Мрамор лейтенантов

Глава 1

Костёр уютно потрескивал, выбрасывая в темнеющее небо искры. Вдоль земли стелился туман, прохладой от подболоченных низин тянуло вполне ощутимо, и многие из ребят кутались в курточки или старались пересесть к костру поближе — к тому же, у костра не так донимали комары.

Старший в этом походе, Сашка Тихонов по прозвищу Тихон, нескладный парень чуть помладше тридцати, пошевелил прогорающие поленья, и искры рванулись кверху тучей, свиваясь в спирали.

— Давайте-ка, ребята — отбой. Уже почти полночь, засиделись мы с вами.

— Ну светло же, Александр Николаич! — запротестовал кто-то. — Белые ночи!

— И не холодно совсем, — поддакнули с другой стороны, как раз оттуда, где кто-то тянул на плечи плащ-палатку.

— Ну хорошо, ровно до полуночи, — сдался Тихон. — Потом сразу спать.

Где-то протяжно вскрикнула какая-то ночная птица, девочки почти синхронно ойкнули.

— Расскажите ещё, — попросил Артурчик, круглолицый восьмиклассник.

— Ну, а что ещё рассказывать, — вздохнул Сашка. — Фашистов выбили. А в этих местах ещё долго находили и оружие, и останки... и боеприпасы. Да и сейчас иногда находят. Ну-ка, кто знает, почему мы перед разведением костра полностью раскопали старое кострище?

— Чтобы золу выгрести, чтоб горело лучше? — неуверенно спросил кто-то из девочек, вроде Катя.

— Чтобы костёр был поглубже, ветром сдувать не будет! — авторитетно заявил Славка.

— Чтобы угли не раскатывались, — добавил Артур. Несколько ребят пожали плечами.

— Потому, что до сих пор есть шутники, которые могут в прогоревший костёр бросить найденный тут же патрон, а то и несколько, — сказал Тихон. — Или даже что-то посерьёзней.

— Ой...

Ребята затихли. Потом Славка спросил:

— А фашистов тут много убили?

— Много. Но и наших полегло не меньше... даже больше.

— Вот! Кто к нам с мечом придёт, прямо с мечом и погибнет! — безбожно переврал классическую фразу мальчик. — Их же было очень много, да?

— Много, — согласился Сашка. — И более того — они были очень хорошо организованы.

— Но мы всё равно победили, — вступил в разговор Коля, белобрысый девятиклассник. — Иначе и быть не могло, правда?

— Да, и гнали фашистов до самого Берлина, — это Арина, красивая и умная девятиклассница.

— И правильно, так им и надо! — почти крикнул Артурчик.

Ребята зашумели, и Сашка подумал, что всё же следовало дать отбой гораздо раньше. Он уже знал — сейчас поднимется тема «можем повторить».

Резко и остро заболела голова — прямо как пресловутая мигрень, подумал Сашка, хотя по возрасту для головных болей без причины вроде как рановато. Но организм словно выработал условный рефлекс.

Собственно, наставником в детский патриотический клуб Сашка пошёл всего с одной целью — остановить в меру своих сил забивание неокрепших детских мозгов разнообразной дрянью.

Конечно, патриотизм — дело хорошее, но слишком уж много вокруг него вертится людей, которых, по Сашкиному мнению, не то что к детям подпускать нельзя, а вообще следует упрятать за решётку. Впрочем, никто Тихона и не спрашивал — патриотическое воспитание как-то внезапно оказалось поделено меж странными людьми, от внезапно появившихся ниоткуда «казаков» и одетых в военную форму выпускников гуманитарных ВУЗов до отъевшихся депутатов и крепких бритоголовых ребят с наколотыми «коловратами», обожающими слушать «Небо славян».

Плюсы в этом, несомненно, были — ребята в достаточно юном возрасте учились пользоваться оружием, обрабатывать раны, разводить костры и находить дорогу в лесу, но... вместе с тем они сбивались в организованные группы, свято уверенные в своей непогрешимости и в том, что их взгляд на мир — единственно правильный. Опять же, красивая форма, плечо друга рядом — это тоже организовывает.

«Знамёна ввысь! В колоннах, крепко сбитых...» — зазвучала у Сашки в голове слышанная когда-то мелодия, и он поморщился. Да, ТАМ начиналось так же. Объединение, «вместе мы — сила», поиски общего врага, потом... потом — охота на ведьм. А дальше — за жизненным пространством.

И Европа, залитая кровью.

А ребята уже галдели вовсю, и Сашка выругал себя. Отбой в 11 вечера — вот решение. Дисциплина... та самая, которую пропагандируют ТЕ.

