкать уши…

- Вешаться вообще не надо.

- Сколько ещё таких как ты?

- Это диалектический вопрос. Да не злись ты, серьезно ведь говорю – диалектический.

Регент вдруг понял, что отвык – от такого вот наглого тыканья, от совершенно непонятных ситуаций, от необходимости напряженно вспоминать прошлую жизнь… И сейчас из него пёрла та старая закваска комсомольского вожака.

И накатывала холодная, как февральские морозы, ненависть.

Собеседник продолжил.

- Председатель Госплана Вознесенский ничего не может сказать о будущем после октября пятидесятого года. Проиграна борьба за власть, расстрельный приговор приведен в исполнение.

Регент застыл, впился взглядом в лицо режиссера. Он знает имя!

- А я, человек куда ниже рангом, почти ничего не знаю о всём, что случится после девятнадцатого февраля две тысячи сорок второго года. Расщепление личности при попытках управлять игровыми персонажами. Инсульт. – указательный палец постучал по черепу, - Дефект нейрошунта и моя собственная глупость.

- Почти? – сознание зацепилось за привычное слово. «Две тысячи»? Он оттуда?

- Со мной говорили. А правду сказали или нет… - режиссёр картинно развёл руками, - Проснулся уже тут, в теле какого-то парнишки…

Регент встал, прошёлся по комнате.

Главное не задавать основных вопросов! Решающих. Если этот вот из будущего засветит козыри, против которых нет ответа, если…

- Что ты хочешь лично для себя?

Ага, удивился.

- Да почти ничего. Лишь бы не мешали.

- И помогать не думаешь?

- В чём же вам помогать, Правитель Государства? Вы тут уже тридцать лет. Освоились. Карьеру сделали. Практически с революцией разобрались. И сейчас, даст бог памяти, ГОЭРЛО с индустриализацией в деле? Кто лучше вас знает, что да как с экономикой?

- Войну останавливать будешь?

- Первую мировую? Зачем?

- Тогда какого черта!? У тебя эти девки – как на футболе! Поиграли – разошлись. А мужикам в бой идти! Им серьезно надо будет головы класть. Врага уничтожить. Ты над этим смеешься, пацифист, б…..

- Плохо ты, сапер Водичка, этих марсиан знаешь…

Только серьезным усилием воли регент сдержался от того, чтобы приложить венским стулом режиссера по хребту.

- Мне через двадцать лет не нужны парады эсесовцев в Берлине, - он проявил хладнокровие.

- Ну ты ведь австрийского художника уже проводил в дальний путь? – жест Ильича, в той жизни увековеченный всеми памятниками, - Проводил. И ещё сколько-то народу. Так какие проблемы? Мне вот гей-парады там не нравятся.

- Что за гей-парады?

- В сорок пятом, в марте, один бонза нацистский говорит подчиненному: «Мне стал часто сниться странный сон. Что в будущем канцлером у нас баба. По улицам строем ходят педерасты. А мы платим репарации болгарам и грекам». Этот бонза не знал, что говорит с советским разведчиком, которому снятся свои сны.

Регент молчал.

Надо было держать паузу, каждое слово этого болтуна – информация.

- Большую войну, которая там шла с четырнадцатого по сорок пятый – нереально отменить. И глупо. Мы просто законсервируем технологическое развитие, деление мира на пять зон… У современников, которые сами отчеты про миллионные потери писали и под пули шли – в голове одна мысль. «Никогда снова». Вот у тебя, например. А надо всего лишь оптимально пройти кризис. Чтобы пара мировых войны с адекватными потерями. Без гражданки и тифа. И остановить уже третью - с изделиями лаборатории номер два, которые из урана. Помнишь?

- То есть с ней получится, а с этими нет? Почему?

- Появится возможность в любое время дня и ночи позвонить по телефону – через океан. Обложить там всех матами, услышать порцию факов и по оттенкам произношения догадаться, что прямо сейчас войну не начнут… И со спутника всё сфотографировать… Спутник – который вокруг Земли, ну ты видел проекты. И это я не говорю про возможность сжечь столицу противника той самой бомбой. И половину континента заодно. Тут кто угодно обосрётся…

- Я ведь тебя самого тут шлёпнуть могу. На раз-два…. – холодная ярость не покидала регента, но пробный шар он забросил осознанно.

- Это тело? Да, в твоей власти уничтожить его.

Тяжелый взгляд, набычившееся лицо.

- Блефуешь, сука.

- Аплоадинг сознания. Рестарт нейронки. Искусственный интеллект… ты такие слова вообще знаешь? – уставший взгляд в ответ, - Ну представь, что ты попал к Денису Давыдову. Будешь рассказывать ему про госплан? Или телеграф изобретать? Это еще по-божески, да… А если ты в Меланхтона попадешь? В Германию, в самый замес Реформации? За кого воевать в тамошних разборках? И мне, - он ткнул себя большим пальцем в грудь, - здесь можно только мечтать о Norton старинном Commanderе, а Linux так вообще… – он подобрался, - Впрочем, освоиться в новом теле, это много мороки и остановка части планов. Так что, регент, я серьезно воспринимаю твою угрозу.

Режиссер склонил голову.

- Почему девчонки в этих дурацких салатовых куртках? – надо было снова менять тему, - Ты понимаешь, что через неделю в них половина модниц красоваться будет?

- Поверь мне, это самый приличный вариант, а оригинал еще до-о-олго на больших экранах не появится. Правда-правда, - режиссер поднял глаза к потолку, - Фрейд, конечно, про стволы танковых пушек напишет, но это его проблемы. К танку «ИСтребительный-2» у тебя вопросов нет?

- И все это ради агитации? - регент поднял бровь, - Про ракеты и эту, «чуму из пробирки»?

- Плюс те приемы работы, что я внедрил на студии. И оборудование. Полторы тонны золота на всё ушло.

- На рисование мультфильма? – регент не понимал.

- Аналоговые компьютеры. Без них мы бы не потянули трехмерность техники в кадре. Детский сад, конечно. Но через сколько-то лет появится возможность взламывать «Энигму». Как делали британцы всю дорогу.

- Я знаю, что они взломали «Энигму».

- Тебе сказали? Ах да, ты же в комитете обороны шестым был, - режиссер мило улыбнулся, - А я уж думал, что патетически расскажу тебе, как факт расшифровки обнародовали в семидесятых, ты разозлишься на британцев, немножко поломаешь мебель, но потом остынешь и мы с тобой нормально поговорим.

- Хватит ссылаться на грядущее. Я его не видел. Его еще нет! Нет!!! – регент понял, что больше всего раздражает его в госте. Эта вот показная легкость, суетливость с будущим. Ребячливость. Слишком Петр Аркадьевич привык единолично черпать из волшебного источника.

Но все-таки сорвался. Говоря самому себе, что подыгрывает оппоненту, перебарщивает с жестами, схватил кресло и разбил его об секретер.

Открылась дверь – тревожное лицо Зубатова. Охранники.

Регент дернул головой – убирайтесь – тяжело вздохнул раз, другой. Успокоился.

- Довёл, тварь, - провел ладонью по лбу, утирая испарину.

- Мне сейчас тоже непросто, - режиссер втянул голову в плечи, - С тобой говоришь, как по минному полю бегаешь. И вообще, чего до премьеры тянул? Я тебя две недели назад ждал, когда цензуру проходил…

Регент снова проявил хладнокровие.

- Ладно, умник богемный, кто тебя послал и что приказали?

- Это команда других умников, из университета. Из две тысячи пятьсот девяностого года. Двадцать шестой век, - веско, очень серьезно ответил режиссер, - Они переместят несколько десятков личностей. Ты был первым.

- Зачем?

- Потомки столкнутся с конкурирующей техногенной цивилизацией. Инопланетяне. Война. Загасили половину нашего рукава Галактики. Солнце погасло, если совсем просто. И тысячи других звезд. Но у лебедей – врагов – точно нет машины времени.

Регент внимательно посмотрел на аниматора. Эти сведения многое объясняли. Если были правдой.

- Там нужна фора?

- Очень правильное слово. Плюс сто лет в темпе исторического развития. «Лучше сто пятьдесят», - он снова что-то процитировал хриплым голосом алкоголика.

- Ждать ещё гостей?

- Сюда? Нет. Вот в Штатах «проснулся» один. Следующий будет в Китае, но мне не называли имен.

- В Штатах? – регент прищурился.

- Думаешь там – режиссер показал пальцем на потолок - интересен двуглавый орёл, гордо реющий над земным шаром?

- Конкуренцию создают?

- Социалистическое соревнование организуют.

Это желание говорить цитатами и чужеродными словечками было у режиссера просто неисправимым. Или он тоже дорвался до слушателя, который может понять хоть что-то из многослойных намёков?

- Война с ними, с переселёнными, будет?

- Только если не договоримся, - режиссер пожал плечами, - А так - холодный формат, гибридные вариации. Плевки в суп и разбитые окошки, говоря словами из модных сейчас рассказов.

- Что они изобретут?

- Это всё дело не быстрое. Я развернусь хорошо если через двадцать лет, а генетической инженерии ждать половину столетия так точно. Но повернуться всё может весьма круто, - режиссер, изображая стыд, прикрыл ладонью глаза.

- Так круто, что ты пойдешь на гей-парад? – надо было вернуть шуточку.

- Нет, это не в моём вкусе. Просто времена, когда с трибуны парламента упоминали только пару дюжин полов человека, и мы еще не дожили до всепланетного карантина – буду вспоминать с душевной теплотой. Практически с ностальгией.

- Значит «чума»?

- Спокойствие. До восьмидесятых годов точно ни у кого ничего не получалось. Нам тут «испанка» ближе к телу, и тебе ещё с ней бороться. Начнется всё с пшеницы модифицированной. Арбузы без косточек, курицы без перьев, всё в таком духе. Но сильно позже…

- Ты не говоришь о главном, - очень полезно в дискуссии обвинить человека в том, чего от него меньше всего ждешь.

- Пётр Аркадьевич, сейчас твое время потому что ты сын этого столетия. - режиссер вздохнул, - Твоя игра.

И мой риск, - про себя ответил регент, - Если война тяжело пойдет, придется становиться левее эсеров и учреждать республику. То есть всё равно придётся учреждать, когда этот пацан-гемофилик доживет до шестнадцати, но чёрт знает, что из этого выйдет в военное время…

- Я на сакральное не претендую, - художник отрицательно покачал головой, - и когда споют «Священную войну», решать только тебе. У меня же гимназисточки и реалисточки. Душевный рисованный фильм про двадцать первый век – анимешка. И которая из девчонок, что кино сейчас посмотрят, потом на фронте венец Космодемьянской примерит, мне загадывать не хочется.

- До подмосковных боёв дело не дойдёт. И такие жертвы…

- Согласен, - быстро поднял ладони режиссер, - «Ночные ведьмы» - это куда романтичнее. Летчицы в полутьме, вспышки бомб - это здорово будет смотреться на экране… На большее я не претендую. Тебе двигать фигуры. Тебе воевать. Просто потом, когда все закончится, нужны будут образованные горожане и мегаватты электрической мощности.

- Маскировка? – регент снова сменил тему.

- Чего?

- Это всё, что ты нарисовал – не слишком… - он пошевелил пальцами в воздухе, - авангардно?

- Не опережаю ли я время?

- Да.

- Мммм…. Самую малость.По цветной анимации Старевич все это сделает уже в тридцатом году. Еще пораньше Диснея. Но только во Франции. А пока он в эмиграцию не свалил, я его здесь нанял. И ещё роту художников. Блин, мы всё это год рисовали. А как озвучивали, я думал – сдохну… Знаешь, как тяжело быть вторым Леонардо?

Регент не мигая смотрел на художника.

- Да в порядке всё! Там хватает глупостей, чтобы над нами посмеялись следующие поколения.

Регент устало прикрыл глаза.

Нельзя было задавать вопросы о бессмертии. Нельзя!!! Почти нет возможности торговаться. Мало информации. И в то же время ощущалось, что этот фанфарон рассказал новости, которые теперь ограничивали его, Правителя Государства. Возник прозрачный потолок для комбинаций. Раньше им была только смерть и собственное незнание.

Он не знал, почему на душе стало спокойнее. Просто регент ещё не привык к новой сетке координат, не обжился в ней.

- Твой мультяшный «голливуд» потребуется для пропаганды.

- Да. Полное содействие с моей стороны.

- Ты потянешь полное содействие? - бритвенный взгляд, - Без фиги в кармане? А, богема? Мне последние пару лет не очень понятно, с кем теперь воевать будем, и твои розовые сопли могут нам боком выйти…

Это был серьезный вопрос, и режиссер сам не знал на него ответ. Слишком Благонравов любил хоровод масок и неопределенностей родной эпохи. Однозначность пугала его. Но прежде чем он смог, защищаясь, выдать очередную наглую реплику, регент снова прикрыл глаза.

- Для публики – я делал тебе внушение о недопустимости использования образа Будапешта в мрачных тонах. Это может вызвать осложнения с Австро-Венгрией.

- Принято к исполнению. Повторений не будет, - он поднял руки, подражая дирижеру, - Будут «Звездолёты-звездолёты-звездолёты, ну а девушки? А девушки…»

- Пшёл вон.

Режиссер посмотрел на регента – этого уставшего человека с поседевшими висками, которому очень надо ещё четверть века продержаться у власти – и не захотел представлять себя в шестидесятых, когда будут бодро штамповаться процессоры, но придет очередной не-попаданец, и захочет переделать будущее...

- Приятного вечера, Ваше Высокопревосходительство, - открывая дверь, художник поклонился в строгом соответствии с этикетом.

2021

[1]«Космический рейс» - реальный фильм 1935-го года, о полете на Луну. К. Циолковский был консультантом.