Муха

Глава 1

У тебя нос потёк, — заулыбался Мерзкий, облизывая тонкие губы с синими прожилками.

— Сам нос? — спросил я.

— Нет, сопля из носа, — ещё больше осклабился Мерзкий.

— А-а, а то я подумал, что нос, — и втянул соплю с громким шмыгом.

Сопли солёные, слёзы солёные и моча солёная, а ещё океан и море. А вот озёра и реки не солёные. Мы едим соль, а потом она выходит обратно.

Я обходил нашу палату по периметру, проводя указательным пальцем по стене на уровне одного метра от пола. Начинал от своей кровати у окна, потом налево до угла. Там кровать Мерзкого. Я проводил черту по воздуху, мысленно касаясь стены, потом дальше, к следующему углу. Там от угла до двери ровно семьдесят сантиметров, а потом дверь.

Я прятал палец в кулак. Дверь — это страшно. Дверь нельзя считать за помещение. Дверь — это выход и вход.

Я медленно шёл мимо двери, отворачиваясь. Потом опять стена. Мой палец касался стены, и я шёл до ничьей кровати. Там иногда спал Вадим Петрович, наш главный, но не сегодня. Дальше — кровать Гоши-нытика.

А потом окно.

Окно не страшное, там есть мир. Я вижу его, и там двойная рама и муха.

— Бжжж, бжжж, бум, бум, бжжж!

Бьётся о стекло. Как она туда попала, не пойму, но мы с ней вместе смотрим в окно, когда муха ползает.

Мерзкий ходит за мной иногда, как сегодня. Надо его толкнуть, чтоб не ходил, но не сегодня.

Мерзкий иногда уходит за дверь, в мир. Там он напивается и бегает голым в говне. Его ловят и приводят обратно. Мерзкий боится, что его там оставят и не приведут. Но его приводят, и он ходит.

Гоша лысый и спит. Он днём спит, а ночью ему страшно, и он плачет, тихо поскуливая. Когда его слышит Леночка, она ставит ему укол, и Гоша перестаёт. Он улыбается Леночке, он в неё влюблён.

— Гоша! — Мерзкий сел к нему на кровать. — Вставай, сейчас Леночка таблетки принесёт.

И Мерзкий хихикает.

Гоша открывает глаза и смотрит на Мерзкого, потом кривит губы и хочет заплакать. Я подхожу и глажу Гошу по лысой голове.

Мерзкий разочарован и выходит в коридор. Он оставляет щель в двери. Маленькую, но сделал это специально, мне назло.

Он знает, что через щель зло может зайти, и я боюсь.

Я медленно, не глядя на дверь, иду к кровати и ложусь, накрывшись. Запихиваю в рот угол одеяла и слушаю муху.

Бжжж, бжжж, бжжж.

И тут меня накрывает.

Крик вырывается из меня. Ужас и паника. Спина выгибается, мускулы деревенеют, я дрожу, и пена брызжет на одеяло и всё вокруг.

Руки бьются об спинку кровати.

Бжжж, бжжж, бжжж!

Гоша плачет. Мерзкий с грохотом захлопывает дверь, забегает в туалет и закрывается.

Вбегает Леночка со шприцем и колет мне успокоительное.

Мускулы расслабляются, я перестаю дрожать.

Леночка вытирает мне лицо и гладит по голове.

Мерзкий выглядывает из туалета. Леночка грозит ему шприцем, и он опять закрывается.

Я просыпаюсь к ужину.

Каша с котлетами и солёный огурчик. Я люблю кашу и огурчик. А котлета мне непонятна. Она должна быть мясом, но это котлета. Такого мяса в природе не бывает. И я ем котлету, но не перевариваю её.

Гоша ест всё, а Мерзкий всегда просит две котлеты. Он канючит у бабы Мани и ходит за ней, пока она не даст ему две котлеты.

Мерзкий любит котлеты.

Я хочу накормить муху и, когда все заняты, кидаю ей кашу через стекло. Она ест кашу.

Бжжж, бжжж, бжжж.

Скоро станет темно. Я прошу Людочку закрыть дверь на ключ. Она обещает, но никогда не закрывает.

Мне объяснял Вадим Петрович, что по инструкции двери запирать на ключ нельзя, а то вдруг пожар и мы не успеем убежать. Но он не знает, что бывает страшнее пожара. И это там, за дверью.

Гоша начинает ныть, но ещё не плачет.

Я тоже жду. Сегодня нехорошо. Муха тоже ждёт.

Только Мерзкий сидит в туалете. Он изучает своё говно, хочет понять, там уже две котлеты или только одна.

Сумерки.

Мерзкий лёг.

Гоша хнычет.

Муха ползает.

Я смотрю из-под одеяла на дверь.

Заходит Леночка, гладит Гошу по лбу. Он перестаёт ныть и улыбается. Иногда Гоше этого достаточно, чтобы уснуть.

Стало темно, но не совсем. За окном фонарь не даёт нам пропасть в темноте, и мы держимся за его свет.

— Святой, — обращается ко мне Мерзкий. — Как ты сегодня выдал! Я видел всё.

И захихикал.

— Мерзкий, заткнись! Я должен был его пихнуть ещё днём.

Мы молчим, но не спим.

Я устал ждать и накрылся одеялом. Что-то скрипнуло. Я застыл, и по спине побежали холодные мурашки.

Шаги мимо двери — туда и обратно. Потом остановились у двери.

Мы все слушаем. Даже муха.

****

— Святой, может, сядешь на коня?

Мерзкий семенил мне вслед и тянул в поводу большого чёрного жеребца. Я пришпорил своего осла. Он недовольно повёл ушами и даже не подумал ускориться.

— Ты зачем украл его, Мерзкий?

— Я не крал, он просто пасся у дороги, и пришлось его взять.

— Из-за тебя нас посчитают ворами и побьют.

— Ты им сотворишь чудо, и они порадуются. Сделай им опять вино вместо воды или дай им хлеба. Они любят халяву.

— Мерзкий, отпусти коня.

Я остановил осла и посмотрел на Мерзкого.

— Ладно, ладно, — Мерзкий с сожалением выпустил поводья и отвернулся от жеребца.

Тот постоял и пошёл щипать траву в поле.

В это время нас догнал Гоша.

— Святой, а куда мы торопимся?

— На Голгофу.

— А что там?

— Там я приму муку.

— Тогда, может, не надо туда?

Я посмотрел вокруг: поле, небо, солнце, васильки на обочине. Так хорошо.

— А как же всё это? — кивнул я.

— Так оно и дальше будет.

— Без Голгофы этого не будет.

И, пятками пихнув осла в бока, дальше направился по дороге.

Гоша и Мерзкий поплелись следом.

Мы вышли к посёлку уже к вечеру. Как всегда, усилился запах навоза. Собаки и куры разбавляли тишину, но людей видно не было.

Мы озадаченно шли между домами.

А потом стал доноситься гомон голосов. Я попытался ускорить осла, но безуспешно. Мы не видели людей, но по крикам было понятно, что происходит что-то значительное.

Мерзкий побежал вперёд, а Гоша отстал.

Наконец я вышел на площадь, обычное место торговли. На этот раз жители столпились и гомонили. В центре, в кругу, несколько парней держали за локти полураздетую девушку. Она склонила голову и пыталась прикрыться.

— Они её хотят забить камнями, — вышел из толпы Мерзкий.

Гоша вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что там, из-за спин сельчан.

— За что они её так?

— Она развратничала, — захихикал Мерзкий.

Я опять пятками дал ослу ускорение, и мы стали пробиваться через толпу.

Выйдя вперёд, я передал поводья осла Гоше и встал возле девушки.

Людочка посмотрела на меня и отвела взгляд. У неё был большой синяк на скуле, и из уголка губы шла кровь.

Я положил руку ей на голову, а парни, что её держали, молча отпустили.

Из толпы вышла старуха баба Маня, с клюкой.

— Что ты её трогаешь? Тоже захотел молодуху? Так она не против! Эта тварь заманивала парней и жила с ними за деньги. А когда её поймали жёны, так отнекивается!

— А ты сама, помнится, прижила старшего сына от соседа, а муж его растил как своего, — спокойно сказал я.

Взяв девушку за руку, я хотел её увести, но толпа меня не пустила.

Я оглядел эти лица: злые и перекошенные, усталые и забитые, беспощадные и напуганные.

— Кто из вас безгрешен, пусть первый кинет в меня камень! — крикнул я в толпу.

Глаза стали опускаться. Я смотрел на них, и мне было их жалко. Они грешили, и я радовался, что они осознавали это и им было от чего стыдиться.

Мерзкий поднял камень и хотел его кинуть, но тут же получил клюкой от старухи. Мерзкий взвыл и побежал сквозь толпу.

Я медленно шёл за ним, одной рукой держа повод осла, другой — девушку. Гоша ждал нас за околицей.

Мы устроились на ночлег за селом.

*****

Бжжжж, бжжжж, бжжж!

Утро.

Муха проснулась. Я пошёл проверять стены в палате, проводя пальцем ровно на метр от пола.

Дверь была плотно закрыта.

Мерзкий уже сидел в туалете, а Гоша улыбался во сне.