Уже раздавалось про то, что «они там в Европе фашизм у себя устроили», «да мы их всех — одной левой», про украинскую военщину, про англосаксов, столетиями точащих зубы на Россию, про славянские корни Рюрика, про то самое «желающим пересмотреть итоги войны — можем их перепоказать».

Стиснув зубы от боли в висках, Сашка нащупал в кармане таблетку и уже раскрыл было рот, чтобы скомандовать отбой, как сзади раздалось негромкое и задумчивое:

— Малой кровью, могучим ударом...

Суета вокруг костра мало-помалу стихла. Ребята, многие раскрасневшиеся и взъерошенные, садились на места, удивлённо глядя на неожиданного гостя. Тихон повернулся боком на бревне, на котором сидел, чтобы получше его рассмотреть.

На вид не старше самого Сашки, в солдатской форме времён войны, с петлицами защитного цвета с двумя жестяными кубарями — лейтенант, в наброшенном на плечи местами продранном ватнике, на ногах — почищенные, но видавшие виды сапоги. Голова непокрыта, отросшие после короткой стрижки волосы топорщатся, двухдневная щетина. Гимнастёрка подпоясана довоенным офицерским ремнём со звездой, на котором нет ничего, кроме кобуры и фляги.

Темнело. По траве стелился туман, пахло сыростью и землёй.

Вот оно что. Реконструктор.

Эта тема была хорошо знакома и Тихону, и ребятам — на военно-патриотические мероприятия клуб выезжал часто и организованно. Посмотреть бой, в котором нет погибших, сфотографироваться с историческим оружием или на фоне танков, выстрелить холостым, если повезёт — прокатиться на БТРе... Детям это нравилось неимоверно и, как предполагал Сашка, лишний раз убеждало их в правильности прививаемых взглядов.

А вот правда, почему в последнее время на военных реконструкциях так мало «убитых», пусть и убитых понарошку? Почему Красная Армия наступает волной, сметая всё на своём пути, неуязвимая для пусть холостых, но всё же выстрелов? Почему без одетых в историческую военную форму людей не обходится практически ни одно памятное мероприятие? Может, реконструктора и расспросить?

Само появление ряженого — Сашка в последнее время чаще всего воспринимал реконструкторов именно так — ничуть не удивило. Те военно-исторические клубы, что считали себя более «продвинутыми», иногда устраивали так называемые «полевые выходы». Правда, дальше уже всё зависело от организатора — кто-то занимался тактикой, а кто-то попросту бухал подальше от семьи... Интересно, этот «лейтенант» из которых?

Надо же, как продран ватник. Антуражно... Обычно все они ходят в новеньком, как с иголочки. По виду — гопник гопником. Скорее всего, из тех, что бухают... Сашка запоздало подумал, что ночной гость вполне может быть агрессивен... а шокер — в палатке, в рюкзаке. Угораздило же... нельзя из кармана выкладывать.

— Позволите присесть? — хрипловатым голосом, но довольно вежливо поинтересовался «лейтенант». — Холодно... тут.

Спиртным от него не пахло, и Сашка чуток успокоился. Сдвинулся по бревну, ребята тоже потеснились, благо тесниться почти и не пришлось — на поваленных давным-давно стволах деревьев места было достаточно.

Лейтенант, перешагнув бревно, осторожно опустился на него, протянул к костру руки. Ладони у него были небольшие, почти детские, но вот кожа — грубая, с многократно содранными мозолями. Надо же, не офисный планктон, подумал Сашка. Возможно, даже рабочий — например, с завода или железной дороги.

— Здравствуйте, — нестройно пробежало по череде ребят. — А вы кто?

Опередили, грустно подумал Сашка. Тормоз ты, Тихон. Дети перехватывают у тебя инициативу второй раз за пять минут. И куда ж ты полез — воспитывать... Кого? Их? Они дадут тебе сто очков вперёд, и — они непробиваемы. Кажется.

— Да я так, проходил... мимо, — неопределённо сказал лейтенант, держа руки у огня. — Эти места, они для меня... как родные, — добавил он, помолчав.

— А вы сам откуда? — спросил Артур.

— А я родом из Ворошиловграда... Луганска, — добавил лейтенант, видя непонимание на лицах.

— А как у нас оказались? У вас же там война... — начал кто-то.

— Значит, тут я был нужнее, — пожал плечами «ряженый». — А вы знаете, что такое присяга?

— Это клятва, которая... которая... — Арина начала было говорить, но, видимо, поняла, что сформулировать не удаётся. — Клятва, которую не нарушают, вот, — вывернулась она.

— А вы готовы дать такую клятву? — прищурился лейтенант. — Ну, не именно ты, девочка — тебя не призовут на службу, особенно... сейчас. Вот вы, ребята — готовы?

— Дааааа, — нестройно протянули дети.

— Значит, вы понимаете, что если после этого вам отдадут приказ — вы не сможете его нарушить?

— Ну... да, — отозвался кто-то — кажется, тот же Артур.

— И вам придётся идти под пули, даже если вы будете твёрдо знать, что если не первая, то вторая пуля точно достанется вам?

Ух ты. А ряженый-то жёстко говорит. Особенно при том, что перед ним дети. Впрочем... во время войны пятнадцатилетние уже вовсю воевали. Более того — сбегали на фронт, чтобы воевать. Но те, тогда, отлично знали, что могут не вернуться. А эти — понимают ли?

— Сейчас ведь техника воюет, — наставительно сказал Коля. — Беспилотники, ракеты, авиация. Пушки, вертолёты. И танки наши — самые лучшие!

— Танки Т-34 и КВ тоже были лучшими, — моментально парировал лейтенант. — Сильно помогли они нам в сорок первом?

— Нууу, — чуть не хором протянуло сразу несколько детских голосов. Потом заговорил Коля: — Вы с той-то войной не сравнивайте! Сейчас ведь всё совсем не так. И армия у нас профессиональная...

— Так и в сорок первом была... профессиональная, как вы говорите, — вздохнул лейтенант. — Кадровая. Но это мало помогло. И воевать собирались точно вот так, как вы сейчас говорите — малой кровью, на чужой территории... А вы знаете, что такое война? — вдруг резко сменил он тему разговора.

— Это герои, покрывшие себя славой в победе над фашизмом, — заученно, хоть и нестройно отозвались сразу несколько детей.

Сашке показалось, или «лейтенант» стиснул зубы?

— Я не об этом, — тихо сказал ряженый. — я вот о чём... Хоть кто-то из вас представляет, как это — лежать в траве, за бугорком, который ты еле-еле успел накидать лопаткой, а фрицевский пулемёт хлещет так, что земля вокруг фонтанами? А тебе нужно встать и идти в атаку? Кто из вас смог бы встать?

Молчание.

— Когда артиллерия жарит так, что блиндаж ходит ходуном? — продолжал лейтенант. — Когда окопы даже не роют, потому что их сразу заливает болотной водой? Когда убитые на морозе замерзают и стоят, как статуи? Когда того, кто рядом с тобой, разрывает пополам миномётной миной?

А ведь многие побледнели, это даже в полутьме видно...

— ...Когда мало кто интересуется именами ребят из пополнения, потому что знают, что их могут убить в этот же день? — забил последний гвоздь лейтенант.

Мёртвая тишина.

А ведь ребята это и так знали, подумал Тихон. Ряженый не сказал ничего нового — всё, что он сейчас перечислил, есть хоть в книгах, хоть в кино. Но одно дело — читать, и совсем другое — услышать это вот здесь, у костра, когда всё вокруг укутывают хлопья тумана... А может, дело и в самом рассказчике. Вокруг него словно какая-то... аура, что ли? Как-то непроизвольно веришь.

Значит, непрост этот «лейтенант». Мало кто может сказать так, чтобы проняло до печёнок. Был в горячих точках? Афган? Вряд ли, слишком молод. Кавказ, Сирия, Донбасс? Одна из многочисленных необъявленных войн, о которых по телевизору показывают лишь светлую сторону, а вся грязь остаётся «за кадром»? Из тех войн, вернувшиеся с которых не рассказывают ничего и никогда, лишь смотрят пустыми глазами, а язык развязывается только глубоко за полночь, после пятого стакана, да и то рваными фразами, из которых можно ухватить разрозненные моменты, но никогда не узнать суть или подробности?

— А ребята были такими же, как и вы, — отсутствующим голосом негромко продолжал «ряженый». — Любили, мечтали, строили планы. Жить хотели. И верили, что всё у них в жизни будет хорошо...

— И совсем не хотели воевать, — тихонько, почти неслышно сказал кто-то из притихших детей.

— Нет, назначались сроки, готовились в бои — готовились в пророки товарищи мои... — грустно продекламировал лейтенант, но ощущение было странным — словно сказанное произнесли не голосовые связки, а каждая клеточка его тела.

— Высоцкий? — наконец-то стряхнул с себя оцепенение Сашка, услышав знакомые с детства строки.

— Нет, — обернулся к нему лейтенант. — Но стиль, вы правы, похож на гениального вашего... нашего, — поправился он, — поэта. К сожалению, я не застал его... к сожалению. Так хочется пожать ему руку за многое из написанного.

— На том свете все свидимся, — грустно пошутил Сашка.

— Вот только живые не знают, что творится на том свете, — в тон ему ответил лейтенант, вставая. — Спасибо за тепло, ребята. Что, есть ещё те, кто по своей воле хочет... повторить? — и удовлетворённо кивнул, увидев, как дети испуганно замотали головами.

Посмотрел ещё раз на костёр:

— Прощайте.

И шагнул в темноту. Сашке на мгновение показалось, что он просто испарился.

Первым нарушил тишину Славка:

— Александр Николаич... а кто это был?

Сашка даже не сразу сообразил, что ответить. Потом собрался с мыслями:

— Реконструктор... наверное, из тех, кто бывали в горячих точках. И видели настоящую войну, а не такую постановку, что мы смотрели в январе тут, недалеко, на Высотах.

— Александр Николаич, мне показалось, что он говорил не о современной войне. А о той, Отечественной, — робко проговорила Арина.

— Может, чтобы вам понятней было? — предположил Сашка, но почему-то не отпускала уверенность, что дело совершенно не в этом. Но в чём?

— У него кровь на гимнастерке, — тихо сказал Артур. — Вам не видно было, ватником прикрыто...

— Да, вся левая сторона в чём-то, коричневом, как засохшая кровь, — добавил Коля, сидевший напротив. — Мне хорошо было видно.

— Значит, умный парень. Понял, как прийти и как рассказать вам то, что пытался рассказать я... но так, чтобы проняло. А я смотрю, взгляды кое-у-кого поменялись? — Сашка пытался говорить уверенно.

— Александр Николаич, мне страшно стало, — отозвался кто-то.

— И мне, — послышались голоса. — И мне...

— Значит, реконструктор приходил к нам не зря, — громко подытожил Сашка. — Так, молодёжь — отбой! Бегом по спальникам! Я посижу, дождусь, пока костёр догорит.

Полянка быстро опустела. Сашка сидел и размышлял. Правда ли, или только почудилось?..

Прошло около получаса. Костёр почти догорел, когда из палатки тихонько выбрались Артур и Коля. Не спрашивая разрешения, сели рядом.

— Не спится? — безразлично спросил Сашка, глядя на багровеющие угли.

— Александр Николаевич, это ведь был никакой не реконструктор? — тихо спросил Артур.

— Я помню реконструкторов, они совсем не такие, — добавил Коля.

— Сейчас всё это странно, звучит всё это глупо — в пяти соседних странах зарыты наши трупы... — пробормотал себе под нос Сашка. — Давайте-ка, ребята, спать. А утром... — он помолчал, — утром осмотрите-ка края этой поляны. Не сильно удаляясь от лагеря.

— А что искать? — моментально понял намёк Коля.

— Что-то старое. Совсем старое. Поляна не перекопана, здесь не работали поисковики — они копают чуть в стороне, на старых позициях. Что-то вполне могло сохраниться... почти на виду.

Табличку нашёл Артур. Нашёл рано утром, когда дежурные под присмотром Сашки только-только разожгли костёр. Такое ощущение, что Артур и Коля вообще не спали и вскочили, ещё когда на поляне лежали пласты синеватого ночного тумана.

Дощечка была, видимо, когда-то прибита к молодому деревцу примерно на уровне груди, но за семь десятков лет дерево разрослось, и теперь дощечка, почерневшая от времени и непогоды, словно вросла в него. Наверное, на ней когда-то было что-то написано, но слов сейчас не было и в помине — лишь несуразный перпендикулярный дереву 30-сантиметровый обрезок доски.

В угол его была вбита облезлая красноармейская звёздочка с остатками эмали.

Неудивительно, что до сих пор никто не обратил на дощечку внимания — заметить её можно было лишь случайно... либо при целенаправленных поисках.

— И мрамор лейтенантов — фанерный монумент: венчанье тех талантов, развязка тех легенд... — промолвил Сашка. — Так ведь оно и есть. А они хотели жить... Надо будет сказать знакомым поисковикам. Пусть поднимут парня — может, и имя удастся узнать.

— Разве так бывает, Александр Николаич? — неуверенно спросил Коля. — Ну, чтобы кто-то... вот так... появился... пришёл...

Сашка машинально пожал плечами. А в голове крутились строки:

Наши мёртвые нас не оставят в беде,

Наши павшие — как часовые,

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые...