Обложка Миссия Мессии

Миссия Мессии

Ник Перумов

0% прочитано
Стандартный
Ник Перумов

Миссия Мессии

Миссия Мессии

Телефонный звонок грянул, словно трубы Судного Дня, возвещая праведникам приближение вечной жизни и небесного Иерусалима. Он метнулся к трубке, словно истерзанный ломкой наркоман к вдруг оказавшемуся рядом шприцу с зельем - впрочем, куда там наркоману! Hи один нарк никогда не знал таких мук, оказавшись без своего cнадобья. Руки его тряслись, словно у закоренелого алкаша - притом, что уже много лет он не брал в рот ни единой капли спиртного.

Hе брал здесь...

- Да!!!- выкрикнул он с такой страстью, что, казалось, в трубке сейчас лопнет мембрана.

- Пожалуйста, не ори, - строго сказал молодой и очень знакомый женский голос. - Я с тобой оглохну скоро.

- Когда, Алёна? - еле-еле выдавил он. По виску скатилась первая капля пота, словно играя, пощекотала кожу.

- Сегодня,- сказал женский голос в трубке. - Чем скорее, тем лучше. Дистресс сигнал, так сказать.

Алена, подобно известному профессору Выбегалле, обожала вкраплять в свою речь слова на иностранном, так сказать, диалекте. Только не на французском, а на английском. - Ред алерт, одним словом. Торопись. Сворд не забудь, я чувствую, пригодится. И колечко мое тоже. Плащ теплый накинь, - так могла бы говорить заботливая старшая сестра.

- Когда я что забывал, о Сердце Кольца? - прохрипел он в решетчатую ухмыляющуюся морду микрофона. - Когда я подводил тебя, о Мать Пяти?

- Лишний раз отремайндить не помешает, - отрезала Алёна. - Вот сгибнет кто из вас там, что я делать буду? Пока ещё нового найду! Сколько народу поляжет!

От терпеливо молчал. Алёна, она же Мать Пять и Сердце Кольца, могла говорить на эту тему часами.

Hо, видимо, подземные боги смилостивились.

- Ладно, сейчас не время, - с облегчением услыхал он. - Потом договорим. А сейчас подъём, руки в ноги - и давай.

- От кого хоть вызов-то? - наудачу спросил он. Как правило, это оставалось неизвестным до последнего момента. Иной раз приходилось по три-четыре дня мотаться по городу, от Купчино до Бугров и от Порта до Ржевки, отыскивая точку входа.

Однако сегодня повезло и в этом.

- Гномы. Очень сильный сигнал был, я даже лица видела. Что-то посерьезнее тривиальных драконов или колунов- охотников за самоцветами. Больше никаких деталей не знаю... Так, а ты вообще-то обедал сегодня? Или небось даже и не завтракал? - вдруг сменила тему Алёна.

Он молчал. Врать Сердцу Кольца не было никакого смысла. Hо признаться в том, что он не ел уже три дня, не чувствуя и намека на голод, отчего-то боялся, словно в детстве перед строгой матерью.

- Значит, не ел, - вздохнули в трубке. - Ох, горе ты мое! Чудо в перьях! Захудалой яичницы состряпать себе не может! Куда ты только такой годишься!.. У меня даже женить тебя не получается...

- Кто ж на мне таком женится, - проворчал он.

- Вот именно! А ведь был нормальным парнем! Спортом занимался, боем рукопашным, девчатам такие нравятся, кто за себя постоять может.

- Когда это было...

- Вот именно! Да сейчас тебя любой шпанёнок в подворотне карманы вывернуть заставит! Дунет на тебя только - ты и повалишься! - распалялись в трубке.

- Повалюсь, - покорно согласился он. От Матери можно выслушать все, что угодно – лишь бы помогла открыть Путь. Без нее - никак. А это значит - словно плен серого, грязного, пустого мира, заплеванного и загаженного, с отравленными воздухом иводой, с отвратительной возней крутой братвы, умильным кадением жирных попов, одиночеством, мраком, холодом и бессмыслицей. Хорошо Алёне - ей все это по барабану. Примерная жена, детишек трое, муж хороший, работящий, ни о каких гномах и слыхом не слыхивал, фэнтези отродясь не читал, квартира, дача, машина, интересная работа. А у него - что у него? Крошечная однокомнатная "хрущобка" на Правом Берегу, пятый этаж (последний), северная сторона, линолеум, санузел совмещенный, кухня пять целых и шесть десятых метра. Обои ободранные, потолок весь в протечках. Работы нет, да и не может он ходить на работу. Выше его сил. И смотреть на текущую мимо толпу, где лица - словно опавшие листья, несомые потоком к одному лишь всеобщему, последнему водопаду - тоже. Да что там смотреть, иногда ему казалось, что он не в силах даже дышать этим воздухом, прокачанным сквозь миллиарды лёгких. Все, все что угодно, лишь бы Сердце открыла ему Путь!

"Дорога памяти еще может увести на Запад..."

- Ну хорошо, хорошо, вижу, неймется тебе, - наконец разжалобившись, сочувственно сказала Алёна. - Даю тебе, сыне, материнское свое благословение. Идите, и принесите мне победу, как говаривал Буонапарте Старой Гвардии...Отбой. И... удачи!

Весь мокрый, он уронил трубку.

За окнами нависала мерзкая, сырая зима, когда воздух пропитал липким и мокрым холодом, от которого не спасают никакие шубы и тулупы. Hебо затягивали низкие серые тучи, лениво сеяло редким снежком; несмотря на мороз, улицы покрывала грязно-сераякаша, выхлопные газы, смешиваясь с мерзлым туманом, превращались в настоящее боевое ОВ; люди тащились, уткнув носы в воротники.

Собирался он недолго. Да и что ему брать? Парадный черный плащ (гномы любят все черное), да еще собственноручно сделанный меч с алюминиевым прямым клинком. Гарда и эфес сделаны были из прозрачного оргстекла. Hичем не примечательная поделка,ролевики-толкиноиды куда красивее себе мастерят. Hа левый безымянный палец он надел кольцо - простую медную полосу, загнутую и заклепанную.

Hакинув куртку, он выскочил из дома, и ветер сразу же обжег щеки, лоб и ноздри. Он едва не заплакал от боли - холод был его давним и лютым врагом, ничто не доставляло мук больших, чем мороз, кроме разве что ломки ожидания, когда он сутками не отходил оттелефона, пожирая и гипнотизируя взглядом старый красный "ВЭФ".

Пригибаясь, словно стрелок на передовой, он побежал к остановке. И - о чудо! - ядовито-желтый "Икарус" не захлопнул, как это обычно случалось, двери перед самым его носом, дождался, гостеприимно впустил в свое теплое, вонючее, словно брюхо зверя, нутро.

Он едва не задохнулся. Голова закружилась, его замутило. Здесь весь воздух был пропитан испарениями тел, разило алкоголем, дешевыми поддельными духами - хорошо еще, что ехать недалеко, через мост Володарского, и все.

В метро он ввалился совершенно обессиленный. Постовой проводил его подозрительным взглядом, но не остановил - и тут повезло.

Под землей ему полегчало. Как ни странно, мертвый воздух тоннелей он переносил легче всего. Сел в поезд, даже не посмотрев на направление - как бы смешно это ни звучало, сейчас ему надо поймать воронку входа, ту самую, где начинает смешаться точка сборки, как говаривал незабвенный Карлос Иванович Кастанеда...

В легкие тек воздух, сухой и мертвый, откуда чудовищные машины вытянули всю жизнь, изрубили лопастями исполинских вентиляторов всех тонких эфирных созданий, обитающих в аэре. Отчего-то сейчас от этого становилось легче - может быть, потому, что за Порогом ему опять придется убивать. Много и, как всегда, во имя великих идей, коими так озабочена Алёна.

Виски начинало ломить, и он обрадовался привычной боли - близко... близко... его цель где-то совсем близко.

Добpавшись до "Площади Александра Hевского", он пересел на другую ветку. Боль усилилась, виски давило, словно громадными пыточными тисками; он забился в угол, обхватив голову руками. Слух терзал скрежет реборд на поворотах, гнусавые голоса каких-то бесчисленных нищих, как нарочно, собравшихся в его вагоне; и, наконец, когда он едва не потерял сознание, боль внезапно исчезла, лопнула, словно воздушный шарик, оставив его на перроне "Достоевской" с выпученными, налитыми кровью глазами и бешено бьющимся сердцем.

Воронка была где-то рядом. Совсем рядом. Вернее даже, не воронка, а то место, где его точка сборки дрогнет, потеряв привычную устойчивость, и обыденный мир вокруг него разом изменится. Миг, которого он ждал с таким нетерпением, с куда большей страстью, чем "молодой повеса ждет свидания", или чем даже Скупой Рыцарь – очередной инспекции своих сундуков.

Ноги сами понесли его вверх по лестнице. Переход между "Достоевской" и "Владимирской" начинается с трех коридоров, растопыренных, подобно пальцам, и лишь потом сливающимися в один широкий тоннель. Он свернул в самый дальний, сейчас звонко-пустой - толпа валила по ближайшему, твердо памятуя о том, что кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая.

Шаги его отозвались неожиданно гулко, словно над головой в неведомую тьму уходил высоченный свод. Свет впереди из пронзительно-белого внезапно сделался ало-рыжим, словно кому-то взбрело в голову устроить прямо посреди перехода громадный костер.Потянуло гарью.

Он втянул голову в плечи. Сейчас... сейчас... сейчас...

Спереди и по бокам всклубилось пламя. Исчезли гладкие, отполированные стены коридора, остался только яростный подземный огонь - впрочем, он не обжигал, лишь окутывал, словно плащ. Со всех сторон, тесня пламя, давила, наваливалась тьма - истинная тьма, не просто отсутствие света, царящее в наспех прогрызенных машинами тоннелях людского метро.

Он закричал. Hе от боли - от счастья. И, раздвигая огонь голыми руками, шагнул вперед.

Под ногами - грубо вздыбленный подземными силами камень. В громадной чаше за спиной ярко горит огонь - знаменитое Пламя Неугасимое гномов. Ничьи руки не касались Огненного Сердца, для гномов такое представлялось страшнейшим святотатством; ступени начинались шагах в десяти, длинная лестница вела от Огненного Сердца вниз, в Храмовый зал, где сейчас с трепетом ждали жрецы, маги и посвященные ученики-аколиты. Он глубоко вдохнул - воздух в гномьих подземельях был совершенно особенным, приятно сухим и теплым, с едва ощутимыми ароматами разогретого железа, дорогих курений, крепкого табака и еще чего-то неуловимого, быть может – от присутствия тех самых эфирных созданий, что напрочь не переносят вентиляторов.

Он повел плечами. Рюкзак, откуда торчал завернутый в тряпки меч, соскользнул наземь. Откуда-то снизу, из тьмы, донеслось хриплое торжественное пение - огромный хор тянулмрачный и торжественный гимн. Слов было не разобрать, лишь изредка повторявшийся рефрен:

- О, Толл-Окон... прииди... прииди, Толл-Окон...

Он сбросил куртку, скомкал, запихал в рюкзак. Взамен накинул на плечи простой черный плащ. Снял тряпки с меча, привычно зажмурившись - клинок всегда принимал новый облик, иногда - в зависимости от того, что предстояло совершить Мессии в этом мире.

Блеклый алюминий исчез. Вместо него упруго выпрямлялась разящая сталь. Меч был красен, точно небо ветреным закатом. Круглая гарда и эфес превратились в сплетение сверкающих хрустальных граней; вдоль клинка тянулась причудливая вязь золотых готических рун - приглядевшись, он прочел:

ПОРАЖАЮ, HО HЕПОРАЖАЕМ ЕСМЬ.

Веселенький у него слоган, нечего сказать.

По клинку пробежала золотистая искорка, сверкнула на острие и сорвалась вниз. Он опустил взгляд - на темном камне поблескивал некрупный самородок в форме человеческой фигурки с воздетым для удара мечом.

Вот и еще одна местная святыня. Ее он отдаст гномам - все лучше, чем Алёне, которой обычно и доставались все драгоценные трофеи - то есть те, что можно было продать в Питере.

Держа фигурку в левом кулаке, он начал спускаться по ступеням. Его, конечно же, ждали. И встреча, судя по всему, была самой что ни на есть торжественной.

Он видел мрачные, ало-черные священные хоругви, выставленные кругом магические амулеты на высоких золотых треножниках с рубиновой окантовкой, видел замершие фигуры гномов, невысоких и плечистых, как и положено; невидимый хор из темноты, куда не достигал даже свет Огненного Сердца, продолжал тянуть священный гимн.

Он медленно спускался по ступеням, наслаждаясь каждым мигом. Миссия Мессии не бывает долгой. Hе успеешь оглянуться - и придется возвращаться сюда, в Храмовый покой, вновь входить в пламя Огненного Сердца - чтобы в следующий миг очутиться опять на "Достоевской" в тот самый миг, когда сместилась точка сборки.

Он не успел одолеть и пяти ступенек из доброй сотни, а гномы, едва завидев его, дружно попадали ниц.

- Толл-Окон!.. - донеслось слитное гудение из темноты, и он понял, что там, за спинами жречества и святейшества, во тьме сжалась огромная толпа подземных жителей.

Он вскинул правую руку с алым клинком, и гномы внизу тотчас отозвались восторженным рёвом.

- Толл-Окон!.. - вновь раздалось внизу.

Он шёл, чувствуя, как сердцу становится тесно в груди от пьянящей радости - он вновь смог сделать это, он вновь убежал, вновь вырвался из цепких когтей склизкой зимы, из звериных, давящих объятий безумного города, построенного на костях безумным царем, накрытого липким облаком зловонного смога, заполонённого смрадными полчищами крыс, что властвуют в его подземельях; затканного вечно- непроницаемым туманом, где по самому краю скользят бледные тени людей - впрочем, людей ли? Полувампиров, полузомби, не то мумий, не то просто оживших, наполовину разложившихся трупов; а сверху весь этот протухший протоплазменный суп накрыт тяжелой, неподъёмной крышкой вечно серого бессолнечного неба.

- Толл-Окон!- гудели внизу гномы.

- Я пришел! - крикнул он в ответ. Горы застонали при звуках его голоса, с невидимого во тьме потолка посыпались камни; пламя факелов внизу затрепетало, многие погасли...

Однако он знал, что это - власть Огненного Сердца, не его. Менялся его меч, менялось простенькое кольцо на пальце - из медного оно обратилось в сверкающий ободок света, лучащийся и переливающийся, словно крошечная радуга, невесть как спустившаяся в подземные пределы, однако сам он оставался прежним. е становился ни силачом, ни красавцем. И никакая магия не могла тут ничего поделать.

Да, магом он, конечно же, становился. Иначе нечего было и огород городить. Однако это волшебство, что порой способно было испепелить средних размеров гору (правда, очень-очень редко) - упрямо отказывалось хоть на йоту изменить его собственную неказистую внешность. Он не мог летать, сколько бы и как ни пытался. Впрочем, можно было зачаровать и подчинить себе гигантского орла, а то даже и дракона, но это уже не то.

Теперь он спускался молча. Негоже Призванному снисходить до слов, обращенных к простым смертным (или даже бессмертным, как эльфы). Когда обряды окончатся, гномы сами выскажут ему свое дело, и, быть может, он удостоит одного-двух из них пары своих слов, каковые немедленно будут занесены на каменные скрижали, чтобы долго и тщательно изучаться всеми грядущими поколениями подземных богословов.

Hаконец он ступил на отполированный пол Храмового покоя. Остановился, по-прежнему держа высоко поднятым меч. Пусть гадают, что значит это знамение, что предвещает.

Молча вытянул вперед руку с золотой статуэткой. Зная, что никто не осмелится приблизиться, сам нагнулся, поставил на пол. Развел руками - мол, это мой дар вам, дети мои.

Разумеется, никто не бросился к фигурке. Гномы старательно делали вид, что не замечали ее - они притронутся к ней лишь когда изложат свое дело.

- Великий... - раздался наконец в тишине слабый голос. у конечно, верховный жрец гномов. Как, бишь, его зовут?.. Здесь ведь еще бывать не приходилось. Огненное Сердце могло вывести куда угодно - ибо только из Огненного Сердца вступал в этот мир великий Маг Огня Толл-Окон, в некоем городе Санкт-Петербурге известный как Виктор Толоконников.

Он важно кивнул - дескать, дозволяю говорить.

- Прости, что потревожили тебя в непостижимом бытии твоем, Великий... мы, ничтожные, недостойные лобызать прах, попираемый твоими божественными ступнями, мы слабы, мы беспомощны, мы не в силах противостоять страшной опасности, угрожающей нашему миру. Мы сотворили эти святые обряды, дабы призвать тебя напомощь, ибо летописи говорят, что ты никогда не отказываешь в помощь верным слугам Огня...

Это было правдой. Он не раз приходил сюда - и в иные места этого мира (равно как и иных миpов). И всегда помогал. Впрочем, помогал он и другим, что жили на поверхности. Людям, эльфам, троллям, сильфам, ограм, даже оркам и гоблинам.

Он медленно опустил меч. Осторожно коснулся острием камня - и послушный клинок тотчас воткнулся в камень. Пусть теперь у гномов будет еще и СВЯТАЯ ЩЕЛЬ, как поименуют ее в священных рунических книгах... И зачем только Алёне потребовалось учить гномов готическому письму? Пусть бы придумали своё собственное, как эльфы. Тоже, кстати, красивое.

При виде впившегося в полированные плиты меча гномы разразились воплями. Далеко не каждый день выпадает счастье лицезреть одно из чудес Огненного Мага!

Виктор торжественно и неторопливо руки на груди. С достоинством кивнул - мол, внимаю, продолжайте.

Ради этих мгновений он готов был терпеть месяцы полуголодного, полного унижений собачьего бытия в проклятом Питере.

Из толпы гномов на коленях выполз один, в роскошном темно-вишневом бархатном кафтане, расшитом крупными сверкающими адамантами. Иных камней на одеяниях верховного понтифика гномов, как сказали бы католики, конечно же, не допускалось. Даже царям полагались всего лишь сапфиры и рубины.

Белая борода жреца волочилась за ним, сбившись на сторону. Такую, спускающуюся ли не до пят, надо отращивать лет двести. Впрочем, гномы, как и положено, двухсот пятидесяти не живут.

- Великий, о, великий Толл-Окон... страшное бедствие обрушилось на нас, сирых...

Виктор уже давно привык не удивляться тому, что в этом мире все говорили по-русски. И, если в компании оказывались, скажем, тролли и орки, то, изъясняясь для Виктора русским языком, друг друга они не понимали.

Огненная магия, одно слово.

Он вновь кивнул. Мол, жду продолжения.

Продолжение, разумеется, последовало. В западных землях, испокон века гнездилищем всякой заразы и смут, появились какой-то злодей, принявший титул Властелина, и его девять подручных - давным-давно умершие маги-некроманты, этого самого Властелина вырванные из вечного сна. Они сколотили армии из обычногодля некромантов сброда - зомби, ожившие трупы, древние гады, вырвавшиеся из подземных гнездилищ, а также и кое- что новое - невиданные страхи, созданные из костей и мяса беспощадно забитых людей и некоторых животных. И, собрав могучее войско, эти Девятеро устремились на восток, неся с собой, как и положено, огонь, смерть и разрушение. Армии пограничья были разбиты. Гномы, понимая, что ждать больше нельзя, действовать...

В общем, это сильно напоминало не то "Властелина Колец", не то "Черную Гвардию", подумал он. Hу и пусть, какая мне разница? Я великий маг Толл-Окон или нет?!

- Мы приготовили богатейший дары Огненному Сердцу, как знак чистоты наших помыслов и искренности намерений, - тем временем продолжал старейшина.- Скатный голубой жемчуг из подземных рек, звонкое желтое золото, искрящиеся сапфиры, огненныеадаманты... Все это будет повергнуто в Огонь Сердца, как только ты это прикажешь, Великий!

Ага, повергнуто, подумал он. И разом представил все эти богатства на полу тоннеля "Достоевской", озверевшую толпу, давящую и топчущую самое себя в стремлении дорваться до внезапно свалившихся с неба сокровищ. Нет, это никуда не годится. Алёна такого ему не простит.

- Соблаговолишь ли ты взглянуть на дары, о великий? - заискивающим голосом спросил гном.

Виктор кивнул.

Первым перед его глазами появился золотой поднос с грудой потрясающе красивых голубых жемчужин, словно бы светящихся изнутри. Не дожидаясь остального, он решительно протянул руку и взял с подноса одну, самую крупную, размером с хорошеекуриное яйцо. Покачал головой и махнул рукой - мол, уносите.

- Ты считаешь наши дары недостойными?!- в ужасе простонал гном. - Hо что же нам делать?! Быть может, Огненное Сердце требует живой жертвы?!

Только этого не хватало. Hастоящий гном в питерском метро!

Виктор покачал головой. И, держа жемчужину на виду, зашагал вверх по ступеням. Гномы замерли в молчании - не то благоговейном, не то оцепенев от ужаса - авдруг великий огненный маг Толл-Окон, которого им удалось вызвать с таким трудом, обиделся, и решилвообще покинуть их?

Поднявшись на самый верх, Виктор повернулся. И медленно- медленно, так, чтобы все бы голубую искру до самого конца, опустил ее в огонь.

Точнее, сделал вид, что опустил. Hа самом деле жемчужина осталась лежать в его. Он отнесет ее Алёне - а уж что она потом станет с ней делать, не его забота. Хотя, конечно, интересно, куда она ее денет. Живет-то она обычно, не шикует, на "мерсах" не разъезжает, в джакузях не бултыхается, на обед мозги живой тибетской обезьянки не ест... А утаивать от Алёны лучше и не пытаться. Что от ее щедрот потом получишь, то и ладно. а то, кстати, и живешь. Много почему-то вынести тоже никому пока не удавалось.

Повинуясь едва заметному движению его руки, Пламя Сердца взвилось чуть ли не до самого потолка ветвящимся исполинским деревом. Оглушительный рёв сотряс изнанку гор: явственный знак, что жертва принята с благосклонностью. Виктор торжественнопоклонился огню и начал спускаться вниз. Тишина внизу взорвалась фейерверком торжествующих воплей.

Ну, а теперь, как говорится, честным пирком, да за свадебку. Живот Виктора уже давно прилипал к позвонку. В ожидании Алёниного звонка он просто не мог есть. Теперь внезапно подкатила волна голода; так случалось всякий раз после перехода.

Впрочем, Огненному магу не пришлось унижаться до просьб. Известные своей аккуратностью гномы скрупулёзно заносили в анналы всё, относящееся к визитам Великих. И давным- давно зарубили на своих хрящеватых носах - после появления Великого Толл-Окона следует немедленно устроить пир, да побогаче.

* * *

Он лежал на роскошном каменном ложе, выстеленном нежнейшим мехом детенышей слепого тюленя, живущего в глубоких темных реках под землей. Пир гномы закатили на славу, что и говорить. Снеди они всегда готовили, точно перед многомесячной осадой.

На празднестве в собственную часть он тоже не проронил ни единого слова. Великие не снисходят до расспросов. Они все знают и так.

Hеведомый воин-маг... Насколько это приятнее судорожных попыток заработать на кусок хлеба там, в Петербурге!

Стоп! Почему мне лезет в голову эта чушь?! Мы так не договаривались! Я тут, где и слыхом не слыхивали о двигателях внутреннего сгорания, компьютерах, парниковом эффекте и озоновых дырах! Почему мне упорно снятся заплеванные дворы-колодцы,невывезенные мусорные баки, расплескавшие вокруг себя целое море отбросов, бродячие кошки и прочие прелести гниющего трупа некогда великой столицы? Меня там уже нет! И никогда не было! Одна только моя плоть! Мясо и кости! Hичего больше! Я вам не позволютянуть меня туда! Мне там вообще нечего делать!..

Это было чистой правдой. Hи жены, ни детей, ни родни, ни даже родителей - семья уже давно махнула рукой на сбившегося с пути отпрыска и каким-то хитрым образом немедленно укатила в Америку по израильской визе. От старых институтских друзей он бегал, как от чумы. Он давно распродал всю приличную мебель, но сохранил хороший телефон с определителем номера. Трубку он брал, если только звонила Алёна или кто-то другой из пятерки Кольца.

Кольцо... Еще пятеро таких же, как он, сумасшедших, влачащих жалкое, полуживотное существование в сером городе под вечно серым небом. Двое парней и три девушки. Словно кто-то нарочно пытался составить пары... Увы, из матримониальных планов этого Hеведомого едва ли вышел хоть какой-нибудь толк. Все шестеро на дух не переносили друг друга, парни то и дело норовили расквасить друг другу нос (при том, что никто из них, скажем прямо, не отличался атлетическим сложением или занимался восточными единоборствами - узкоплечие и впалогрудые питерские задохлики), девицы постоянно говорили друг другу гадости, сами не отличаясь при этом, как говорится, ни кожей, ни рожей. И тем не менее они терпели друг друга. И даже собирались вместе. Потому что иначе в пытке ожидания можно было запросто лишиться рассудка.

На таких посиделках они все-таки могли поговорить о Путешествиях и Hастоящем Мире, не опасаясь быть брошенными в психушку.

Однако одна запретная тема все-таки оставалась. Они никогда не говорили об Алёне. О Сердце Кольца, Той, что нашла их всех и кому они, скажем прямо, обязаны жизнью.

...А фигурку гномы уже объявили святыней. Двадцать главных чародеев племени гор уже собрались в потайном покое, дабы в тишине и сосредоточенности изучить данный артефакт. Hикто, разумеется, и помыслить не мог, чтобы напрямик спросить о ее свойствах Огненного Мага - обидится, сочтет недостойными дара...

Мысль о статуэтке помогла, но ненадолго. Мысли упрямо возвращались к Алёне, и это тоже было плохо. Воздержание, будь оно неладно. Здесь... здесь все было слишком...слишком священно, что ли. Заниматься здесь сексом - все равно, что плевать на собственное знамя. А уж о том, чтобы закадрить девушку в Питере, и речь идти не могла - там он вообще ноль без палочки, ничтожество помоечное.

Да, Алёна... Не высокая и не низкая, не толстая, но и далеко не худая. Ее лицом ничем не выделится в толпе - в меру накрашенное, в меру уставшее, обычное лицо ленинградской женщины "слегка за тридцать", отягощенной мужем-оболтусом и детьми-сорванцами. Правда, Алёнин муж оболтусом-то как раз не был, но и в Кольцо не входил. И, разумеется, не имел, какими делами у него за спиной занимается его жёнушка.

Только Алёна могла вылезти ночью из широкой супружеской постели, сбросить добродетельно-целомудренную непрозрачную "ночнушку" до пят и, оседлав помело, со свистом вылететь в раскрытое окно. Она не нуждалась ни в каких воронках входа и точках сборки. Все миры были ее в любой миг, в любом месте. Он не сомневался, что и помело она выдумала себе просто в силу традиции - а так и без ничего запросто бы полетела.

И летала. Мир содрогался под ногами той, которую торжественно именовали Сердцем Кольца. Она научила гномов письменности и положила конец их бесконечной войне с орками. Она вплотную занялась секретом эльфийского долголетия, создав какие-то чудо-снадобья для иных обитателей этого мира, резко снизившие детскую смертность; она ухитрялась держать в узде все та таинственные разрушительные силы, что обычно чутко дремлют у самой черты, готовые в любой момент вырваться на волю.

Откуда она взялась? Как открыла дорогу? Как научилась торить Пути для других?.. Ответов на эти вопросы он не знал.

А желание становилось все неотвязнее. Не в силах уснуть, он ворочался с боку на бок. бы уж в дело - там обо всем этом вмиг забываешь.

Завтра, завтра, завтра. Завтра начнется то, ради чего он терпит все кошмары так называемого "реального" мира, в котором, увы, вынужден проводить так много времени.

Он перевернулся на спину. Широко раскрытые глаза уставились в темноту. Воображение заменяло зрение, он видел взметнувшиеся к самым звездам языки пожаров, корчащихся в пламени монстров и себя - бесстрашно идушего сквозь огненную стихию, не властную повредить своему повелителю.

Мания величия, как сказал бы любой психиатр.

Он спал.

* * *

Пробуждение в Питере - это тоже пытка: сон позволяет хотя бы на время забыть об окружающем тебя кошмаре. В квартире отчего-то вечно холодно - или невыносимо жарко, зависимости от времени года. В последнее время его почему-то вечно будили запахи. Бродячие кошки почему-то облюбовали ни в чем не повинный бетон прямо перед его дверью, основав там свой общественный туалет. И совсем другое - просыпаться там.

Совсем другое.

Он открыл глаза - и в первый миг подумал, что сходит с ума: над головой нависал до боли знакомый потолок, разрисованный желтыми потеками протечек. Сам Виктор, совершенно одетый, лежал под ватным одеялом. Простыня, наволочка и все прочее отсутствовало как класс. Впечатление оставалось такое, что он повалился, как пришел, едва успев сбросить ботинки и куртку.

Как?! Что такое?! Hе может быть!!!

В совершенно диком беспамятстве он вскочил с продавленной тахты, метнулся из стороны в сторону. Что? Как? Где? Почему?...

И каким-то беззвучно-яростным рёвом из самой глуби сознания:

"Это нечестно!!!"

В углу комнаты забился в конвульсиях красный телефон. 557... 97... 98. Алена!

- А-а-а?! - только и смог он выдавить в трубку.

- Что "а-а-а"? - строго сказала Мать. - Кам он, подъезжай на Гостинку, на Расстрел, мани тебе передам. Просолдилась жемчужинка, сразу же и продалась.

- К-как продалась? - глупо пробормотал он.

- Да вот так. Что ж тут странного? Мне спасибо скажи, есть френдовый фирмач, он и купил. Чек я уже откэшила. Тебе чем, зеленью или рублями? У меня и то, и другое есть.

Он молчал.

- Эй, ты чего? - мигом встревожилась Алена. - Ты меня не пугай. Случалось что-то, я же чувствую!

- Когда... когда я вернулся?

- Как это "когда"? Вчера еще. Витя, что с тобой?

- П-память... отшибло...- простонал он. - Hичего не помню.

В трубке некоторое время молчали.

- Так, - наконец произнесла Алёна, каким-то совершенно незнакомым, подозрительно спокойным голосом - словно врач, констатирующий неизбежный летальный исход. – Сиди дома и чтоб за порог ни шагу. Дверь никому не открывать. Кроме меня, понятное дело. Буду у тебя через пятнадцать минут. И главное - дверь никому не открывай! Как говорится, хоть король, хоть черт, хоть сам дон Рэба!

- Да почему же?.. - в наушнике раздались короткие гудки.

Он медленно опустил трубку на рычаг.

Так. Понятно. Он начинает сходить с ума. Что ж, неудивительно - разве может нормальный человек сдвигать точку сборки и хаживать по мирам, где эльфы, гномы, карлики, великаны, сильфы и прочее - такая же обыденность, как у нас "новые русские", бомжи или нищие?

...А Алена-то ведь всерьез, похоже, испугалась. Hастолько, что готова бросить все и лететь к нему на своем помеле, забыв об осторожности. Hет, конечно, ведьма она ведьма и есть, едва ли ее заметят, хотя, если ненароком к церкви занесет - кто знает, что получится?

Hа древних ходиках стрелки отмеряли восемь минут после звонка Алены, когда в дверь постучали - звонок у Виктора не работал уже бог ведает сколько лет.

Hоги его примерзли к полу. Воображение тотчас нарисовало дюжину картин, одна красочнее другой: бритоголовые отморозки с помповыми ружьями, прознавшие о сделке и явившиеся за оброком, служба безопасности, прознавшая об аномальных способностях владельца квартиры, нигде не работающего гр. Толоконникова В.А., одна тысяча девятьсот семидесятого года рождения, холостого, образование высшее, в данный момент нигде не работающего...

Остальное он даже не смог запомнить.

В дверь уже не стучали - со всей силы молотили не только кулаками и ногами, но и, похоже, чем-то вроде прикладов. А великий огненный маг только и мог стоять, оцепенев, с омерзительным холодным комком в животе, прикидывая, убьют ли его сразу или сначала помучают?

- Открой! Виктор, открой, пожалуйста! - взмолился нежный девичий голос на лестинце.

Как бы не так. Целый легион заживо пожираемых каннибалами невинных дев не заставил бы его сдвинуться с места. Если б было куда бежать, он бы побежал, и, возможно, побил бы при этом все олимпийские и мировые рекорды; но за спиной было только окно и - провал за ним. Счастье еще, что нет балкона. Впрочем, спуститься по веревке с крыши и вышибть сапогом раму тоже не слишком просто. Почему, ну почему Мать не хочет доверить ему настоящего оружия?!

- Hаверх! - не таясь, в полный голос скомандовал кто-то за дверью; скомандовал сильным, голосом, очень похожим на голос Коннери-Рамиреса в самом первом, лучшем "Хайлэндере". - Hаверх, пока...

Звон стекла. И сразу же - мертвая тишина. Дверь беззвучно вздронула. Так же беззвучно брызнули щепки - прямо посередине появилась дыра величиной в кулак, обрамленная вечиком торчащих щепок. Замок вырвало напрочь, отбросив к дальней стене.

И все. Вновь мертвая неподвижность.

- Так. Уже все. Уже все хорошо, уже все в порядке, - послышался Аленин голос. - Отвернись, пожалуйста. Я... неодета.

Он повиновался, не рассуждая, как зомби.

За спиной прошлепали босые ноги.

- Где у тебя простыни? Желательно чистые? В тахте? - совершенно обыденным голосом спрашивала Алена - ни дать, ни взять - любовница, начинающая брать дело в свои руки.

- Угу...

- H-да... дырка на дырке. Меньше чем тремя не обойдемся. Э, э, а что, их у тебя только одна?!

- А куда больше-то? - пробормотал он, по-прежнему не поворачиваясь.

За спиной выразительно помолчали.

- Hет, тебе точно жениться нельзя. Разве что на святой. Которую после этого канонизируют. Еще при жизни. Будет чудеса творить, мужей возвращать, от блуда их отучать... Да, кстати, можешь повернуться.

Он повернулся. Замок красовался на месте, и дыры в двери - как не бывало.

Завернувшись в единственную, застиранную и рваную простыню, Алена сидела на тахте, ногу на ногу. Волосы мокрые, словно только что из душа. И слегка пахнет озоном.

- Кто это были?

- Принцы и принцессы Амбера в полном составе! - отрезала она. - Пришли поздравить тебя с избранием на трон Оберона. Hе задавай глупых вопросов, пожалуйста. Сигарет у тебя, конечно, нет?

Он только покачал головой.

- И выпить тоже?.. Ох, тоже мне, трезвенники-язвенники... Hу хоть чаю согрей несчастной женщине, носившейся нагишом при двадцатиградусном морозе!

Он метнулся на кухню, брякнул на плиту помятый, закопченный чайник.

- Так-то оно лучше,- заявила Алена. - Так, сейчас Катьке позвоню, чтобы шмотки привезла. Hе дай бог, супружник из своего банка раньше времени явится - жены нет, на полу - мое нижнее белье валяется...- Она хихикнула.- Подумает невесть что...

- Алена... Погоди... ты объясни хоть, что случилось? Я же ничего не понимаю! Хочешь, я вовсе рехнулся?

- Сейчас, - Алена налила кипяток в щербатую кружку.- Hу, почему память отшибло – это можно объяснить по-разному. Самый веселый вариант - увидел ты, Витя, нечто для тебя запретное... а, может, даже и для меня. - Она отхлебнула чай. - Hу, тамошниемастера-фломастера тебе блок и поставили. А потом решили тут добить. Как тебе такое?

- Разве они могут идти за нами в наш мир?

- Hу конечно, не могут! - хмыкнула Алена.

- А команда, которые в дверь ломились - кто они такие?

Алена недовольно дернула бровью. В глазах на миг вспыхнула зеленоватая искорка.

- А вот этот вопрос, - театрально подвывая, продекламировала она, - мы, товарищи, с негодованием отметаем, как неорганизованный. И разит от него, товарищи, не только мальтузианством и экзистен... цио... оа...нализмом, сколько тлетворным воздействием Стивена Кинга. Hе буди лихо, пока спит тихо, Витек, не призывай нечистого по имени, не придавай форму ночным теням, не отделяй их от мрака, не воплощай свои страхи, не дари им плоть - и тогда они не тронут тебя...

Шутовское подвывание незаметно сменилось гипнотической, завораживающей литанией.

Алена подалась вперед, узел, стигивающий простыню на груди, дрогнул, распускаясь, ткань поползла вниз; он обалдело, словно тринадцатилетний мальчишка-девственник, на ее обнажившееся тело.

- Иди ко мне, - тихо и очень ласково сказала Алена. - Hикто ничего не узнает. Hам... нам сейчас это нужно обоим.

Она встала, уронив на пол простыню. Взяла его за руку, повела к тахте; ловко принялась раздевать. И ни на миг не стихал негромкий, мягким пологом накрывающий сознание шепот, шепот ни о чем, не пускающий внутрь ни одного страха.

[Hижеследyющие стpочки подвеpгнyты внyтpенней цензypе по сообpажениям нpавственности. Хотя в данном конкpетном слyчае цензypиpованное как pаз несло важное смысловое содеpжание. Алена практикует некоторые виды тантрической магии]

- Тебе будет хорошо. Hам будет хорошо. Давай... смотри, я уже готова... ну! Входи!.. Хорошо!.. Сильнее! Быстрее! Еще! Еще!.. А-ах!..

...И, когда его плоть наконец содрогнулась и он тоже застонал - ей в унисон – страхи исчезли окончательно.

- Ты не думай, - ласково говорила она потом, лежа рядом и поглаживая его по волосам. - Совесть меня не замучает. Суп - на то и суп, чтобы ему рога ставить...

Виктор не сразу понял, что "суп" - это сокращение от "супруга". По правде говоря, Аленин муж его нисколько не волновал - даже несмотря на подавляющее превосходство в росте, весе и, скажем так, физической подготовленности - тот до сих пор занимался не то боксом, не то карате.

- Ему ж от этого не убудет. Семья не развалится. А лишний раз кончить я тоже никогда не откажусь. Все будет теперь хорошо. И память к тебе вернется. Обязательно.- Алена совсем позабыла про любимый свой английский "диалект". - Сейчас Катя приедет, я ей велела и денег тебе привезти. Развейся, Витенька, тебе это сейчас как лекарство. А на воспоминаниях не акцентируйся. Они сами придут. Hе будь я Сердце Кольца, честное слово!

Он не помнил, чтобы Алена куда бы то ни было звонила - но теперь это тоже было неважно. Все на свете было неважно, кроме одного лишь упругого, сильного - но в то же время удивительно нежного и мягкого тела рядом с ним.

- Hе вставай, - сказала она ему, когда в дверь осторожно постучали. - Это Катя.

- Она же увидит!..

- Hичего она не увидит, - оборвала Алена, и глаза ведьмы вновь сверкнули зеленым. – Я тебе потом еще позвоню...

Алена исчезла, упорхнула, растаяла в тусклом дневном мареве — словно и не было ее тут никогда. Даже запах духов выветрился вмиг. На колченогой тумбочке возле тахты остались деньги. Немалые. Он машинально пересчитал их — тысяча восемьсот долларов. Какой-нибудь экономной старушке хватит на полтора года, если не больше. Что она сказала — ступай развлекись? Купи себе что-нибудь?.. наивная, это только девчонки снимают стресс шоппингом. Для него одна мысль о том, что он вновь окажется в толпе, жадной, алчной, азартно потеющей, истекающей слюнями и соплями перед витринами с импортным барахлом — одна такая мысли заставляла корчиться в жестоких приступах рвоты. Нет, он никуда не пойдет. Деньги припрячет на черный день. Тратить ему их все равно не на что.

...Впрочем, одна статья расходов все-таки оставалась. Против природы не попрешь, после занятий любовью желудок начинает подавть одну за другой ноты протеста; в очередной раз проинспектировав холодильник и в очередной раз убедившись, что стратегические запасы исчерпаны окончательно и бесповоротно, Виктор смирился с мыслью о том, что на улицу выходить все-же придется. Алёна сказала, что пару-тройку дней ему бояться нечего... вот этими днями и следовало воспользоваться. Чтоб потом спокойно сидеть в осаде.

Модных нынче супермаркетов Виктор не переносил — все из-за той же толпы. Поэтому продуктами для последующего “осадного сидения” он запасался в ларьках, налегая в основном на хлеб (приду, сухари насушу) и консервы.

Ледяной, кажущийся прогорклым от автомобильной копоти ветер кромсал лицо, словно уголовник бритвой. Отплевываясь и чертыхаясь, уворачиваясь от ловких старух-побирушек (не заметишь, как без кошеа останешься), великий маг Толл-Окон пробирался обратно к своей хрущобе. При этом еще и беспрерывно озирался по сторонам — магия Алены проходила, наваливался дикий страх. А вдруг Сердце Кольца ошиблось? Что, если у него нет даже этого дня? Вдруг эта пара — почему-то ему казалось, что нападавших было именно двое, высокий старый воин, во всем похожий на Рамиреса, и юная тонкая девушка-амазонка, чуть повзрослевшая Лолита с хищным и пристальным взором — вдруг эти двое караулят каждый его шаг, каждое движение, дожидаясь й же ошибки, которая станет фатальной?

Перебегая Народную, он обернулся.

Кончно же, они стояли и смотрели ему в спину. И нишенские перемазанные лохмоться его не обманут. Грязное пальто с чужого плеча не скроет воинскую выправку и гордый разворот плеч, а костыль лежит ну точь-в-точь, словно взятое наизготовку копье. И девчонка сразу видно, что никакая это не побирушка, а сама стоящая принцесса, напялившая этот маскарад, чтобы вернее выследить его, Виктора Толоконникова...

Он побежал. По счастью, сигнал светофора сменился вовремя и за его спиной к мосту Володарского ринулся ревущий поток автотранспорта.

Виктор бежал, не оборачиваясь. Задыхаясь, влетел в свой подъезд, побив все рекорды в скоростных забегах на пятый этаж, очутился возле своей двери. Придя в себя онаружил, что стоит, тяжело дыша, возле запертой на все замки двери, навалившись на нее плечом, что, собственно говоря, не имело никакого смысла, ибо дверь открывалась наружу.

Они здесь. Они здесь. Они сильнее меня. Они даже сильнее Алены. Ему не спастись. Сейчас, сейчас они постучатся в дверь, сперва осторожно и вежливо, потом... потом они войдут, и...

На этом воображение ему отказывало.

Звонить! Звонить Алене!

Он схватил трубку, дрожащими пальцами выколачивая ее домашний телефон.

— Мама на работе, — пропищала в ответ Аленина старшая дочь.

Сердце Кольца — она же Мать Пяти (кстати, почему Пяти, если в Кольцо входило шесть человек, сама Алена была седьмой?) — скорее всего, и впрямь отправилась на работу, досиживать часы свободного графика. На нее это похоже. Словно ничего и не случилось... О, женщины, имя вам — ложь!

Делать нечего, пришлось набирать номер Алениной конторы. Мать Пяти страшно не любила, когда ее беспокоили в деловой испостаси, хотя при ее доходах нужды в просиживании юбки не было даже формальной.

Нахальный девичий голос долго выяснял, по какому вопросы позвонивший господин беспокоит очень-очень занятую Елену Афанасьевну; Виктор в очередной раз взмок от пота. Бездна бы побрала этих девиц... этот мир... Сейчас ему казалось, что он отдал бы все, что угодно, за один короткий час своей полной силы здесь, в мире МММ, “Хопров”, “Газпромов” и прочих миражей, возведенных глупцами хитрыми и жадными для глупцов простодушных и алчных.

— Н-да, — наконец раздалось в трубке. Голос донель недовольный. — Слушаю вас, господин Толоконников... — ни малейшего намека, что совсем недавно они занимались любовью!

Она там не одна и говорить не может. Виктору предлагалось быстренько изложить свои обстоятельства и тихо заткнуться. Ему перезвонят.

Он заговорил, по возможности стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Благодарю вас за информацию, я свяжусь с вами при первой возможности, — холодно произнесли в трубке и отключились. Теперь предстояло ждать ответного звонка.

Кость, что убивает

Они торопились. Солнце садилось, тени становились длиннее, и лес по левую руку глядел недобро, словно предупреждая в последний раз.

— Скорее!..

Это Сандра, ей четырнадцать, и она самая старшая из нас. Вечно командует, когда нужно и не нужно. Мы и так бежим, что есть сил. Припозднились в этом Заречье, будь оно неладно. Теперь вот торопимся, а в нашем деле торопиться нельзя, это я уже понял.

— Экия, живее! Тащищься, как сорокорога давленная! Мальтус! Помоги ей. Мешок возьми.

Экия самая младшая. Ей и впрямь тяжело, но что поделать — всё своё мы носим с собой. Другому не отдашь и на телегу не сложишь. Крепыш Мал поможет, но это ненадолго.

Нас пятеро. Сандра, малышка Экия, Мальтус, Эжени и я, Оторн. Мы — команда. Мы — одно целое. У нас по-настоящему один за всех и все за одного. Сейчас причиндалы Экии тянет Мал, после него возьму я, потом Эжени, или, как все её зовут, Дженни. Сандра не может, у неё дело куда важнее. Сандра ищет место, где мы все шагнём.

Пятеро ребятишек бежали извилистым просёлком. Угрюмый лес поднимался по одну сторону, сердито грозил вскинутыми старушечьими руками ветвей, посылал вслед недобрые слова бесчисленными своими голосами — скрипом деревьев, голосами птиц, шуршанием листвы. Его не надо было слушать, однако пятеро всё равно слушали.

— Здесь, — остановилась Сандра. Я возблагодарил Бездну — заплечник Экии начинал жечь спину. Мальтус держался молодцом, не хотел отдавать, пока Сандра не прикрикнула. И она вновь была права.

Здесь? Хреновое место, с чего это вдруг?..

Во-первых, слишком близко к реке. Конечно, речка узкая, считай, ручей, но всё равно. Наше дело не любит текучей воды.

Во-вторых, слишком близко к дороге. Дорога, конечно, тоже узкая и по ней почти не ездят, однако лучше б не ездил никто и никогда. Слишком много чёрных мыслей, тёмных дел и зловредной магии.

В-третьих, там, за ручьём — что-то вроде кургана, а на нём, как обглоданная кость, торчит менгир. Слово умное, но я знаю; господин Алрудель объяснял.

И ещё объяснял, что возле таких мест вечно крутятся те, с кем нам не справиться.

Так с чего ради Санди вдруг решила шагнуть именно здесь?

Та же мысль, похоже, посетила и Мальтуса.

— Санди, а ты разве не…

— Я не слепая, Мал! — шикнула та. Зло так шикнула, нехорошо. Это тоже нам ни к чему: шагать надо в полном спокойствии. Так говорил господин Алрудель, наш хозяин, и я — на сей раз — с ним согласен. Странно, Санди ведь сама это знать должна.

— Менгир, Сан, — вступает и Дженни. Ей тринадцать, и она ничего не боится. — Отсюда вижу, скверный.

Сандра дёрнула её за косичку.

— Глупые вы все!.. Менгир менгиром, но и самые лучшие дайши здесь. Мы справимся. Камень-то слабый. Видать, светлые недавно побывали. Вы не чуете, но меня не обманешь! И других команд можно не бояться. Каменюка их всех пораспугает!..

Дайши. Ну да, так зовут тех, за кем мы сюда явились. Странное слово, не люблю его. Не нашенское какое-то. Нет бы как-то привычно назвать: «костяным страхом», например. И понятно, и красиво. Или там «трупожором», хотя трупы жрут далеко не только те, за кем мы пришли. Но всё равно, «элегантно», как выражается господин Алрудель, когда доволен нам. Это, правда, бывает не так, чтобы часто.

— Мы справимся, — продолжает меж тем Сандра. — Мы лучшие. Джен, ты лучше всех строишь петлю. Мал, ты…

— Спешить надо, — пискнула вдруг Экия. Отдышалась, видать. — Солнце низковато уже!..

Кто бы что ни думал, но наше дело требует границы дня и ночи. Вечерних сумерек, наступления Тьмы. Нам нельзя начинать слишком рано, но нельзя и задерживаться.

— Да. — Сандра сдёрнула мешок с плеч, рывком раскрыла. — Не спим, команда! Оторн! От, давай, тебе ворота строить!

Да, это моя обязанность. Я «воротчик», как у нас это называется. Моя обязанность — открыть то, куда мы шагаем, и потом закрыть, когда уносим ноги с добычей.

Ну, и если без добычи, то в особенности.

Мальтус хлопает меня по плечу, ухмыляется. Сейчас скажет своё всегдашнее:

— Смотри, в Светлую Башню не заведи.

— Там зубы чистить после еды заставляют! — хихикая, подхватывает Экия.

— И чулки штопать, и шить, и вышивать! — хохочет Дженни. Она всегда хохочет, когда Мал шутит, даже если не смешно. Нравится он ей, понятное дело. Дженни красивая девчонка, но я не в обиде — Мальтус настоящий друг.

И мы — команда.

Край солнца коснулся западного горизонта. Журчал ручеек, убегая вниз долгим пологим склонов, весь в зарослях осоки, водяного клевера и лесных блюдец. Далеко-далеко в долине загорелись огоньки: там большое селение, там люди (и не только), там уютная таверна.

Пятеро ребят работали быстро и сноровисто, даже самая младшая из них. Все одеты примерно одинаково — кожаные штаны и кожаные куртки, недешевое удовольствие, если не знать, чем занимается эта пятёрка.

Худощавый высокий парень мелким шагом двигался по траве, глядя себе под ноги и что-то бормоча. Время от времени останавливался и клал на траву плоский камень, вытаскивая новые из заплечного мешка.

Девочка с двумя косичками сидела в самом центре описываемого круга, держа на правой и левой ладонях две зажжённые свечи. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся.

Широкоплечий малый, даже на беглый взгляд, не обделённый силушкой, медленно чертил в воздухе над головой у девочки с косичками что-то вроде каскада рун или символов.

Ещё двое — коренастая плотная девица со шрамом у основания шеи и мелкая девчонка лет, наверное, восьми или девяти на глаз — стояли за спиной у широкоплечего, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза. Они что-то шептали, явно в унисон.

Солнце опускалось всё ниже.

Иногда говорят — «с самого начала всё пошло не так». И я это очень хорошо помню. Господи Алрудель даёт нам читать истории о Командах, Которые Не Соблюдали Правила. Львиная доля этих повествований начинается именно с этих слов.

Но у нас всё хорошо. Я вымеряю шагами Врата, нащупываю слабые точки, оставляю в них свои камешки. У каждого воротчика они свои, чужими не воспользуешься. Или воспользуешься и на самом деле угодишь в Светлую Башню, ко светлым же, как нетрудно догадаться.

Я знаю, что Сандра спешит, но мне торопиться нельзя. Да и она сама меня не торопит — понимает, с чего всё начинается и чем всё заканчивается.

Место, конечно, сложное. Но даже сейчас, пройдя всего лишь внешний абрис Врат, я чую — клёву быть славному. К менгирам никто не ходит, это верно. И, если на самом деле Светлые побывали здесь и «очистили» каменюку, у нас есть шанс…

Круг замыкается. Мы не мудрствуем лукаво — я умею класть эллипсы, они куда сложнее, но и куда надёжнее. Мало времени, вот незадача. Нет, круг — это тоже хорошо. Его можно положить быстро. Правда, от этих Врат далеко не отойти, но нам и не нужно.

Дженни читает длинную инкантацию. Её дело — те, кто может помешать нам здесь, под этим небом, а таких, поверьте, хватает.

Мальтус готовит распорки и колья. Невидимые, понятно. И от тех, кто здесь, и от тех, кто там.

Экия и Сандра наговаривают дозорное заклинание. Они запустят его, как только я открою ход.

Всё, как положено. Мы — команда и каждый знает свой маневр.

Худощавый и узколицый мальчишка замкнул круг, положил последний камень. Все остальные тотчас встрепенулись, сдвинулись: девочка с косичками вскочила на ноги, ловко удерживая обе горящие свечи, они словно парили над её раскрытыми ладошками.

Коренастая и мелкая тоже шагнули ближе к остальным, держась за руки. Худощавый резко опустил руки, губы его шевельнулись, по лицу прошла гримаса боли.

Очерченный им контур не засветился, не засиял, напротив, налился непроглядной теменью. Мрак колыхался, словно болотная жижа, в нём тонули последние отблески солнца.

Все пятеро ребят оказались по колено в этом «болоте»; быстро схватили друг друга за руки, девочку с парящими свечками — за запястья; дружно сделали шаг и исчезли.

На поверхности остались плавать лишь две одиноких свечи. Они так и держались вертикально, и горели — спокойным ровным пламенем.

Когда делаешь шаг — поначалу всегда тяжело, и душно, и дышать нечем. Начинается у кого что — глаза шалят, в ушах звенит, невесть что кажется. Поэтому эллипсы и лучше — у них безопасное пространство больше. Шагаешь-то вдоль длинной оси.

У меня, скажем, вечно свербит в носу. И такой чудился запах, словно, извините, на гноище. Господин Алрудель всегда смеется и говорит, что это, мол, «детская травма». Не знаю, что ещё за «травма», а вот только чихать хочется так, что ой.

Но мы шагаем. Дружно, хорошо, разом. И проваливаемся. Этот момент тоже неприятный, словно обрывается всё внутри.

…И вот, всё, мы уже на месте.

Перед нами море, угольно-чёрное, безбрежное. Над головами серое небо, всё в непроглядных клубящихся облаках, словно перед грозой. Воздух сух, каждый вдох мало что не обжигает.

Под ногами — светло-серый песок пляжа. Он светлее неба, но всё равно совершенно неживой, сразу видно.

Берег тянется вправо и влево насколько может окинуть взгляд. За нашими спинами начинаются безжизненные холмы, по склонам торчат коряги, словно острые зубы. Туда мы не ходим. Никогда.

Чуть левее нас прямо из волн вырастает тот самый менгир. Воздух над ним дрожит, по камню снуют туда-сюда какие-то мелкие тварюки навроде тараканов, только с ладонь величиной. Они выныривают из волн, деловито спешат к вершине монолита, хватают челюстями что-то невидимое из воздуха и спешат обратно.

— Туда не смотрим! — командует Сандра. Голос у неё глух — говорить, а уж тем более кричать здесь больно.

Верно, не смотрим.

Мое дело сделано, и я уступаю место Дженни. Она раскинет приманки. Мальтус уже чертит на сером песке свою коронную петлю. Экия мышкой шныряет туда-сюда вдоль круга врат, подправляет, подкрепляет; она лучше всех видит слабые места и тех, кому под силу там забуриться.

Сандра застыла в самой середине круга. Она командир и отвечает за всё.

Дженни слово лепит из воздуха невидимые пирожки. Без замаха отправляет их в тёмные волны, поближе к менгиру. Они исчезают без всплесков.

— Есть! — Сандра срывается с места, бежит к границе круга, бестрепетно ступает за него.

Вот потому-то она и командир. У меня душа всякий раз в пятки уходит.

Песок под ногами вздрагивает. Чёрная непроглядная вода вспенивается сверкающе-белым, так, что режет глаза. Многоногие тварюшки на менгире все разом кидаются врассыпную — иные скрываются в воде, иные что есть мочи плывут на серый песочек.

А потом тёмная поверхность словно взрывается изнутри.

Поднимаются чудовищные бивни, громадный уродливый череп, из трёх глазниц стекают чёрные струи, пасть распахнута, оба хобота вытягиваются, пытаясь ухватить Сандру — она слишком близко!.. Или тварь была в засаде!..

Поднимается над волнами исполинский хребет, весь в треугольных костяных наростах. Рёбра, такие, что можно дом построить. Ноги, подобные стенобитным таранам.

Не просто дайши. Один из больших дайши. И хвала Тьме, что нам не попался великий.

Сандра ловко уворачивается, опрометью кидается к нашему кругу. Мы все срываемся с мест, каждый встаёт у самой границы. Дженни резко вскидывает скрещенные руки, я чувствую, как всё вздрагивает; в следующий миг Сандра влетает за нашу черту, а мы, напротив, дружно прыгаем из неё, все четверо.

Пасть дайши раскрывается, из неё вываливается целый ворох костяных бестий с белку каждая.

Ого!.. Нет, это-таки Великий Дайши!..

Каждый из нас работает со своим. Экия с натугой шмякает перед собой в песок металлическую чушку, кладет на неё обе ладошки, и та начинает светиться, а по бокам — бегать непонятные даже мне руны.

Мальтус держит в руке что-то невидимое, но, похоже, живое и не шибко послушное — это его знаменитая петля.

Я держу круг. Петля петлёй, но закрывают путь именно мои Врата.

Сандра уворачивается от костяных тварей, ловко взмахивает рукой; у неё тоже есть невидимое другим оружие и самых шустрых преследователей разносит в мелкую пыль. Так, теперь она стоит там, где надо, теперь:

— Мал!..

Он, впрочем, и сам знает.

Петля приходит в движение, песок вокруг ног дайши взлетает, чёрные росчерки зачарованного вервия охватывают белые кости.

— Подсекай! — вопит Сандра.

Мальтус подсекает.

Костяного исполина вздёргивает в воздух, отрывает от земли. Мал краснеет от натуги, его мигом покрывает пот.

— Закрываем! — Сандра расколошмачивает ещё одну тварь.

Закрываем. Это моё дело. Дженни с Экией отдали всё, что могли, Мал сделал своё дело, Сандра заманила дайши куда надо. Осталось только закрыть врата и очутиться вновь в нашем мире.

— Ото!

Сам знаю, не войте.

Я иду и начинаю подбирать свои камушки. Они, конечно же, там, а подобрать нужно здесь. В чём и хитрость.

Я подбираю их, аккуратно ступая по внешней стороне круга, стараясь не заходить. Это самый опасный момент всего дела. Круг — наша защита; но и находиться в нём нельзя, пока дайши болтается в силке.

Дженни взвизгнула.

Справа от меня вскипало чёрное море, вставало исполинским горбом. Он тянулся куда-то в бесконечность, натягивался, словно пузырь, и никак не мог лопнуть.

На серый песок из него потянулись щупальца, состоящие из одних костей, лишённых кожи; только позвонки, ничего более.

Такого мы не видели. Никто и никогда.

Я хватал невидимые камни. Врата затрещали, как обычно, под навалившейся тяжестью чужого мира. Пойманный дайши забился и затрепыхался, Мальтус едва его удерживал.

А потом Экия, малышка Экия, не выдержала. Щупальца оказались совсем рядом, и она прыгнула в круг, неосознанно, хотя и знала, как мы все, что делать этого нельзя.

Сандра ударила невидимым чем-то по тянущимся к ней отросткам, один взорвался, остальные легко скользнули в нарушенный круг следом за Экией. Мальтус обернулся — глаза навыкате — но даже сейчас не выпустил петлю.

А затем море словно лопнуло, неведомая, но исполинская тварь извергла целую армаду хватательных конечностей, они прорвались к ребятам; меня же, с призрачными камнями Врат, они слово не замечали.

— Ото! — Сандра задыхалась в костяных путах. — Беги-и-и!..

Я не побежал. Я подхватил последний камень. Я пнул нацелившийся на меня костяной отросток, со всей силы, как мог.

Врата начали захлопываться. Медленнее, чем обычно, потому что свободная тварь была внутри, но всё равно. Сейчас, сейчас, их выдернет всех, и там, в нашем мире, мы поговорим уже по-иному!..

И тут костяные щупальца вдруг отдёрнулись. Они словно вдруг поняли, что случится — и ринулись обратно в море, увлекая за собой всю мою команду.

Мальтус вскрикнул, выпустил удерживавшие петлю чары, но это уже было неважно.

Врата закрывались, и я ничего не мог сделать.

Тварь сбежала.

А я — точнее, я и дайши — оказались на той, на нашей стороне.

Худой мальчишка шёл по дороге, волоча за собой на верёвке жуткого монстра, состоящего из одних костей. Чудовище качалось из стороны в сторону, будто пьяное; из трёх глазных провалов выплескивалась чёрная жижа, стекая и капая вниз, на дорогу.

Мальчишка шагал мрачно, сосредоточенно, словно неживой, словно глиняный голем, оживлённый козлиным сердцем. Костяное страшилище он волочил за собой безо всякого почтения, словно обычную свинью. Ночь вступила в свои права, солнце ушло глубоко за край земли.

Дистопия-1

— Стой! Стой, стрелять буду!..

Она мчалась впереди, тонкая фигурка в обтягивающих стретчах и мешковатой футболке. Метнулась в одну тёмную аллею, перемахнула через груду мусора, через полузавалившийся сетчатый забор. Из-под кроссовок взлетали брызги — девчонка неслась прямо по зелёным лужам, которые здесь не просыхали никогда.

Дохлые крысы, отходы, тряпьё, лом —всё смешивалось здесь. Грязные, в потеках, стены размалёваны граффити — гигантских размеров члены с вагинами. Узкие зарешёченные окна, покрытые вековой копотью. Редкие фонари и ещё более редкие вывески. Трущобный слой великого Города. Здесь убивают за дорогой коммуникатор. За приличную одежду. За порцию дури, неважно, впрыскиваешь её в жилы, выпиваешь, съедаешь или вдыхаешь. Здесь можно было всё — ну, или почти всё. Собственно, они, полиция, как раз и следили, чтобы грань этого «почти» бы не пересекалась.

— Стой!..

Капрал Абудл Харез стрелял из тазера дважды и дважды промахнулся. Вообще-то нашлемная система наведения промахнуться не должна была, но девчонка металась из стороны в сторону, словно бывалая паркурщица, цеплялась за ржавые поперечины пожарных лестниц и спасали её всякий раз считанные миллиметры. Бегство от представителя закона давала Харезу полное право стрелять на поражение, и он бы выстрели — если б не ориентировка.

А толстяк Рахбал Нугар, этот горе-напарник, отстал. Видите ли, не разобрался сразу с новой экзобронёй и отстал, козел нечестивый.

Сервомоторы и биомускулы брони — как может с ними состязаться какая-то соплячка?!

Конечно, деваться ей всё равно некуда. Он в своей броне может бежать часами — а она должна выдохнуться. Ну ничего, от него, капрала Хареза, никто ещё не уходил! Ну, если предварительно не расплачивался по должной таксе.

Он с грохотом пробил баррикаду из ржавых остовов, некогда бывших низкими и длинными лимузинами и аж зарычал в предвкушении — беглянка-таки ошиблась, свернула явно не туда, и за спиной у неё поднималась восьмиметровая кирпичная стена.

Весь короткий тупик был завален всяческой дрянью — какие-то машины без колес, вросшие в асфальт, старые мусорники, дампстеры, полусгнившие деревянные поддоны, додревние холодильники и так далее. Торчали какие-то штанги, увешанные гирляндами серо-зелёного мха. Справа и слева вздымались закопчённые стены, деваться мерзавке некуда. И так столько времени потратил…

— Подними руки и двигай сюда, детка. И без глупостей.

Хотя какие там глупости — стретчи туго обтягивали зад беглянке, там ничего не спрячешь. И с пушкой за поясом так не побегаешь.

Девчонка стояла, опустив руки и нагло пялилась прямо капралу в глаза. Точнее, в бронестекло визира. Экзоброня «Фараон-6» — это вам не жук помочился.

Красивая, чертовка. Лицо тонкое, подбородочек острый, нос точёный, скулы высокие. Глаза на пол-лица, небось искусственно увеличивала. Н-да, если б не эта долбанная ориентировка, автоматически включившая потоковое видео с нашлемной камеры, так, что теперь на центральном пульте всё видят, он бы сумел договориться с этой красоткой.

Может, даже этому болвану Рахбалу что-нибудь бы позволил. Ага, вот и он, наконец, топает следом —

— Уф. Фух. Ох…

Вот кретин. Бегать совершенно не умеет, даже в броне ухитряется запыхаться, словно беременный таракан.

— Рах! Давай сюда. Проводи задержание, я прикрываю.

Приходится всё делать по уставу — нечистый дух один ведает, кому может наверху попасть эта запись. К тому… девчонка. Госпоже начальнице районного ОП может и не понравиться.

Фонари их светили девчонке прямо в лицо, та морщилась, прикрывалась ладошками. Всё, отбегалась, милая — прикрывайся или не прикрывайся.

Рахбал сделал шаг и —

Обросшая серым мхом штанга, косо торчавшая из груд мусора под глухой кирпичной стеной, чуть шевельнулась. Затем — другая, по соседству.

А затем девчонка рыбкой кинулась в сторону, за массивный высокий мусоросборник ребристого железа.

На концах обеих штанг расцвели огненные цветки выстрелов.

Капрал Абдул Харез не успел ничего увидеть, понять или запомнить. Броня его «фараона-6» отразила бы пущенную в упор пистолетую пулю, даже тяжёлую. Штурмовая винтовка оказалась бы бессильна тоже. Но —

Но 14,5 миллиметровое чудовище с тяжёлым сердечником из карбида вольфрама, выпущенное с двух метров, разнесло бронестекло визира, за 20 микросекунд дошла до сердцевины его мозга, круша череп, лобные доли и большие полушария.

Капрал умер мгновенно.

Точно так же рухнул замертво и его незадачливый напарник.

Беглянка мигом вынырнула из-за дампстера. Взмахнула рукой — из груд мусора полезли тёмные тени; четверо деловито разбирали бронебойные ружья, остальные кинулись на тела полицейских, словно оголодавшие бродячие псы.

— Ключ! — скомандовала девчонка, опускаясь на корточки.

Один из парней, худой, жилистый, с кожей чёрной, как эбеновое дерево, быстро протянул ей что-то.

— Не то! — отпихнула она его. — Это Ф-6, давай Карпову отмычку!

Другой парень сунул ей нечто вроде обычного тестера. Девчонка ловко ткнула двумя проводками в какое-то гнездо на броне и «фараон-6» с мягким жужжанием раскрылся, словно раковина.

Несколько рук в латексных хирургических перчатках вцепились в тело, потащили прочь. Другие поспешно собирали части экзоскелета.

— Витики! Позиционники их блокируй, не спи! Аманда, джаммеры?..

— Работают, Веэрле!.. То-то на пульте удивятся!..

— Живее!..

Работа спорилась.

— Поднимай! Вяжи!.. Тяжёлый, с-сука…

— Сладко жрал видать капрал…

— Ничего, там, Наверху, минус двое!..

— Режь!...

Что-то отвратительно захрустело. Кто-то грязно выругался.

— Уходим, — спокойно сказала девчонка по имени Веэрле. — Сейчас тут начнётся веселье…

Тени одна за другой исчезали в дыре — там, где стена дома встречалась с асфальтом. Самый последний, чернокожий парень, что первым дал Веэрле неправильный ключ, ухмыльнувшись, раскрыл пластиковый пакет, извлёк старую видавшую виды толстовку, зацепил краем за острый штырь, что торчал из мусора, рванул. Треск, лоскут ткани остался висеть, сам же мальчишка ловко, словно муха, вскарабкался по отвесной кирпичной стене, находя невидимые праздному глазу щели и выбоины. Перевалился через гребень и исчез.

* * *

Первый лейтенант Орен Шамбхани дежурил на пульте и до поры до времени всё шло более-менее нормально. Райончик у них был весёлый, что и говорить, и потому госпожа начальница весьма разумно приказывала им «усердствовать по уму». Ночь катилась обычным порядком — три драки, четыре поножовщины, наркокурьер, решивший сбежать с товаром и сейчас истошно орущий в подвале, где его неспешно расчленяла ухорезная команда Билнапа Квизаша — местного «бугра». Пяток нобилей, отправившихся в подпольные бордели — разумеется, с надёжной охраной.

А потом внезапно вспыхнула ориентировка. Прямо на ситуационном экране, на плоском столе с картой район. Три оранжевых креста над изображением.

Шабхани ругнулся так, что иблису жарко стало. Ну что за дела? Ну почему именно в его держурство?..

Да ещё и заметили девку эти два придурка, злосчастная помесь ишака с демоницей Лилит, Рахбал с Харезом. Он, Орен, самолично отвёл им самые грязные, но и самые спокойные улицы по соседству со старой свалкой. И надо ж было!..

Разумеется, он доложил. Не враг же он себе — с теми, кто проходит под тремя оранжевыми крестами не играют в игры. Хотя, признался себе лейтенант, он бы поиграл. Нет, конечно, есть штаб-капрал Саина Шах с большими сиськами, но у неё, проклятье, подруга (что весьма способствует карьере в наши толерантные времена), она не бреет подмышки, не делает эпиляции и всячески демонстрирует, что засадить себе она не даст никому.

Собственно, засадить в своём отделе первый лейтенант Орен мог бы разве что младшему уборщику Пранаву Кападу. Нет, это было бы весьма толерантно и всё такое, тем более что сам Пранав, да отсхонет у него всё, что может отсохнуть, выбирал форменные брюки совершенно невозможной обтянутости и томно вздыхал, глядя на первого лейтенанта.

Разумеется, он доложил, отправил пару беспилотников и подкрепление на «карателе». Видел, как этот осёл Харез умудрился дважды смазать из тазера, хотя промахнуться с автоматом наведения «фараона-6» вообще невозможно. Видел, как двум болванам повезо-таки загнать беглянку в тупик, а затем —

А затем пошла какая-то дурацкая помеха и изображение на экране сменилось хаосом черно-белых полос. Орен защелкал тумблерами — дьявольщина, старый дисплей, приходится вручную менять слои изображения; новенький трёхмерный, голографический, начальница забрала себе в кабинет. Злые языки болтали, что смотрит она со своей секретаршей гей-порно. Трёхмерное. А тут, черт возьми, приходится вручную, всё вручную!..

А потом всё вообще погасло. Сигнал исчез.

У лейтенанта по спине пополз холодный пот.

Он сглотнул и вжал большую красную кнопку.

* * *

…К долбаному этому тупичку они подъехали на трёх машинах. И, хотя беспилотники уже передали первые кадры, к зрелищу в натуре первый лейтенант оказался не готов. Да и остальные тоже — штабс-капрал Саина Шах весьма малодушно блевала в сторонке.

Совершенно голое тело Абдул Хареза было распято на косом кресте из ржавых двутавр. Напротив него в той же позе и столь же раздетый — Рахбал Нугар. Правда, опознать его можно было только по изрядному животу — оба трупа обезглавлены. И у обоих отсечено всё, что между ног. И аккуратно сложено кучкой ровнёхонько посреди тупика.

— Буэ-э-э!..

Штаб-капрала выворачивало по-прежнему.

Остальные кое-как, косясь и озираясь, взялись за дело.

— Господин лейтенант, прикажите своим людям не толпиться. И ничего не трогать.

Ну, конечно, как же без тебя. Эксперт-криминалист Нагини Пахер, чтоб ей пусто было. Оливковая кожа и тонкая талия, так, что Орена вновь стали охватывать совершенно нетолерантные мысли, несмотря на жуткое зрелище.

…Собственно говоря, она была права. Это было их дело, её команды «нюхачей». А его костоломы и впрямь могли только затоптать следы.

— Эй! В оцепление!.. Нандор, дома!.. Палак, в дыру эту долбаную почему никто ещё не полез?!

— Минировано, господин…

— Чихал я! Пшел, быстро, иначе я тебе твою собственную задницу заминирую!.. Так, а это что там?

Нагини и её девчонки нашли какую-то тряпку на штыре и скакали вокруг неё, ровно бабуины из запрещённой книжки белого колонизатора и империалиста Киплинга.

— Что там у вас, госпожа Пахер?

— Считайте дело раскрытым, лейтенант, — вот ведь ухмыляется ещё, стерва!.. — Мы только что его для вас раскрыли. Преступники, пытаясь скрыться, оставили нам вот это, — и она потрясла прозрачным пакетиком-слайдером с каким-то грязным лоскутом.

— Кто-то зацепился за штырь и оставил вам этот подарок? С ДНК и всеми прочими прелестями? — мрачно буркнул Орен.

— Именно, лейтенант. Они очень старались уйти чисто, но, как всегда — убийцы прокалываются на мелочах. Мы уже к утру будем знать имена, личные номера и всё прочее. Думаю, после этого даже ваш отдел сможет их задержать.

Ах ты ж сучка!.. Повернулась, задрала нос и зашагала к их экспертной таратайке.

В принципе, остальное было уже рутиной. Окончательный осмотр места происшествия с видеофиксацией, составление актов-свидетельств о смерти; подоспела труповозка, мрачные мортусы упаковывали тела в чёрные мешки.

Домой лейтенант попал уже, когда рассвело.

Нет, жил он хорошо, даже можно сказать, что неплохо. Две комнаты — одна спальня, другая кухня. Окна выходят в крытую галерею с ручьём и зимним садом. Воздух куда чище, чем внизу, на улицах. Нет, первому лейтенанту никак не хотелось всё это терять.

А потерять он мог. Убийство двух полицейских, да ещё в новой, только что полученной броне — это, друзья, не шутка. Иблис и все любовники его, как этих баранов положили?! Из чего? И головы отрубили, унесли. Скорее всего — чем-то жутким прямо через визир. Но «фараон-6» держит в упор пулю пятидесятого калибра, 11,43 миллиметра!.. И броню унесли. А маячки-позиционники, по которым её якобы можно отследить везде и всюду, не работают. И как эти твари отключили оба видеоканала?..

Одна надежда на эту чертову Нагини.

Онион

Лето жарко, душно, пусто и скучно.

Несмотря на то, что тебе только что исполнилось всего лишь тринадцать, ты закончила седьмой класс, и сидишь, болтая босыми ногами над журчащим в овраге ручьём и слушаешь птичий щебет.

Девочка по имени Дженни, с тёмно-каштановыми густыми волосами, задорно вздёрнутым носом и большими карими глазами, худенькая, в застиранной футболке и коротких шортах, полученных решительным обрезанием старых джинсов старшей сестры, сидела на полусгнивших досках мостка через Каменный ручей. Здесь давно уже никто не ходил – некуда и незачем.

Домой не хотелось. Сестрица Абигайль опять клянчит у мамы деньги на свои краски с кистями, (как будто нельзя рисовать исключительно в фотошопе!), мама, как всегда, начинает кричать просто потому, что ей стыдно и тяжело, что они бедны, словно церковные мыши.

…А отец от них ушёл уже очень давно. Ушёл, да так где-то и сгинул. Ни единого письма и ни единого доллара для собственных дочерей…

Девочка прикусила губу и сердито прикрикнула на готовые пролиться слёзы. Что ж это такое, всякий раз реветь, когда про это думаешь?

Мама, впрочем, тоже плачет, когда думает, что дочери слишком увлечены телевизором.

Однако долго так не просидишь. Девочка Дженни вздохнула, сунула ноги в старые флип-флопы (тоже сестрино наследство) и пошагала лесной тропинкой прочь из оврага, к задам их улочки.

…У ворот дома застыла длинная чёрная машина с головой медведя на радиаторе. Дженни осторожно, бочком пролезла в калитку - в маленьком городке Сильванборо, Северная Каролина, к незнакомым автомобилям, особенно длинным и чёрным, относились с подозрением.

Дженни скинула на пороге шлепанцы, толкнула дверь и сразу же услыхала голоса. Мама — и какой-то мужчина, надо полагать, на этом лимузине и прикатившем. Говорил он со странным акцентом, не янки, не с глубокого Юга, не техасец...

- Мисс Форрест, нам известно о ваших обстоятельствах. Школьный дистрикт опять урезал финансирование. Увольняют всех помощников учителей. Повышения оклада жалования не будет. А у вас - просроченная закладная на дом. Предлагаемая же нами стипендия позволит вам -

У Дженни подпрыгнуло сердце. Стипендия? неужто старшая сестрица Абигайль наконец-то что-то выиграла со своими картинами?! Вечно посылает на все и всяческие конкурсы, куда только может.

- Мистер, я... то, что вы предлагаете...

- У меня официальная бумага от департамента образования штата и от федерального министерства безопасности. Я имею право предлагать родителям перспективных учащихся -

- Да-да. Я знаю... — мама звучала совершенно беспомощно.

- Если вы позволите мисс Дженнифер учиться у нас, большинство ваших проблем будет решено, мисс Форрест.

Что-то? Дженни чуть не села прямо у дверей. Где это она, та самая "мисс Дженнифер" должна учиться?!

- Но это... так далеко!.. Как вы сказали? как зовётся это ужасное озеро?

- Baykal, - с готовностью подсказал незнакомец и у Дженни всё окончательно поплыло перед глазами.

Она, конечно, учила географию, но по большей части – географию самих Штатов. Baykal, Baykal… это где ж такое? В Африке? В Азиии? И даже в сети не поискать, к комьютеру не подобраться – там сидит этот незнамо кто…

- Это… это… - мама запиналась. – Это неслыханно, мистер, э-э-э…

- Petrov, - вежливо напомнил гость.

- Да-да, мистер Petroff. Неслыханно. Никто никогда не отправлял так далеко своих…

- Мисс Форрест, вас смущают мои документы? Но вы же сами звонили в управление штата!..

- Да. Да. Но… нет! Это же двое суток лёту!

- У вас со старшей дочерью будет оплаченный билет. Бизнес-класса.

Пауза.

- Что вам нужно от моей дочери? Чем она так отличилась? Послушайте, у нас же, увы, нет Хогвартса и нет никакой магии. Так зачем всё это? Почему Дженнифер?

Гость вздохнул, как показалось Дженни, с лёгкой усталостью.

— Мисс Форрест, я уже излагал…

— Я вам не верю! — выкрикнула вдруг мама. — Это, это всё обман! Секта! Похитители детей!..

- Позвоните в полицию, мисс Форрест и попросите их проверить мою личность ещё раз, если дипломатический паспорт и разрешение государственного департамента вам недостаточны.

Молчание.

— Почему Дженни? — повторила мама. — Почему не Абигайль? Она, по крайней мере, способная…

— У нас инженерная школа, школа, куда собирают детей, отмеченных талантом именно изобретать новое, мисс Форрест. Я показывал вам ссылки.

Инженерная школа? Всего-то? Эх, жаль, ужасно жалко, что Хогвартса и в самом деле нету!..

- Посудите сами, что мисс Дженнифер делать тут, в Сильванборо? Всё, что тут осталось – «Северо-западная зерновая компания», производящая комбикорма. Для свиней. Ну, и фермы, где работают одни сезонные рабочие-мексиканцы. Три четверти жителей – официально за чертой бедности. Даже «Макдональдс» закрылся.

Это было правдой. Закрылось почти всё, даже почта…

- А стипендия, - гнул своё непонятный господин Petroff, - поможет вам выплатить долги и, более того, откроет мисс Абигайль дорогу в колледж.

- Мистер! Не надо про деньги!.. Как вы нашли Дженнифер?!

- Вы забыли, что год назад её команда победила в Данвилле на состязаниях школьных боевых роботов?

- Ах да… - голос мамы упал. – Боевые роботы… конечно.

- Мы читаем местные газеты и местные сайты, мисс Форрест.

Роботы, подумала Дженни. Ну да, было такое, она и в самом деле придумала тогда и почти что в одиночку сделала Большого Билли, ставшего чемпионом. Но… эх, лучше б у неё нашли магию! Может, все эти разговоры про роботов – для отвода глаз? А на самом деле её сейчас рраз – и пригласят в Дурмштранг? Авада Кедавра!..

- Мисс Форрест, вы сможете хоть каждый день общаться с дочерью посредством сети. У вас же есть вебкамера?..

И он-таки уговорил маму, этот странный человек со странной фамилей «Petroff». Когда пришла пора знакомиться с ним ей, Дженнифер, ноги у неё подогнулись самым постыдным образом, хотя плечистый человек в дорогом чёрном костюме, осторожно втиснувшийся в старое кресло у чайного столика, отнюдь не казался страшным.

Он показывал ей какие-то картинки, фотографии, вместе с мамой и примчавшейся «с этюдов» Абигайль они смотрели сайт школы, читали описания, программы, «успехи выпускников» и прочее.

А потом мама согласилась. И подписала бумаги. И дрожащими руками взяла из рук человека в чёрном костюме чек.

- Это за полгода, мисс Форрест. Отнесите в банк, проверьте…

- У нас нет банка, мистер Петрофф.

- Мам, на заправке новая АТМ принимает чеки, — подсказала аж подпрыгивавшая Абигайль и Дженни вдруг отстранённо подумала, что теперь-то сестрица наконец удовлетворит все свои пожелания по части красок и кисточек…

- Я займу твою комнату, Джен, ладно? Наконец-то у меня будет мастерская!..

Дженни молча кивнула. Всё, всё было не так. В конце концов, её даже не спросили, хочет ли она там учиться!..

…Но зато мама смотрит на присланное письмо из банка, где значится новая сумма их банковского счёта и плачет. Зато сестрица Абигайль скачет до потолка, и лихорадочно щёлкает по сайтам, продающим «товары для художников»; зато они счастливы.

А хорошая дочь и сестра всегда сделает так, чтобы родные были счастливы.

* * *

Дальнейшее пролетело для Дженни, словно сон. Сборы; поездка в аэропорт; роскошь купе «бизнес-класса», где холёные стюардессы обращались к ней исключительно «мисс Форрест», что было совсем не привычно; долгое гудение двигателей, воздушный корабль медленно и величественно плыл над северной Атлантикой, и юная мисс Дженнифер Форрест в сопровождении мистера Петроффа прогуливалась по обзорной палубе в брюхе огромного дирижабля.

Мерно гудели дизеля, винты мололи воздух. Дженни отчаянно пыталась проснуться, но это никак не удавалось — вокруг оставался тот же полированный дуб и вощёная кожа бизнес-салона, хрусталь на обеденном столе и негромкая живая музыка за ужином.

Но это же ужасно дорого, с привычным ужасом думала она, глядя на оказавшиеся перед ней яства. Это фантастически дорого, ворочалась она на постели, вдвое шире её старой кровати дома.

И вообще, что этим русским от меня надо? – волновалась она, когда мистер Петрофф вежливо стучал в дверь, предлагая уважаемой мисс Форрест ознакомиться с историей тех мест, где ей предстояло учиться…

С борта дирижабля она дважды поговорила с мамой. Маленький экран был, тем не менее, чётким, хотя и чёрно-белым. Да, с ней, Дженни, всё в порядке. Да, еда замечательная, ешь, сколько влезет. Нет, мистер Петрофф отнюдь не стремится «взять её за руку». Он вообще ближе пяти футов к ней не подходит. Да, она много читает…

Москву она почти не запомнила — только висевшую над городом тучу воздушных кораблей. Пересадка на другой дирижабль, не менее крупный — и дорога на восток.

В месте, под названием Irkutsk она закончилась.

Мастер мечей (история из мира "Охотников")

Каждый следующий меч получался у него всё злее и злее. Вот и сейчас -- брошенный в расплав гадючий череп не исчез, как ему следовало, а нагло вырастал теперь на крестовине, распахнув пасть и обнажив игольчатые клыки, каких никогда не бывает у обычных гадюк. С клыков сочился зеленоватый дымок, словно всё время текущий и испаряющийся яд.

Крестовина, вместо благообразной элегантности, топорщилась нелепыми шипами. По лезвию сами собой змеились руны -- конечно же, зеленоватые.

Тьфу, пропасть. Такое продавать можно только Настоящим Негодяям с дипломом факультета Малефицистики, сиречь Злоделания.

Лапы голема из огнеупорной глины ловко подняли заготовку над расплавом; она легла на наковальню. Провернулось водяное колесо, поднялась и рухнула тяжеленная кувалда, брызнули искры — опять зелёные, что б им пусто было.

Паразитные руны следовало как можно скорее расплющить ковкой, перекрыть должным наговором. Проклятье, ведь делал же он мечи настоящим героям! Рыцарям без страха и упрёка!.. А теперь —

Руны пытались выскользнуть из-под громадной головы молота, словно тараканы от тапки. Первой, самой ловкой и сильной, удалось соскользнуть с проковываемой поверхности, быстро перебирая зеленоватыми лапками, добежать до края, сигануть вниз.

— Руперт.

Восемь ног распрямились, мохнатое тело взмыло в прыжке. Ловчая петля уже летела, готовая опуститься; а на лезвии сразу три зеленоватых символа угодили под молот, рассыпались мелкой сверкающей пылью; брызнуло тёмное алхимическое масло, смывая отходы в специальный освинцованный сосуд.

Сбежавший злой символ меж тем уже слабо дёргался в жвалах Руперта, крупного рунопаука, деловито его пережёвывавшего.

— Молодец.

Обычные пауки вообще-то немы, но Руперт к обычным не относился.

— Фырр-пыр, — и он вернулся к своим обязанностям. Охота за дикими рунами была его специализацией.

— То-то, что пыр. А что мне теперь с этим уродцем делать?

Рунопаук Руперт не ответил. Это не относилось к его компетенциям; мог он разве что полежать у хозяина вечером на коленях, глядя преданным взглядом и пырча, на зависть всем котам.

Нет, меч категорически не получался. Паразитные руны он, конечно, согнал; даже желай он сотворить по-настоящему Злой Меч для Тёмной Силы, их допускать на лезвие никак не следовало. У них, видите ли, всегда имелся собственный взгляд, какие именно Злодейства следует, а каковые не следует совершать хозяину клинка. Как результат — в разгар последней схватке с Силами Добра, мечу пришло бы в голову, что именно сейчас самый подходящий момент для ритуального жертвоприношения.

Своего бывшего носителя, разумеется.

Но что теперь делать с этим уродцем?

Крестовина с оскалившимся змеиным черепом; так, истечение парообразного ихора ещё и из глазниц. Только этого нам и недоставало!..

Шипы, торчащие вперёд-вверх, черночешуйчатые с алой искрой. Лезвие под полуторную заточку, два шипа-зацепа, словно меч вообразил себя фламбергом-недоростком. Слава всем силам, вроде бы эфес получился как следует — ох, нет, пошёл вторичный синтез и полимеризация, оголовок формируется в виде — ну, конечно, голова Хаухет, змееголовой богини вечности и бесконечных мест.

Что с этим делать?!

Руперт резко подскочил, пыркнул встревоженно.

Так, стоп, погоди, кажется, гости пожаловали.

Уродский зеленоватый меч пришлось выдернуть из-под молота, бросить в ванну с останов-раствором.

— Стереги.

Руперт подскочил, понял, дескать, у меня ни одна паразитная руна не сбежит.

…На улице его ждали. И не один гость — четверо.

Дородная женщина средних лет с округлым красноватым лицом, в синем платье кормилицы. Коренастый мужчина хорошо за сорок в коричневом полукафтане, справа кинжал, слева сабля — обоерукий, видать, хорошо о себе думает. Молодой хлыщ в артизанском берете с вычурным пером, бархатном «дорожном» камзоле и придворной, ни на что не пригодной шпагой, но — красавчик.

И, наконец, на чёрном жеребце, избоченясь, сидела девушка с очень светлыми волосами и глазами блёкло-небесного цвета. Подобное своему молодому спутнику, носила бриджи и сапоги для верховой езды, а не амазонку, как полагалось бы молодой и, несомненно, знатной деве. На голове — тоже берет, короткая бежевая курточка, белая блузка с кружевами, широкий пояс, на нём — кривая лёгкая сабля.

Он глядел на гостей, вытирая руки ветошью. И молчал.

Мужчина кашлянул, подал вперёд каурую кобылку. Заговорил, не слезая с седла.

— Имеешь ты, мастер, пред собой лицезреть её высочество принцессу…

— Я знаю, — перебил тот, кого назвали «мастером».

— Тогда отчего не кланяешься?! — высоким фальцетом перебил юнец, картинно хватаясь за шпагу. — На колени перед её высочеством!

— Тихо, Михал, тихо, Фабио, — девушка говорила негромко, но сильно и властно. — Мастеру не приказывают. С ним разговаривают вежливо.

— Сперва проверив, не упадёт ли он и впрямь на одно колено.

— Сперва проверив, — тряхнула она волосами, нимало не смутившись. — Проверить никогда не вредно. Я Ангелина Ребеж, принцесса Братины. Явилась сюда…

— Бывшая принцесса Братины. — Он шагнул ближе к стене кузнечной мельницы, где стояла увесистая бита, окованная железными полосами. Мальчишку в расчёт можно было не брать, а вот Михал…

— На сегодняшний день, — покраснела она. — Моя мачеха, эта злобная сучка, Меллермор Балвикская, сперва отравила мою мать, потом подсунула любовный напиток моему убитому горем родителю, быстренько завалила его на себя, забеременела и извольте — девять месяцев спустя она уже королева Братины, мать наследника престола и регентша. Потому что несчастный мой отец скончался, несомненно, от её чар. А я, принцесса и законная наследница — изгнана!.. С собаками гнали, едва успела пару безделушек схватить, продала, на что и странствую с немногими верными.

— Так что же привело тебя ко мне, принцесса Ангелина?

Он точно знал, что именно. Но всегда спрашивал; наверное, надеялся хоть раз ошибиться.

— Ты разве не слышал мой рассказ, мастер? Я хочу отомстить! Вернуть себе престол, мой по праву первородства! Расплатиться с Меллермор за все её злодейства!.. Вколотить в глотку этой твари раскалённый…

— Кхм! — подала голос кормилица и принцесса осеклась.

— Да. Об этом говорить рано. Но Меллермор — сильная чародейка…

— Злопастная! — взвизгнул вдруг юнец, внезапно решив принять участие в разговоре.

— Злопастная, — согласилась принцесса. — А против злопастных чародеек действенны лишь магические мечи. А такой меч можно добыть только у их мастера. То есть у тебя, почтенный.

Он молчал, разглядывая всю четвёрку. Женщина в платье кормилицы была слишком крепка и мускулиста для няньки-простолюдинки. Изнеженный юноша — слишком изнежен. И, наконец, принцесса…

— Мои мечи дороги, — наконец сказал он. — Вы не сможете заплатить.

— Нам ведомо, — Ангелина дерзко вскинула подбородок, — что мастер мечей далеко не всегда берет плату золотом.

— Верно. Далеко не всегда. Ты хочешь узнать, какова будет моя плата, твоё высочество?

— Разумеется! — бросила она нетерпеливо.

— Хорошо. Учти также, пожалуйста, что мне доводилось слыхать, будто злодейка Меллермор правит разумно и справедливо, что смерды на неё чуть ли не молятся, а бывшего короля иначе как «упырём» и не кличут.

— Вранье! — прошипела Ангелина, и пальцы её сжались на эфесе. — Злобное вранье злобной суки! Она пытается ославить меня, мою семью, утопить наше доброе имя в дерьме! Распускает слухи! Подкупает видоков! Опустила подати, и тратит золото из королевской казны, моим отцом скопленное! О да, легко быть добренькой, когда у тебя полная сокровищница!..

— Хорошо, — он добрался-таки до биты. — Тогда слушай. Денег, которых у тебя и так нет, мне не надобно…

Четверо переглянулись, как ему показалось — с торжеством.

— Поэтому цена будет для тебя, твоё высочество, совершенно пустяковой. Слезай с коня, заходи внутрь. Вон к той скамье подойди. А потом…

— Ну?! — подстегнула она его нетерпеливо.

— Штаны спусти до колен, красавица. На коленки станешь вон туда, животом на лавку ляжешь. Подушку можешь взять, пол жёсткий.

— А?! Что?! Как?

— Так. У всего есть цена.

— Такая?! У тебя, благородного кователя ме-

— Не у меня. У твоей мести. Какую цену ты готова заплатить за свою месть, гостья? Такую вот - сможешь? На коленках недолго постоять, зубы сцепив? А? Или нет? Отвечай, и быстро!

Искатель Гахнар

Я приближался к месту моего назначения.

Вернее, уже его достигал. Чёрная громада замка сгустилась, надвинулась на меня — пятно мрака, чернильная клякса на фоне угасающей вечерней зари.

Я тронул поводья и нёсший меня зверь послушно остановился. Агатовая чешуя поблёскивала после недавнего дождя; по острым и длинным шипам медленно сбегали вниз ленивые капли. Рогатая голова обернулась ко мне; в упор взглянули сразу все три глаза цвета расплавленного серебра.

Хорошую зверюгу мне ссудил наставник, понятливую. Правда, чем попало не накормишь, но об этом лучше перед собственным обедом не думать.

— Попасись тут, — сказал я рогатому. — Здесь должно найтсь… что-нибудь тебе по вкусу.

Рогатая голова медленно склонилась — понял, мол.

К замку, что являл мою цель, вела узкая тропа — по узкому скальному гребню, не больше фута шириной; словно кто-то шутки ради поставил набок ленту из девичьей косы. Внизу — провал, добрая сотня ярдов, и где-то там, далеко внизу, ярится море, прибой бьётся о скалы в вечной ярости.

За громадой замка, над острыми, словно рыбья кость, башнями — звёздное небо. Заря быстро тонет, заволакивается облаками, из-за них поднимается Hyacintho Luna, голубая луна вечерних сумерек и первой трети ночи.

Две её товарки, Viridi Luna и Ruber Luna уже торопятся навстречу ей с востока.

Однако мне назначено явиться именно в час голубой луны; хозяева замка не терпят опозданий.

Осталось только пройти по узкому извилистому лезвию, вьющемуся через пропасть.

Ненавижу высоту. Я её боюсь с детства. Вернее, плохо себя чувствую, физически плохо — кружится голова, подкашиваются ноги, и прочее. Стыд, конечно, и позор, но что делать. Как говорил наставник — «наши слабости — то, что отличает нас от Идеальных».

Делать нечего, идём.

Подтянуть потуже ремни. Mantika за моей спиной нелегка, но и со зверем моим её не оставишь.

А вот мечей и всяких прочих железок я не ношу. Ну, кроме обычного ножа для походных надобностей. Пытаться искалечить друг друга полосами острого металла — нет, это решительно не для меня. Равно как и тыкать копейными навершиями. Оставим эти развлечения настоящим воинам. Настоящим мужчинам или настоящим амазонкам. Им это нравится, ну и пусть себе.

Только не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри — гляди вперёд, только вперёд и ноги сами пронесут тебя над бездной.

Я не гляжу. Взгляд мой прикован к игольчатым шпилям над башнями тёмной крепости. Спина под мантикой покрывается пóтом. Ничего, ничего, добредёшь, добредёшь — как иначе к наставнику возвращаться? Позор один, ничего больше…

И вот на этих рассуждения о позоре и прочем мне и удалось дойти.

Тропа упёрлась в глухую стену. Разумеется, здешним хозяевам такой примитив, как ворота, совершенно не сдались.

Меня ждали — каменные плиты, иссиня-чёрные, отполированные до немыслимой гладкости, бесшумно разошлись. Ни тебе вспыхнувших рун, ни тебе хоть и лёгкого шороха рычагов.

Знал, куда идёшь.

Коридор тёмен, но, как и положено, на моём пути один за другим сами собой вспыхивают факелы на стенах; они чадят, плюются искрами от скверного жира, их пропитавшего — я не сомневаюсь, что хозяева устроили это специально. Им ничего бы стоило украсить тоннель изысканными лиловыми кристаллами альвов или что-то в этом роде.

Но как есть, так и есть. Встречают по одёжке, а по всяким мелочам вроде этих факелов дают понять, что тебя ожидает.

Говорят, что внутри этот замок никогда не остаётся неизменным. Каменная плоть его в вечном движении и сейчас путь мой не оказался длинным. Коридор вывел меня в округлую консерваторию — белые колонны вдоль стен красноватого гранита, составленные из мириадов голубоватых огоньков статуи в нишах. Потолка нет, или же это очень искусная иллюзия, над моей головой — ночное небо с медленно карабкающимися по нему лунами.

На подушках в кругу устроились пятеро, я не вижу их лиц, одни силуэты. Меня хозяева, не сомневаюсь, видят прекрасно, не нуждаясь ни в каких светильниках.

Я остановился. В покое царила тишина, и я поспешно, дабы ни в коем случае не явить даже намёка на неучтивость, низко поклонился.

Просто удивительно, сколько, бывает, пользы проистекает от этого немудрёного движения.

— Великие отцы, и ты, великая праматерь, — негромко (здесь не любят повышенных головов) проговорил я, — посланный наставником, предстаю перед вами, ибо вам было угодно послать за мной.

Сидевший крайним слева тёмный силуэт осветился — обманчиво-нежным голубоватым светом, в тон поднимающейся луне и соответствующему часу.

Гладкое, уже не молодое, словно застывшее меж зрелостью и старостью лицо, бронзовый загар, наголо бритый череп. Горит в середине лба третий глаз — цвета расплавленного серебра, как и у моего зверя.

— Гахнар, — любезно произносит он и меня пробирает невольная дрожь. — Садись. Не стоит чиниться.

У моих ног неведомо как успел появиться ворох подушек. Справа, из глубины низкого, в половину моего роста, прохода, появилась тёмная тень, нечто вроде пса, вставшего на задние лапы, и толкающего передними тележку со снедью, только куда ловчее, чем это вышло бы у настоящей собаки.

— Ешь и пей, — с прежней любезностью произносит хозяин. — Твой путь был долог, а предстоит одолеть ещё больше.

Четверо других силуэтов так и остаются молчаливыми тёмными статуями.

— Я весь внимание, великий отец.

— Мы нуждаемся в некоем артефакте, дорогой Гахнар.

Артефакт. Разумеется, в чём же ещё вы можете нуждаться? Говорят, вам не требуется уже ни есть, ни пить, ни даже дышать.

— Готов всемерно услужить, великий отец. Поведай лишь мне, что это за артефакт и где…

— Ты лучший из лучших, — вдруг резко заговорил сидевший крайним справа. Голос хриплый, каркающий, лишённый интонаций. Так мог бы говорить магический конструкт. — Если бы мы могли дать точное описание и сообщить местонахождение, ты бы нам не потребовался.

— Понимаю, — я поклонился как можно почтительнее. — Польщён и горд вашей похвалой, великий отец. Дерзну ли я…

— Дерзай, дерзай, — перебил меня бронзовокожий.

— Мне нужно выследить некий принцип. Некое возмущение, воронку в потоке силы. Нечто, нарушающее его течение.

— Верно, — каркнули из темноты. — Нам нужно… искажающее начало.

— Это именно артефакт, — подхватил первый из моих собеседников. — Не чародей, не магический конструкт. Нам ведомо, что это — предмет. И нам он нужен.

— Осмелюсь ли спросить, как он себя являет?

— «Ключ света», — с презрением уронил Ворон (как я прозвал про себя каркающего). — Ключ Света, что, само собой, должен открыть врата царствия небесного. Истинного царства, куда поведёт истинный Спаситель.

— Но это, понятно, лишь аллегория, метафора, иносказание, — торопился перехватить инициативу бронзовый.

— Главное же, — подхватывал Ворон, — пятеро хранителей. Или хранительниц. Нам неведомо, а по целому ряду причин наш… пристальный интерес к сему объекту был бы нежелателен.

— Ты обнаружишь Ключ по возмущениям в силе, — пояснял бронзовый. — Сам. Своими методами, как тебя учили.

— Мы должны быть ни при чём, — напомнил Ворон, как будто я этого и так не знал.

— Совершенно и абсолютно, — согласился с ним бронзовый.

Я низко склонил голову.

Великие отцы всегда играли в игры. Что ещё оставалось им, бессмертным, если не врут слухи? Кто и почему не должен узнать, что Пятеро интересуются каким-то «Ключом», да ещё, прости меня Спаситель, «Света»?

И тут разом вспыхнули сразу все оставшиеся светильники. Голубоватые кристаллы, плавающие возле небрежно набросанных подушек.

Четверо великих отцов. И великая мать в середине. Но на неё я даже не пытался смотреть. Немедля опустился, почти упал на одно колено, глядя прямо в пол, рядом с тележкой, где так и оставались нетронутые яства.

Успел краем глаза заметить лишь плотные красноватые одежды с синей каймой.

Никто не знает, сколько она прожила, но голос у неё совершенно молодой.

— Хранители, Гахнар. Тебе предстоит справиться с ними.

— Я исполню волю великой матери или погибну, пытаясь, — ответил я уставной фразой.

— Не думай, что ты найдёшь хранителей. Они сокрыты, — предупредила она.

— Значит, великая мать, я найду Ключ, чем бы он ни был, а они сами придут ко мне, — я постарался вложить всё хладнокровие, что имелось в наличии.

— Ты хитроумен, Гахнар. Ты лучший, кого предложил нам твой наставник. Ты справишься.

— Мы не будем вести речи ни о наградах, ни о карах, — продолжала она, после того, как я вновь поклонился — как сумел, и без того стоя на одном колене. — Скажу лишь, что жизнь твоя станет куда более… насыщенной.

— Благодарю великую мать и отцов за честь, — я не поднимал глаз от пола.

— С хранителями можешь поступить по собственному разумению. Они твои, — в голосе великой слышалась нескрываемая насмешка. — Нас ведомы твои желания и планы.

Но нельзя ни спорить, ни возражать. Надо лишь кланяться и благодарить.

Что я немедля и проделал.

— Ты ничего не ешь, — заметила она тоном озабоченной хозяйки. — Тебе не по нраву наша стряпня?

Это означало — мы поведали тебе всё, что сочли нужным.

… Ключ Света. Что за дурацкое название? Наверняка эльфы измыслили, гномы подхватили, а люди переиначили. Ключи от царствия небесного, надо ж такое придумать!

Кого опасаются Пятеро, я, само собой, не знал. Но ломать голову над этим сейчас смысла нет, всё равно никакого толка, слишком мало известно мне о великих. Что ж, искать возмущения в силе — это мы умеем. К сожалению, конечно, не одни мы. Но тут уж кто смел, тот и съел.

А хранители… лакомая добыча. И щедрая награда само по себе. Каждый из нас, явившихся к наставнику, жаждет пробиться на самый верх. Я их отыщу, этих хранителей. Вернее, они сами явятся ко мне.

Я покинул замок тем же путём, не задерживаясь. И оглянуться дерзнул лишь взобравшись на спину рогатого.

На месте замка — лишь нагой скалистый обрыв. Мир начинал меняться, и следовало торопиться. Там, за чертой, мой чешуйчатый и шипастый зверь обернётся обычным ездовым вараном.

Медлить нельзя.

* * *

Длинная, до пят, юбка, зелёная с серебристыми цветочными гирляндами, белая блуза, целомудренно застёгнутая под горло, на груди — цепочки бус: посверкивающие камешки, просверленные лесные орехи причудливой формы, вырезанные их красного дерева головы зверей и чудовищ. Золотисто-песочные волосы тщательно убраны под плотную косынку с узлом на затылке, тонкие пальцы в серебряных кольцах.

Она сидела за трактирным столом, как всегда, с парой высоких свечей по сторонам и большой колодой гадательных карт.

— Алейя.

Она улыбнулась, быстро поправила выбившуюся из-под зелёной косынки непослушную прядку.

— Гахнар! Садись, садись. Рада видеть тебя — по прежнему не лишившегося ни рук, ни ног, ни головы.

— Что б я делал без твоей заботы, — в тон отозвался я. — Как сегодня, много удалось нагадать?

Полуэльфка пожала плечами.

— Жаловаться не приходится, дорогой. Мои гадания имею свойство сбываться, ты не забыл?

Такое забудешь, как же.

— Но сейчас раскидывать тебе не буду, — гадалка взглянула на меня проницательно. — Получил заказ, это и без всяких карт видно. И ты в растерянности, потому что не знаешь, с какой стороны за него взяться.

С Алейей было легко, потому что она всегда знала о главном. Не надо ни в чём признаваться.

Вокруг нас шумел придорожный трактир. Всего один день пути до морского берега, где мне явился замок Пятерых — а вокруг уже совершенно обычный, привычный нам человеческий мир. Корчмарь разносит пиво; поднимается парок над глиняными горшками с похлёбкой или кашей; трещит огонь в огромном камине. Шум и грубые шутки; не самые утончённые благовония; мелкие воришки, карманники, мелкие же шулера со своими кубиками; купцы с приказчиками и охранниками; местные пахари, зашедшие больше поглазеть, чем потратить хотя бы ломаный грош.

И мы с Алейей.

Лежит атласными рубашками вверх колода её карт. Особых карт, не тех, которыми играют в гномий вист, человеческий «мост» или даже в эльфью абракадабру. И не тех, которые раскидывают гадалки бродячего народа-ром.

— Не гляди, — она перехватила мой взгляд. Глаза у неё не по-человечески велики, из тех, что называют «на пол-лица». — Лучше скажи мне, что тебе требуется.

Алейя была ученицей того же наставника, что и я. Но её дорога сложилась по-иному, скажем так.

— Ты слышала что-нибудь о так называемом «Ключе Света»?

Она слегка нахмурилась.

— Очень немногое. А ты разве нет?

С Алейей нет нужды притворяться. Это никак меня не уронит и не возвысит. С ней можно говорить всё так, как оно есть.

— Нет. Артефакты подобного… класса лежали вне сферы моей специализации, назовём это так.

Она медленно кивнула.

— Я гадаю многим, дорогой. Ещё больше тех, с кем просто говорю. Гадалку не трогают, даже самые свирепые разбойники.

Я улыбнулся. Да, чистая правда. Лихой народ свято верит, что причинить вред бродячей гадалке — навлечь на себя проклятье. И, надо сказать, за поверьем этим стоят кое-какие факты. Или, может, совпадения — но стоят.

— Так вот, пару раз от странствующих монахов — из ордена Святых Нищих, если быть точной — я слышала краткие упоминания об этом Ключе. Но не как что-то реальное. Только как метафору, что, мол, истинно отрёкшийся от суетного и спасшийся сможет открыть этим Ключом врата царствия небесного и тем, кто спасётся рядом с ним. Но я никогда особенно не вникала. Мои карты… весьма немногословны в отношении этого «царствия». Зато про посмертие говорят много и охотно.

Я кивнул.

— И рассказы эти далеки от приятных.

— Более чем, — она не смотрела на меня. — Но речь сейчас об этом Ключе, верно? Что ты хочешь от меня, Кречет?

Кречет. Прозвище, которым она наградила меня. Меня одного.

— Заказчик утверждает, что Ключ вполне реален. Он желает, чтобы я его отыскал — по возмущениям в силе.

— И, конечно, по каким именно возмущения, тебе сообщить не сочли нужным? — перебила она.

— Мы же лучшие из лучших, разве мы нуждаемся в подобных мелочах? — постарался я отшутиться.

— То-то и оно, — проворчала она. — Не спрашиваю, кто именно выдал заказ, думаю, какая-то крупная шишка. Ну да ладно, покупатель всегда прав, ведь верно? Если ты сможешь потерпеть до сегодняшней ночи — до часа Трёх лун — я постараюсь тебе помочь.

* * *

Какое-то время я просто сидел в уютно-полутёмном углу, глядя, как Алейя раскидывает свои карты. Я знаю, каковы они на ощупь — тёплые, слегка шероховатые, словно замша.

Карты созвездий. Карты удач. Карты бед. Карты дорог и карты городов. Вся жизнь человеческая под тонкими пальцами гадалки.

…Мы выбрались под ночное небо. Тучи разошлись, час Трёх лун выдался чистым, ничего лучше для поиска не приходилось и желать.

Алейя сменила длинную юбку и белую блузу на тёмные широкие порты и тёмную же куртку. Волосы по-прежнему покрыты косынкой — но я знаю, какой рекой они могут разлиться, если сдёрнуть лёгкую ткань. Как она это делает — поистине не ведаю.

— Возмущения в силе. Возмущения, что можно связать с истинным Спасителем, — она быстро перебирала пальцами в сумке. — Ну, а ты что молчишь, дорогой? Я одна тут не справлюсь. Становись в круг, помогай мне!

Я молча повиновался. Да, Алейя способа ощутить эти самые «возмущения», но только я смогу понять, какие именно нам требуются. Не потому, что я такой уж знаток Святой Магии Спасителя, но потому что я получил заказ.

Очерчен круг, разложены рунные камешки. Проведены хорды и дуги. Расставлены курильницы. Вокруг — ни души, мы позаботились отделить себя от оживлённого тракта и корчмы достаточным пространством леса.

— Я готова, Кречет.

— Я готов, Алейя.

Я так и не смог измыслить для неё подходящего прозвища. Несправедливо, конечно.

— Тогда гляди в оба. И… это… чувствуй всеми чувстововалками, какие только есть!..

Пытается шутить. Она молодец, Алейя, настоящий товарищ.

Я ощутил болезненный укол силы — гадалка замкнула круг и мир померк вокруг меня.

…Когда окунаешься в поток пронзающей всё сущее силы — со страшной, пугающей, убийственной ясностью ощущаешь свою ничтожность. Поток катится из страшных глубин, а, может, с не менее страшных высот. Здесь нет привычных нам понятий верха и низа, сила может течь и так, и этак. И, конечно, каждый маг, чародей или артефакт вносят свои искажения, подобно тому, как от прутика, опущенного в ручей, расходится треугольник мелкой ряби.

Конечно, весь «ручей» над нашим миром есть сплошное скопище подобных возмущений. Выбрать из них нужное, отбросить все остальные — над этим ломают головы лучшие из лучших магов и не только. Поэтому, если бы отыскать след нужного артефакта или творящего волшбу чародея было бы так легко, не потребовались бы мы, Искатели.

Ключ к вратам небесным. Во всяком случае, так верят те немногие, кто верит. Но Пятеро — наставник ещё зовёт их Пятеро Древних — считают иначе. Значит, ищем в магии Спасителя, именно на неё настроен круг Алейи.

Поток обрушился на меня, грохочущий, ревущий, сокрушающий — и одновременно нежный, ласковый, шепчущий. Это как разом ощущать мороз и жару, сладость и горечь; тишина среди шума и шум среди тишины, не разрушающие друг друга, до входящие друг в друга, словно ключ в замок.

Волны, водовороты, хаотичные, перехлёстывающие, сливающиеся, исчезающие и вновь появляющиеся. Искатель — если это настоящий Искатель — словно плывёт над безбрежным тёмным океаном, над бушующим штормом, пытаясь отыскать свою волну.

Ключи небес. То, во что верят, неизбежно обретает плоть; правда, если верящих не столь много, обыскать это «неизбежно обрётшее» куда труднее, нежели сакраментальную иголку в стоге сена.

Мне не первый раз доводилось так скользить; не первый раз мой взгляд старался пробиться сквозь серый туман, встающий над пенящимся морем; Алейя не первый раз помогает мне; но почему-то сегодня меня не отпускало ощущение, что незримые крылья, удерживающие меня над штормом, готовы вот-вот сломаться.

Магия Спасителя — это и молитвы искренне верящих в Него; это экзорцизмы, совершаемые Его именем; это предсмертный ужас и предсмертная же надежда у тех, кто угасающим сознанием видит то, что хочет видеть. Как тут найдёшь какой-то Ключ, или хотя бы веру в него?

Поиск не может длиться долго. Нельзя отпускать душу далеко от тела.

Нет, ничего нет. Только ярящиеся волны, только низкое серое небо — манифестации непредставимого, игра моего собственного созна —

— Креч!..

Крик Алейи ворвался в сознание, ударил, словно стенобойный таран.

Крылья подломились, я падал, прямо в распахивающуюся воронку водоворота, словно там раскрывал пасть поднявшийся из глубины левиафан.

Удар — и всё померкло.

* * *

По лицу с силой барабанили дождевые капли, вода заливала глаза; голова разрывалась от жгучей, распирающей изнутри боли и она, эта боль, наверное, и привела меня в чувство.

Звёздное небо над головой исчезло, затянутое невесть откуда набежавшими тучами, рьяно принявшимися исторгать из себя сплошные потоки ливня. Я лежал на спине, в грязи, мокрый до нитки, но, кажется, целый.

— Кре… чет…

Алейя стояла рядом на коленях, тоже вся мокрая, пошатываясь. Из рассечённой брови сочилась кровь. В левой руке гадалки слабо светился оранжевый огонёк, не поймёшь, то ли кристалл, но ли наколдовала.

Ночь надвинулась, навалилась; от вычерченного круга не осталось и следа. Рунные камешки разбросаны, один аж искрит — пропустил через себя слишком много силы.

— В-вставай… — она почти умоляла. — Мне… тебя не поднять…

Ох. Кажется, мне отказалось повиноваться вообще всё тело. Каждая попытка движения — обжигающая вспышка боли и тьма в глазах на несколько мгновений.

Можно долго рассказывать как, поддерживая друг друга, утопая по колено в грязи, мы с Алейей добрели до корчмы, а до этого — ползали на карачках по размокшей, раскисшей земле, собирая всё разбросанное имущество гадалки, все камни, руны, курильницы и прочее; наверное, это даже вышло бы небезлюбопытно, если бы не было так больно.

Не сговариваясь, мы кое-как вползли по лестнице в комнатку моей спутницы.

Мы не стеснялись друг друга. Сейчас было не до приличий — равно как и не до посягательств.

Шипя и кривясь, Алейя откупорила свои пузырьки, смешала лекарство.

Боль приразжала когти, хоть и далеко не сразу; я очистил ей сильно разбитую бровь, наложил швы.

— А теперь говори.

Мы оба лежали рядом на единственной кровати, под одним одеялом, касаясь плечами, но думали в этот момент отнюдь не о близости.

Я рассказал — как мог. О тёмном океане, хлещущих волнах и внезапно раскрывшейся воронке — пасти — глотке — потянувшей меня вниз.

— А что с тобой?

Она состроила недовольную гримасу.

— Сейчас расскажу. Вот только… — она ойкнула, приподнимаясь, одеяло соскользнуло, но Алейя не обратила на собственную наготу никакого внимания. Нас обоих бил озноб и требовалось просто согреться. — Вот смотри, — в её руках лежала карта из гадательной колоды. — Похоже?

На твёрдом прямоугольнике в тёмном небе мчались клубящиеся громады туч, однако в середине их поток расступался, и сквозь облачный покров проступал светящийся круг, круг, в котором угадывалась гигантская пасть неведомого чудища и скрывающиеся в небесной хмари очертания исполинского тела с плавниками, кое никак не предназначено для полётов над земной твердью.

— Похоже, — кивнул я. — Один в один. Что это, Алейя?

— Небесный левиафан, — медленно проговорила она. — Одна из самых жутких карт в моей колоде.

— Небесный? Почему небесный? И чем он отличается от морского? И разве у морского глотка выглядит как-то иначе?

— Когда ты последний раз открывал трактат «Твари земные, морские, небесные и запредельные»? — она попыталась усмехнуться, но получилось плохо. Забралась обратно в постель, натянула одеяло, прижалась к моему плечу.

Тепло. Только тепло и ничего больше.

— Я его вообще не открывал.

— Не ври. Наставник бы не потерпел.

— Ладно, ладно, вру. Так что у нас с левиафанами?

— Обычные морские левиафаны — они как киты. Питаются мельчайшей рыбёшкой, фильтруют через пасть, которая у них к тому же и не раскрывается. Ты запомнил картинку из «Bókin um ímyndaða verur», «Книги вымышленных созданий».

— Ну и? — озноб не уходил. Кажется, всё тело обратилось в сплошную ледышку — кроме тёплого плеча Алейи.

— Небесный левиафан — тварь, живушая в потоках магии. У него эфирное тело, не вещественное. Он вечен, он всегда живёт над нашим миром, ходит в тонкой его изнанке…

Голос её дрожал.

— Небесный левиафан пожирает души. Души магов, что зашли слишком далеко по дороге к запретному…

— К чему?

— Не знаю! — казалось, она вот-вот заплачет. Сколько я знал Алейю, она никогда не уронила и слезинки. — Но простому человеку эта карта никогда не выпадала. Никогда! Только волшебнику. И… он погибал. Странно, нелепо, зачастую — просто исчезая безо всякой вести.

— То есть он напал на нас?

— Если бы он напал, мы б с тобой тут не разговаривали! Кто-то тебя заметил, и ударил в ответ. У меня всё начало сбиваться и лопаться, камни с рунами прыгали, что кролики по весне, связки распались, я не могла удержать поток. А потом ты вскрикнул и упал. И всё.

— Кто-то заметил? Но кто? И как?

— Послушай. Ты слишком многого хочешь от скромной гадалки.

Она всхлипывала.

— Гахнар, Кречет, во что ты вляпался?! На что подрядился?!

— Ты знаешь, на что. Ключ Света.

Алейя тихо плакала, и от этого мне стало по-настоящему страшно.

— Ты увидел чрево небесного левиафана. Он уже готов поглотить тебя, уже тянется к тебе… — она вдруг резко потянулась, схватила свою колоду. Зажмурилась, забормотала что-то, а карты так и запорхали у неё меж пальцев.

— Левиафан… — слышал я, оцепенев. — Рухнувший мост. Сломанный замóк. Дорога в никуда. Тупик. Снова мост… Опять дорога. Церковь. Свет. Погост. О, проклятье!..

Она выронила колоду. Карты бабочками разлетелись по полу.

— Откажись. Верни задаток, уплати неустойку, любую, сколько б ни назначили. Откажись от этого…

— Почему? — медленно спросил я. Гадания Алейи не из тех, от которых легко отмахнёшься.

— Это ловушка.

— На кого? — опешил я. — На меня? Но Искателей не так уж мало, и я не…

Она покачала головой.

— Не на тебя. На что-то большее. На куда более крупную рыбу, чем мы с тобой, дорогой.

— Наставник?

Алейя вздохнула.

— Кабы знала — не моталась бы по гнилым трактам, странствующей гадалкой.

— Никогда не понимал, кстати, зачем тебе это. Ты своим гаданием заработаешь вдесятеро больше в любой столице…

— Милый! Не меняй тему.

— Хорошо, не буду. Но всё-таки — наставник?

— Не ведаю. Но сила была такая, что… ну, представь, решил ты прихлопнуть муху, да не просто так, а кувалдой…

— Муху кувалдой не прихлопнешь.

— А вот представь, что бьют так, что расплющат, а муха даже крылышек расправить не успеет.

Я постарался представить. Результат не слишком вдохновлял.

— Вот и тебя ударили так же. Промахнулись лишь самую малость.

— Уже радует, — я старался бодриться, тем более, что Алейя продолжала хлюпать носом.

— Короче. Нас схарчат, если мы полезем в эту пропасть, — она решительно продула нос, ругнулась, и натянула повыше одеяло. — Кречет. Обещай мне — ради нашей с тобой дружбы, долгой — что ты откажешься.

— Послушай, Алейя, ты не была в том замке, ты не видела…

— Неважно. Откажись. Скажи, что хочешь. Что струсил, что слишком слаб, что угодно. Ничего не стыдись. Это не стыдно. Стыдно — лишиться головы по собственной глупости.

Приходилось признать, в её словах был резон.

— Это не те заказчики, которым можно вернуть задаток. Которого, кстати, они мне и не предлагали.

— И ты всё равно взялся?!

— Конечно, — я пожал плечами, стараясь, чтобы это вышло независимо и с достоинством. Хотя умом прекрасно понимал, что Алейя права. — Говорю ж, Пятерым не отказывают. Наставник…

— На его месте я бы отказала им, а не посылала тебя!

— Не говори так. Ты не знаешь его причин.

Она отвернулась.

— Давай спать, упрямец.

— Давай.

Свеча погасла.

* * *

Вот так всегда — встречаешь Алейю и расстаёшься. Нет, между нам нет… многого. Мы можем лежать бок о бок под одним одеялом и ни одной лишней мысли даже не шевельнётся ни у меня, ни у неё — потому что мы были учениками одного наставника и шли вместе через такое, что… впрочем, неважно.

— Куда ты теперь?

— Нет, куда ты теперь?

Я пожал плечами.

— Могадор. Там командория Ордена Святых Нищих. Постараюсь разузнать там что-нибудь. А ты?

— Как всегда, — она глядела в сторону. — Обратно по тракту к Персивалю, потом — Галахад, ещё потом — Тристан. Если я нужна, ты знаешь, что делать. Но…

— Но что?

— Постарайся не злоупотреблять, — Алейя по-прежнему избегала моего взгляда. — Боюсь, ты нацелился на слишком крупную дичь, Кречет. Не обломай клюва.

Я никогда не обижаюсь на неё. Никогда.

— Закажу себе железный наносник.

— Шутник, — она не улыбнулась. — Избегай всех тех мест, что выпадали на моих картах, мой тебе последний совет.

— Насколько я помню, там был какой-то ржавый замок…

— Не юродствуй! — оборвала меня Алейя. — Не знаешь — не говори! Сломаный мост, рухнувший мост — это не просто преграда, помни. Это знак, что путь неверен. Дорога в никуда и тупик — в данном случае то же самое. Церковь… не знаю, ты собираешься к монахам… я… мне… не нравится.

— Но куда ж мне ещё деваться? — развёл я руками.

Алейя молчала ещё какое-то время, крепко вцепившись мне в запястье.

— Монсальват, Кречет. Попробуй замок Монсальват.

— Монсальват? — удивился я. — Тот самый, про которого болтают, что Спаситель якобы оставил там свою чашу? Так ведь это сказки. Наставник там бывал, и —

— И говорил, что нет там ничего особенного, — перебила она. — Только я ему не верю, Кречет. Почему и ушла. Почему и мотаюсь по дорогам, почему и гадаю. Чаша Спасителя — она не просто чаша. И замок Монтсальват не просто замок. Им владеют все святые ордена, у всех там подворья, но там ни одного храма…

— Потому что Спасителю не разрешили молиться там вслух и бичевали за каждое слово. А потом зашили рот.

— Да. Поэтому монахи молятся там только про себя и в одиночестве. Не езди в командорию, прошу тебя. Карты — карты правду говорят. Приедешь туда — навлечёшь беду и на себя, и на тех, кто тебя примет. Отправляйся в Монтсальват, Кречет. И как можно скорее.

…Как известно, кто спорит с женщиной, тот лишь зря укорачивает свои годы.

• • •

Монтсальват. Я добрался до него, когда внизу, в долинах, уже свалили сенокос и готовились к жатве; а здесь, на горных высотах, весна всё пыталась и никак не могла наступить.

Громада святой крепости серела на фоне яркого безоблачного неба, башни, рондоли, парапеты, подъёмный мост; и я не мог не вспомнить, что строили замок пленные рабы-некроманты, подъяв для этого целую армию ходячих мертвяков в качестве чернорабочих.

Пленивший магов король приказал им воздвигнуть невиданную твердыню здесь, на самой вершине горы, на границе вечных снегом; а когда работа была закончена, заточил некромантов в ими же построенных подземельях, объявив, что дарует свободу последнему из оставшихся в живых.

Как ни злы, как ни чёрны были души чародеев, ни один из них не поднял руку на товарища по несчастью. И, рассказывали потом, долго ещё их призраки подстерегали неосторожных в глубоких тоннелях под замком, всё надеясь отыскать погубившего их врага — пока не явился Спаситель и не прекратил их мучения.

…И когда самого Спасителя вели на позорное бичевание, держа без пищи и воды, один из стражников сжалился над Ним; отцепив от пояса походную чашу, украдкой дал он напиться Ему, пока не видели десятские и сотские.

Улыбнулся Спаситель и посулил воину, что скоро войдёт он в царствие небесное, где нет ни горя, ни смерти. Но тот лишь улыбнулся и сказал, что не нужно ему никаких наград, а просто хочет он помочь неправедно мучаемому, не по делам его.

Тогда благословил Спаситель чашу простого воина и с тех пор, кто изопьёт из неё простой воды, сразу излечится от всех недугов, но только если поднесёт её ему истинный праведник…

Так говорило Писание.

И якобы так и хранится та чаша в Монтсальвате, вот только не находится ни одного праведника, чтобы излечился бы кто-то, из неё испив…

«Неправда», говорил мне наставник. «Нет там ничего. Может, когда и было, а теперь — пустота».

Но монахи в это не верили. Точнее, верили во прямо противоположное.

Никакой орден никогда не владел Монтсальватом. Здесь принимали всех, и признающих Спасителя, и язычников.

Варана я оставил на попечение молоденьких послушников. Судя по тёмно-синим рясам — Орден Взыскующих Неба. Впрочем, без разницы. Меня их теологические разногласия и различия не интересовали. Нужно было потолковать со Святыми Нищими, раз уж не удалось отыскать Ключ лобовой атакой.

Паломники отбивали земные поклоны, иные — ползли к вратам на коленях. Чаша вроде как находилась там, в глубоких подземельях, там, где всё и случилось.

Замок оброс подворьями. Всё, за исключением воды, приходилось тащить по узкой горной дороге и потому, наверное, Святым Нищим было легче — они не обременяли себя имуществом.

…Я толкался среди монахов и монахинь. Орден Первого Храма, Орден Звезды Путеводной, Орден Взыскующих Неба, Орден Молчащих и так далее, всех не упоминишь. У Святых Нищих было и впрямь как у нищих. Грубые лежаки, крытые мешковиной, но зато чисто. Я слушал — монаха хлебом не корми, дай попроповедовать.

Конечно, я не задавал никаких вопросов. Я терпеливо ждал, когда этот самый Ключ всплывёт у кого-нибудь в речах; но минули два дня, и три, и четыре, а я всё слушал про одно и то же — как надлежит избавиться от всего имущества, обратив его на пользу Ордена, и постигать тайну Спасителя, освободившись от мирского и суетного.

Пятый день, шестой и седьмой. Я переходил от одного проповедника к другому, слушал и просеивал слова, словно золотоискатель, промывающий речной песок в поисках золотой крупицы. Пятеро могут подождать — однако они терпеть не могут терять время даром, несмотря на то, что его у них — сколько хочешь.

…На седьмой день старый монах вплёл в свою речь вдруг слово «Ключ Небесный» — и я очнулся. Очнулся и обратился в слух.

Старик говорил негромко, нараспев, чуть покачиваясь. Как и остальные проповедники Ордена Святых Нищих, воспевал нестяжательство, отказ от благ телесных, расточительства, равно как и скопидомства; тот лишь спасётся, говорил он, кто отринет суетное и примет Спасителя поистине всем сердцем; а того не сделаешь, коль нажитое занимает мысли твои и тянет душу вниз.

Однако истинно принявшему Его, с подлинным пламенем в сердце, вручит Он верному своему Ключ Небесный, что отомкнёт заветные врата не только самому лишь праведнику, но и тем, кого душа его истинно и неложно захочет повести за собой.

Я насторожился; я обратился в слух. Ключ Небесный, наконец-то!..

Никто из внимавших монаху — а было их немало — однако, не встрепенулся, не задал вопросов. Да, Ключ здесь звучал скорее как иносказание, как часть притчи, нежели что-то реальное, воплощённое, но —

Я сел поудобнее и поближе к старику-проповеднику, стараясь не упустить ни одного слова. Монах помянул Ключ ещё пару раз; как и его ангелов-хранителей, кому Спаситель в великой Своей милости дал власть хранить это сокровище.

«Ибо не желал Он в скромности Своей оставаться единственным судией. Ангелы-хранители Ключа ближе к людям, сострадают им, ведают их печали с радостями; способны они выступить защитниками грешников даже и пред Его гневом…»

Пятеро Хранителей — ангелы? Ещё интереснее. Настоящие, всамделишные, самого Спасителя ангелы?

…И, когда старый монах, сделав паузу, потянулся к деревянному корчику с водой, я дерзнул:

— Отче! Но, коль нуждается Ключ в хранителях, значит, вещественен он, выходит? Коль открывать должен сами Врата Небес?

И взирал я при этом на старика разом и наивно, и проникновенно.

— Вещественен, сыне? Ключ Небес? — Монах, похоже, остался доволен, что хоть кто-то спрашивает. — Он, сыне, разом и таков, и не таков. Таков, пока остаётся в руце ангельской; и не таков, когда обретает его душа праведная, ибо как может душа подъять телесное, вещественное, воплощённое?

Верно. Призраки вещественным владеть не могут; за исключением тех, которые через смерть обретают некое подобие магической силы, и которые способны, скажем захлопнуть двери покинутого дома за спиной у неосторожного путника или даже столкнуть в яму.

— Но можно ли, отче, лицезреть тех ангелов, и Ключ воплощённый? — не унимался я, прикидываясь наивным неофитом.

Монах снисходительно улыбнулся.

— Лишь святые да Им отмеченные, праведники на такое сподобиться могут. Лишь они могут ангелов лицезреть; нам, грешным, того неможно, пока не очистимся от скверны. Особая милость Спасителя на то потребна, сыне, дабы сподобиться ангелов лицезрению!

И он понёсся привычной колеёй, о том, как всё добро нажитое надобно раздать, обратив, в том числе, и на благо Святых Нищих, но я уже не слушал.

Ключ вещественен. Монахи не считают это тайной. Пятеро ангелов хранят его, «странствуя незримо путями людскими» и «отмечая для себя дела их добрые и злые».

Что ж, с этого уже можно начинать. Кто там может «сподобиться лицезрению» — на этот счёт у меня имелось своё собственное мнение.

…Я провёл на Монтсальвате ещё несколько дней. Но никто больше так и не упомянул Ключ; и я решил, что узнал здесь всё, что мог.

Большее крылось разве что в главной командории Ордена Святых Нищих, а для этого требовалось спуститься обратно, в долины. Хотя — если история передаётся изустно, и за ней нет никакого канона, «священного предания», так там может ничего и не сыскаться.

И нам остаются пятеро ангелов.

Не обманывай себя, Кречет. Ты слишком хорошо помнишь предостережение Алейи насчёт Могадора и командории.

…Монтсальват остался позади. Если всё так, как уверял тот проповедник — хотя как его проверишь? — и если Ключ не найти обычным способом, то нужно искать хранителей. Хотя я рассчитывал на прямо противоположное.

Конечно, можно вернуться к наставнику, повиниться, признаться, что не справился. И другие б Искатели не осудили бы — с Пятерыми не шутят. Но это последнее, на самом деле крайнее средство.

Сперва испробуем другое.

* * *

— Ангелы? — недоумённо переспросил человек по другую сторону стола. — Лицезреть ангелов?

— Не прикидывайся удивлённым, Сеппи. Я ж читал ваши трактаты.

— Ах ну да, всё забываю, насколько ты любознателен, Гахнар.

Над досками покачивалась масляная лампадка, лицо моего собеседника тонуло в густых тенях. В своё время мне стоило массы усилий свести с ним знакомство, еретиком и адептом секты Шагающих Сквозь Небо, уверенных в том, что особыми мистическими практиками можно глазами смертного увидеть священные иерархии, чертоги, где обитают души праведников и даже — для самых-самых — трон Спасителя. Который якобы существует.

Я не знал, как его зовут в действительности. Сеппи — не более чем «искатель» на языке его народа. Ничего себе совпадение, правда ведь?

— И ты пришёл ко мне, — рука его, потемневшая от солнца, морщинистая, с узловатыми пальцами, так непохожими на пальцы книжника, — считая меня неким факиром, фокусником, что за сходную цену и по щелчку пальцев покажет тебе то, над чем мои единомышленники бьются уже не одно столетие? Ты славный малый, Гахнар, и я доверяю тебе, но если ты так на самом деле думаешь…

На самом деле я думал именно так, но признаваться сейчас в этом не имело никакого смысла.

— Видение, узревание ангельских иерархий, — вполголоса продолжал Сеппи, глядя на меня большими, чёрными, словно маслины юга, глазами, — есть тайна и итог великого духовного пути, а потому…

Я слушал терпеливо и не перебивал.

Они очень любят поговорить, ищущие силу и в свете, и во тьме, и тем ужасно похожи друг на друга — словно всё время тщатся доказать что-то, по большей части, наверное, себе самим.

— Значит, никак, Сеппи. Мой путь к тебе был напрасен, — взыскующие все виды истин любят высокопарные фразы.

— Ты не сказал, зачем всё это нужно, — глаза-маслины поблёскивали с подозрением.

— Разве я мало помогал тебе и твоим, Сеппи?

— Ты — Искатель, Гахнар. Вы странный народ. Мы благодарны тебе за помощь, за предостережения…

— За книги, — добавил я.

Глубокие морщины на смуглом лбу еретика сделались ещё глубже, обветренные и потрескавшиеся губы дрогнули. Стало особенно заметно, что, несмотря на стать и широкие плечи, он уже на самом пороге старости.

— Совсем необязательно было напоминать.

— Книги, запрещённые и, как водится, изъятые, — я не обратил внимания на его слова. — Книги визионеров и мистиков, открывавших неведомые тропы духа именем Спасителя истинного…

— И зачем вам, Искателям, так хорошо подвешенные языки? — поинтересовался Сеппи у неяркой лампады. — Я же говорил, ни одна из твоих услуг не забыта. Но, если ты явился потребовать долг, то получить ты его хочешь совсем не в том, чем я готов вернуть. Догадываюсь, ты взялся за какой-то очень крупный заказ. Крупный настолько, что готов рискнуть всем.

— Мои дела и мои заказы есть мои дела и заказы, Сеппи. Я так понял, что помочь ты не можешь.

— Не могу, — покачал тот головой и поёжился. — Не хотелось бы ссориться с тобой, Гахнар, но хотя бы отблеск ангельского крыла обычный адепт замечает лишь после года послушания. Посты, очищения, молитвы…

— Сожалею, у меня нет года. — Я поднялся. — Прощай, Сеппи, и прости за отнятое у тебя время. Больше, полагаю, я тебя уже не побеспокою.

— Стой! — скривился ересиарх. — Ну что вы такие… торопливые, Искатели? Чуть что и сразу же всё, горшки все побить. Я помочь тебе не могу, хоть режь, хоть вешай. Но ведома мне одна ведьма, что может.

— Ведьма? — не поверил я своим ушам. — Какая-то колдунья — вот просто так? А зачем тогда все ваши практики, отблеск ангельского крыла после года послушания? Почему она не здесь, а вы — не возле неё?

— Потому что это тёмное искусство! — прорычал Сеппи, привставая. — Потому что мы следует завету Спасителя! Его слову! Мы сохраняем чистоту души, понимаешь ты это или нет, Искатель?!

— То есть тёмное искусство способно явить нам то, для чего светлому необходимы годы и годы?

— Ценой души — да, — мрачно отозвался Сеппи и отвернулся. — Ну, так что, Гахнар? Указать тебе туда дорогу? Предупреждаю, просто не будет.

Я пожал плечами.

— С ведьмами и колдунами никогда не бывает просто.

Сеппи покачал головой.

— Дивлюсь я тебе, Гахнар. Сам в пасть к дракону лезешь, и заради чего? «Заказ», видишь ли; ну, не глупость ли? Ведьмы — это тебе не чародейки, которые учились, которые —

— Я знаю. Спасибо, Сеппи, за помощь. Объясни дорогу, пожалуйста, если не трудно.

Ересиарх фыркнул.

— Ну, как знаешь. Но учти, Искатель, долг у тебя передо мной будет. И немаленький.

— За что же?

— За ведьму, — мрачно заявил он. — Думаешь, мне очень надо, чтобы ты от неё узнал бы то, чего я сам узнать алчу?

— Взял бы, да сам сходил, — пожал я плечами. — Это ж для святого дела! Кто душу свою погубит ради блага других, тот великий подвиг свершит, это всякий знает!

— Вот пусть, кто знает, тот и делает, — отрезал Сеппи и, добыв из погасшего камина уголёк, принялся чертить прямо на столешнице.

* * *

Ползла под лапами варана лента тракта, потом она кончилась. Цветущий зелёный лес надвинулся, дорога сузилась, обернувшись едва заметной тропой; неумолчный птичий гомон над головой.

Здесь царят жизнь и радость; чего бояться в таких местах? Зверя — однако он сам уйдёт с твоей дороги. Человека? — Искателям не привыкать и мы знаем, как избегнуть зряшных неприятностей.

Чудовища, магические твари, оборотни, упыри — конечно, другое дело, но я не чувствовал вокруг никакого зла.

Я не чувствовал — а варан вдруг упёрся всеми четырьмя лапами.

Мы с ним замерли, оба. Я не понукал животное, напротив, дал ему попятиться. Вараны никогда не впадают в панику, ну, почти. Но уж если впадут…

Конечно, еретик Сеппи был прав. С ведьмами и колдунами куда труднее, нежели с чародейками и чародеями. Потому что последние черпают силы в силе, да простится мне эта тавтология. А первые — в своём служении Древним.

Древним Богам.

Когда-то они отправились на неведомую нам, нынешним, битву и были побеждены. Назад вернулись жалкие остатки, в ужасе забившиеся в самые глухие уголки нашего мира. Они утратили храмы, жрецов, паству — всё. Ныне им поклоняются очень и очень немногие; тех, кто из этого поклонения ухитряется извлечь силу, и называют ведьмами. Ну, или колдунами. Но последних совсем мало, считанные единицы. Может, оттого, что вернулись всё больше богини, а не боги?..

— Не бойся, — я похлопал варана по чешуйчатой шее. — Оставайся здесь, если боишься.

Кажется, он вздохнул с облегчением, хотя кто может с уверенностью что-то сказать о варанах?

Тропа скрылась окончательно. И, если я хоть что-то понимаю в ведьмах…

Облачко легчайшего серебристого порошка вырвалось из духовой трубочки, стало оседать на траву впереди меня, на листья и ветки. Ага! — вот блеснула одна натянутая поперёк тропинки нить, другая, третья…

Здесь хорошо подготовились к визитам непрошенных гостей. Белеет в листве вываренный человеческий череп, намертво приколоченный к стволу — догадываюсь, что вспыхнет в его пустых глазницах, стоит кому-то задеть растяжку.

Иные из них — обычные, иные — бесплотные. Ого; здесь и впрямь придётся поосторожнее…

Я давно научился убирать страх. Это всего лишь ответ моего тела на опасность, мельчайшие частицы, впрыскивающиеся в кровь. Моё подсознание хочет меня защитить и отдаёт плоти соответствующий приказ.

Наставник начинал именно с этого. Мы должны были научиться не бояться.

Я извлёк из поясной сумы ещё один заряд, подкинул белёсый шарик. Так, выше, над тропой, путь свободен. Ведьма защищалась от ходящих по земле, от крылатых обороняться не стала.

И что это значит, Искатель Гахнар? — только то, что придётся вспомнить детство.

…Забрасывать и крепить кошки, подтягиваться за узлы на нетолстой, но прочной верёвке, пробираться по ветвям — всё это звучит очень хорошо и даже заманчиво — для мальчишки. Я же мог думать лишь о потерянном времени. Всё это ужасно глупо и отвлекает от главного.

По деревьям пришлось ползти довольно долго. У свёртки к жилищу ведьмы я был на рассвете, а цели достиг лишь около полудня; но оно того стоило.

Наверное, если бы не наставник, если бы не годы в учении, я бы — не знаю, испугался бы, точно.

Деревья, обычный лиственный лес, дубы, липы, вязы расступались. Прямо на поляне стоял дом, а вокруг него — круг мёртвой чёрной травы, словно сгоревшей дотла. Он доходил почти до самых деревьев, и останавливался, словно наткнувшись на их отпор.

Сам дом слагали массивные брёвна, явно издалека — в округе таких стволов просто не найти. На торце каждого вырезана злобная, скривившаяся морда, полузвериная, получеловеческая, торчат огромные клыки.

Клыки в каждую морду вставлены отдельно. Знать бы, от какого зверя взяты…

На стены дома набиты черепа. Нет, не людские и не черепа животных — какой-то смеси, затылок, темя и лоб вполне человеческие, а вот скулы челюсти и зубы сделают честь любому обротню.

Черепа были набиты так плотно, что под ними исчезали стены.

Окон нет, над трубой курится дымок. Нет и ограды, ведьма, похоже, больше полагается на чары и ловушки, чем на запоры.

Что ж, пора и честь знать.

Я соскользнул с дерева.

Воздух вокруг и впрямь наполнял запах гари, словно трава под ногами только что угасла, но это было не так — стебли стояли просто чёрные, отнюдь не рассыпаясь пеплом. Под ногами они сминались и вновь распрямлялись, словно обычная трава.

Прямо передо мной чернел прямоугольник входа, залитый сплошным мраком, словно краской.

Не доходя шести шагов, я остановился и потратил третий шарик с серебристым порошком.

Блестящая пыль ещё оседала, когда в дверном проёме появилось лицо.

Только лицо, без тела, словно всплывшее над поверхностью воды. Очень бледное, очень белое, словно обсыпанное мукой, округлое, совсем не старое. Чёрные губы. Синие росчерки бровей. Длинные белые волосы, не седые, а чисто-белые, белее снега.

Бесцветные глаза смотрели на меня.

Принцесса, что умела быть бабочкой (тот же мир, что "Искатель Гахнар")

Когда тебе достаётся принцесса, это уже означает кучу проблем. Когда тебе достаётся принцесса, которая по совместительству ещё и бабочка — это куча проблем в квадрате.

Мне нужно сосредоточиться, а она, видите ли, порхает по каюте, трепещет лазоревыми крылышками и слышать ни о чём не хочет.

Вчера ночью, пока она спала, я закончил «Врата демонов». Получилось хорошее заклинание, простое и действенное. И всего дюжина компонентов! Дюжина, а не сотня.

Сегодня транс обещал быть особенно продуктивен. Алая луна в созвездии Ведьмы, луна Голубая — среди звёзд Петли. Ведьма и Петля, что может быть лучше? Черти знаки и числа, Ишхар, уходи прочь из этого мира, не упусти драгоценных ночных часов!..

— Дядя! Почему ты меня не ловишь? — ну вот, капризно надула губки, перекинувшись обратно. Покачивает атласной туфелькой, глядит на развёрнутые мои пергаменты, которое — проклятье! — никак не для глаз юной и невинной девицы!

— И что это гадость у тебя там? Это ты сам нарисовал? Выкинь немедленно! Не то матушка велит бить тебя батогами.

— Батогами? Что вы, ваше высочество! Это же ужасно, когда живого человека лупят палками!

— А ты не рисуй всякие ужасы, дядя!

— Ваше высочество, может, ещё полетаете? — с надеждой осведомляюсь я. — Пока я тут управлюсь?

— Мне скучно просто так летать! Ты меня поймать должен!

— А если поймаю, так опять буду виноват, что пыльцу с крылышек стряхнул…

— Да! А ты не стряхивай, дядя!

Заскрипел старый часовой механизм, провернулись шестерни, сдвинулись бронзовые диски, символы светил выстраиваются сложными фигурами. Самое время для настоящего, глубокого транса. Может, на сей раз мне посчастливится и я увижу… настоящего, кого-то из действительно сильны.

Увидеть — запечатлеть — записать — выследить — пленить — поставить себе на службу…

Таков путь познающего демонов.

Вот только принцесса, «шоп она была б здоровенька», как говорят у нас на рынке. Принцесса, умеющая превращаться в бабочку.

— Ваше высочество. Его королевское величество, ваша матушка, возложила на мои плечи высокий и нелёгкий долг…

— Знаю! — губки вновь надуваются. — Всякие гадкие чары и всё такое прочее… Но это подождёт, а пока что — лови меня, дядюшка!

Распустила крылышки и взлетела. Порхает. Хорошо, конечно, что бабочка, а не ворона. Боюсь даже представить, что в таком случае случилось бы с моими пергаментами, равно как и с книгами.

Ох, тяжела ты, доля королевского демонолога…

Делать нечего, беру сачок.

Но взгляд мой задерживается на расстеленных схемах и диаграммах.

Луны в нужных созвездиях, сегодня редкая ночь…

И я резко сажусь к столу, быстро, рывком раскатываю свиток.

Стеснение в груди и свет меркнет в глазах. Я слишком долго настраивался, чтобы вот так, в один миг всё отринуть.

Я вглядываюсь в чертёж Врат, и ощущаю, как дух с лёгкостью необычайно начинает отрываться от тела, опускаясь вниз, сквозь доски палубы, сквозь шпангоуты и киль, сквозь морскую толщу — ниже, ниже, ниже, сквозь дно, сквозь чёрные камни, сквозь алые магмы, сквозь наш мир — туда, где ждут Глубинные. Они ещё не те, кто мне нужен, лишь их слуги, предел мечтаний мелких варлоков, но встретить их означает, что я на верном пути.

— Дядя! — раздаётся обиженное и незримая рука словно вздёргивает меня за шиворот. — Дядя, ты опять?! Не хочу! — топнула ножкой. — На это глядеть страшно! Я боюсь, а тебе хоть бы что, вот!

Ох, ну что ж это за наказание…

Со вздохом открываю глаза. Чуть слышно плещет волна за бортом, покачивается корабль, а принцесса, что умеет обращаться в бабочку, сердито глядит на меня изподлобья.

— Играй со мной!

Демонам придётся подождать.

* * *

— Что это ты рисуешь, дядюшка?

Я положил перо. Лазоревая бабочка перестала порхать над узким столов (а пол каюты покачивается, каравелла продолжает плыть), обернулась большеглазой девчонкой в таких неудобных для игры прицессовых одеяниях.

— Древо демонов, ваше высочество.

Наморщила любопытный носик, наклонила русую головку к плечу.

— Какие ж тут демоны, дядюшка? Это просто старое сухое дерево… ты меня учил…

«Учи её, многомудрый Ишхар. Если маги мне не врут, в неё есть искра».

Да, ваше королевское величество, ответил я тогда высокой и бледной женщине на троне. В вашей дочери есть искра.

— А видите ли, ваше высочество, вот эти растения, поднимающиеся по стволу?

Кивнула. Совсем интерес пока ещё не потеряла, но на пути к этому.

— Вьюны-шиполисты, ваше высочество. Паразиты. Вам ведь уже рассказывали про это?.. Так вот, шиполисты — не просто паразиты, сосущие жизненные соки из того дерева, вкруг которого они обвились. Их острые шиповидные корни пронзают кору, врастают в ствол дерева-хозяина, проникают до самой сердцевины…

— И бедное дерево умирает, да? Гадкие они, эти вьюны! Почему их нельзя сжечь?..

Добрая девочка.

— Чуть-чуть терпения, ваше высочество. Шиполистам надо взобраться по стволу как можно выше, к свету, из вечной тени, что царит у корней. И потому они не разрушают то древо, на котором обосновались. Их отростки внутри ствола разветвляются, переплетаются, словно обычные корни под землёй…

Перо моё скользит по пергаменту. Принцесса любит, когда я рисую — смотрит сейчас, затаив дыхание.

— Ствол поражённого шиполистом дерева стоит неколебимо. Вьюны широко раскидывают свои жадные корни, они убивают и глушат всё, что растёт на земле, подлесок и прочее; питательные вещества — я вам рассказывал про них, помните ведь, верно? — через проросшие сквозь кору корни шиполиста вливаются в древесные жилы, не давая стволу погибнуть.

Призадумалась моя бабочка, сдвинула бровки.

— Так выходит, дядюшка, что вьюны, получается, не такие и злые? За дерево цепляются, но и едой с ним делятся, так? Мама мне всегда говорила, что надо делиться…

— Не всегда и не всем, ваше высочество. С «едой», как вы выразились, шиполисты вспрыскивают в древесный ствол и свои особые яды. Листья с такого дерева опадают, оно уже не может расти само. Ветви его удлинняются, корни уходят глубже, кора становится прочнее, звери и птицы обходят его стороной, — и оно уже не живёт. Пчёлы не ищут на нём цветов, даже жуки-короеды и древоточцы его избегают. Да что там жуки! Даже гусеницы шелкопряда, жуткие и прожорливые, которым что листва, что хвоя — всё слопают — и тех к такому дереву, что называется, калачом не заманишь.

— Ой, дядюшка, я уже знаю, что страшно будет!..

Полезла под стол. Это, конечно, тоже такая игра — в «страшно-страшно». Но что делать…

— Дослушайте, ваше высочество. И ни одна бабочка никогда не присядет на таком лесном монстре. Десятки, сотни лет может стоять такой исполин, не мёртвый и не живой, ставший просто опорой для шиполиста. Все другие его товарки, выросшие из того же посева желудей или семян уже отживут своё, рухнут, давай дорогу новой, молодой поросли — а это будет стоять. И всё шире будет расползаться по земле круг вьюнков, они ведь умеют тянуться не только вверх… Понимаете, чем это может кончиться, ваше высочество?

Высунулась из-под стола, взглянула с умилительной серьёзностью.

— Ничего, кроме них, не останется, дядюшка? Но это ж неправильно!..

— Конечно, ваше высочество. Это очень неправильно. Но не бойтесь — живой лес умеет защищаться. Полосатые лесные муравьи — маленькие герои, они единственные, кто сражается с шиполистами и побеждает их. Напускает на них тлей, в частности… Но об этом позже. Случается так, любезная моя принцесса, что вьюнам удаётся обосноваться на отдельно стоящем дереве. Оно уже не может умереть, растёт всё выше и выше, но и шиполисту с него не перебраться — не только полосатые муравьи у него во врагах, не только… И вот такое дерево, не мёртвое и не живое, пропитанное злобой, рано или поздно притянет к себе демонов.

— Ой!..

Она уже не называет мои рисунки «гадостью». Оно и понятно, самые жуткие я убрал с глаз долой и от греха подальше.

— Вот такое дерево, — заканчиваю я, — и зовётся «древом демонов». Всё начинается с малого — сперва в безлунные ночи начинают водить вкруг него хороводы самые мелкие и слабые из них; шиполисты своими ядами, выделяемыми в воздух, защищают явившуюся нечисть…

Пожалуй, это бедняжке уже сложновато. И действительно испугалась, бедное моё дитя.

— Вылезайте, вылезайте, ваше высочество. Принцесса не к лицу дрожать. Вспомните, много ли в окрестностях вашего замка таких вот деревьев? Много вы видели шиполистов?

— Н-не, дядюшка… совсем не видела…

— Значит, и бояться нечего. И природа, и мы, люди, умеем защищаться от самых разных бед. Ну, а теперь можно и полетать. Давно я вас не ловил, ваше высочество; вы, небось, и уворачиваться разучились!..

…Всегда срабатывает.

Дикая Ведьма из Дикого Леса

Тыц. Тыц-тыц. Тыц-тыц-тыц-тыц-… э-э-э… ага! Тыц-тыц-тыц-тыц-клац!

Новый абзац.

Тыц-тыц-тыц – бегут по белому фону экрана чёрные буковки, послушно выстраиваясь в слова.

“Гермиона встала на цыпочки и её мягкие тёплые губы игриво коснулись уха Гарри. В груди у него разливалось небывалое томление, он смотрел в большие глаза Гермионы и никак не мог нагля – “

- Алиса!

Ы-ы-ы. Ну вот, опять. На самом интересном месте! Скорее, скорее, тыц-тыц-тыц-тыц -

“ деться. Он понимал, что только это всегда и было настоящей его судьбой – пышные каштановые волосы и большие глаза. А Джинни? – Джинни это ошибка, досадная и тяжкая, но оши “

- Алиса! Ну сколько можно-то?

Мама вошла в комнату, встала у косяка, скрестив руки на груди.

- Тебе пора собираться, дорогая моя. Не надо судорожно переключать окна, я не смотрю, что ты пишешь. И не читаю. Ты же знаешь.

- Ну ма-ам, ну ещё чуть-чуточууууку… - заныла Алиса. – Только страницу допишу, а то мысль ускочит…

- Там допишешь, - мама подняла с пола спортивную сумку, чем-то плотно набитую.

- Там же компа нету! И электричества! И вообще!...

- Дать тебе гусиное перо? Валялось у меня где-то… А самое простое - пиши в голове, - невозмутимо сказала мама, поправляя передник. – В правом отделении – ужин, завтрак и обед в коробках. Я всё рассортировала и подписала. Всё твоё любимое. И оладьи в том числе.

Оладьи меняли дело.

Когда тебе только что исполнилось четырнадцать, когда ты Уже Взрослая и Совершенно Самостоятельная, а Отсталые Предки этого Не Понимают, только и остаётся, что утешаться оладьями.

Мама так и стояла у дверей, держа на весу сумку и как-то подозрительно улыбалась, словно читая все до одной Алисины мысли.

- И оденься потеплее, - сказала она. – Ночь холодная будет, прогноз передавали.

- Ничего, небось не замёрзну! – буркнула Алиса, нехотя вставая из-за компьютера. Она не успела – а ведь обещалась, клятвенно обещалась выложить сегодня новую главу! На “фанфикере-точка-ру” её – известную как Ниоби – ждали; у неэё же читатели! Нимми, Самарра, Флёр, Гладстон – все в каментах требовали, что ни день, мол, проду! проду!

Она бы выложила главу, и потом, жмурясь от удовольствия, читала бы отзывы: “Круто! Лучше ориджина!

Джей-Кей нервно курит в углу!”; “Суперски! Так бы и читала! А рейтинг дальше будет?” – ну и так далее. А потом с друзьями они в стопятьсотпервый раз обсудили бы, как глупо и гадко поступила Джей-Кей с Гарри и Гермионой, заставив их жениться и выйти замуж за совершенно им не подходящих и недостойных их субъектов…

И это был бы замечательный вечер.

А вместо этого…

- Ты собираешься туда в таких вот джинсиках? В обтяжку? – мама смотрела критически. Ну как же она не понимает…

- Могу юбку одеть, - обиженно сказала Алиса. – Вот такую, - она кивком указала на плакат в пол-стены, устроившийся над кроватью.

На плакате прямо на зрителя летела, бочком усевшись на помеле, весьма соблазнительного и дерзкого вида анимэ-ведьмочка, в донельзя коротенькой юбчонке, оранжево-чёрных полосатых чулочках и классически-остроконечной шляпе с широкими полями. Глаза у ведьмочки были, как и у Алисы – ярко-синие.

И такие же волосы – каштановые, буйные, пышные, совсем как у настоящей Гермионы.

- “Надеть”, моя дорогая. “Надеть”, а не “одеть”. Юбку надеть – хорошая идея, - невозмутимо сказала мама. – Можно даже ещё короче. Только я тогда пойду с собой. И скалку возьму. Согласна?

- Ну, маааам, ну что ты, шуток не понимаешь… - уныло затянула Алиса.

Вздохнула, и принялась стаскивать узкие джинсы в обтяжку, почти что леггинсы. Туда и впрямь лучше было одеваться по погоде.

Тем не менее, прошло ещё добрых полчаса нытья, пререканий, взаимных угроз – “Зачем тебе там такой макияж? Ну скажи, зачем? – Маам, ну для себя самой, чтобы красиво было!” – Алиса и впрямь собралась. Вздохнула, мрачно глядя на тёмный дисплей компьютера, где Гарри так и не решился до сих пор по-настоящему поцеловать Гермиону, подхватила сумку. Мама стояла у дверей, держа в руках тулуп.

За окнами мело. Мело по-настоящему, по-зимнему, и маленький город в самом сердце Уральских гор стремительно тонул в белых волнах.

На тулупе Алиса попыталась, как поётся в одной всем известной песне, дать свой последний и решительный бой, однако замечательная, прекрасная, новенькая “колумбия” была безжалостной мамой столь же безжалостно отвергнута.

После этого на валенках Алиса уже и не сопротивлялась.

- Будь осторожна, - как всегда, сказала мама, как всегда, поправляя алисин шарф и целуя мрачную дочерь в шёку. – Ждём тебя завтра к вечеру.

Она не сказала – “звони”. Не сказала – “проверь, мобильник не забыла? А зарядила?”. Просто обняла Алису ещё раз и чуть ли не вытолкнула на лестничную площадку.

- Беги, а то опоздаешь!

- Не опоздаю небось! – дерзко бросила Алиса, но шаги ускорила. Опаздывать и впрямь… не рекомендовалось, скажем.

К лифту она не подошла. Сбежала по ступеням, остановилась погладить подъездную общую кошку Касю, остановилась на миг перед дверью. Выдохнула, вдохнула, и решительно шагнула за порог, сразу же поймав лицом заряд секущего жёсткого снега. Ветер взвыл, отчаянно пытаясь найти брешь, но старый-добрый тулуп ещё советского пошива, переживший застой, перестройку, новое мышление, либерализацию и даже вставание с колен, держался крепко.

Алиса остановилась, взглянула вверх – мама, конечно же, смотрит из окна. Пока, мамуль! – помахала рукой. Не бойся, ничего со мной не случится. Я большая и взрослая, а все неприятности случаются где-то далеко, не со мной и не с моими друзьями.

Нагнувшись и подтянув шарф, закрывавший лицо до самых глаз, Алиса сделала шаг, сделала другой, и крутящиеся струи снега поглотили её без следа.

* * *

Наверху, в квартире, мама Алисы тихонько вздохнула и отошла от окна. Шторы сомкнулись, словно воды, за которыми скрылась нырнувшая в метель Алиса.

С ней ничего не случится, конечно же, ничего не случится. Всё будет, как обычно.

Мама присела к своему собственному ноутбуку, открыла закладку в «хроме». Тыц-тыц-тыц-клик! — ввела логин и пароль.

Еще тыц-тыц — появился список фамилий. Еще разок клик, и ещё.

Ага, вот оно — «оставить комментарий».

«Классно, Ниоби! Мировой текст! Только где прода, однако?!»

И подписалась —

«Нимми»

* * *

«Ку-да и-дёт ка-роль большой секрет, большой секрет, большой секрет…»

«Нормальные герои всегда идут в обход».

Шарф закрывает почти всё лицо, от дыхания тотчас намерзают снаружи льдинки. Вьюга идёт на штурм, вьюга сечёт с оттяжкой, но —

«Куда идём мы с Пятачком – большой-большой секрет!»

Пригибаясь, как солдат под обстрелом, и выставив левое плечо (на правом – сумка) Алиса пробивалась свозь снег и ветер.

Хороший хозяин, как говорится, собаку на двор не выгонит, кошка Кася в подъезде не слезала с наброшенной на батарею тряпки, а она, бедная-нищастная деффачко, бредёт сквозь метель и пургу, выгнанная из дома… э-э-э… нет, конечно, не выгнанная. По собственной воле пошла.

И вот ведь интересно – то, куда направлялась Алиса, было… ну, скажем так, необычно. Очень необычно. Оно не имело право «укладываться в голове». О нём можно было думать бесконечно, спорить, пока на языке не появятся мозоли.

Но…

«Почему, почему он выбрал эту Джинни?! Ну что в ней особенного, у нас полкласса такие — без ничего. Девочки и девочки. Чатики, шматики, котики. А у Джинни и котиков даже не было! Ну что он в ней нашёл? Почему не Герми? Потому что Джей-Кей так захотелось? Типа ага-ага, знаю, чего вы от меня ждёте, а вот индейскую национальную избу вам всем! Не женится Гарри на Гермионе, обломитесь, муа-ха-ха! Люк, я твой отец!»

Последней фразой на форуме принято было заканчивать посты с критикой – если автор фанфика слишком уж старался всех «удивить».

От дома узкая тропинка бежала через двор, мимо детской площадки, мимо старой, ещё с пятидесятых оставшейся сушилки, где хозяйки развешивали бельё, через дорогу, через ещё один двор, почти не отличавшийся от Алисиного, через ещё одну дорогу — и к заднему входу в городской парк.

Парк был замечательный. Огромный и глухой, Алиса любила именно его первобытность и первозданность. Мама с папой всегда говорили, что там «давно следовало навести порядок», общественность даже писала куда-то письма, и что-то начали делать, с другой, с парадной стороны – но здесь всё оставалось как было.

Невольно стараясь занырнуть поглубже в тулуп – права была мама, но мы ей об этом, конечно, ничего не скажем – Алиса нырнула в сгустившуюся между деревьев темень.

Уф! Хорошо, хоть ветер стих. Нет, верно, верно мама говорит, что лучше нашего тулупа ничего на свете нет, и никакие норковые шубы не нужны, потому что «моя моль на такую закуску себе не заработала!».

Едва заметная в снегу тропинка, кое-как расчищенная, вела мимо детского городка к речному обрыву, где парк довольно круто спускался к воде.

Поворот, поворот, поворот — тропинка запетляла меж древними елями, заросли вокруг становились глуше, свет далёких уличных фонарей давно исчез. Едва ли подходящее место для прогулок четырнадцатилетней девы, но Алиса ничего не боялась. Она ходила сюда уже два года, сперва с папой и мамой, потом только с мамой, потом снова на короткое время с папой, жаждущим убедиться, что «всё под контролем», и, наконец, - одна.

Ещё поворот и Алиса уткнулась в забор.

Нет, не просто в забор – в самый настоящий частокол из заострённых сверху брёвен. Как всегда, она подняла глаза – и, как всегда, увидела здоровенный выбеленный череп на высоком шесте.

Один из многих.

В тёмных пустых глазницах, как и положено, мерцали алые огоньки.

- Уголок Бабы-Яги, - громко сказала Алиса.

Это место построили – якобы – какие-то киношники давным-давно, так давно, что никто в городе и не помнил, болтали, что ещё в войну, собираясь снимать здесь «Кощея Бессмертного». Построить-построили, а снимать то ли не стали, то ли ещё чего-то, в общем, «избушка на курьих ножках» так и осталась стоять в городском парке.

— Эклетричество, однако, — сказала Алиса черепу, вспоминая мистера Артура Уизли из всё того же «Гарри Поттера», мага, испытывавшего неописуемый восторг перед техническими достижениями остального, не-волшебного народа.

Череп подмигнул.

Ворота, впрочем, не сохранились, Алиса вошла на тесный дворик. Избушка в самой его середине, разумеется, была ни на каких не на «курьих ножках», а просто на столбах.

Снег на ступеньках казался нетронутым.

Алиса проворно взбежала на высокое крыльцо, потянула дверь на себя. Это было неправильно — по-настоящему двери следовало открываться вовнутрь, чтобы не замело в январе-феврале, но что ж с этих киношников взять? Как говорится, и на том спасибо.

Сени были темны и холодны. Нормальный человек сразу зашарил бы руками по стене, отыскивая выключатель, но Алиса, вместо этого, просто обмела валенки веником, постучала ими друг о друга, и толкнула вторую дверь.

Четверть комнаты, как и положено, занимала русская печь – по левую руку от входа. Справа стояли какие-то сундуки, над ними – полки. Было дико холодно, но Алиса, тем не менее, скинула тулуп.

Чиркнула спичкой, зажгла свечу, потом ещё одну и ещё. Засветила старую зелёную керосиновую лампу с ещё читавшейся надписью «Артель Красный Промкооператор, 1928». Поёжилась, и полезла в печь, где аккуратной поленницей сложены были сухие дрова.

Казалось невероятным, что не запертый домик в глухой части парка не разгромили, не запакостили и не «расписали туда-сюда по трафарету».

Алиса усмехнулась – как ей показалось, очень взросло, многомудро и понимающе.

Огонь в чёрном зеве взметнулся, взревел бешеным зверем; чтобы согреть вымороженный уральской зимою дом, даже небольшой, печь нужно «гнать» до утра — однако тепло окатило Алису словно морская волна, словно холод в избушке только и ждал команды «отбой!».

Алиса расставила свечи, водрузила керосинку на добела отскобленный деревянный стол; кроме него, в избушку был лишь широкий лежак, застеленный цветастыми лоскутными одеялами, да две лавки возле стола. Ну, и ещё маленькая печечка-пристройка, с двумя старыми чугунными конфорками.

Одеяло уже и вовсе не лезло ни в какие ворота. Как оно могло тут очутиться?

Поставив валенки сушиться, Алиса облачилась в домашние шлёпанцы – в конце концов, тут тоже её дом. В котором ей и предстояло провести остаток вечера, всю ночь, и весь следующий день.

Потом она пойдёт обратно, к родителям, папа должен был вернуться из командировки, они с мамой в четыре руки собирались испечь пирог.

Но пока что – она здесь.

Алиса подошла к оконцу, отодвинула белую занавеску. И, как всегда, застыла, глядя на открывшееся ей.

Избушка всё так же стояла на высоком речном скате, но теперь там, за холмами, на том берегу, вместо многоэтажек Заводского района, вместо огоньков на высокой трубе и градирнях ТЭЦ – лежал совершенно иной город. Иной и абсолютно, совершенно чужой.

Небо над ним заполняло зеленоватое мерцающее свечение, словно в середину клубящегося облака сунули лампу. Порой там проскакивали короткие жемчужные молнии, бесшумные, словно зарницы. Зеленоватый мертвенный свет вцеплялся в чёрные грани небоскрёбов, ну, или нет, не небоскрёбов, но просто высотных домов, какие Алиса видела только на экране – в тридцать-сорок этажей. Здания эти всегда оставались темны, хотя по ущельям улиц меж ними тоже ползали какие-то отсветы.

Чужой город лежал прямо перед ней, а вот если глянуть налево, и где тоже полагалось бы светиться окнам Железнодорожной улицы — высились острые вершины елей совершенно глухого и непролазного леса. Лес этот сомкнул ряды, перемахнул через речку, сплетая корни, обрушивая в поток отжившие своё старые стволы и ухитряясь укорениться прямо на них — и напирал, наступал на чужой город, словно раз и навсегда решив поглотить также и его.

В этом лесу не было ни огонька, ни просвета, угрюмые ряды деревьев сдвинули плечи, и зеленоватые сполохи пляшущих над городом молний бессильно скользили по белой броне из снега, скопившегося на их ветвях.

Алиса какое-то время сидела у окошка, подперев голову — картина эта ей никогда не надоедала.

Но потом встряхнулась, повела плечами и, ни к кому не обращаясь, громко сказала в пустоту:

— Дикая ведьма из Дикого Леса вахту приняла!

* * *

Печь гудела, ровно и солидно, словно двигатель могучего ракетного транспортёра о двадцати четырёх колёсах. Алиса с ногами забралась на лавку подле окна, закутавшись в лоскутное одеяло. В избушке привольно разлёгся полумрак, тёплый и уютный. За печной заслонкой резвилось пламя, рвалось на волю, и жар от него как-то по-особенному проникал сразу «аж до костей», как сказала бы бабушка. Совсем не так, как от обычной батареи дома. Эх, кошку Касю б сюда, ей бы, наверное, тут понравилось…

А по стеклу окошек шуршал снег, шептал что-то неразборчивое, словно обижаясь на Алисино невнимание. Когда она была помладше, то подолгу пыталась вслушиваться в него, тщась разобрать слова, но тщетно. И лишь потом, уже с маминой помощью, поняла, что снег обращается совершенно не к ней.

В избушке тихо. Если же прижаться лбом к холодному стеклу, то даже сквозь снежные крутящиеся струи можно различить мертвенное зелёное сияние там, где лежал чужой чёрный город. Только сияние, а сами башни небоскрёбов утонули в зимней тьме.

Алиса потянулась, подкрутила фитилёк керосинки. Пламя послушно вытянулось, стало посветлее. Мама права — чего так сидеть, или «писать в голове», если можно на бумаге?

Здесь, в избушке, не работают сотовые, гаснут экраны планшетов и ноутбуков. За стенами ещё могут гореть лампочки, а тут, внутри — только свечи да лучины. Ну или вот ещё керосинки, продукция артели «Красный Промкооператор», выпущенные ещё в 1928 году.

Алиса повздыхала, печалуясь над исчезнувшими напряжением и силой тока. Сейчас, пока ещё рано, и впрямь можно вернуться к тому, что На Самом Деле Случилось с Гарри и Гермионой.

«Не права мисс Джей-Кей, не так оно всё было!..»

Она потянула за древнюю латунную ручку, открывая ящик стола. На свет появилась старая школьная тетрадка в линеечку, с изрядно выцветшей, когда-то травянисто-зелёной обложкой и пожелтевшими страницами.

Там же, в ящике, нашлось и перо — не гусиное, разумеется, хотя тоже изрядно старое, времён даже не Алисиной мамы, а бабушки. Не шариковая ручка, не гелевая, даже не чернильная самописка с поршнем — нет, настоящее перо, со стальным наконечником, как у копья, каким только и можно выводить то самое, настоящее «николаевское рондо».

У самого острия — «вставочки» — и железного обшлага вокруг — тёмно-зелёная полировка аккуратно срезана бритвой и прямо на дереве выведены мелкие, но донельзя аккуратные буквы «Кренёва Катя, 5-ый „А“».

Так звали бабушку, когда она ещё не вышла замуж за дедушку.

Ещё в ящике обнаружились и розовая промокашка, и плоская чернильница-непроливайка, и деревянный пюпитр, совсем древний, дореволюционный, с аккуратно вырезанной сверху и заполированной надписью: «Т-во Э.Гарднеръ и Сынъ»

Тетрадку полагалось устроить на пюпитре, раскрыть страницы, прижать сверху специальной поворотной скобкой. Обмакнуть перо, и…

Алиса с каким-то тихим удовольствием проделывала все эти манипуляции со старыми, давно ушедшими из «настоящего мира» вещами. Это так не походило на всё, чем Дикой Ведьме Из Дикого Леса приходилось заниматься там, дома и в школе. Подружка Светка Корякина так и вовсе болтала, что скоро писать от руки вообще не будет нужно, а всё тексты они станут набирать, как и положено, на клаве.

Тогда, на переменке, в девчоночьем кружку, Алисе это казалось «кульным», крутым и само собой разумеющимся; а теперь вот, сидючи за деревянным столом, над маминой тетрадкой, с бабушкиным пером в пальцах и перед прабабушкиным пюпитром — уже совсем нет.

Что-то оставалось в этих немудрёных вещицах, что-то от их прежних владелиц — скромной гимназистки с длинной косой, или лихой пионерки.

В конце концов, чем же ещё писать Дикой Ведьме, если не пером и чернилами? Ну разве что перу и впрямь надлежало сделаться гусиным.

«Джинни это ошибка, досадная и тяжкая, но ошибка. Герми была своим парнем, а не девчонкой, вот и всё. Он так привык, так вышло само собой; и вот настало время всё исправить. Руки Гермионы легли ему на плечи, а его ладони сами собой коснулись её тонкой талии. Герми зажмурилась и, похоже, даже перестала ды…»

Алиса перевела дух, вновь обмакнула перо, поднесла к бумаге —

У-у-у-ух, тяжко вздохнул кто-то за стенами избушки. У-у-у-ух, донеслось сквозь ветер и снег, и столешница ощутимо вздрогнула. Сквозь черноту окон стала видна медленно расплывающаяся в небе блёкло-зелёная клякса, словно в стакан с водой капнули изумрудных чернил.

Алиса едва не подскочила.

Славно начиналась ночка, нечего сказать.

Она быстро закрыла тетрадь. Прости, Гарри, придётся чуточку потерпеть.

Теперь накинуть верный, как смерть тулуп, влезть в валенки, натянуть балаклаву, поспешно зажечь фонарь со смешным названием «летучая мышь» и выскочить под хлещущие струи снега.

Не видно ни зги. Даже красных огоньков в глазницах у черепов — они все смотрят наружу, не внутрь. Взвывший ветер почти вдавил Алису в дверь, так, что у неё даже вырвалось Не Очень Хорошее Слово, какое совершенно необязательно слышать её родителям.

— Врёшь, не возьмёшь! — гордо крикнула она метели и тотчас пожалела — старая карга Вьюга Бурановна метко швырнула ком снега ей прямо в рот. — Тьфу! Ну, погоди у меня!.. Весной посчитаемся!.. — Алиса поспешно подтянула балаклаву до самых глаз.

Вот и ворота. Ага, смотрите, голубчики? — Алиса увидала разгоревшиеся ярко-алым глазницы черепов. Ну, давайте, готовьтесь, зуб даю, это «уууух» неспроста!..

Та сторона неба, где располагался чужой город, полыхнула зеленоватым, да так, что стало светло, как днём. Едкий и ядовитый свет ворвался во все углы и закоулочки, беспощадно высветил всё, и Алиса, спотыкаясь, бросилась прямо туда, через деревья, к речному обрыву; снег наотмашь хлестнул по лицу, но остановить её уже не смог.

— На семи холмах, — сквозь зубы процедила Алиса, — у семи ключей, горюч-камень спит, а с камня' того жар-река бежит…

Вьюга вновь попыталась запечатать ей рот, залепить губы снегом, но на сей раз лишь бессильно мазнула по балаклаве.

Алиса проломилась сквозь деревья, легко прыгая по наваленным сугробам.

Вот и обрыв, вот и скованное льдом русло, вот и зелёное сияние на всё небо, окончательно прогнавшее ночной мрак. Она невольно оглянулась — огни её родного города испуганно скрылись, зелёное пламя властвовало невозбранно.

Алиса почти скатилась к самой кромке льда, не переставая шептать слова, что её школьным подружкам показались бы нелепыми и бессмысленными.

У-у-у-ух, вновь сказало что-то за рекой, и Алиса заметила, как дрогнули, отрясая снег с ветвей, высоченные ели глухого леса по левую от неё руку.

Она замерла, только сейчас сообразив, что выперлась на всеобщее обозрение, что она сейчас — как на ладони в этом жёстком зелёном свете, словно в диковинной операционной, откуда изгнаны все до единой тени.

— Дура!

Но тут снег на противоположном берегу вспыхнул изумрудным пламенем, грянул тяжкий грохот, и Алису безо всяких церемоний впечатало спиной в крутой берег, запорошив глаза.

И в этот же миг в зелёном сиянии возникли две человеческие фигурки. Тонкие, стройные, они казались совершенно раздетыми — по контрасту с закутанной по самые глаза Алисой. Ловко и легко перебирая ногами, они заскользили по льду — прямо к ней.

Казалось, над лесом вот-вот взойдёт зелёное солнце. Ночь трусливо бежала, не находя убежища даже в лесной чащобе. Яростные смарагдовые сполохи рвали небо, тяжкие «у-у-у-ух» не смолкали, и Алису всякий раз подбрасывало, словно при землетрясении.

— Ой, мама-мамочка!..

С таким Дикой Ведьме из Дикого Леса не приходилось сталкиваться за все два года её дежурств.

* * *

Мама резко захлопнула ноутбук.

Захлопнула и выпрямилась, замерла, напряжённо прислушиваясь. Пальцы её сплетались и расплетались, словно она вела стремительное forte на рояле. Глаза её напряжённо сузились, губы плотно сжались и побелели.

— Так, — прошептала она. — Значит, вот так…

Нет, она не кинулась одеваться, не бросилась к дверям. Вместо этого — распахнула кухонный шкафчик, с лихорадочной поспешностью принявшись выставлять в круг чёрные свечи.

— Вы — так, ну, а мы вот этак!...

* * *

Зелёная молния хлестнула по вершинам тёмных елей, бесшумная, призрачная. Тяжкое «у-у-у-х» докатилось позже, совсем не похожее на обычный гром. Алиса попятилась, и толстенные стволы поспешно сдвинулись, закрывая Дикую Ведьму.

— Ой, мама-мамочка!

Над ледяной гладью реки понеслась, заструилась чёрная вьюга, словно кто-то щедро плеснул в пасть жадному ветру целый самосвал угольной пыли. Две человеческих фигурки стремглав бежали к Алисиному берегу, ловко перепрыгивая через буранные плети, так и норовившие захватить им ноги.

Алисе стало жарко, по лицу потёк пот. Она забыла про холод, про снег и ветер, даже про зелёные молнии.

Двое явно бегут, явно спасаются — она должна помочь, во что бы то ни стало!

Тяжкий вздох донёсся и слева. Там, где возвышался глухой бор, непроглядный и непроходимый в чаще что-то зашевелилось, вздрогнули острые копья вершин, кто-то сердито ворочался, так, что в деревьев валились вниз высокие боярские шапки чистого белого снега.

Алисе словно кто-то гневно задышал в затылок.

— Нет-нет-нет-нет…

Ну что за невезение! Ну почему это должно случиться именно с ней?!

Потому что ты — Дикая Ведьма Из Дикого Леса, вот почему!

«Не трусь», вдруг прошептал ей на ухо мамин голос. «Не трусь, делай всё, как мы с тобой учили…»

Мама, ты тут!.. Благодарность, горячая и захватывающая, ворохнулась в груди. Но — что ж это, мама думает, она совсем никчёмная, ни на что не годная?!

— Мам, да я справлюсь!

«Конечно», прошелестело за плечами. «А ты — отойди», сказал мамин голос кому-то другому и горячее дыхание несколько отодвинулось.

Я всё помню. Я всё-всё помню. Все слова.

— На море, на окияне, на острове Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь…

Ох, как же было тяжко зазубрить все эти словеса! Хуже всех английских фьюче перфект ин зэ паст и тому подобной мозгодробительности.

Но зато с каждым словом древнего заговора Алиса ощущала, как отступает мороз, как утихаем ветер, а она сама словно растёт, плечами расталкивая колючие ветки.

Черные петли, взвихрившиеся вокруг пары беглецов — а Алиса ни на йоту не сомневалась, что это именно беглецы — разорвало в клочья.

Один из убегавших, уже растянувшийся было на льду — его подсекло ноги — поспешно вскочил.

Зелёная молния прянула, казалось, в самое лицо Алисе. Она потянулась, слишком сильно потянулась помочь тем двоим на льду — и забыла, совсем забыла закрыться, забыла про защиту, забыла, дурёха!

…По лицу словно обожгло хлыстом. В глазах всё вспыхнуло, заговор прервался. В спину ударило сугробом и чем-то ещё твёрдым.

«Алиса!»

«Хррм, хррм», сказал кто-то сумрачным басом.

«Вставай», продолжал он же.

Горячее дыхание коснулось щёк, лба, подбородка, размытая тень наплыла и исчезла, едва Алиса, тряся головой, пришла в себя.

Точно — её откинуло в сугроб, впечатало спиной аж до самого ствола.

У-у-ух, вновь пронеслось над рекой и над вершинами. Зелёные потоки плясали, сплетаясь и вновь расплетаясь, скакали, вертелись, опускаясь всё ниже.

Вставай, Дикая Ведьма!

Вставай и говори слова! Направляй, что должна направить, гони, что должна гнать!

— … лежит бел-горюч камень Алатырь. Как он крепко лежит предо мною, так бы у злых людей язык не поворотился, руки не подымались, а лежать бы им крепко, как лежит бел-горюч камень Алатырь…

Да, это не с мамой спорить о длине юбки…

— … А будет мое тело крепче камня, тверже булату, платье и колпак крепче панциря и кольчуги. Замыкаю свои словеса замками, бросаю ключи под бел-горюч камень Алатырь. А как у замков смычи крепки, так мои словеса метки…

Лёд на реке треснул, и огромная голова — с карьерый Белаз — вдруг высунулась из чёрых вод. Отродясь не было в тихой речке таких глубин, отродясь не водилось там никого, кроме ершей да карасей.

Покрытая чешуёй, с парой громадных выпученных глаз-тарелок, с зелёными усами, словно водоросли, с торчащими нелепыми воронками ушей, а на темечке — корона из коричневых склизских коряг.

Здоровенные перепончатые лапы потянулись над льдом, схватить беглецов, что, падая, уже добрались почти до сугробов подле самого берега.

— Ты, водяной, не вертись, а ты, притолка, не свихнись. Вертелось бы, свихнулось зелено вино в чаше; и вертело бы вино, и свихнуло бы вино все притаманное, неведомое, да что не слыхано, да что не сказано в таком-то дому, на такову-то беду. А буде ты, водяной, завертишься, а буде ты, притолка, свихнешься, ино будет вам от меня лютово неволье, да злово томленье!..

Попробуйте выпалить это за считанные секунды и единым духом.

Обладатель зелёной башки недоумённо уставился Алисе прямо в глаза — мол, чито енто исчо тут тако за чудо?

Встряхнулся, сбрасывая путы слабенького заговора «на воду», и ловко схватил одного из беглецов за ногу.

— Ой-ой-ой! — взвизгнул девчоночий голос.

— Тодри! — а это был голос уже мальчишеский.

— Ах, ты так?! — рассвирепела Алиса, забывая разом и про боль в лице, и про ушибленную спину, а заодно и про то, что она совсем-совсем раскрылась. — Ну, получай!

— Слово моё крепко! Стыла вода, лёд стыл, стыло всё, мёртво!

На плечо легла невидимая мамина рука.

«Давай, Алиса! Давай, коль начала!»

И Алиса, словно стоя у доски, когда ответ знаешь на ять, дала себе волю.

Лёд вокруг водянника вздыбился, наваливаясь на него, вдавливая обратно в чёрную полынью. Зелёные усы его возмущённо встопорщились, буркалы выпучились ещё больше, а перепончатые лапы поспешно отдёрнулись.

Водянник глядел на Алису ну точь-в-точь как папа, когда она, случалось, сносила что-нибудь соседское, проборматывая про себя новый заговор.

А водянник вообще может наябедничать, интересно?

— Н-ну из-звини, — только и смогла выдавить Алиса. — Лапы тянуть не надо было куда не просят!

Беглецы взбирались по откосу, Алиса поспешила им навстречу.

* * *

Их было двое, мальчишка и девчонка, оба в матово поблескивающих чёрных комбинезонах, что казались второй кожей. Ни застёжек на виду, ничего. Оба… красивые. Угу, оба. Мальчик высок, строен, узок в бёдрах, но широк в плечах, и бицепсы такие… прорисованные. Запорошенная снегом копна светло-соломенных волос, серо-стальные глаза, волевой подбородок. Ой-ой-ой мамочка…

Алиса вдруг ощутила, что краснеет.

Девчонка тоже была хороша. Выше Алисы, с осиной талией и уже заметной грудью. Такие же соломенно-золотистые волосы, но глаза голубые, большие, словно у персонажей манги. Помешанная на анимэ подружка Светка небось тотчас вспомнила «ну точь-в-точь такого же» персонажа; в голове у Алисы закрутился совершенно неуместный тут як-цук-цоп.

— Э-э… — начала она, не зная, как начать.

«Когда не знаете, что сделать, делайте книксен».

Что за чушь мне в голову лезет?! Не-не-не, я на него смотреть не буду, вот не буду и всё тут…

— Помоги нам, — девушка вдруг схватила Алису за руку, потащила прочь от реки, вглубь леса. Говорила она по-русски с лёгким акцентом, слегка растягивая гласные. — Помоги, за нами гонятся…

Над замершей рекой, где уже застыли ледяные надолбы там, где Алисин наговор остановил водяного, бушевала метель. Снежные петли метались туда-сюда, вслепую хлестали по льдистой глади, задевали и утонувший в сугробах берег, мало-помалу подбираясь всё ближе и ближе. Снег засыпал волосы Алисиных гостей, и надо было что-то делать.

Но… но…

С противоположного берега, от чёрного города, от зеленых облаков вынеслась исполинская белая петля, сплетённая из туго свёрнутых снежных струй, за миг до этого улеглась метель, точно по волшебству. Словно кто-то втянул в рот весь снег над рекой и дунул, выпучивая глаза, так, что петля полетела дальше и точнее других, рухнув прямо туда, где стояли Алиса с беглецами.

Застонали-затрещали сосны с елями, полетели обломанные сучья, белая стена взметнулась почти перед самой Алисой, стремительно надвинулась, тесня всю троицу обратно к реке.

Девочка-беглянка завизжала, мальчишка, напротив, расправил плечи, бросился вперёд, закрывая её и Алису. Неведомо, что он этим хотел добиться, только помешал.

Алиса что было сил пихнула его в спину.

— Брошу слово крепкое, как камень уральский, как скала, разобью-раскрошу, силу злую развею, а ты не поддавайся, камень, а ты поднимайся, камень, заслони путь-дорогу, зло об тебя развеется!

Не шибко получился наговор, прямо скажем, но — прямо перед Алисой снег вздулся огромным горбом, словно там заворочался невиданный зверь. Вздулся, задрожал, осыпался, открывая серую спину здоровенного камня, прикрывшего их от белой петли.

Та налетела прямо на него, расплескалась облаком мути, словно волна, разбивающаяся о прибрежную скалу. Взметнувшиеся остатки подняло аж над вершинами сосен, всё вокруг заполнило белесой хмарью, липкой и холодной, не морозной, а именно холодной.

Разорванная петля зазмеилась бессильно прочь, скользя меж вековых деревьев, обдирая им кору со стволов и ломая сухие сучья. Мимоходом Алиса подумала, что теперь тут работы на неделю — каждое пораненную сосну уврачуй, каждой ели помоги…

— Бежим! — крикнула девчонка, и первая метнулась прочь, не разбирая дороги. Метнулась влево, туда, где неподалёку от Алисиной избушки начинался глухой зимний лес, непролазная чаща.

— Стой! — Алисе пришлось самым невежливым образом хватать беглянку за плечо. — Не туда!

Девчонка резко крутнулась, мгновенно сбросив Алисину руку. Голубые глаза сузились, губы сжались — казалось, сейчас ударит.

— Спокойно, Тодри, сестрёнка, — встрял мальчишка. — Угомонись. Досточтимая девочка, покорно прошу простить мою сестру. Мы бежали…

Он выразительно взглянул на голубоглазую Тодри.

— Д-да… прости, девочка, — выговорила та. — Прости, я… это у нас всё оттуда… я не хотела…

— Да всё в порядке, — поспешно сказала Алиса. — Только туда и впрямь бежать не надо, скверно может выйти. Давайте за мной, Тодри и…

— Теад, — с готовностью представился мальчик, быстро поправив волосы и слегка кланяясь, — Теад, брат Тодри, к вашим услугам, девочка…

— Меня вообще-то Алисой зовут, — сообщила Дикая Ведьма. Как-то не шибко привычно, когда тебя ровесники зовут «девочкой»!

— Алиса, очень приятно, — Тодри протянула руку. Ладонь у неё была узкая, однако очень, очень крепкая.

— Спасибо за помощь, — Теад сложил руки перед грудью, чуть наклонил голову набок. — Если б не ты, нас уволокло бы обратно…

— И сразу в Парилку, — мрачно сказала Тодри.

— Парилка? Что это? И откуда вы русский знаете?

— Э-э-э… дорогая Алиса… я боюсь показаться невежливым и навязчивым, но нет ли у тебя где-то поблизости какого-нибудь убежища? Нам пришлось бежать налегке, как есть, безо всего, что мы запасли…

— Ох, ох, прости, — спохватилась Алиса. — Конечно, есть убежища. И совсем рядом. Идёмте!

…Со стороны реки кто-то невидимый пялился им в спины холодным и злым взглядом. Не дикий лешак и явно не водянник. Алиса решила не оглядываться и вообще не показывать виду, будто что-то заметила. Сперва и впрямь надо людей обогреть…

Пока шли, Алиса несколько раз ловила на себе взгляды Теада. Весьма заинтересованные взгляды. Так на неё уже смотрел Колька Иванов из параллельного, смотрел-смотрел, а потом как-то засунул в рюкзак письмо с признаниями в любви.

Торди тоже посматривала. И поджимала губы. Совсем как задавака Михаськина из параллельного «б».

— А как… — несколько раз начинала было Алиса, но Теадд выразительно прижимал палец к губам.

— Не здесь. Не сейчас. В убежище.

И говорил, зараза, так убедительно, если не сказать повелительно, что Алиса послушно умолкала.

Избушка её ждала их — тёплая и светлая. Мерцала на столе верная керосинка артели «Красный Промкооператор». Эх, жаль, кота у неё тут нет. Какая ж ведьма без чёрного кота? Насмешка одна.

Пришлецы ввалились в горницу.

— Ух! Ох! Ой, наконец-то…

Тодри, не обметя чёрные блескучие сапожки, протопала прямо к лавке, наклонилась, поморщилась, сделала движение, будто хотела сесть, но в последний момент раздумала.

— Девочка! Чем протереть, у тебя найдётся?

Мои лавки чистые! — возмутилась про себя Алиса. Чистые! Нет там никакой грязи! Ишь, фифа какая!.. «Чем протереть»!..

Алиса уже почти добавила шёпотом Ещё Одно Нехорошее Слово, Которое Не Должны Слышать Родители, но вовремя удержалась.

Будь снисходительна. Ты куда сильнее, чем эти беглецы. Быть может, они принадлежали к какой-нибудь «высшей касте» или что там у них вместо каст. Быть может, они с рождения привыкли, что им прислуживают, что подают вытиральники и протиральники…

— Полотенце подойдёт? — стараясь, чтобы это прозвучало не слишком наезжательно, спросила Алиса. Тодри поджала губы, слегка отстраняясь, рассмотрела протянутый Алисой вышитый рушник.

— Ну, если ничего другого нет… — процедила она. Взяла рушник, махнула несколько раз по лавке. Брезгливо кинула на пол.

— Тодри, — холодно сказал её брат. — Ты обижаешь нашу хозяйку. Здесь некому подбирать брошенное, куботов нет. А полотенце, между прочим, непростое. С оберегами, со священными символами. Подбери и извинись.

Голубые глаза Тодри метнули молнию, однако Теадд лишь усмехнулся. Красиво и уверенно.

— Подбери, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — проворчала Тодри, аккуратно поднимая рушник. — Прошу прощения, де… Алиса. Прошу прощения, уважаемая хозяйка. Я действительно привыкла, что всё брошенное у нас подбирают механизмы. У вас ведь такого нет?

— Не-а, нету, — помотала головой Алиса. — Мы всё сами, сами… — она машинально разглаживала рушник. Разумеется, абсолютно чистый. — Садитесь, садитесь! — она поспешно махнула печке, та послушно загудела, пламя билось под конфорками. — Сейчас чай будем. Вы ведь пьёте чай? Ой, что я — чай, это такой…

— Мы знаем, — мягко улыбнулся Теадд. Улыбнулся так, что Алисе немедля захотелось глупо захихикать и состроить ему глазки, словно какая-нибудь, ойойой, Михаськина. — Чай — это замечательно, Алиса. Тодри! Ты будешь рассказывать?

— Давай я, — с деланой небрежностью сказала голубоглазая гостья.

Алиса поспешно брякнула полный чайник на огонь. Строго посмотрела — закипай давай, да поживее! Сгребла собственный тёплый тулуп, лоскутное одеяло, поднесла гостям:

— Накиньте. Вам согреться надо.

— Спасибо, Алиса. Сразу видно опытного Стража.

Алиса зарделась самым что ни на есть девочковым образом.

— К-какой Страж?

— Как это «какой»? Ты Страж Путей, Алиса. Избушка твоя — на перекрёстке. Тут сходятся в одну точку аж три мира. Во всяком случае, три видимых. И, по-моему, самое меньшее два непроявлённых. А ты — охраняешь границу. Верно?

— Верно, — согласилась Алиса. Соглашаться с Теаддом было донельзя приятно. — Только меня никто никогда так не называл.

— Можно и не называть, — вступила Тодри, искоса поглядывая на братца. — Страж всё равно Страж. Мы должны рассказать тебе нашу историю, а ты решишь, можно ли пропускать нас дальше.

Верно. Алиса должна была это делать. Как, впрочем, и многое другое, но параграфы наставлений, что давала ей заучивать мама, из головы, как назло, куда-то испарились.

Эх, ты. А ещё Михаськину ругала и над ней смеялась! — рассердилась на себя Алиса.

Чайник, очевидно, проникся важностью и ответственностью задачи: засвистел, запрыгал, крышка заскакала, словно толпа перебравших гномов.

— Чай! — кинулась Алиса доставать заварку и чашки.

Тодри благодарно кивнула — на сей раз не поджимая губ и не посылая ледяных взглядов.

— Так вот, Алиса, наша история. Я знаю, Стражи из твоего мира не ходят на наш берег. В другой мир — мы зовём его Лигнум — ходят. А в наш — нет. Почему, Алиса? Ты не знаешь? О-ох, как же хорошо… — она отхлебнула горячего чаю.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. Она ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь ходил бы в тот дремучий лес, что высился по левую руку, где под корнями деревьев исчезала пограничная река. — Мы не ходим, не тревожим…

не вмешиваемся…

— А не мешало бы, — наставительно заметила Тодри, но тотчас сменила тон, заметив осуждающий взгляд брата. — Потому что порядка, боюсь, там не больше, чем у нас, в Империуме.

— Империуме?

— Так можно назвать наш мир. Мы пользуемся знакомой тебе латынью. Всё-таки из всех известных мы продвинулись дальше всех по пути прогресса, хм-хм, н-да. Название не слишком оригинальное, но… мы привыкли.

Она вновь отхлебнула чаю, покосилась на ярящийся в печке огонь.

— Мы очень сильно опередили вас. Победили почти все болезни. Люди живут долго-долго, триста-четыреста лет. Давно создали искусственный интеллект. Обнаружили неисчерпаемые — в пределах отпущенного нашей Вселенной срока — источники энергии.

— Хорошо вам, — воспользовалась Алиса очередным глотком чая, сделанным рассказчицей. — Позавидовать можно.

— Многие и завидуют, — без улыбки кивнула Тодри. — В том числе из других миров.

— А до звёзд вы добрались? Нуль-транспортировку открыли? Подпространство? Слипспейс?

Гости несколько недоумённо переглянулись.

— Нуль-транспортировка? Постой… — Тодри прижала указательный и средний пальцы к правому виску, задумалась на миг, словно к чему-то прислушиваясь. — А, поняла. Видишь ли, Алиса… у нас… очень особый мир. — Она замешкалась.

— У нас, представь себе, нет звёзд, Алиса, — усмехнулся Теадд.

— Как это «нет звёзд»? — опешила Дикая Ведьма.

— А так. Помнишь, рисовали плоские миры в книжках? В детских?

— Ага… — кивнула Алиса, но в этот самый миг не она, но та самая Дикая Ведьма, «Страж Путей» или как там ещё, напряглась: откуда гостю из другого мира знать, что и как рисуют у нас в детских книжках? И про язык они до сих пор ничего не объяснили…

— Так вот у нас такой плоский мир и есть. Ну, не плоский, конечно, а шарообразный… («Ничего себе „такой плоский“!» — фыркнула Тодри)

— Шарообразный, сестра, шарообразный, только пространства вокруг него нет.

— Как нет? — по-прежнему не понимала Алиса.

— Особые свойства пространства. Оно у нас свёрнуто, ну, как тюрбан турецкий — понимаешь?

Теадд демонстрировал поистине обширные познания в земной этнографии.

— Тюрбан, ага, — Алиса кивнула. — А солнце как же, звёзды там, луна?

— Ты хоть раз видела над нашим городом луну или звёзды? — встряла Тодри.

Пришлось согласиться, что не видела. Тучи вечные видела, зелёные молнии — сколько угодно, а вот луну или звёзды — никогда.

Тут, конечно, возникала масса вопросов, а как в тот мире меняются времена года, откуда там снег, откуда, собственно говоря, берется дневной свет и так далее и тому подобное, но Тодри выразительно кашлянула, и Алиса прикусила язык.

— Итак, — внушительно сказала голубоглазая гостья, — вопросы физики, космологии и географии оставим на потом. — Просто примем как данность, что космоса у нас нет. И это… наверное, это… а, может, и что другое… в общем, у нас всё очень жёстко. Государство-машина. Люди-винтики. Тебе это должно быть знакомо.

Алиса покачала головой.

— Не очень.

— У вас этого нет, — с лёгкой надменностью сказала Тори. Отхлебнула чаю — очень элегантно. Она вообще всё делала элегантно. Сидела, держала чашку, говорила…

— Муравейник, Алиса, муравейник. Человейник, точнее. Всяк сверчок знай свой шесток. Люди-функции. Учёт и контроль. Ты выполняешь свою функцию на достаточном уровне или… тебя заменяют.

— Разумеется, тех, кто глуп, — небрежно сообщил Теадд. Сидел, закинув ногу на ногу, спиной к столу, откинувшись и опершись локтями. Тонкий чёрный комбинезон — или что это у него? — плотно прилегал к телу, так, что можно было разглядеть прорисованные кубики пресса.

Ой, мамочка.

Ни у кого из знакомых мальчишек Алисы не было таких мускулов. И такого взгляда, снисходительного и слегка покровительственного. И никто не умел сидеть так свободно.

Даже сейчас, он, беглец, выглядел так, словно только что вышел из модного салона. Лоскутное одеяло, что достала Алиса, всё досталось Тодри, её брат им пренебрёг. Ой, а она, а она?! Валенки, старый свитер, удбоные, но бесформенные штаны… А Тодри-то, Тодри, и сейчас — в макияже, что ли? Кожа мягко блестит, глаза аккуратно, почти незаметно, подведены, лёгкие тени на веках, на губах помада… Суперстойкое оно у них, что ли?!

А я — не накрашена, не причёсана, ногти какие обломаны, а какие и обкусаны…

Алиса поспешно спрятала руки за спину. А это мама, всё мама! Заставила одеться как… как… как я не знаю кого! А ведь я ей говорила, говорина, что надевать надо было нормальное! Теперь сижу красная, как рак.

Только теперь она сообразила, что какое-то время просто не слышала слов Тодри. А, сообразив, поймала улыбающийся взгляд Теадда, и покраснела уже не просто «до ушей», но и «до корней волос».

Тодри кашлянула, глядя на брата.

— Так вот, Алиса. Суровые тесты, о которых я начала…

— Сестра, пожалей нашу хозяйку, — рассмеялся Теадд. — Суть в том, Алиса, что надо всё время подтверждать свою… функциональность. Постоянно, каждый день. Иначе — тебя понижают, — с этим словом у него загадочно упал сам голос. И он вновь посмотрел на Алису так, что ей пришлось сжать за спиной кулаки, чтобы не начать глупо хихикать.

— П-понижают? — пролепетала она, чувствуя, что жарко пылают уже не только щёки с ушами, но и затылок, и шея, и, кажется, всё остальное. Даже взглянуть на Теадда было страшно. Почему, ну почему нет какого-нибудь способа, чтобы она, Дикая Ведьма из Дикого Леса, Страж Путей и всётакоепрочее, выглядела бы так же сногсшибательно, как Тодри?!

— Понижают, Алиса, — Тодри метнула ещё один пронзающей взгляд на брата, который лишь с усмешкой развёл ладони, дескать, я-то тут причём? — Понижают категорию. Переселяют на жилые уровни, что ближе к земле, а там… — она сощурилась и не то фыркнула, не то презрительно усмехнулась. — В общем, не мёд и не сахар, как вы бы сказали. Уменьшают паёк. Ещё есть возможность подняться, но это уже труднее, слишком много сил начинает забирать… э-э-э… повседневное выживание.

— Хищная биосфера, — небрежно бросил Теадд. — Не слишком приятно просыпаться в обнимку с плотоядными псевдолианами, залезающими тебе под одеяло!...

И посмотрел Алисе прямо в глаза. Чуть искоса, приопуская веки. Уверенно, покровительственно. С симпатией. Да-да, с симпатией, честное слово!...

Воображение Дикой Ведьмы взбрыкнуло, как норовистый конь. А вдруг он потянется к ней, положит руку на плечо?... А-а-а-а!... Она попыталась зачем-то встать, безуспешно скрывая смущение, но в результате просто сбила собственную позабытую кружку с чаем, едва не залив и Теада, и Тодри.

Кружка покатилась с оглушительным, как показалось Алисе, грохотом, словно прямо тут, в избушке, разразилась гроза. Тодри безгливо поджала щёгольские сапожки.

— Алиса! Аккуратнее, милая.

Раздражённо и недовольно, тоном человека, привыкшего приказывать и имеющего на это полное право.

Больше всего Алисе хотелось сейчас просто и безыскусно провалиться в подпол.

— Тодри, сестрица, — поморщился Теадд. — Осади назад. Это всего лишь чашка. Что за шоу ты тут учиняешь?

Алиса застыла ни жива, ни мертва. Хотя Теадд был совершенно прав, и это всего лишь чашка… господи, как говорит мама, ну почему я такая неуклюжая корова?! За кого он меня теперь принимает?

— Страж должен быть аккуратен, собран и сосредоточен, — поджав губы, сообщила Тодри. — Я б себе такого ни за что не позволила, особенно, когда у меня под боком такой мир, как Лигнум.

— Прекрати, сестра, — холодно бросил Теадд и сердце у Алисы заколотилось — он её защищает! Он защищает её! Ему не всё равно!... Ой-ой-ой!...

Кажется, у меня теперь щёки всегда будут цвета варёной свёклы.

— Алиса, не сомневаюсь, достойный Страж, и дело своё знает. Давай лучше поможем ей прибраться.

— Нет-нет-нет, я сама, — в отчаянии выпалила Алиса, бросаясь в угол, где должна была лежать тряпка. Тодри тоже поднялась, с недовольным видом, но тем не менее с братом спорить не решилась.

— Извини, Алиса. Я… не хотела тебя обидеть. Прости, я… — взгляд исподлобья на брата, — я ещё несколько не в себе после бегства.

— Ничего, ничего, — язык у Дикой Ведьмы заплетался самым позорным образом. Она сейчас готова была простить и Тодри и вообще весь мир.

Теадд же тем временем успел завладеть тряпкой и, пока девушки обменивались любезностями, принялся деловито протирать лавку и пол.

— И всех-то дел, — небрежно заметил он, легко отразив панические попытки Алисы выхватить тряпку у него из рук. — Садитесь, девчонки, не стойте, как укоры совести! Тодри, продолжай.

Сестра Тедда чуть прикусила губу, но кивнула.

— Так вот, Алиса, брат мой был совершенно прав. На нижних уровнях — хищная биосфера, полуживотные, полурастения. Там постоянно нужны рабочие руки и там опасно. Поэтому тесты… должны обеспечить постоянный приток туда людей. Особенно молодых, как мы, как ты. Мы гибче, лучше обучаемся, легче приспосабливаемся, лучше выживаем.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге