Меткий стрелок. Том IV

Глава 1

Меткий стрелок. Том IV

Мне снилось, что звенит будильник и пора вставать на работу. А так не хочется! Я открыл глаза, рывком сел в кровати. И тут же понял — 1898-й год, дом Лазаря Полякова, Москва. Голова слегка гудела с похмелья, во рту поселилась сушь египетская.

Я откинул тяжелое одеяло, почувствовал запах дорогих сигар, в дыме которых провел вчера весь вечер. Прием у Полякова… Пили шампанское, потом коньяк.

Дом банкира гудел, словно растревоженный улей, от множества голосов, смеха, и приглушенного звона хрусталя. Лазарь Соломонович, в мундире тайного советника, с орденами, порхал от одного гостя к другому, словно опытный дирижер, управляющий сложным оркестром. Его глаза горели, улыбка была широкой и искренней, и он, казалось, наслаждался каждой минутой этого тщательно спланированного представления. Лазарь представил меня буквально всем, словно заезжую поп-звезду. «Шериф Юкона», «Король Клондайка», мне кажется, что половину эпитетов он придумывал прямо на ходу. Это льстило, но в то же время слегка раздражало, поскольку я прекрасно понимал, что мне не нужны были его рекомендации. Весь мир и так знал про клондайкскую лихорадку, имя шерифа Юкона, благодаря только что вышедшему в России переводу книжки Лондона, было на слуху, и мой статус уже не требовал подтверждений.

В череде гостей, что проходили мимо, мелькали все ключевые фигуры московского капитала. Текстильный клан представляли Савва Морозов и семья Прохоровых, чья Трехгорная мануфактура была известна по всей России. Морозов, крепкий, с окладистой бородой, производил впечатление человека цельного, но несколько тяжеловесного, словно гранитная глыба, а Прохоровы, наоборот, казались более резвыми, деловыми.

Зерноторговцы, Эрлангеры и Бугровы, были более шумными, их голоса, казалось, звучали более громко, чем у остальных, словно они привыкли перекрикивать гул рынка. Они, кстати, первыми и поднабрались, практически не закусывая спиртное. Но оставались на ногах и не дебоширили. Опыт! Уже поздно вечером, прибыл Павел Рябушинский, его появление было тихим, почти незаметным, но от него, казалось, исходила какая-то особая, скрытая сила.

Банкиров, помимо самого Лазаря, представлял глава московского биржевого комитета Николай Найденов. Это был сухощавый человек с тонкими, нервными пальцами, его взгляд был острым, хищным. К моему удивлению, на приеме были иностранцы. Лазарь позвал француза, Густава Гужона, владелица Московского металлического товарищества. Впрочем пил лягушатник вполне по-русски, да и говорил чисто, без акцента.

От золотопромышленников присутствовал Гинцбург, пожилой, с морщинистым лицом. Именно его убыточные ленские прииски и пытался мне сходу «продать» хитрый Поляков, расписывая их невероятные перспективы. Тут у нас состоялся вполне деловой и предметный разговор. Было любопытно узнать о содержании золота в руде, способах добычи и проблемах. Последние были понятны — на приисках пили как не в себя. Пришлось установить сухой закон и даже привлекать армию, чтобы прищучить местных бутлегеров. Они назывались «спиртоносы» и таскали бухло на коленях, скрываясь от казаков в низких ленских кустах и деревьях.

Это было забавно. Понятно было, что реальность там гораздо менее радужна, чем об этом с юмором рассказывал Гинцбург.

Позднее, когда большинство гостей уже разошлись, и мы, небольшой группой, оказались в курительной комнате, за коньяком, я решил разыграть свою партию. Атмосфера была более расслабленной, дым сигар витал в воздухе, а приглушенные голоса создавали фон для более откровенных разговоров. Я повторил мизансцену из «Двенадцати стульев» под названием «Отечество в опасности!». Спокойным голосом начал объяснять толстосумам, что нарождающаяся русская буржуазия требует представительства во власти, что иначе все их капиталы, все их усилия не стоят ровным счетом ничего. Нет, никаких крамольных речей о свержении монархии я не произносил. Но слова «Парламент» и «Конституция» прозвучали. По первой реакции я понял — попал в яблочко. Похоже, эти идеи среди московских тузов уже обсуждались, но не так открыто и откровенно.

Впрочем, уже после курительной комнаты, Лазарь вернул меня с небес на землю.

— Половина из них, если не больше, при первой же возможности побежит в охранку доносить. Тот же Гинцбург.

— Да и вы тоже сообщите — пожал плечами я — Например, Трепову. Иностранец вел опасные речи, про парламент, про конституцию. Вы, дескать, сами были крайне возмущены, но не смогли остановить этого безумца.

Лазарь удивился, его брови приподнялись.

— Но… как же так? Это вам не повредит⁇

— Я завтра уезжаю, ловить меня не будут — повторил я, отпивая коньяк. — Чай не революционер. А вы подтвердите свою благонадежность.

Банкир посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, а затем на его лице медленно расцвела улыбка. Такие интриги ему были понятны и близки. Моя прозорливость, как он, несомненно, назвал это в уме, добавила мне еще больше очков в глазах Полякова. Банкир, конечно, был хитрым, но я был хитрее. Именно после такого дебюта, такого яркого, но опасного представления, я должен был исчезнуть. Меня уже заждались в Штатах.

Уезжал в столицу тайком, со станции Лихоборы. Лазарь перестраховался, отсоветовал ехать с Николаевского вокзала — вдруг там будет охранка?

— Если уже дали команду — пожал плечами я — Пошлют телеграмму и примут в Санкт-Петербурге

— Может вам и там сойти за одну остановку до конечной?

— Бог не выдаст, свинья не съест.

Я крутил в руке предтечу шифроблокнота, который мне выдал Поляков. Серьезный подход! Обмениваться шифрованными телеграммами коммерческого содержания — это было правильно.

— Когда вас ждать? — на прощание спросил Лазарь

Прикинув в уме все свои планы и перемещения, я уверенно ответил: — Через полгода. Может месяцев восемь-девять. Ждите к Новому году.

Станция Лихоборы оказалась совсем маленькой. Небольшое, деревянное здание вокзала с одним единственным залом, короткий перрон, несколько вагонов, стоящих на запасных путях. На платформе почти никого не было, лишь пара рабочих, что-то громко обсуждавших, да одинокий пассажир, засунувший ладони в рукава пальто. Здесь не было суеты Николаевского вокзала, не было любопытных глаз, не было жандармов.

Поезд до Петербурга подъехал где-то через полчаса после моего прибытия. Я быстро нашел свой вагон, поднялся по ступенькам. Проводник, пожилой мужчина с густыми усами, лишь мельком посмотрел на билет, указал на купе, после чего традиционно поинтересовался насчет чая. Никаких лишних вопросов, взглядов… Все шло как по маслу.

Мое купе, рассчитанное на двух человек, оказалось, к моему удивлению, пустым. Я закрыл дверь, закинул чемодан и саквояж на багажные полки, тяжело выдохнул. Успел. Никто меня не искал, никто не пытался остановить. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Чувство облегчения наполнило меня.

Поезд тронулся, набирая ход. За окном проносились все те же освободившиеся от снега поля, небольшие деревньки с дымящимися трубами. Деревянные избы с крышами мелькали в окне, сменяясь темными еловыми лесами. Воздух в вагоне, хоть и был несколько спертым от угольного дыма, казался спасительно теплым. Я сидел у окна, наблюдая за этим чужим, но каким-то до боли знакомым пейзажем, и ощущал странное предвкушение. Ох я тут развернусь…

Поездка до Петербурга прошла спокойно. Я ни разу не выходил из купе, опасаясь лишнего внимания. Ел то, что приносил проводник из вагона-ресторана, читал газеты, обдумывал дальнейшие планы. Ближайший год будет спокойным. Строительство КВЖД, 1-й съезд РСДРП, начало объединения эссеров… В следующем году полыхнет боксерское восстание в Китае, в подавлении которого поучаствует Россия. И заложит большую мину под будущем страны — окупация Манчжурии, мечты о Желтороссии…

В Петербурге, на Николаевском вокзале, я, не привлекая ничьего внимания, быстро пересел на другой поезд, направлявшийся в Либаву. Все прошло тихо, без спешки, без лишних вопросов.

Новое купе оказалось занято. Напротив меня, у окна, сидел невысокий, сутулый, с редкими волосами, что вились вокруг его большой, лысеющей головы, словно венок. Очки в толстой оправе сидели на орлином носу, а взгляд его голубых, слегка водянистых глаз был одновременно утомленным и проницательным. На попутчике был потрепанный, но добротный сюртук из серого сукна, манжеты его белой сорочки были засалены. Он держал в руках толстый, перевязанный бечевкой, фолиант и небольшой саквояж из потертой кожи.

— Разрешите представиться, — произнес он, поднимая голову и слегка улыбаясь. — Игнатий Петрович Чигаев, профессор Московского университета. Историк и археолог. Еду в экспедицию, и, признаться, дорога уже начала несколько утомлять.

— Итон Уайт, — ответил я, протягивая руку. Его рукопожатие было сухим, но крепким. — Американский предприниматель. Рад знакомству. Куда же путь держите?

— В Либаву. Оттуда пароходом до Швеции, а затем в Норвегию. Там, как известно, есть древние курганы викингов, которые я летом надеюсь исследовать. А вы, мистер Уайт? Тот самый? Золотой шериф?

— Да, — кивнул я.

— Русский язык у вас отменный! Но чувствуется какой-то непонятный акцент. Вы по-другому произносите слова.

— Никогда не жил в империи — пожал плечами я — Русские корни.

Поезд равномерно покачивался, издавая приглушенный стук колес. Я почувствовал, как усталость последних дней начинает давать о себе знать.

— Может быть, вы не откажетесь от глотка коньяка, господин Итон? — поинтересовался профессор, доставая фляжку — Дорога долгая…

Мы выпили. Коньяк был крепким, душистым, согревая изнутри.

— Игнатий Петрович, — начал я, когда мы выпили по второй, — вы, как историк, наверное, много думаете о судьбах России. Мне вот кажется, что нашей стране не хватает… какой-то обратной связи для власти. Механизма, который бы позволял народу влиять на решения, высказывать свое мнение, а не копить раздражение, впадая в революционный запал.

Чигаев усмехнулся, его глаза, до этого утомленные, теперь заблестели.

— Вы о парламентаризме, мистер Уайт? — спросил он. — О представительной власти?

— Именно так.

— Невозможна. Никакой парламентаризм тут не привьётся, — отрезал профессор, отпивая коньяк. — Поймите, вся организация Великороссии начиная века с 15-го, да и поныне, представляется в виде пирамиды. Кстати, самой устойчивой конструкции из всех известных. В частном быту — полновластный глава семейства и дома, господин над холопами. В общественном — значительная часть сельского населения подвластна помещикам и духовенству. Весь народ разделен на наследственные чины, приуроченные к известным надобностям царской службы, и находится в такой же подчиненности своему разряду, как помещичьи крестьяне — своему владельцу.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить услышанное.

— Все государство представляет колоссальный дом или двор, подвластный московскому царю, который заведует им посредством своих слуг. Посреди такой организации, милостивый государь, куда вставить минимальное народовластие?

— Но были же народные соборы, выбирали Романовых на царство…

— Господин Уайт, вы забываете, что у нас бедная страна. В податном отношении мы беднее той же Германии в три раза! Собрать один земской собор, второй еще возможно. Но сделать их регулярными? Да еще когда страна постоянно воюет и окружена врагами? Нет, не верю!

Профессор развел руками, его взгляд был прямым, безапелляционным.

— Подвластные одному владельцу или одному чиновнику люди могли жить вместе, могли вместе, общими силами, тянуть тягло, но образовать органическое справедливого общежития они не могли.

Я слушал его внимательно, готовя свои аргументы.

— Но, Игнатий Петрович, — возразил я, — разве это не путь к стагнации? К тому, что власть, лишенная обратной связи, неизбежно совершает ошибки, теряет связь с народом? В конце концов, это ведет к бунтам, к революциям, к кровавым потрясениям. История Запада — той же Англии — тому пример. Сумасшедшие короли, ограничение самодержавия, парламент и выборное правительство…

— Царь, по представлениям великорусского народа, сокральная фигура. — профессор даже пристукнул пальцем по столу.

Он говорил с нескрываемой убежденностью, его глаза горели.

— Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти. Он и есть воплощение государства! Помазанник превыше всех, поставлен вне всяких сомнений и споров и потому неприкосновенен. Потому же он и беспристрастен ко всем. Все перед ним равны, хотя и не равны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги; если царское веление тяжело для народа — значит, царя ввели в заблуждение, сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа.

Я отпил коньяка, осмысливая его слова. В этом была своя странная логика, которая, как мне казалось, вела в тупик.

— Девиз царя: «Не боюсь смерти, боюсь греха ибо поставлен на царство самим Богом», и горе народу, когда согрешит царь, потому что, если «народ согрешит — царь замолит, а царь согрешит — народ не замолит» — продолжал витийствовать ученый — Совершенно понятно недоумение западных европейцев перед таким типом государственной власти, ключ к которому у них потерян. Не зная, что она собою выражает, они были бы готовы подвести ее под известный шаблон восточных деспотий, если бы царская власть не была в России деятельным органом развития прогресса в европейском смысле. В чем же тайна этой всемогущей власти? Каким чудом она одна остается неподвижной и несокрушимой в русской жизни в течение столетий, несмотря на внутренние потрясения и внешние замешательства и когда все вокруг нее по ее же инициативе движется и изменяется? — закончил профессор, его голос звучал торжественно, почти пафосно.

— Тайна, Игнатий Петрович, — ответил я, — заключается в том, что все, что вы перечислили, работает до тех пор, пока есть вера. Вера в безгрешность царя, вера в его благотворность. Но что происходит, когда эта вера пошатнется? Когда народ видит, что царь не безгрешен, что его слуги — воры и мздоимцы, что его веления несут страдания? Тогда, мне кажется, вся эта конструкция начинает рушиться. Разве не лучше иметь систему, которая способна к изменениям?

Я посмотрел ему в глаза, стараясь донести свою мысль.

— Разве не было в русской истории примеров, когда народ сам управлял своими делами, где были органы, которые давали власти ту самую обратную связь? Взять, к примеру, Новгородскую республику. Она имела вече, где собирался народ, обсуждал важные вопросы, избирал посадников. И Республика двести с лишним лет была сильным, независимым государством. Неужели это не доказывает, что в русском народе заложен потенциал к самоуправлению, к представительству?

Профессор Чигаев посмотрел на меня, и в его глазах, до этого пылающих, мелькнула какая-то странная, почти печальная усмешка. Он откинулся на спинку сиденья, поглаживая свою лысеющую голову.

— Вы говорите о Новгороде, мистер Уайт, — произнес он, его голос был тихим голосом. — И чем кончила Новгородская республика?

Возразить было нечего.

Глава 2

Путешествие по морю из Либавы в Нью-Йорк, вопреки моим опасениям, оказалось на удивление спокойным и предсказуемым. Разве что название парохода было другим — «Цезарь». Зато первый класс в нем был оформлен в римском стиле — колонны, бюсты известных патрициев и философов… Пара небольших штормов и дальнейший переход казался бальзамом для души. Капитан, старый финн с обветренным лицом и молчаливыми манерами, вел корабль минуя всей айсберги, команда, состоявшая из таких же суровых, немногословных моряков, работала слаженно и точно.

Я проводил часы, сидя у окна, наблюдая за игрой волн, за тем, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в нежно-розовые и оранжевые тона. Читал книги, которые захватил — первый сборник очерков и рассказов Горького, Олесю Куприна…

Эти дни в море стали для меня периодом уединения, размышлений, попыткой осмыслить все, что произошло в России, и подготовиться к новому этапу своей жизни.

Десять дней пролетели незаметно. Наконец, горизонт начал чернеть, и вдали показались неясные очертания американского берега. Приближаясь к Нью-Йорку, я ожидал увидеть привычную суету портового города, но вместо этого мы наткнулись на нечто совершенно иное. На подходе к гавани наш капитан, выйдя из радиорубки, озабоченно сообщил, что в Нью-Йорке объявлен карантин. Эпидемия холеры, вспыхнувшая из-за прибывших эмигрантов, привела к тому, что все прибывающие суда направлялись к острову Суинберн. Карантин!

— Это неудобно, мистер Уайт, но таковы правила, — произнес капитан, его голос был глухим. — Всех пассажиров высадят, осмотрят врачи. Первому классу обычно дают послабления, но общее правило для всех.

Наш пароход, следуя указаниям портовых властей, медленно двинулся в сторону небольшого, скалистого острова, маячившего вдали. Вскоре к нему присоединились и другие суда — парусники, пароходы, грузовые баржи, все они замерли в ожидании, словно призрачный флот, оцепленный невидимой угрозой. Я видел, как на палубах кипит жизнь, как люди, толпятся у фальшбортов, пытаясь разглядеть берег.

Когда мы, наконец, пришвартовались, к нам подошел небольшой катер с санитарными инспекторами. Они были одеты в белые халаты, их лица скрывали маски, а в руках они держали папки с бумагами.

— Всем пассажирам приготовиться к высадке! — раздался громкий голос одного из инспекторов, и я почувствовал, как напряжение на палубе нарастает. — Все вещи остаются на судне. Только с собой самое необходимое.

Люди начали суетиться, собирая документы, кто-то плакал, кто-то громко возмущался. Я, сохраняя спокойствие, взял свой саквояж с самыми ценными вещами и направился к трапу. На берегу, на каменистом плато, уже стояли люди, разбитые на группы. Мужчины, женщины, дети. Нас распределили по баракам, врачи начали проводить осмотр. Интересно, надолго ли это затянется?

Очередь двигалась медленно, врачей на всех не хватало — зато медсестер было в достатке.

Доски пола скрипели под шагами. Люди в белых масках двигались медленно, как призраки, держа в руках чемоданы, корзины… Мешался запах моря, карболки и человеческого пота. С улицы доносился звон цепи, которой открывали ворота для следующей партии пассажиров.

Я машинально переводил взгляд с одного лица на другое, пока вдруг не наткнулся на пару глаз — голубые, слишком знакомые. За тканью маски мелькнула знакомая линия бровей. Сердце ухнуло куда-то вниз.

Я шагнул вперёд, не слыша окрика санитара.

— Эмми?..

Женщина в белом халате замерла. Только глаза глядели прямо, без удивления. Я протянул руку, осторожно сдёрнул с неё маску. Под ней — то самое лицо, только взрослее, тоньше, с лёгкой бледностью и грустью в уголках губ. Слёзы блеснули у неё в уголках глаз, но она не отвела взгляда.

— Эмми! — сорвалось у меня. — Живая…

Я попытался обнять её, но она мягко отстранилась, держа руки у груди.

— Не надо, Итон. У нас тут карантин, да и… — она чуть отвернулась.

— Где ты была? Куда пропала? Я тебя везде искал! Даже объявления в газеты давал

Она глубоко вдохнула, словно решаясь.

— После того, как отец увёз меня от индейцев в Шайенн, мы долго не задержались. Родственники куда-то исчезли, дом был заперт. Отец очень боялся за меня. Мы поехали дальше на восток — на поезде до Сент-Луиса, потом до Нью-Йорка — там у отца были друзья. Думали там найти работу и спокойную жизнь.Переждать пару месяцев.

Она смотрела мимо меня, на мутное окно, за которым клубился мокрая взвесь от дождя, что начался, когда мы сошли с судна.

— Добрались до Нью-Йорка в начале августа. Мы сняли комнату в Нижнем Ист-Сайде, отец устроился в порт грузчиком. Никаких друзей он так и не нашел, хотя искал. Почти сразу отец заболел холерой. Прямо как сейчас. Бадди умер через шесть дней — Эмми промокнула слезы в глазах платком — Я тоже заразилась. Как и все соседи. Нас положили в приёмный госпиталь при Бельвью — он на Ист-Ривер, огромный, как казарма, кирпичные корпуса, металлические кровати в ряд. Врачи ходили, как солдаты, в масках. Я выжила чудом, доктор сказал, что уже готовились хоронить.

Она говорила ровно, будто заранее готовила эти слова.

— Лежала там долго, познакомилась с докторами, с сёстрами милосердия. Одна пожилая ирландка научила меня перевязывать раны. После выздоровления осталась при госпитале, поступила на курсы медсестёр. Днём учёба, ночью дежурства. Теперь работаю там.

Я заметил, как у неё дрожат пальцы.

— Но почему ты не написала мне⁈ Или не послала телеграмму⁇ — воскликнул я, привлекая всеообщее внимание. Эмии это поняла, потянула меня наружу барака.

— Я бы написал тебе, — тяжело вздохнула девушка, — но сначала была больна. Потом… послала телеграмму в Джексон-Хоул. Тебя уже не было. А когда про тебя начали писать в газетах… я уже была помолвлена.

Я опустил взгляд на её руки — тонкое обручальное кольцо поблескивало на безымянном пальце.

— Ты сейчас замужем? — не поверил я.

— За доктором, — кивнула она тихо. — Старший врач отделения. Он спас мне жизнь, помог стать сестрой. Больше тебе знать не надо. И встречаться нам не надо, — добавила сразу, предвосхищая мой вопрос.

Я смотрел на неё, будто на чужую. Все эти годы поисков, тревог, надежд — и вот она рядом, но уже не моя.

— Почему же ты… — начал я, но не договорил. — Я тебя искал, Эмми.

— Я знаю, — её губы дрогнули. — Но иногда судьба и Бог решают по-своему. В госпитале я видела, как люди цепляются за прошлое и тонут. Я не хочу, чтобы мы тонули.

Во дворе показался матрос с Цезаря, громко крикнул:

— Господа! Пассажиры первого класса, прошедшие осмотр! Прибыл катер из порта — пожалуйте на борт!

Эмми взяла маску, прикрыла лицо и тихо сказала:

— Иди, Итон. Это будет правильно.

Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Только кивнул. Она отвернулась, будто уже возвращаясь к своим пациентам, и пошла по коридору, белая спина растворялась в толпе таких же белых фигур.

Меня вывели на пристань вместе с остальными пассажирами. Водяная взвесь по-прежнему цепляясь за мачты. Пароход дымил из трубы, скрипел трап. Я сел в катер, машинально сжимая шляпу. Сердце билось глухо. Волна качнула лодку, и я понял, что плыву в Нью-Йорк — в город, где теперь живёт она, но который нас разделяет, а не соединяет.

— Дамы и господа! — вновь раздался голос одного из матросов. — Багаж доставят завтра в полдень на второй пирс.

Наконец, я ступил на землю «Большого Яблока». Меня никто не встречал — в порт банально никого не пускали из-за эпидемии.

Наняв извозчика, я сразу же направился к зданию банка «Новый Орегон». По дороге размышлял насчет Эмми, что делать в этой ситуации — искать встречи с ней, не искать… Так можно разрушить сразу обе семьи. Ничего не решив, просто запретил себе думать о девушке.

Чем ближе мы подъезжали к Уолл-стрит, тем заметнее менялся город. Грязь и суета окраин уступили место чистоте и порядку делового центра. Улица вокруг здания банка была безупречной. Мостовые были вымыты до блеска, тротуары сияли, а стены домов, казалось, сверкали на солнце. Ни одного бродяги, ни одной мусорной. Я почувствовал, как меня охватывает чувство гордости. Моя заслуга!

Над входом в здание, высеченный из серого гранита, гордо сиял логотип: «БАНК НОВЫЙ ОРЕГОН». Буквы были массивными, позолоченными, и они, казалось, излучали силу и стабильность. Это был новый символ, новое имя, которое должно было стать синонимом надежности и процветания. Стоило войти в лобби, началась суета сотрудников, большую часть которых я банально не знал.

— Мистер Итон, добро пожаловать! — раздался голос, и я увидел, как ко мне спешит мистер Дэвис. Он был одет в строгий, безупречный костюм, его лицо сияло от удовольствия. — Наконец-то вы приехали! Мы так ждали…

Я стиснул его ладонь, ощущая крепкое рукопожатие.

— Уверен, мистер Дэвис, что вы не подвели, — ответил я, оглядывая здание. — Ведите. Я хочу увидеть все.

Мы вошли внутрь. Вестибюль был просторным, залитым светом, льющимся из высоких окон. Мраморные полы сияли, а стены, отделанные темными деревянными панелями, были украшены гравюрами с изображениями дикой природы Орегона. В центре вестибюля, под огромной хрустальной люстрой, стояла массивная стойка, за которой работали клерки, их движения были быстрыми и отточенными. Я видел, как они разглядывают на меня, их лица были полны уважения и любопытства. В банке были клиенты — с дюжину человек.

— Это наш главный зал, — произнес Дэвис, указывая на ряды столов. — Здесь клерки принимают клиентов, оформляют депозиты, выдают кредиты. Все максимально функционально. Мы даже запустили пневмопочту.

И действительно, вдоль стен шла железная труба с окошками выдачи капсул.

Далее директор провел меня в подвал. Мы осмотрели хранилище — массивную стальную дверь, толстые стены, сейфы, наполненные юконским золотом. Тут была реализована система шлюзов и находилось сразу два поста вооруженной охраны. Мистер Дэвис выдал мне ключи, познакомил с секьюрити. На лифте поднялись на третий этаж, где сидели клерки дилинга. Здесь тоже все было сделано по-уму — грифельные доски по периметру с котировками, написанными мелом, очередная труба пневмопочты…

Наконец, мы на последнем этаже здания. Директорском. Прошли по коридору, Дэвис открыл одну из дверей с медной табличкой Mr. White.

— А это ваш личный кабинет, — произнес директор с гордостью. — Я взял на себя ответственность за его ремонт и обустройство. Надеюсь, вы оцените.

Я вошел. Комната была огромной, залитой светом, льющимся из трех высоких окон, из которых открывался потрясающий вид на Манхэттен. Высокие потолки, украшенные лепниной, создавали ощущение простора и свободы. Стены были отделаны темными деревянными панелями, а пол покрыт толстым, мягким ковром, по которому ноги ступали бесшумно. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из красного дерева, инкрустированный позолотой. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, и на ней лежали стопки бумаг, блокноты, перьевые ручки. За столом стояло кресло, обитое дорогой зеленой кожей, а по бокам — два таких же кресла для посетителей.

— Я постарался учесть все ваши возможные пожелания, — произнес Дэвис, его голос был тихим. — Собственная телеграфная линия. Вы можете связаться с любой точкой мира. Телефон, комната отдыха, сегодня привезут личный сейф.

— Мне понадобится секретарь

— Резюме кандидатов у вас на столе.

Я кивнул, улыбнувшись сквозь силу. Здесь чувствовалась сила, власть, размах.

— Превосходно, мистер Дэвис, — произнес я, проводя рукой по коже кресла. — Это действительно впечатляет. Вы превзошли все мои ожидания. Выпишите себе премию.

— Это еще не все! — заулыбался директор — Пойдемте еще кое-что покажу.

Мы заглянули в собственную столовую на седьмом этаже, где уже готовился обед. И я снова отметил, что здесь все продумано до мелочей — зонирование на директорскую часть и общую, система талонов, которые выдаются сотрудникам на обеды… Да, так можно работать.

Перекусив супом-пюре и отличным стейком, я провел свое первое совещание.

— Я хотел бы познакомить вас с нашим главным дилером, — начал Дэвис совещание. — Мистер Реджинальд Торн. Он руководи всеми биржевыми операциями. У него настоящий талант, мистер Уайт.

Торн и правда впечатлял. Худой, высокий, с пронзительными запавшими глазами. Чисто Кащей Бессмертный из сказок. Его идеально уложенные волосы и безупречно накрахмаленный воротник резко контрастировали с той лихорадочной энергией, что, казалось, вибрировала под его тщательно подогнанным костюмом. Он выглядел как человек, который спал с телеграфным аппаратом под подушкой.

— Операции с долговыми бумагами Испании и казначейства США принесли нам уже более полутора миллионов долларов прибыли — начал докладывать «Кащей» — Это за полтора месяца. Торговали с плечом один к двум. В принципе, можем увеличить до трех.

Полтора миллиона долларов… Это означало, что за столь короткий срок мы не только отбили средства, затраченные на покупку этого здания, но и покрыли расходы на приобретение поместья Гринвич!

— Не надо — покачал головой я — Эта идея уже отыграна, сворачивайтесь, закрывайте позиции. Надо искать новые идеи.

— Мистер Итон, — произнес Торн — Ваша способность предвидеть биржевые колебания это нечто невероятное! Вы просто видели будущее!

— Вы проделали отличную работу, мистер Дэвис, — обратился я к директору, игнорируя лесть старшего дилера. — Мои поздравления. Разумеется, весь дилинг заслужил бонусы с этой сделки.

Торн начал улыбаться. Небось в уме уже прикидывает, на что потратить деньги.

— Какие еще позиции открывать, мистер Итон? На какие суммы? — директор тоже улыбался — Сейчас настоящий бум на акции компаний, производящих велосипеды. В США и Англии. Они сильно дорожают, можно хорошо заработать. Предлагаю вложиться.

Я покачал головой. — Нет, вкладываться в велосипеды не будем. Бум скоро закончится. Это явный пузырь, рынок перенасыщен, будут банкротства.

Торн удивленно поднял брови, но тут же на его лице появилась хищная улыбка.

— Тогда, может быть, зашортить? — предложил он, его глаза загорелись. — Сыграем на понижение. Заработать на их банкротстве.

Я задумался. Эта идея была хороша. Но слишком рискованна — поймать точно точку входа в позицию будет трудно.

— Нет, — произнес я, — пока не будем. Просто забудьте о велосипедах. Изучите рынок автомобильных компаний. И фармацевтических. В том числе европейских. Будущее — за ними.

Торн кивнул, достал блокнот, начал записывать. Его лицо было сосредоточенным.

— Что с патентным бюро? — повернулся я к Дэвису

— Они располагаются на шестом этаже. После совещания, предлагаю спуститься и познакомиться с сотрудниками.

Отличные новости! Мои планы, идеи, все начинало обретать реальные очертания.

Глава 3

Высокие, кованые ворота из черного металла, украшенные сложными, витиеватыми узорами, стояли плотно закрытыми, отбрасывая на гравийные дорожки тени. По обеим сторонам от них, словно стражи, возвышались массивные каменные столбы, увитые свежим, сочно-зеленым плющом. Возле каждого столба, на постаменте, стояли чугунные львы, их пасти были оскалены, а глаза, казалось, сверкали невидимым огнем. Все было вычищено до блеска, каждая завитушка, каждая деталь сияла ухоженностью. Я в некоторой оторопи смотрел на львов, не припоминая, чтобы они были в момент продажи поместья. Новодел⁇

Едва наша пролетка замедлила ход, как к нам подошел один из охранников Картера. Он был высок, с широкими плечами, и… ружьем в руках. Рядом с ним, на поводке, стояла огромная собака, ее шерсть, угольно-черная, лоснилась, а глаза, янтарно-желтые, внимательно изучали нас. Она была подтянутой, мускулистой, но породу я сходу не узнал.

Сторож, узнав меня, поклонился, начал открывать ворота.

— Прошу, мистер Уайт, — произнес он, его голос был низким, уверенным, — добро пожаловать домой.

Мы въехали на территорию поместья. Вся дорожка, вымощенная мелким гравием, была идеально ровной, без единого сорняка, и по обеим сторонам от нее, словно солдаты, выстроились молодые, аккуратно подстриженные кусты роз, чьи нежные бутоны, алые и кремовые, уже начинали распускаться. В воздухе витал их тонкий, едва уловимый аромат, смешанный с запахом свежей листвы.

Сам дом, до этого казавшийся мне лишь расплывчатым воспоминанием, предстал во всем своем великолепии. Его фасад, выкрашенный в светлый, почти молочный цвет, был очищен от многолетней грязи и мха. Окна, высокие, с белоснежными рамами, сияли на солнце, а крыша, до этого тусклая, теперь была покрыта новой, темно-серой черепицей, которая отражала солнечные лучи, словно чешуя. Все в этом доме говорило об обновлении, о заботе, о возвращении к жизни.

Едва пролетка остановилась, как двери дома распахнулись, как на крыльцо вылетел Артур. Хоть я отсутствовал не так долго, но Артур как-будто еще больше возмужал. На нем был элегантный костюм, идеально подогнанный по фигуре, а волосы, до этого часто растрепанные, теперь были аккуратно уложены. За ним, словно тень, вылетели две огромные собаки, их шерсть, рыжая и лоснящаяся, сверкала на солнце. Они были похожи на сторожевых псов, что были у ворот, но только поменьше. Их лапы, мощные и широкие, быстро несли их по дорожке, а лай, звонкий и радостный, наполнил воздух.

— Дядя Итон вернулся! — воскликнул Артур. Его глаза, голубые, как океан, горели радостью.

Собаки, опередив его, подскочили ко мне. Их огромные головы, покрытые жесткой шерстью, уткнулись мне в ноги, а хвосты, толстые и пушистые, начали энергично молотить по воздуху, сбивая с ног мелкие камешки. Я наклонился, потрепал их за ушами, ощущая тепло их шерсти и радость.

Артур подскочил, и я обнял его крепко, прижимая к себе. Он отвечал на мои объятия с такой же искренностью, голова уткнулась мне в плечо.

— Ты еще вырос! — удивился я, и в моем голосе прозвучало нечто, что давно уже не звучало.

— Да нет. Всего то месяц прошел.

Отстранившись, я посмотрел на него. Оказывается я так соскучился.

— Эти собаки, и эти лошади, что пасутся на лугу, — я обвел рукой пасущихся неподалеку животных, их гривы и хвосты, белоснежные и пушистые, развевались на ветру, а их движения были грациозными и плавными. Они были породистыми, изящными, и в облике читалась чистокровность. — Откуда все это богатство, Артур? Я же оставил вам с Кузьмой тысячи две долларов. Вы из своих добавили?

Артур засмеялся.

— Собак подарил наш сосед, мистер Вандербильт, — произнес он, и в его голосе проскользнула легкая гордость. — А лошадей купил Кузьма для твоего выезда.

Я вспомнил о своих переговорах с Корнелиусом Вандербильтом Вторым, о нашем словесном поединке в яхт-клубе. Похоже, он решил загладить свою грубость. Подарок, конечно, был красивым, но весьма дорогим. Это только подтверждало, что моя репутация уже опережала меня.

— Как сестра? — мой голос стал серьезным. Мысль о Марго, о ее состоянии, о будущем ребенке, всегда была главной, заставляющей меня возвращаться с небес на землю.

— Последняя телеграмма была вчера, очень ждет тебя в Портленде, — ответил Артур. — Беременность протекает хорошо.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло искреннее счастье. Он тоже ждал этого ребенка.

— Сегодня же возьмем билеты!

В этот момент я увидел, как по дорожке, ведущей к дому, неторопливо движется Кузьма. Его фигура, до этого скрытая за деревьями, теперь отчетливо вырисовалась. Он был одет в добротный, хоть и неброский костюм, а его борода, до этого дикая и неухоженная, теперь была аккуратно подстрижена. Помахав мне рукой, я увидел, что на его лице, до этого суровом, расцвела широкая, искренняя улыбка.

Объятия с Кузьмой были испытанием для костей. Он так сдавил меня, что все хрустнуло. На все это с удивлением глядели слуги. Они вслед за Джозайей вышли из дома, построились по ранжиру на крыльце.

Сам негр был в белых перчатках, его галстук, идеально завязанный, был украшен жемчужной булавкой, а лицо, до этого просто добродушное, теперь выражало нечто новое — важность смешанная с достоинством.

— С прибытием, сэр, — произнес он — Разрешите представить вам наш новый персонал.

Он начал знакомить меня со слугами. В доме появился свой кучер, высокий, крепкий мужчина с красным лицом. Его руки, мощные и натруженные, говорили о годах работы с лошадьми. Истопник, пожилой, сухощавый, с лицом, изборожденным морщинами, поклонился мне низко, его глаза, до этого тусклые, теперь светились живым интересом. Повар, тучный, с белым колпаком на голове и фартуком, завязанным на груди, его руки, толстые и мясистые, были измазаны мукой. Двое лакеев, среднего возраста, подтянутые, в строгих ливреях, стояли навытяжку. И две молоденькие горничные, со свежими и румяными лицами, в белых, накрахмаленных передниках и чепчиках. Как мило…

— Да ты стал настоящим дворецким, — пошутил я, обращаясь к Джозайе. Его метаморфоза была поразительной.

— Ожидается ли прибытие миссис Уайт? У нас все готово. Комнаты убраны, купили новое постельное белье, посуду.

— Да, на днях выезжаю в Портленд.

Все было продумано до мелочей.

— Разрешите показать сад.

Наконец, мы подошли к краю сада, где, чуть в стороне от общей группы, стоял пожилой мужчина. Он был невысоким, сухощавым, с лицом, изборожденным морщинами, словно осенним полем, и руками, покрытыми мозолями и царапинами. Его волосы, до этого седые, теперь были совсем белыми, а глаза, голубые и выцветшие, смотрели с какой-то особой, почти детской наивностью. На нем был простой, но чистый рабочий костюм, а на голове — соломенная шляпа, видавшая виды. Мы познакомились. Это был Сайлас Купер, ветеран Гражданской войны. На груди, на лацкане пиджака, я заметил небольшую медаль, поблекшую от времени.

— Мистер Уайт, — представил его Джозайя. — Наш главный садовник.

— Рад познакомиться, мистер Купер, — сказал я, протягивая ему руку. Его рукопожатие было крепким.

— Сайлас, — произнес я. — Ваша работа очень впечатляет. Сад преобразился.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула гордость.

Он повел меня по саду. Там, где раньше были лишь дикие заросли, теперь простирались аккуратные клумбы, на которых уже начинали распускаться первые весенние цветы: нарциссы, тюльпаны, крокусы. Их нежные головки, желтые, красные, фиолетовые, покачивались на ветру, создавая яркие, живые пятна на зеленом фоне. Дорожки, до этого заросшие травой, теперь были вымощены аккуратной плиткой, и по сторонам росли молодые, подстриженные кусты, чьи листья, изумрудно-зеленые, сияли на солнце. Патио, до этого пустое и заброшенное, теперь было увито густым, сочно-зеленым плющом, его листья, темные и блестящие, плотно покрывали стены, создавая уютный, тенистый уголок. Посреди патио стоял небольшой, круглый столик, окруженный плетеными креслами. Да… Тут можно работать. Поставить пишущую машинку, телефон…

— Ну что же, Сайлас, — сказал я, — Думаю, вы заслужили премию. Отличная работа

Я направился к патио, чувствуя, как внутри меня разливается спокойствие. Это было именно то, что мне было нужно. Дом и тыл. Тишина. Я опустился в одно из плетеных кресел, ощущая мягкость подушки. Джозайя, словно прочитав мои мысли, тут же поставил на столик поднос с горячим кофе и пачкой конвертов.

— Корреспонденция, сэр, — произнес он, и его голос был тихим. — За время вашего отсутствия.

Я начал читать. Ротшильд сообщал даты встреч по поводу канала и ФРС. Пометил себе проигнорировать первое и послать на вторые переговоры Дэвиса. Вандербильд предлагала вложится в его железные дороги — он строил новую ветку до Пенсильвании. Из его письма же я узнал породу собак — бультерьеры. Надо будет отдариться чем-то. В дороги, вложиться можно, это вечная тема. Только пусть сначала юристы поработают над правильной схемой, которая не позволит размыть долю в предприятии, вогнать его в долги…

Из портфеля, я выложил документы, взятые из офиса. Патентные заявки, отчеты… Глава бюро, с которыми меня познакомил мистер Дэвис — Алистер Финч — мне скорее понравился. Такой пузатый живчик, с растрепанными волосами, в очках. Во все быстро вникает, предлагает решения. Заявки на свечи зажигания, ремень безопасности, бампер, сигнальные фонари и стеклоочистители поданы. Тут наш приоритет уже никто не оспорит. Удалось выкупить патенты на рулевое колесо у инженера Альфреда Вашерона из Панара. Правда только для Штатов и России. Покрытие для Франции и Германии оставалось в силе еще два года. Уже по собственной инициативе Финч разыскал и приобрел патент на автомобильную печку у…Маргарет Уилкокс. Да, такое простое устройство изобрела женщина. Я даже предложил Финчу позвать ее на работу к нам. Раз уж Бог дал талант…

Теперь мы были полностью готовы к встрече с ассоциацией автопроизводителей и с патентным «троллем» Селденом. Именно последнему принадлежали права на устройство легковой машины и был готов предложить всем ключевым игрокам этого рынка создание большого автомобильного холдинга. Если Финч успеет зарегистрировать заявку на идею сборочного конвейера — у меня будут все козыри на руках. Думаю, Селден, впечатленные моим патентным портфелем, пойдет на сделку. А там, глядишь, и Форда подтянем в управляющие.

Ночная тишина особняка, плотная и бархатная, внезапно раскололась резким, настойчивым стуком в дверь. Я, погруженный в глубокий, целительный сон после праздничного ужина по поводу возвращения, моментально вынырнул из «объятий Морфея».

— Мистер Итон, срочная телеграмма из Портленда, — раздался за дверью приглушенный голос Джозайи. В его тоне чувствовалась непривычная взволнованность, что еще сильнее сжала мое сердце.

Я рывком сел в кровати, отбросив тяжелое одеяло, и почувствовал прохладный воздух, что проникал сквозь неплотно прикрытое окно. В спальне царил мрак, лишь тонкие, едва уловимые лучи лунного света пробивались сквозь шторы, отбрасывая причудливые тени на стены. На столике рядом с кроватью горел маленький, тусклый ночник, но его света едва хватало, чтобы различить очертания предметов.

Джозайя, не дожидаясь ответа, вошел в комнату. В его руке, помимо телеграммы, горела свеча в медном подсвечнике, и ее трепещущее пламя, словно живое, металось по стенам, отбрасывая на них причудливые, движущиеся тени. Он был одет в ночную рубаху, его босые ноги бесшумно ступали по ковру.

Я схватил ленту, вчитался в свете свечи, которую поднес Джозайя. Видно было плохо, и я поклялся себе немедленно пнуть электриков, чтобы они провели свет в спальню тоже. «Начались роды срочно приезжайте». Телеграмма была подписана главным врачом портлендской больницы. Я схватил календарь, лежавший на прикроватном столике, и в тусклом свете свечи понял, что роды у Марго начались преждевременно. Сердце мое сжалось от внезапной боли и страха. Ранние роды — это всегда риск.

— Джозайя, — произнес я, и мой голос был хриплым, едва слышным. — Немедленно разбудите Артура. Пусть собирается. И прислугу. Всех не надо, мне будет достаточно в дороге одного лакея.

— Сам поеду — покачал головой негр

Тащиться три дня обычным экспрессом? Я решил не экономить — заказать персональный поезд дабы не стоять на вокзалах и не ждать. Благо знакомство с Вандербильтом позволяло все сильно ускорить.

Когда мы прибыли на центральный вокзал, поезд уже стоял под парами. Два локомотива, с их блестящими черными корпусами и высокими трубами, дымящимися в холодном утреннем воздухе, плюс один-единственный вагон.

— Дядя Итон, — Артур, бледный и взволнованный, стоял рядом со мной, его глаза были полны тревоги. — Стоило так тратиться? Три тысячи долларов!

— Стоило! Я и так затянул отъезд в Портленд.

Мы поднялись по ступенькам в вагон. Внутри царил уют — мягкие диваны, обитые бархатом, небольшой столик, накрытый для завтрака. Джозайя, уже успевший распорядиться, чтобы нам принесли кофе, стоял у окна, его лицо выражало глубокую озабоченность. Раздался гудок, поезд тронулся. Медленно, с глухим стуком колес, состав начал набирать ход. За окном проносились улицы Нью-Йорка, его дома, его суета. Постепенно город сменился пригородами, затем полями и лесами.

Два скоростных паровоза, работающие в тандеме, гнали наш вагон по стальным рельсам с невероятной скоростью. Земля дрожала, воздух гудел, а пейзажи за окном сливались в одну, размытую полосу. «Зеленая улица», обещанная Вандербильтом, была соблюдена неукоснительно. На всех станциях, мимо которых мы проносились, стрелки переводились, семафоры горели зеленым, а встречные поезда ждали нас на запасных путях, давая дорогу нашему экспрессу. Мы неслись вперед, словно стрела, выпущенная из лука.

Весенняя Америка, с ее пробуждающейся природой, проносилась мимо, словно яркая, движущаяся картина. Деревья, с первой листвой тянулись к небу, их ветви, словно тонкие пальцы, ловили бледные лучи солнца. Реки, освободившиеся от ледяных оков, несли свои мутные воды, отражая в них голубое небо и белые облака. Изредка мы проезжали мимо небольших ферм, с их аккуратными домами, сараями и пасущимися на лугах животными. Воздух за окном был свежим, прохладным, наполненным запахом талой воды, свежей земли и распускающихся почек.

Артур сидел напротив меня, его взгляд был прикован к пейзажу, но я видел, как он напряжен. Он нервно теребил край своего пиджака, его губы были сжаты в тонкую линию.

— Дядя Итон, — произнес он, его голос был тихим, почти шепотом. — Ведь все будет хорошо? Если…

— Никаких «если», Артур, — резко оборвал я его, стараясь придать своему голосу твердости. — Марго — сильная женщина. Сильнее, чем многие мужчины. Она справится.

Я посмотрел ему в глаза, пытаясь передать свою уверенность.

— Давай завтракать.

Поезд мчался вперед. Бункеровка углем, заправка водой проходила молниеносно.

Часы тянулись мучительно медленно. Мы ели, пили кофе, пытались читать, но мысли постоянно возвращались к Марго, к ребенку. Я думал о том, как изменится моя жизнь, наша жизнь. О том, что теперь я не просто банкир, не просто магнат. Я — отец. И эта мысль, одновременно пугающая и невероятно радостная, наполняла меня новым смыслом, новой целью.

За окном уже темнело, и закат, окрашивающий небо в багровые и золотые тона, сменился глубокой, бархатной ночью. Звезды, яркие и холодные, рассыпались по небосводу, а месяц, тонкий серп, висел над горизонтом, освещая наш путь. Поезд продолжал свой бег, его стук колес, монотонный и ритмичный, казался колыбельной.

Мы пересекли Скалистые горы. Поезд замедлил ход, пробираясь сквозь узкие, извилистые ущелья, где над нами возвышались темные, мохнатые пики кряжей, покрытые снегом. Воздух стал холодным, разреженным, а ветер, выл, ударяясь о стекла вагона. Но постепенно горы сменились более пологими холмами, потом равнинами, и воздух стал мягче, теплее. Мы въезжали в Орегон.

Я чувствовал, как приближается Портленд. Напряжение росло, меня всего потряхивало. Поезд начал замедлять ход. Стук колес стал глуше, потом совсем затих. За окном появились огни города — сотни, тысячи маленьких огоньков, рассыпавшихся по холмам, отражающихся в реке. Портленд. Состав плавно въехал на перрон, дав гудок, остановился. Двери вагона распахнулись и уже по лицам встречающих я все понял. Что-то случилось.

Глава 4

Я выпрыгнул из вагона еще до того, как поезд окончательно остановился. На платформе, прямо у дверей моего вагона, стояли двое. Доктор Сэмюэл Хадсон, главный врач госпиталя Всех Святых, и еще один человек, которого я узнал не сразу, но чье лицо было мне смутно знакомо.

Сэмюэл был в безупречно сшитом черном костюме, его обычно румяное, жизнерадостное лицо было пепельно-серым, а шляпу он держал в руке, прижимая к груди. Он выглядел так, словно только что отслужил панихиду. Во мне все похолодело. Этот жест, эта мертвая поза…

Я пошел к ним, не чувствуя ног.

— Сэмюэл, — я даже не поздоровался — Что случилось? Почему ты здесь? Марго? Ребенок?

Он поднял на меня свои усталые, красные глаза. Кажется, он тоже не спал. И даже сейчас, в этот момент невыносимого напряжения, я отметил, что Сэмюэл несет что-то тяжелое, что-то неподъемное. Он не мог посмотреть мне прямо в глаза.

— Мистер Уайт, — его голос был тихим, словно он планировал перейти на шепот. — Я… мне очень жаль!

Слово «жаль» повисло в воздухе, я его не понял. Мой мозг просто отказался его обрабатывать. Я стоял и смотрел на него, ожидая продолжения. Не может быть. Только не Маргарет! Не теперь, когда я все продумал.

— Ваша супруга умерла этой ночью — Сэмюэл наконец выдавил из себя признание — Во время родов.

Мир померк. В тот момент, когда он произнес это, я услышал, как будто кто-то хлопнул дверью из тяжелого свинца. Я смотрел на Хадсона, но видел лишь его контуры, плывущие, как в мутной воде. Звуки превратились в гул, словно я оказался под толщей воды, или, как говорили в прошлой жизни, в танке. Я узнал это состояние. Так я чувствовал себя в реанимации, когда врачи сказали мне о Нине. Защитная реакция психики.

— Разрыв матки, обширное кровотечение, — продолжал Хадсон, его губы двигались, но я почти не слышал слов. — Мы делали все… все возможное.

Человек, стоявший рядом с ним, сделал шаг вперед. Он был высокий, с тонкими, аристократическими чертами лица и светлыми, почти белыми волосами. Я вспомнил. Доктор Голдуотер, главный хирург госпиталя.

— Мистер Уайт, — голос Голдуотера был резким, но в нем слышалась такая же усталость. — Ночью я оперировал. Пытался ушить разрыв, остановить кровотечение. К сожалению… шансы были минимальны.

Гигиена, лучшие врачи… Я купил, черт возьми, целую больницу, чтобы спасти ее! И все бестолку…

Разговор прорвался криками. Отчаянными, надрывными. Я обернулся. Охрана держала Артура, который рвался ко мне.

— Это все из-за тебя! Ты убийца!

Позади кричащего и бьющегося в истерике парня стоял Джозайя. Негр плакал, закрывая рот рукой.

Я слышал их, но их голоса были просто частью шума, они не проникали сквозь мою «свинцовую защиту». Я повернулся обратно к Хадсону.

— Ребенок? — спросил я. Мой голос был хриплым, едва слышным.

Хадсон с облегчением выдохнул, словно я наконец-то задал правильный вопрос.

— Мальчик. Мы вытащили его в последнюю минуту. Он слаб, но жив. Хорошо, что я взял морфий. Сейчас сделаю Артуру укол.

Слово «мальчик» несло в себе ни радости, ни горечи. Просто факт. Еще одна переменная в моем новом, разрушенном уравнении.

Мы ехали в моем личном экипаже. Хадсон сел напротив, Голдуотер, этот холодный сфинкс в очках, остался на перроне, пообещав проследить за Артуром.

Дорога была грязной, мокрой, колеса шлепали по лужам. Я смотрел в окно на проплывающий Портленд — кирпичные здания, фонарные столбы, мокрые тротуары — и не видел ничего. Пытался собрать мысли и не мог.

Разрыв матки. Это не инфекция, не моя вина, что кто-то не помыл руки. Это фатум, биология, 19-й век, который я пытался перехитрить. Могло ли ее спасти кесарево сечение? Вот вопрос на миллион.

Где я ошибся?

— Мистер Уайт! — Хадсон как-будто почувствовал мое состояние — Вы сделали все, что могли. Больница стала пример для всей медицинских учреждений штата! Наши стандарты теперь используют в Вашингтоне!

— Что мне с того, если Марго мертва? — пожал плечами я

Мы вошли в госпиталь через черный ход. Морг. Я должен был увидеть ее. Обязан! Запах карболки, металличкский стол, белая простыня. Под ней Марго.

Я подошел. Хадсон осторожно откинул ткань. Она была бледной, невероятно спокойной, словно спала. Ни боли, ни страха, только неземной покой на ее прекрасном лице. Она всегда была такой, даже в моменты ссор. Я не должен был оставлять ее одну. Эта мысль была гвоздем в моей голове.

— Прости меня, — прошептал я, и это было первое человеческое слово, которое я произнес с момента прибытия.

Хадсон потянул меня за руку. Я позволил. Мы не должны были долго оставаться здесь. Просто не должны.

Мы поднялись в родильное отделение. Здесь было удивительно тихо. Я думал услышу крики детей, рожениц, но нет. Сэмюэл повел меня в отдельную комнату- там, в маленькой колыбели, завернутый в тонкое фланелевое одеяло, лежал он. Мой сын.

— Он весит меньше нормы, Итон, — объяснил Хадсон. — Но все основные функции в норме. Впрочем, пару дней надо понаблюдать, я бы не рекомендовал забирать его из госпиталя.

Я склонился над колыбелью. Маленькое сморщенное личико, головка покрытая легким пушком. Закрытые глазки. Носик. И тут же я почувствовал, как этот крошечный человек — моя плоть и кровь — пробивает ватный кокон, в котором я оказался. Его черты, несмотря на крохотность, были моими. Нос, форма подбородка.

— Похож, — я потянул дрожащую руку и коснулся его щеки. Мягкая, теплая кожа.

— Он был спасен благодаря самоотверженности Сары, — сказал Хадсон, кивнув на женщину средних лет, которая сидела в углу — Она согласилась стать кормилицей.

Я повернулся к женщине:

— Моя благодарность не будет знать границ

На вид ей было не больше двадцати пяти. У нее было лицо, на которое приятно смотреть: широкие скулы, добрые, немного усталые карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Русые волосы, стянутые в простой пучок, выглядели аккуратно. Она была одета просто, в чистое, но застиранное платье. Сара встала, сделала книксен.

— Я сама родила две недели назад, мистер Уайт, — ее голос был тихим, словно ручей. — Тоже мальчика. Я буду кормить вашего. Доктор Хадсон мне все объяснил. Я буду заботиться о нем.

Я смотрел на нее, на ее свежее, здоровое лицо, и видел Марго. Это она должна была сейчас кормить нашего сына.

— Спасибо, Сара, — я кивнул.

Хадсон подошел ближе.

— Итон, — он коснулся моего плеча. — Как… как вы планировали его назвать?

Я поднял сына на руки. Он был легким, невесомым. Он издал крошечный писк и зашевелил губами, ища что-то. Инстинкт. Жизнь.

— Если бы родилась девочка, — мой голос был ровным, механическим, — Рози. Если бы мальчик… Джон.

Самое простое и распространенное имя, аналогом которого в русском было имя Иван.

Мы вернулись в поместье под вечер. Дом был полон людей. Слуги, соседи, портлендская элита. Начались импровизированные поминки, к которым я даже не был готов. Приехал мэр города, начальник полиции, банкиры, капитан Финнеган…

Я стоял в гостиной, принимая соболезнования, кивая, пожимая руки. Все еще внутри ватного кокона. Я отвечал односложно, слушал, как люди говорят о Божьей воле, о непостижимых путях. Чушь. Не было Божьей воли на смерть Марго. Даже вообразить это невозможно.

Постепенно все разошлись, я уже приказал слугам убирать со столов и тут объявилась она. Тетушка Элеонора. Когда я приехал в поместье, она была возле Артура, успокаивала. Но теперь…

— Я тоже считаю, это ты убил ее! — ее слова были не шепотом, а шипением гадюки, которое она произнесла, склонившись ко мне — Все узнают правду, как ты бросил ее на полгода!

Я продолжал смотреть мимо нее.

— Ты оставил ее одну, без защиты, без настоящей семьи. Ты привез сюда свое грязное золото и думал, что купишь себе новую судьбу⁈

В этот момент, когда она произносила слова «грязное золото», вата лопнула. Не просто отошла, а взорвалась с оглушительным треском, и на меня хлынул поток ледяной, обжигающей боли и невыносимой ярости. Я почувствовал себя не Итоном Уайтом, а снова Андреем Исаковым, тем, кто пережил войну, кто видел смерть своей первой жены, а теперь потерял и вторую.

Я — убийца. И она сказала это вслух.

Я схватила Элеонору за запястье. Она вскрикнула от неожиданности и боли.

— Вон, — прокричал я, но мой голос был полон такой силы, что задрожали стекла в окнах.

Я потащил ее к дверям. Элеонора пыталась вырваться, но я был в исступлении. Я не обращал внимания на ее плач, вытолкал прочь из дома:

— Ты сказала, что я убийца, — я кричал ей в лицо, забыв о манерах обо всем. — Хорошо! Ты права! Я убийца! Так зачем же такой почтенной, благородной женщине жить рядом с таким чудовищем⁈ Проваливай! Проваливай на все четыре стороны и никогда не смей возвращаться!

Ярость перехватила мне горло. Элеонора, потрясенная, смотрела на меня широко открытыми глазами. Ее напускное ханжество сменилось искренним страхом. Я захлопнул дверь, вернулся в дом.

В полной тишине. Слуги смотрели на меня квадратными глазами.

И тут я увидел Артура. Он стоял на лестнице, сжимая в руках небольшой саквояж. Он явно видел, как я вышвырнул Элеонору. Он видел, как меня сломало.

— Я тоже ухожу, Итон, — его голос был пуст, вся прежняя ярость исчезла, осталась только усталость и боль. — Ты разрушил нашу семью.

Он не попрощался. Просто повернулся и пошел вниз, а затем вышел из дома. Я не стал его останавливать. Никаких напутственных слов тоже не нашлось.

После ухода Артура, я приказал всем слугам покинуть гостиную. Сам запер все двери, сел за стол. Я не чувствовал ног, рук, я не чувствовал себя — только бесконечную пустоту. Сейчас мы ее заполним. По-русски.

Я достал бутылку отличного шотландского виски, которое привез с собой из Нью-Йорка, и не стал искать стакан. Открутил пробку и приложился к горлышку. Настоящий, чистый огонь прокатился волной прямо в желудок. Да, это то что нужно… Сжечь огнем эту «вату» внутри.

Я начал спускаться в ад.

Следующие два дня прошли как в тумане, но уже не в ватном, а в алкогольном. Я с утра и весь день. Несколько раз приходил Джозайя, пытался меня уговорить прекратить. Но бестолку. Бар в поместье был большой и я сразу забрал ключ от него. Я пил, пока не проваливался в тяжелый, короткий сон, где меня настигали глаза Марго — не упрекающие, а просто грустные.

Я искал боль, чтобы заглушить вину. Я надеялся, что алкоголь убьет меня или хотя бы включить мозг. Но он не хотел выключаться. Он, даже в пьяном состоянии, продолжал перебирать факты, просчитывать сценарии: «Если бы я не уехал», «Если бы я знал о проблеме заранее», "Если бы была отработана операция кесарева сечения'. Она вообще уже открыта? Надо выяснить… Мой разум стал моим палачом.

Иногда я чувствовал необходимость двигаться. Я шел шатаясь в конюшню, седлал Звездочку — мою верную, любимую кобылу. Та встречала меня недовольным ржанием. Но ей было не привыкать возить пьяных ковбоев.

— Поехали, старая подруга, — шептал я, едва держась в седле.

Я скакал пьяным по окрестностям, по полям и лесам, не разбирая дороги. Я гнал ее галопом, пока не начинало темнеть, пока ветер не выбивал слезы из глаз, пока легкие не горели от холодного воздуха. Я падал в грязь, вставал, снова садился и снова гнал. Я хотел, чтобы она меня сбросила, чтобы я сломал себе шею. Но Звездочка, чуя мое состояние, не сбрасывала, а слушалась меня, везла, а потом послушно возвращалась в поместье.

Я грязный и мокрый, садился за стол и снова пил. Марго была передо мной: ее смех, ее невероятно мягкие руки… Я не спас ее. Может я и правда, убийца? И я не мог убежать от этого.

Из этого липкого, зловонного ада меня вырвал Сэмюэл Хадсон.

Однажды утром я проснулся на диване в кабинете. Во рту было сухо, как в пустыне, голова раскалывалась. Я потянулся за бутылкой, но она была пуста.

В дверь постучали.

— Войдите! — прохрипел я, едва узнав свой голос.

Вошел Хадсон, а за ним, к моему полному изумлению, — Сара с Джоном на руках. Сын. Я совсем забыл о нем. Виски выжгло все из моего разума, кроме вины.

— Я не мог больше смотреть на это, Итон, — Хадсон поставил саквояж на пол. — Вы пропадаете. А ребенок… ребенок должен жить. Итон, посмотри на него.

Он подошел и осторожно, почтительно взял Джона у Сары. Мальчик, завернутый в тонкую шерстяную шаль, выглядел немного лучше. Он открыл глаза. Голубые, мои голубые глаза. Ребенок заплакал, его отдали обратно кормилице.

— Сара готова жить в поместье, — сказал Хадсон. — Итон, вы отец. Джон последнее, что осталось от Маргарет.

Ледяной ком вины и отчаяния начал таять, уступая место… обязанности. Долгу. Это было то, что я понимал, то, что всегда заставляло меня двигаться.

— Потом Маргарет надо похоронить — патологоанатом закончил свою работу, вот его заключение.

Хадсон подал мне бумаги. Я бросил их на стол, туда, где лежали телеграммы соболезнования. К удивлению, слова сочувствия прислали не только американские толстосумы, точнее их секратари, что читали некрологи в газетах, но и жители Доусона. Телеграмма от них была подписана старостой Иваном, точнее уже мэром. Скорее всего, он узнал новости от Финнегана.

Я встал. Голова закружилась, но я удержался.

— Спасибо, Сэмюэл, — я выговорил это с трудом.

— Сара, — я посмотрел на кормилицу, которая с беспокойством смотрела на меня. — Тебе здесь рады. Твоя комната будет рядом с детской. Тебе предоставят все, что нужно. И тебе, и твоему собственном ребенку, если он еще нуждается в твоем уходе. Я выделю ежемесячное содержание.

Хадсон уехал, пообещав прислать через пару дней детского врача осмотреть Джона. Я остался с сыном и Сарой. Деваться было некуда — долг выше горя. Принял душ, сбрил щетину, надел чистую рубашку.

Похороны прошли тихо, без шумихи. Артур так и не появился, зато было полно горожан, которые пришли проститься с Марго. Могильный камень установили быстро, уже через неделю.

Белый мрамор, простая, строгая надпись: МАРГАРЕТ УАЙТ. 1874–1898. ЖЕНА И МАТЬ. Никаких громких слов, никаких стихов.

В один из визитов на кладбище, я встал на колени перед могилой. Было прохладно, пахло свежей, сырой землей. Я положил на плиту букет полевых цветов, которые нашел у стены поместья. Она их любила.

— Марго, — я положил ладони на холодный камень. — Прости меня.

Слезы, которых не было, когда мне сообщили о ее смерти, полились сейчас, горячие и жгучие.

— Я не должен был оставлять тебя одну. Ни на секунду. Я думал, что могу купить безопасность, купить лучшее, перехитрить этот век… Но я просчитался. Я забыл о самом главном. О тебе.

Я сидел на земле, прислонившись к мрамору. Смерть жены в прошлой жизни, смерть Марго в этой… Я не извлек урока. Я думал, что могу контролировать судьбу.

— Я позабочусь о Джоне, Марго. Я обещаю тебе. Он вырастет сильным, умным, и никогда не узнает нужды. Я сделаю все, чтобы ему не пришлось бороться с этим миром так, как пришлось мне. Он будет в безопасности. Я никогда не совершу эту ошибку снова.

Я поднялся, вытер рукавом слезы. В этот момент, когда я стоял, готовый обернуться и уйти, чтобы начать свою новую жизнь, это случилось.

Прямо на верхний угол могильной плиты опустилась крошечная, рыжая зарянка.

Она сидела спокойно, словно статуэтка, и смотрела на меня своими черными, блестящими глазками. Затем она, словно выполняя команду, склонила голову, посмотрела на надпись на камне, а потом, громко, выдала трель — раздался чистый, радостный звук, словно крошечный колокольчик.

Я замер. Это был знак!

Жизнь продолжается.

Глава 5

Я сидел в кабинете, вдыхая весенний воздух, смешанный с запахом угля в камине. Прошло уже больше недели с похорон Марго, но я никак не мог заставить себя покинуть это убежище. Чувствовал себя, как монах-отшельник, который добровольно замуровал себя в пещере.

Я пил меньше, но «вата» внутри никуда не делась, она просто стала более тонкой. Периодически из-за нее что-то прорывалось. Из этой свинцовой депрессии меня вырвало не раскаяние, не воля, а три совершенно разных, но одинаково настойчивого человека.

Первым был, конечно, Джон.

Мой сын оказался ребенком тревожным. Он не просто спал и ел, как я ожидал от младенца. Он требовал постоянного контроля, постоянного присутствия. У Сары, слава богу, молока было вдосталь — хватало на двух пацанов, включая собственного, более спокойного. Джон же почти постоянно плакал. Не от голода, не от боли, а просто так. Громко, требовательно, пронзительно. Это был не просто плач — это был чистый, первобытный звук жизни, который пробивал мою глухую броню. Его крик стал моим будильником, моим наказанием.

Вторым фактором, который придал мне «пинка», был мистер Дэвис. Управляющий прибыл в Портленд, едва узнав о трагедии. Он ворвался в дом, с красными от слез глазами, растрепанной прической.

— Итон! Мой дорогой друг! — он обнял меня, и я почувствовал, как он плачет

Я был удивлен. Дэвис, обычно такой сухой, такой расчетливый, он выглядел так, словно сам только что пережил потерю.

— Прошу прощения, друг мой, — его голос срывался, директор достал платок, утерся — Что не попал на похороны. Поезд шел трое суток! Поломки. Марго… она была такая светлая. Это невыносимо.

Я лишь кивнул.

— Все в порядке. Не стоит…

— Стоит, Итон, стоит! Я обязан помочь.

Директор привез с собой целую команду. Секретари, юристы… Естественно, встал вопрос о наследстве.

— Знаю о вашей ситуации, я уже разыскал Артура в городе. Он остановился в частном пансионе, и, честно говоря, он в ужасном состоянии — Дэвис вздохнул. — Он обвиняет тебя в пренебрежении сестрой. Да и насчет ссоры с Элеонорой… Боюсь вы нажили себе врагов и раздел имущества по наследству будет осложнен судами.

— Меня это не волнует, Дэвис. Я отдам ему всё, что он захочет.

— Нет, Итон. Так нельзя. Вы — супруг. По всем законам штата — вы наследник первой очереди. Суд, разумеется, выделит имущество родному брату, но доли пока не ясны.

Я нахмурился, мне было плевать на цифры. Но Дэвис, как истинный финансист, не мог говорить о таких вещах без страсти.

— Корбетты владели долей в грузовом порту Портленда, а это самый быстрорастущий порт на Северо-Западе. У них были крупные активы на верфях и, что самое важное, в железных дорогах. Плюс поместье, вклады в банках и ценные бумаги у брокеров. Фондовая биржа сейчас хорошо выросла, акции подорожали. Доля Марго в «Новом Орегоне». Итон, это тянет миллионов на пятнадцать.

Мне было все равно. Я уже был невероятно богат, но сейчас я был невероятно несчастен. Какая разница, сколько у меня нулей на счету, если я не смог купить жизнь любимого человека?

— Мне нужно, чтобы вы подписали доверенность, Итон. На полную процедуру вступления в наследство. Я запущу процесс, а уже потом мы сможем договориться с Артуром о доле. Справедливой доле. Деньги часто лечат ненависть.

Я взял в руки золотое перо. Оно было холодным и тяжелым. Я машинально поставил автограф на кипе бумаг. Моя жизнь превратилась в бухгалтерскую книгу, где я только ставил подписи, соглашаясь на увеличение состояния, которое мне было совершенно не нужно. Главное, чтобы Дэвис уладил конфликт с Артуром. На Элеонору мне было плевать — пускать обратно эту приживалку в поместье я не собирался.

Был еще один человек, который отвлек меня от горя. Он явился с грохотом, смехом и запахом дорогого французского конъяка.

— Уайт! Ты тут что, в монахи подался⁈

Это был Олаф. И рядом с ним — Джордж Кармак.

Мои старые друзья, старатели, с которыми мы когда-то вместе мерзли на Клондайке, теперь были одеты так, как будто только что ограбили магазин в Сан-Франциско. Олаф, с его вечно неухоженными волосами, теперь носил идеально сшитый тройку, шляпу-котелок, а на его толстых пальцах блестели перстни с камнями, которые могли бы прокормить целую деревню. Кармак выглядел более сдержанно, но его жилет был расшит золотом, а из кармана торчала цепочка от часов, напоминающая корабельный якорь.

— Мы в городе! Из Доусона! — заорал Олаф, обнимая меня так, что у меня хрустнуло в ребрах. — Узнали про Марго… Мои соболезнования, друг. Ужасная потеря. Но нельзя же так киснуть! Пойдем, помянем ее как следует! Все там будем…

Норвежец кивком показал где именно. Конечно, на небе, где же еще…

Они буквально выволокли меня из дома, несмотря на мои слабые протесты. За ними, как хвост кометы, тянулся совершенно невероятный цирк — две, явно слишком молодые для такого общества, дамы в ярких платьях, какой-то карлик в костюме эльфа, который, кажется, был их личным тамадой, и, что совершенно поразительно, миниатюрный пони в попоне с золотой бахромой, которого Кармак умудрялся держать на поводке. На животном переодически ехал пьяный в дымину карлик.

— Не смотрите так, Итон! — расхохотался Кармак, отсалютовав мне шляпой. — Это наш талисман! Мы его купили в Сиэтле. Зовут Золотое Копытце!

Мы пошли по барам Портленда. Я, мрачный, в черном костюме, и рядом со мной — два пьяных, сорящих деньгами короля Клондайка и их невообразимая свита. Мы пили виски, сходили на канкан, посмотрели на полуголых танцовщиц в неглиже. Друзья пили за Марго, за ее светлую душу, и в их пьяных, но искренних тостах было больше жизни, чем во всех соболезнованиях, которые я выслушал за последние дни.

— На Юконе тебя помнят, Итон! — Олаф ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть карлика-эльфа. Мы сидели в каком-то шумном, пропахшем пивом заведении, где музыканты играли развязные мелодии. — Клянусь своей бородой! В Доусоне по подписке собрали деньги на памятник тебе! Настоящий! Из меди.

— Памятник? За что? — Я недоуменно поднял бровь.

— Как за что⁈ А кто первый нашел золото Юкона?

— Ну вот он — кивнул я на Кармака — Забыл про Небесное озеро?

— Нет, все знают, что ты!

— Мы стали богаты, Итон! Очень богаты! — Кармак обхватил меня за плечи. — Твоя идея с прогревать кострами землю оказалась отличной.

— Да не моя она! До меня прогревали уже.

Опять бестолку. Похоже Итон Уайт — шериф Юкона — начал уже жить своей жизнь в Доусоне.

Старатели пили, смеялись, обсуждали, что приобретут яхту, потом купят особняк и до кучи целую улицу в Сан-Франциско. Я слушал их, и эти истории о безумном, диком Юконе, о золоте, о человеческой жадности и удаче, медленно, но верно отвлекали меня от моего собственного ада. Как-будто вернулся в прошлое.

— А ты знаешь, Итон, какую штуку учудили старатели с Гуггенхаймами? — Олаф понизил голос, но все равно говорил слишком громко.

— Гуггенхаймы в убытках, — покивал я, — у них дела на Юконе идут скверно. Слишком жадные.

— О, да! И вот слушай, как они сами себя перехитрили.

Олаф наклонился ко мне, от него пахло ромом так, что подожги — выдаст струю пламени.

— У них на одном из их приисков, разгорелась ссора между управляющим и наемными старателями. Управляющий — самодур, молодой, только прислали из Нью-Йорка, ему хотелось показать свою власть. Он решил, что парни воруют добытое золото, а ты же знаешь, как это бывает. Самородки прячут во рту, в одежде…

— Знаю, — кивнул я. У меня самого были такие проблемы в первые месяцы.

— И вот этот управляющий, вместо того чтобы просто усилить охрану, завести стукачей или работать через профсоюзы, придумал им унижение: он приказал их раздевать в конце рабочего дня! Полностью! Когда они шли из прииска в город, на самом морозе! Раздеваться нужно было почти на улице.

Кармак покачал головой, сплюнул на пол:

— Доусон, если забыл, это не Портленд. Зимой мороз такой, что железо лопается. Парни просили его делать это хотя бы в здании рядом с прииском. Но нет, ему хотелось унизить их, показать свою власть!

Олаф крикнул карлику, чтобы тот начал петь старательскую песню. Кинул денег музыкантам на мини-сцене. Те бросились подбирать купюры.

— Тогда у старателей и возник сговор! Они договорились, что будут глотать золото. Мелкие самородки. Всё, что возможно проглотить.

Я обалдел. Быстро Гуггенхаймы превратили Доусон в корпоративный ад.

— И они глотали, Итон! Каждый день! А чтобы потом это добро не потерять, они договорились ходить в туалет на одно и то же «очко» на прииске.

Кармак начал смеяться, я тоже.

— Прошло время, — продолжил Кармак, — прииск этот оказался не таким богатым, как они ожидали, был выработан, и Гуггенхаймы его закрыли. Работы были свернуты, все ушли.

— И тут, Итон, самое интересное! — Олаф хлопнул меня по плечу. — Весна, туалет оттаял. Старатели, дождались, пока всё утихло и вернулись туда. Они спокойно попали на участок, промыли это отхожее место, аккуратно собрали всё самородки. Отмыли золото и ссыпали его в бутылку из-под шампанского.

Кармак закончил за него, его голос был полон триумфа.

— И оказалось там, Итон, пятнадцать фунтов, представляешь?

Я быстро прикинул. Это было где-то двести пятьдесят унций. Больше пяти тысяч долларов лишились Гуггенхаймы из-за плохого управляющего. Вроде бы и немного, но сколько у них таких «проблемных» приисков? Потери могут достигать десятки тысяч долларов.

Карлик тем временем кончил петь, начал строить рожи соседней компании. Это были моряки и они были подвыпившие. Началась ссора. Не долго думая, один из них ударил бутылкой карлика по голове и тут же получил кулаком в лицо от подскачившего на ноги Олафа. Началась свалка, я приложил пивной кружкой одного, пнул ногой другого. Драка! Вот что мне было нужно, чтобы выкинуть из головы «вату». Раззудись плечо, размахнись рука.

Очень быстро в свалку оказались вовлечены почти все посетители пивной, сначала разбили одно окно, потом второе. Бармен спрятался за стойкой и начал свистеть в свисток.

— Валим! — я схватил Олафа за шкирку, махнул рукой Кармаку. Сейчас появятся фараоны, загребут всех в кутузку. Оттуда, меня вытащит начальник полиции — благо мы знакомы, но информация о кутеже наверняка уйдет в газеты. Оно мне надо?

Старатели не стали упираться, выбежали вместе со мной на улицу, я потянул юконцев на набережную. Там мы умылись в реке, привели себя в порядок.

— А где карлик? — поинтересовался Кармак — Девки тоже куда-то делись.

— И твоя пони! — поддел друга Олаф

— Я между прочим, за нее двести долларов отдал!

— Олаф, Джордж, послушайте меня. Я рад, что вы богаты. Но добытое вами золото не должно уйти в карликов, шлюхам… Вы должны его сохранить. Хотя бы своим детям и внукам. Вы меня знаете, и про банк Новый Орегон тоже слышали — его отделение есть в Доусоне. Давайте я вам открою депозиты, хотя бы не пропьете и не промотаете все деньги.

Старатели посмотрели друг на друга. Их пьяное веселье сменилось легкой растерянностью. Банковскими услугами они пользоваться не привыкли. Просто нет такой культуры.

— Ты прав, Итон, — Кармак взъерошил свои волосы. — Мы сорим, как проклятые! За неделю спустили тысяч восемь уже. Надо что-то делать.

— Обещаю лучшие проценты и, главное, безопасность ваших инвестиций. Итон Уайт не обманывает своих друзей.

Олаф схватил меня за руку. — Договорились! Мы тебе доверяем больше, чем себе!

На следующий день, несмотря на дикое похмелье и невыносимый звон в ушах, я отправился в банк проконтролировать все лично. Олаф и Кармак не стали долго раздумывать и к ланчу Новый Орегон увеличил свой капитал на миллион долларов — каждый из старателей внес по пятьсот тысяч на депозиты. В год это будет им давать около семидесяти тысяч чистыми — сейчас ставка около пятнадцати процентов.

Там же в банке меня снова отловил директор.

— Итон, встреча с ассоциацией автопроизводителей и с мистером Селденом согласована. На 5 мая в Нью-Йорке. Я понимаю, что за бензиновыми машинами будущее, но зачем нам малоизвестный инженер Форд? Наши сотрудники, конечно, его разыскали в Детройте, оплатили визит в Нью-Йорк. Но таких инженеров…

— Он мне нужен из-за его деловых качеств. Плюс он займется вот этим — я подвинул Дэвису стопку бумаг, на которой я пару последних бессонных ночей попробовал просто описать принцип непрерывного конвейера, а также зарисовать его. Тележку с рамой автомобиля тащат тросы и лебедка по специальным рельсам. Один сотрудник — одна стандартная операция. Сборочный конвейер делится на участки, посты, где последовательно выполняется сборка деталей в более крупные узлы.

Дэвис полистал бумаги, в удивлении на меня посмотрел:

— Но… откуда⁇ Так никто не делает.

— Увидел на скотобойне в Джексон-Хоуле, как туши быков, подвешенный за крюки, едут по направляющим на потолке и каждый работник специализируется только на одной стандартной операции. В результате делает ее быстро и качественно.

— Поразительно. Можно взять любого парня с улицы…

— Научить его прикручивать всего одну гайку за день стажировки.

— И платить минимальный оклад!

Я с усмешкой посмотрел на Дэвиса — вот он истинный капитализм!

— Патентную заявку на автомобильный конвейер надо подать в ближайшее время. Чтобы у нас были хорошие карты на руках при переговорах с ассоциацией и Сэлдэном.

— Все сделаю — директор покачал головой — Сейчас же все отправлю Финчу в Нью-Йорк. Но удержать в секрете принцип конвейера… Думаю, долго не получится.

— Этого и не требуется. Главное первым запустить конвейер и массовое производство машин. Дальше на нас будет работать эффект масштаба.

«The Winner Takes It All» — «Победитель получает всё» — пропел я про себя первые слова знаменитой песни Абба.

— И вот что еще… Автомобилизация Шатов повлечет за собой бурный рост нефтяной промышленности. Я хочу заработать на этом.

— Купить акции нефтяных компаний?

— И это тоже. Но главное… Джон Рокфеллер вышел на пенсию, Станадрт Ойл управляет его старший сын. Договоритесь о встрече.

— Вы хотите войти в этот бизнес⁇ Очень опасная идея. В нефтяном бизнесе звериные нравы…

— Я знаю об этом. Предложим им совместную компанию в несколько другой сфере. Сейчас у них в переработке главное направление — топочные мазуты для флота. Бензином они занимаются мало. Создадим перерабатывающий завод и сеть заправок для автомобилей. Чую, за этим будущее.

— Надо ехать в Нью-Йорк.

— Надо

Внезапно за приоткрытым окном раздался сильным шум. Топот, какие-то невнятные выкрики и даже музыка. Я выглянул наружу — по центральной улице Портленда перла большая толпа народа с оркестром впереди и звездно-полосатыми флагами САСШ. Да что происходит то⁈

Глава 6

Нью-Йорк встретил меня точно такой же толпой с флагами. Это была точная, зеркальная копия того, что я видел в Портленде, только в сто раз громче и многолюднее, пропитанная настоящей эйфорией. Стоило нам выйти с вокзала, демонстрация, словно живая река, хлынула на мостовую, заблокировав движение — улица была запружена народом, ликующим по поводу очередной победы Штатов над испанским флотом.

Я приехал в Нью-Йорк не один. Весь мой «кагал», как я мысленно называл нашу невероятную компанию, собрался вместе.

Рядом со мной в пролетке сидел Артур. Мы с ним наконец помирились, или, по крайней мере, достигли хрупкого союза. Дэвис сдержал слово: он так грамотно и быстро оформил долю Артура в наследстве Корбеттов, что у того просто не осталось поводов для публичной вражды. Плюс провел разъяснительные беседы с парнем насчет меня — в смерти Марго никто не виноват. Даже врачи сделали все, что возможно. Похоже воспитательная работа повлияла — ненависть сменилась холодным, сдержанным отношением. Он все еще был мрачен, но его гнев больше не был направлен на меня. Артур просто смотрел на толпу с тем же отстраненным видом, с каким смотрит на муравейник.

С нами вернулся мистер Дэвис, выглядевший как триумфатор. Всех помирил, все вопросы решил и даже продолжил мирить сидя в нашей пролетке. Настоящий «Генерал манагер». Так раньше, еще во времена позднего СССР, новички-бизнесмены расшифровывали подпись под деловыми факсами западников. Они ведь не знали, что в США и Западной Европе фирмами руководят генеральные менеджеры.

И, конечно, Рози с Джоном. Кормилица, стала незаменимой частью моей жизни. Она ехала во второй пролетке, держа сына крепко прижатым к груди, а рядом с ней сидел ее муж, теперь мой личный кучер, и их собственный малыш — молочный брат Джона — Рони. Я купил семье Уандеров не просто работу, а стабильность на года.

Третий кэб я снял для охраны, четвертый для Джозайи и багажа. Целый караван. Который стоило нам выехать с привокзальной площади — тут же застряли в людской толпе.

Май на побережье начался ослепительно ярким, но прохладным днем. Воздух был чист и легкий морской бриз с гавани нес запахи угля, соли и печеного хлеба. Нам пришлось двигаться черепашьим шагом, и это дало мне много времени для наблюдений.

Флаги развевались на каждом углу, создавая рябь красного, белого и синего над толпой. С временных трибун ораторы, представители правительства, толкали речи о патриотизме, о том, что Америка — теперь великая мировая держава, и, между делом, объявляли о размещении новых военных займов. Я видел лица — они сияли гордостью и ощущением причастности к чему-то великому.

Стоя в пробке, я силился вспомнить, что дальше случится в истории. Уже летом Штаты дожмут Испанию, это факт. Войска свободно высадятся на Кубе, в Пуэрто-Рико, на Филиппинах. Дальше они аннексируют Гавайи, став полноправной колониальной державой.

В следующем же году начнется Вторая англо-бурская война и восстание боксеров в Китае. По результатам этого восстания Поднебесная как раз окончательно покинет круг великих держав — ее территорию и земли Кореи разорвут Англия, Германия, Япония и Россия. Это геополитическое землетрясение, на котором я просто обязан сыграть.

Что касается второй англо-бурской, то вначале, насколько я помню, у британцев дела пойдут не лучшим образом. Они проиграют несколько сражений. Британский фунт пошатнется, а настроения на бирже будут панические. Но затем, конечно, они задавят буров. Захватят Блумфонтейн, столицу Оранжевого государства и Преторию, столицу Трансвааля.

Логично было заработать на этой истории. Вначале — сыграть в долговых бумагах Британского правительства на понижение, перед тем как пойдут новости о поражениях. Потом немного подождать. Как только цены на облигации упадут — выкупить их на дне. И уже заработать на росте, после победы. Это же чистая, стопроцентная прибыль.

Я достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш. В толчее, под крики ликующих американцев, я сделал себе пометки.

Когда мы наконец добрались до моего нью-йоркского поместья, я почувствовал, как с меня спадает напряжение. Это был мой маленький, неприступный замок. Особняк, сложенный из светлого камня, окруженный зелеными лужайками, которые уже ярко зазеленели и были отлично ухожены садовником — хоть играй в гольф. С веранды открывался вид на океан, серебристый в закатных лучах.

Слуги выстроились в привычную линию, дружно приветствовали меня. К нам на лошади подскакал Кузьма, соскочил прямо передо мной. Полез обниматься.

— Какая беда! Как узнал, хотел выехать в Портленд. Но кто-то же должен был присмотреть за поместьем.

Я познакомил Кузьму с кормилицей и ее мужем, показал сына. Слуги подхватили багаж, мы вошли в дом. И тут опять заплакал Джон, видимо, захотел есть. Я уже начал различать виды его плача. И это был звук жизни, который заглушал скорбь.

Джозайя уже получил у слуг всю почту для меня, принес на подносе. Я быстро просмотрел на предмет самого срочного. Телеграмма шифром от Полякова. Большая. Это ждет, займусь вечером. Деловые письма от Ротшильда, Морганов. Тоже ждет. Небось опять будут нагибать насчет канала. Упорные. Записка от Пинкертона — надо срочно встретиться. Вот туда то после ванны и плотного обеда я и направлюсь.

Роберт Пинкертон принял меня почти сразу — секретарь даже не успела сделать кофе. Впрочем, она принесла его в кабинет.

— Мои соболезнования вашей утрате, мистер Уайт — осторожно начал беседу глава агентства — У меня у самого умерла первая жена от холеры. Даже не успели завести детей.

— Мой сын, Джон, слава богу, выжил.

— Хоть какие-то хорошие новости — покивал Роберт — Что же… Жизнь не стоит на месте. По вашей просьбе мы занялись открытием отделения агентства в Санкт-Петербурге. Вот смета, ознакомьтесь.

Я быстро изучил бумаги. Семь сотрудников, начальник — мой старый знакомый Волков. Бюджет — пять тысяч долларов. Ежемесячно. Это примерно две с половиной тысячи рублей. Сюда входили аренда офиса, зарплаты и прочие «сопутствующие расходы».

— Сотрудники подобраны — Роберт тяжело вздохнул, закурил — Это несколько отставных полицейских. Но…

Он сделал паузу, внимательно посмотрели прямо на меня.

— Но в надежности некоторых из них есть сомнения, мистер Уайт. Как мне объяснил, Волкофф, охранка — она в России повсюду. Господин Зубатов, что возглавляет политический сыск не оставит наше отделение без внимания. И скорее всего с ним придется согласовать открытие офиса.

— Это я возьму на себя. У меня есть один способ.

Роберт заинтересовался:

— Взятка?

— Нет, другой. Всех не подкупишь. Да и давать деньги полицейским опасно. Они начнут доить безостановочно.

— Как вы выразились? Доить? — Пинкертон рассмеялся — Да, очень похоже на нашу полицию.

— Что касается надежности… Пусть в офисе будет агент охранки. Это даже полезно. Удобнее будет блефовать в этом «покере» с властями.

Я не был уверен, что слово дезинформация уже существует, поэтому объяснял все Роберту попроще.

— А вы опасный человек, мистер Уайт!

— Что касаемо сотрудников. У меня есть идея, мистер Пинкертон.

Я вытащил из портфеля небольшой, пожелтевший листочек бумаги. Это был список членов негласного профсоюза шерифов и маршалов, который я нашел в тайнике Мак-Кинли в Джексон-Хоуле. Подал его Роберту.

— Знакомые имена?

Пинкертон опять удивленно на меня посмотрел.

— Откуда это у вас?

— Не забывайте, я и сам был некоторое время шерифом в Вайоминге. Думаю, некоторые из этих господ в списке согласятся за большое вознаграждение поработать в России.

Я взял со стола Роберта карандаш, подписал к итоговой цифре бюджета питерского отделения × 3 = $15 000 Показал Пинкертону.

— Да… — покивал глава агентства — Умете вы мыслить масштабно… Но парням придется учить русский!

— Поэтому лучше поторопиться. К концу лета мне нужны надежные сотрудники в Санкт-Петербурге.

Я достал чековую книжку, вписал туда цифру $120 000. Чем невероятно впечатлил Роберта. Тот даже снял, потом обратно надел очки. Будто не верил глазам.

— До конца года бюджет покрыт?

— Да, да… Но хотелось бы все-таки понять характер работы.

А вот тут надо аккуратно. Никаких ненужных подробностей. Зачем Пинкертону знать, что я собираюсь перетряхнуть всю отечественную аристократию?

— Обеспечение безопасности моего российского бизнеса.

— У вас уже там есть бизнес?

— Скоро будет!

Мы уже закончили обсуждать все детали, я собирался откланяться, как Роберт попросил еще пять минут моего времени.

— Я навел о вас справки, пообщался с некоторыми коллегами по республиканской партии. Видите ли, я возглавляю партийный комитет Нью-Йорка, у нас выборы губернатора штата в конце этого года. Пора начинать кампанию.

— Вы ищите спонсоров — догадался я

— Именно! Я не знаю ваших политических взглядов, ни в одном интервью они не прозвучали внятно…

Пинкертон замялся, не зная, как продолжить. Надо ему помочь.

— Ценности ослов не разделяю — открестился я от демократов, чьим символом было ушастое животное

— Отлично! — обрадовался Роберт — Тогда могу предложить вступить к нам, в республиканскую партию! Уже завтра оформим все документы.

— И что мне дадут «слоны»?

— Полное политическое представительство в Конгрессе и Белом доме. Мак-Кинли, как вы наверное, знаете — наш ставленник. Я лично с ним знаком, могу представить при случае, замолвить словечко. Государственные подряды, различные преференции вашему банковскому бизнесу… Я понимаю, что Уолл-Стрит в основном окрашен в «синий цвет», вас могут осудить, но есть и сторонники республиканцев. Те же Морганы!

Пинкертон продолжал вещать о разнице демократов и республиканцев, а я задумался. Глупо было думать, что большие деньги в Штатах могут остаться без «политической крыши». Мне еще вежливо и мягко на это намекнули, кстати.

— И о какой сумме идет речь? — поинтересовался я

— Морганы дают пятьсот тысяч в год

Нифига себе цены…

— Но мы можем начать с цифры… Допустим, триста тысяч.

— И у вас уже есть проходные кандидаты в мэры? — я взял паузу, размышляя. Сумма крупная, надо будет ее как-то отбить. В подряды влезать? Или лучше землей попросить? Второе было предпочтительнее. Земля тут, в Нью-Йорке уже золотая, а станет так и вовсе бриллиантовой.

— Были предварительные разговоры с Тедом Рузвельтом. Знаете такого?

Тут то я и обалдел. Следующий президент США! Один из лучших, чего уж там, президентов за всю историю Штатов.

— Что-то слышал…

— Он был шефом полиции Нью-Йорка, потом работал в администрации Мак-Кинли в Вашингтоне. На должности заместителя военно-морского министра. Сейчас на войне, командует 1-м добровольческим кавалерийским полком «Мужественные всадники». Если боевые действия закончатся к концу лета, а к этому все идет, то как раз успеваем. Ореол победителя, ну вы понимаете… Легко пройдет в губернаторы.

— Что же…Я в деле. Как только Теодор вернется в Нью-Йорк, я бы хотел устроить прием в его честь в своем поместье. Там же и выпишу чек.

Роберт посмотрел на меня с явным уважением. Подрядов сразу не прошу, да еще готов устроить прием, на который придут другие толстосумы. Впрочем, Большое Яблоко — город демократов. Тут у них очень сильны позиции. Не факт, что другие магнаты раскошелятся.

Я покинул офис Пинкертона, ощущая себя, как после сложной шахматной партии, в которой я только что сделал важный ход. На улице уже сгущались нью-йоркские сумерки, и газовые фонари бросали желтоватые блики на мокрый асфальт.

Я приказал кучеру ехать на Бродвей.

Мне нужно было увидеться с Беатрис Чендлер, с которой я познакомился на корабле во время поездки в Россию. Повод был сугубо деловой. Я хотел подобрать ключик к семье Романовых. И похоже я представлял, как это можно сделать. Нет, не через женские чары. Эпоха «балерин» в жизни Николая давно закончилась. Я решил действовать тоньше.

Бродвей шумел, переливаясь светом электрических ламп, словно река огня, прорезающая темноту города. Нью-Йорк жил быстро, с хрипотцой, как человек, который слишком много курит, пьёт и при этом чувствует себя бессмертным. Афиши тянулись вдоль улиц одна за другой — «The New American Comedy», «War Heroes of Manila», «A Night in Havana» — все впитали военную тему. Город радовался победам над Испанией и это нашло отражение в театральном процессе.

Я шел вдоль театральных тумб, вглядываясь в описание. Актрисы в корсетах, кавалеры с саблями, драматические позы, от которых веяло нафталином и амбициями, чего тут только не было… На одной из афиш, рядом с витриной кафе «Delmonico», взгляд зацепился за знакомое имя — Beatrice Chandler…

Я остановился, вчитался. Название пьесы — «Ветер с Гудзона». Под ним: «Драма в трех актах» На рисунке — женщина в длинном белом платье стоит на скале, волосы развеваются на ветру, а под ногами бушует море. Типичная история для публики, жаждущей патетики и слёз.

Я купил билет у кассира с усталым лицом. Тот, лениво бросив взгляд на мой костюм, добавил:

— Сегодня у нас полный зал, сэр. Беатрис играет Элис Хейден — драматическую героиню.

Трагедий в жизни у меня было достаточно, новых не хотелось. Но и выбора не было.

Внутри театр оказался пышнее, чем я ожидал. Лепнина, бархатные кресла, зеркала, запах духов и пыли, перемешанный с жаром человеческих тел. Дамы в вечерних платьях с перьями в волосах, мужчины в смокингах, шепот, перешёптывания. Всё это напоминало мне не искусство, а ярмарку тщеславия.

Когда занавес поднялся, в зале повисла тишина. На сцене — деревянный помост, расписанный под палубу корабля, фоновая декорация — волны, нарисованные гуашью. Беатрис появилась почти сразу — в белом платье, с блестящими глазами, с лицом, на котором было слишком много чувств для одной фразы.

Сюжет спекталя строился вокруг кораблекрушения, любовного треугольника с участием главной героини. Персонажей в пьесе было мало, все держалось на одной Беатрис.

Она говорила высоким, натянутым голосом, каждое слово будто подчеркивая рукой. В одном монологе она трижды упала на колени, дважды вскинула руки к небу, и один раз — упала в обморок так театрально, что даже сосед справа прыснул со смеху.

Впрочем, большинство в зале принимало всё это всерьёз. Публика рыдала, замирала, хлопала. Мужчины шептали, что «Божественна», дамы вытирали глаза платочками. Я смотрел и думал: да, она красива, но неестественна — как кукла, которой слишком сильно завели пружину.

Когда занавес закрылся, аплодисменты длились почти пять минут. Беатрис вместе с высоким актером, который играл главного героя вышла на поклон, кланялась, улыбалась так, будто принимала овации не публики, а всего мира.

Похлопал и я. Но без особого энтузиазма. После этого поднялся, вышел в вестибюль, купил букет — пышный, с лилиями и розами. Стоил он неприлично дорого, но я не торговался. Заодно сунул десятку портье, который знал, как провести «особого гостя» к гримёрке без лишних вопросов.

— Скажите, — спросил я, — мисс Беатрис принимает посетителей после спектакля?

— Для посетителей с таким букетом, сэр, — усмехнулся он, — всегда найдётся время.

Мы прошли через узкий коридор с облупленной штукатуркой. Вдалеке доносились голоса, смех, кто-то ронял реквизит. В гримёрках горели керосиновые лампы, воздух был густой от пудры и духов. Портье постучал в дверь с табличкой Miss Beatrice Chandler и, не дожидаясь ответа, приоткрыл её.

Я вошёл. Комната была крошечная, с зеркалом в золочёной раме и кучей шёлковых платьев, развешанных на стене. На столике — флакончики, карточки, пудреница, и рядом — бокал шампанского. Беатрис стояла спиной, снимая перчатки. Волосы у неё были распущены, и в тусклом свете лампы она казалась очень загадочной.

Она обернулась — и замерла. Несколько секунд смотрела, не веря глазам. Потом медленно поставила бокал, отступила на шаг, распахнув глаза и прошептала:

— Это… вы⁈

Опять переигрывает!

Глава 7

— Мисс Чендлер, — произнес я, протягивая ей букет, тяжелый, с нежными лилиями и алыми розами — Простите за столь внезапное вторжение. Ваш сегодняшний спектакль был великолепен.

Она приняла цветы, вдохнув их аромат, и в ее глазах мелькнула искренняя, не наигранная радость. На мгновение она забыла о своей сценической маске.

— Мистер Уайт! — воскликнула Беатрис, и в ее голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и восторгом. — Каким ветром вас занесло в этот нуарный уголок театральной жизни? Я ведь думала, вы давно уже бороздите просторы океана или покоряете новые вершины бизнеса.

Я усмехнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела непринужденной.

— Дела, мисс Чендлер, всегда найдутся. Как и возможность насладиться прекрасным искусством. Но сейчас, если вы не против, я бы хотел пригласить вас на ужин. Мне кажется, нам есть о чем поговорить.

Беатрис опустила букет на столик, ее взгляд стал игривым. Она посмотрела на меня, слегка прищурив глаза.

— О, мистер Уайт! — ее голос зазвучал чуть громче, с тем самым, легким театральным надрывом, который я уже успел заметить. — Вы хотите подпоить меня и воспользоваться моей беззащитностью? Я ведь соглашусь!

Я лишь пожал плечами, позволяя ей насладиться моментом. Мне было совершенно не до флирта, но, кажется, Беатрис не могла жить без внимания и театральных жестов.

— Я обещаю вам лишь приятный вечер, прекрасную кухню и, возможно, несколько интересных тем для разговора. К тому же, у меня к вам есть одна деловая просьба.

Ее брови чуть приподнялись, интерес во взгляде стал более осмысленным.

— Деловая просьба? Что ж, это меняет дело! Я буду готова через четверть часа. Мой кучер ждет у служебного входа, я попрошу его отвезти нас.

— Отлично, я тогда отпущу собственный экипаж.

Было понятно, что ее «четверть часа» вполне может растянуться на все полчаса. Пока она будет приводить себя в порядок, я смогу немного собраться с мыслями.

— Отлично. Я буду ждать вас на выходе.

Я поклонился и вышел из гримерки, оставив ее наедине с зеркалом и ворохом сценических костюмов. Спустившись по узкой лестнице, я вышел на улицу, где уже толпились праздные зеваки, надеющиеся увидеть кого-то из актеров. Ночной Бродвей гудел, словно растревоженный улей, огни театров освещали лица прохожих, а из кабаре доносилась музыка.

Через двадцать минут из служебного входа вышла Беатрис. На ней было элегантное черное платье, облегающее ее стройную фигуру, а на плечи была наброшена легкая шаль. Волосы, теперь аккуратно уложенные, были украшены небольшой брошью, поблескивающей в свете фонарей. Она выглядела безупречно, как будто только что сошла с обложки модного журнала.

— Я готова, мистер Уайт, — произнесла она, и ее голос звучал чуть иначе, более сдержанно, чем в гримерке. — Куда мы направимся?

— К ресторану Дельмонико

Дельмонико, расположенный на Бродвее, был одним из самых престижных ресторанов Нью-Йорка. Внутри царила атмосфера изысканности и сдержанной роскоши. Высокие потолки были украшены лепниной, стены отделаны темными деревянными панелями, а столы, покрытые белоснежными скатертями, уставлены хрустальными бокалами и блестящими столовыми приборами. В воздухе витал тонкий аромат дорогих сигар, вина и изысканных блюд.

Посетители, многие из которых были явно представителями высшего общества, сидели за столиками, вели неспешные беседы, потягивая вино. Дамы в вечерних туалетах, украшенных бриллиантами и жемчугом, мужчины в строгих смокингах, их лица были освещены мягким светом хрустальных люстр.

Метродотель, который до этого развернул пару, составшись, что столиков нет, меня узнал, провел в центр зала. Официант, в безупречно накрахмаленном фраке, подал меню.

— Что вы предпочитаете, мисс Чендлер? — спросил я, разглядывая длинный список блюд.

— О, мистер Уайт, — Беатрис легко махнула рукой. — Я доверяю вашему выбору. Я так устала после спектакля, что голова совершенно не соображает.

Я заказал для нас обоих знаменитый стейк Дельмонико с картофельным пюре, свежий салат из весенних овощей и бутылку французского шампанского. Мне нужно было, чтобы она расслабилась.

Когда официант удалился, я посмотрел на Беатрис. В свете свечи ее лицо казалось еще более тонким, изящным. Я ожидал, что сейчас она начнет расспрашивать меня о Марго, высказывать соболезнования, задавать вопросы о том, как я переживаю утрату. Внутренне я приготовился к этому, но мои опасения оказались напрасными. Беатрис, похоже, была абсолютно погружена в свой собственный мир.

— Вы знаете, мистер Уайт, — начала она, едва шампанское было разлито по бокалам, — этой осенью я получила предложение о гастролях в Англии! Представляете, Лондон! Вест-Энд! Они хотят, чтобы я сыграла леди Макбет. Я, конечно, уже играла эту роль в Чикаго, но там был такой провинциальный режиссер, он совершенно не понимал глубины Шекспира. А вот в Лондоне, мне кажется, я смогу раскрыть эту роль по-настоящему. И гонорар, конечно, совершенно другой! А какие там театры! Старинные, с историей, с духом…

Она щебетала без умолку, перескакивая с одной темы на другую, словно порхающая бабочка. Рассказывала о своих планах, о мечтах, о том, как она видит себя на лондонской сцене. В ее словах не было ни малейшего намека на сочувствие, ни даже банального вопроса о том, как у меня дела. Она, казалось, вообще не знала о моей трагедии, о смерти Марго. И это, к моему удивлению, меня вполне устраивало. Мне не хотелось снова погружаться в воспоминания о горе, снова переживать эту боль.

— А еще, — продолжала она, сделав глоток шампанского, — там такой милый герцог Эдвард! Он каждый вечер присылал мне цветы, представляете? И всегда приходил на спектакли. Мне кажется, он был в меня влюблен. Но я, конечно, была недоступна. Все эти герцоги… Они такие… настойчивые.

Я слушал ее, кивая в нужных местах, время от времени задавая общие вопросы, которые не требовали особого умственного напряжения. Она была поглощена собой, своим миром, и это позволяло мне сохранять отстраненность. Когда принесли стейки, ее энтузиазм ничуть не убавился. Она продолжала говорить, пережевывая мясо, делая глотки шампанского, и ее глаза горели.

После нескольких бокалов, Беатрис немного расслабилась. Ее голос стал чуть мягче, движения — более плавными. Она уже не так театрально жестикулировала, но ее щеки разрумянились, а глаза блестели. Именно тогда я решил перейти к делу.

— Беатрис, — начал я, стараясь придать своему голосу максимально деловой тон. — Мне нужна ваша консультация. Как профессионального актера, знающего все тонкости театрального искусства.

Она посмотрела на меня, слегка удивленно.

— Моя консультация? Я слушаю, мистер Уайт.

— Один театр, — произнес я, выбирая слова, — предлагает мне поучаствовать финансово в одной постановке. Спектакль будет про медиумов и спиритов.

Глаза Беатрис моментально загорелись, и вся усталость, казалось, разом слетела с ее лица.

— О… это очень интересная тема! — возбужденно воскликнула она, слегка придвинувшись ко мне. — Наш мир заполнен духами предков. Это же так мистично, таинственно! Вы верите в это, мистер Уайт?

Я лишь загадочно улыбнулся. На самом деле, никаких театральных продюсеров с подобными предложениями не существовало. Это была моя собственная идея, тщательно вынашиваемая в глубинах разума. Я долго искал ключик к романовской России. И похоже нашел. Мистицизм Николая и его супруги. Вот как открывается этот замок.

— Не то чтобы я верил, Беатрис, но тема, бесспорно, интригующая. И, главное, популярная. Люди любят тайны, любят заглядывать за завесу неизведанного.

— Конечно! — воскликнула она. — Это же так захватывающе! А какой режиссер собирается ставить эту пьесу? И что за театр? Я, возможно, знаю их. Быть может, это тот самый, что предлагал мне роль в «Призраке Оперы» в прошлом году? Или это…

Она попыталась выведать у меня конкретные детали, но я ловко уклонился от этих вопросов. Мне не хотелось, чтобы она начала копать слишком глубоко.

— Пока рано говорить о деталях, Беатрис. Намного важнее сейчас определиться с актерским составом. Я слышал, что на роль главного медиума и спирита нужен характерный, необычный актер. Кто-то, кто произведет неизгладимое впечатление на публику. Кто бы это мог быть? Есть идеи?

Беатрис задумчиво наморщила лобик, прикладывая палец к подбородку. Она явно погрузилась в свои театральные воспоминания.

— Необычный… Характерный… — пробормотала она, перебирая в уме знакомые лица. — Есть мистер Джонсон, он виртуозно играет стариков, его грим просто потрясающий. Или Дэвид Браун, он мастер перевоплощения, может сыграть кого угодно, от бродяги до аристократа. Есть еще…

Она перечисляла имена, описывала их достоинства, но ни один из них не подходил под мое представление об «экзотическом». Я слушал ее, покачивая головой.

— Нет, Беатрис, — произнес я, когда она закончила свой список. — Все они, безусловно, талантливы, но мне нужно нечто иное. Что-то, что выбивается из привычных рамок, что оставит публику в полном изумлении.

— Кого же вы тогда хотите? — удивилась Беатрис, ее щеки еще больше раскраснелись от вина, а взгляд стал чуть затуманенным.

— Кто-то, кого невозможно забыть, увидев лишь раз.

Она вновь задумчиво наморщила лобик, отпила шампанского. Внезапно в ее глазах мелькнула искорка, словно она вспомнила нечто важное.

— Знаете, — начала Беатрис, ее голос стал чуть тише, словно она делилась тайной, — у нас на одном спектакле, это было несколько лет назад, участвовал на второстепенной роли совершенно необычный актер. Негр-альбинос. Его семья несколько лет назад бежала в Лондон из африканской Танганьики. Он был… незабываем.

Мое сердце ёкнуло. Вот оно! Вот тот самый, необходимый мне ключик!

— Танганьика, — произнес я, стараясь сохранить спокойствие. — Это где-то на западе Африки?

— Боюсь, я не очень хорошо знаю географию, — пожала плечами Беатрис, делая еще один глоток шампанского. — Восточная, Западная… Африка, одним словом. Но он был потрясающий! Словно дух, появившийся из ниоткуда. Его лицо, его движения… Это было что-то неземное. Кстати, он очень страшно закатывал глаза. Настоящий демон из преисподней!

— Негр-альбинос, — повторил я. — Похоже, это то, что мне нужно!

Я уже представлял, как этот человек, с его необычной внешностью, будет действовать на публику, на тех самых Романовых, что так жаждали мистики. Он станет идеальным «медиумом», чьи предсказания будут восприниматься как откровения.

— Буду очень признателен, если вы узнаете у режиссера контакты этого актера, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально убедительно. — Это очень важно для проекта.

Я положил коробочку с золотыми сережками, которые купил перед визитом на Бродвей. Открыл ее.

— Ох, это мне⁈ — Беатрис снова вошла в роль восторженной дурочки

— Разумеется! Вы мне очень помогли. И поможете еще в будущем, правда?

Актриса схватила коробочку, достала сережки:

— Безусловно, Итон. Вы всегда можете рассчитывать на меня! Во всем!

Последнее прозвучало очень двусмысленно, но я списал это на шампанское.

Беатрис Чендлер не подвела. На следующее день пришел посыльный из театра, принес записку от актрисы с адресом альбиноса.

Я долго рассусоливать не стал — мне не терпелось увидеть этого человека, оценить его потенциал, убедиться, что он действительно подходит для той роли, которую я ему предназначал. Уже через час карета, запряженная парой вороных, резво неслась по улицам Нью-Йорка, направляясь в сторону Саттона.

Бравировать своей смелостью я не стал. Двое парней Картера ехали в пролетке следом. Чем дальше мы углублялись в город, тем заметнее менялся пейзаж. Респектабельные жилые кварталы сменились сначала рабочими районами с рядами одинаковых кирпичных домов, затем — совсем уж неприглядными трущобами. Саттон начинался там, где заканчивались мощеные улицы, где вместо аккуратных газонов появились груды мусора, где воздух стал густым от запаха гниения, угля, нечистот и сырости.

Узкие, извилистые улицы, скорее, больше похожие на переулки, были покрыты толстым слоем грязи и пыли, перемешанной с окурками, обрывками газет и каким-то хламом. Деревянные дома, покосившиеся и облупленные, теснились друг к другу, словно ища поддержки. Из распахнутых дверей доносились крики, ругань, плач детей, смешанные с приглушенными звуками дешевых музыкальных инструментов. В некоторых местах прямо на улице стояли бочки, из которых поднимался дымок — здесь готовили еду на открытом огне, и от этого запахи смешивались в невыносимый коктейль.

Навстречу нам, из-за угла, вылетела стайка чумазых детей, их лица были покрыты грязью, а одежда — лохмотьями. Они неслись по улице, словно призраки, пытаясь увернуться от моего экипажа. Их смех, звонкий и беззаботный, диссонировал с общей атмосферой уныния, царившей здесь.

Едва карета затормозила возле нужного дома, как на улицы высыпали все обитатели. Тощие, с испитыми лицами, женщины в рваных платьях и платках, мужчины с давно небритыми щеками. Они смотрели на экипаж, меня в кашемировом костюме словно на диковинных зверей. А еще в Саттоне было много цветных.

Дом актера, если это можно было назвать домом, оказался еще более плачевным, чем соседние постройки. Маленький, покосившийся, он угрожал в любой момент развалиться, но держался каким-то чудом на честном слове. Стены, изъеденные гнилью, были покрыты серым налетом, а крыша, местами провалившаяся, была залатанная чем попало — кусками картона, старыми досками, обрывками брезента. Перед домом, на крошечном, заросшем сорняками клочке земли, стоял покосившийся забор, часть которого уже валялась на земле.

Актера я узнал сразу. Как было указано в записке, его звали Калеб Эшфорд. Высокий, худощавый, с прямой осанкой. Его кожа была не белая, как у европейца-альбиноса, а скорее матовая слоновая кость, с едва уловимым теплым, песочным или даже светло-коричневым подтоном. Она кажется удивительно нежной, почти фарфоровой, и на ее фоне резко выделяются сухие, потрескавшиеся губы нежно-розового цвета. Волосы у Калеба — это самые мягкие и шелковистые кудри, которые я когда-либо видел, но цвет их не черный, а самый светлый соломенный блонд, почти белый. Они вьются вокруг его головы пушистым ореолом.

Но самый гипнотический контраст — это его глаза. Глубоко посаженные, они лишены пигмента, и радужка не голубая и не серая, а прозрачно-каряя, с красновато-розовым отсветом изнутри. Он щурится от света, и мне становится ясно, что даже едва проникающий в трущобы свет от солнца режет его невероятно чувствительные глаза. В остальном же — обычные негритянские черты лица. Широкий нос, полные губы, сильный подбородок…

Следом за ним, словно цыплята за наседкой, высыпали его дети — целых семеро, от мала до велика. Старший, мальчик лет двенадцати, был точной копией отца, только с более темными, почти черными волосами. За ним следовали еще две девочки-альбиноски, с такими же красными глазами и белоснежными волосами. Остальные дети были темнее, но их лица, худые и настороженные, выдавали в них единокровную семью. Все они были одеты в поношенную, но чистую одежду, их босые ноги были покрыты пылью. Они с любопытством смотрели на меня, на мою карету.

Последней вышла его жена. Невысокая, с морщинистым лицом, она выглядела гораздо старше своих лет. Ее руки, покрытые мозолями, крепко сжимали младенца, завернутого в ветхое одеяло. Она выглядела изможденной, но в ее глазах читалась готовность защищать своих детей до последней капли крови.

— Мистер Эшфорд? — произнес я, обращаясь к актеру. Мой голос, заставил детей вздрогнуть.

— Это я, сэр, — ответил он, его голос был низким, приятным, и, к моему удивлению, абсолютно без акцента. — Но я не припоминаю, чтобы мы были знакомы. И, честно говоря, не могу понять, что привело столь важного господина к нам в Саттон.

Я удовлетворенно кивнул. Его внешность была именно такой, какой я ее себе представлял — необычной, экзотической, способной приковать к себе взгляды, вызвать вопросы, интригу. Этот человек был идеален для моей роли.

— Меня зовут Итон Уайт. И у меня есть к вам предложение, мистер Эшфорд, — произнес я, стараясь говорить спокойно, но с уверенностью. — Предложение, которое, я уверен, изменит всю вашу жизнь.

Калеб удивленно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на свою жену, которая крепче прижала к себе младенца. В его глазах читалось недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Предложение? — переспросил он. — Я не совсем понимаю. Прошу, войдите в наш скромный дом, сэр. Здесь не очень удобно разговаривать.

Я кивнул, и Калеб распахнул дверь, пропуская меня внутрь. Запах внутри был еще более концентрированным, чем на улице — смесь затхлости, несвежей еды и нестираного белья. Комната, куда меня пригласили, была крошечной, темной, с единственным окном, занавешенным рваной тряпкой, которое едва пропускало свет. Пол был деревянный, кое-где провалившийся. В углу стояла шаткая кровать, застеленная старым, серым одеялом, а рядом — несколько самодельных табуретов и стол, на котором лежала пара оловянных тарелок. Очаг, сложенный из камней, был холодным. Это была кричащая бедность и это было мне на руку.

Я сел на один из табуретов, едва выдерживавший мой вес, и посмотрел на Калеба, который стоял передо мной, смущенный и взволнованный. Его жена, присела на краешек кровати, прижимая детей к себе, их глаза были прикованы к нам, словно к представлению.

— Прежде чем я сделаю свое предложение, расскажите мне о себе, мистер Эшфорд, — попросил я, стараясь говорить мягко. — О вашей жизни. Мне интересно, как вы оказались здесь.

Калеб вновь удивленно посмотрел на меня, но затем, глубоко вздохнув, начал свой рассказ. И я был вновь поражен его речью — достаточно чистым английским, с легким, почти неуловимым акцентом, который, скорее, придавал его голосу своеобразное очарование, чем мешал пониманию. Его слова были хорошо подобраны, предложения — грамотно построены. Это был не язык улицы, а язык человека, который либо много читал, либо имел возможность общаться с образованными людьми.

— Я родился в деревне, расположенной недалеко от озера Махали, сэр, — начал он, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он переносился в свои воспоминания. — Моя семья была из племени нгуни. С самого детства моя внешность вызывала у людей суеверия. В деревне меня считали либо проклятым. Родители, опасаясь за мою жизнь, ведь такие дети часто становились жертвами ритуальных убийств, решили бежать.

Он сделал паузу, его глаза наполнились грустью.

— Мы добрались до побережья, до Занзибара, где сумели попасть на американский корабль. Так мы оказались в Нью-Йорке. Я был еще мальчиком, едва мог говорить по-английски. Жизнь у нас очень тяжелая, сэр. Отец работал дворником в порту. Мать шила. Моя внешность, привлекла внимание одного антрепренера. Он увидел во мне не человека, а диковинку, которая могла бы приносить деньги.

Калеб невесело усмехнулся.

— Так я сначала оказался на ярмарке уродов, а потом и на сцене. Сначала в балаганах, потом в мелких театрах. Меня заставляли играть «дикаря», «экзотического принца», «шамана из глубин Африки». Я должен был кричать, бить в бубен, танцевать, произносить бессмысленные фразы на моем родном языке.

— Каком?

— Суахили

— Продолжайте.

— Зрители смеялись, восхищались, но никто не видел во мне актера, человека. Только диковинного зверя.

Он провел рукой по своему необычному лицу.

— Но я учился, сэр. Я слушал, как говорят актеры, как они произносят слова. Я читал книги, которые удавалось достать. Я мечтал о настоящей роли, о том, чтобы люди увидели во мне талант, а не только необычную внешность. Были моменты успеха, когда я получал более серьезные роли в небольших постановках, но они быстро заканчивались. Моя внешность всегда была моим проклятием. Режиссеры боялись брать меня на обычные роли, а на экзотические — предлагали центы, да и не часто случались постановки, где я был ко двору…

— Представьте меня вашей супруге

Калеб смешался, повернулся к жене:

— Это Айда. Ее родители были рабами на юге, бежали на север…

— Чем вы сейчас занимаетесь?

Альбонос тяжело вздохнул:

— Вернулся к тому, с чего начала. Выступаю на ярмарках уродов.

Я все взвесил, тихо произнес:

— Вы мне подходите, мистер Эшфорд, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Хотите ли заработать полмиллиона долларов?

Глаза Калеба расширились, он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Рядом с ним Айда ахнула, прикрыв рот рукой. Дети, словно по команде, затихли, их взгляды были прикованы к нам. В воздухе повисла звенящая тишина.

— Вы серьезно? — наконец, с трудом выдавил из себя Калеб, его голос был хриплым, едва слышным. — Это что какая-то шутка?

— Абсолютно, — ответил я, вынимая из внутреннего кармана свою визитную карточку. Я положил ее на стол, рядом с оловянными тарелками. — Завтра с утра жду вас в своем поместье. Адрес указан.

Калеб уставился на визитку, словно на магический артефакт. Он медленно протянул руку, взял ее, его пальцы дрожали.

— Что я для этого должен сделать? — спросил он, его взгляд поднялся ко мне. В его глазах читалась настороженность, смешанная с какой-то дикой, невероятной надеждой. — Я не стану никого убивать. Я честный человек.

— А убивать никого не придется, — ответил я, стараясь успокоить его. — Нужно будет сыграть одну важную роль. Самую важную в вашей жизни.

Калеб покачал головой, его взгляд выражал полное недоверие.

— Никто не платит за роль столько большие деньги, сэр. Это невозможно.

— Я плачу! — твердо произнес я — Жду вас завтра в поместье с утра. Будьте вовремя.

Я поднялся, поправил пиджак. Миссия была выполнена. Я нашел своего «медиума». Остальное — дело техники. Шахматная партия, которую я начал в России, теперь получала новую, очень сильную фигуру. Осталось подобрать ей «реквизит».

Глава 8

Мое нью-йоркское поместье постепенно стало местом, где скорбь по Марго уступала место деловой лихорадке, где звуки плача Джона и спокойные голоса Джозайи и Сары смешивались с шелестом бумаг, стуком пишущих машинок и приглушенными телефонными звонками. Я работал до изнеможения, пытаясь заглушить боль делом, погружаясь в водоворот цифр, патентов и стратегий. Это было моим способом жить дальше.

Утром пятого мая, когда раннее нью-йоркское солнце только начинало заливать золотистым светом широкие окна кабинета, я уже сидел за массивным столом, перебирая последние бумаги. Мне предстояла одна из ключевых встреч, способная определить будущее мировой автомобильной промышленности. Но сначала — еще одно, не менее важное рандеву.

Я ждал Генри Форда. Мои люди нашли его в Детройте, оплатили дорогу, лучший номер в отеле «Уолдорф-Астория», но я специально не раскрывал всех карт, чтобы сохранить элемент неожиданности. Пусть недоумение станет его первым шагом к принятию, минуя стадию торговли.

Джозайя доложил о его прибытии. Я велел провести гостя в кабинет. Через минуту в дверном проеме появился невысокий, крепко сбитый мужчина, одетый в добротный, но явно не модный костюм. Его лицо, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз, выдавало человека, привыкшего к тяжелому труду. Взгляд его голубых глаз был цепким, пытливым, но в то же время в нем читалось замешательство.

— Мистер Форд? — произнес я, поднимаясь ему навстречу и протягивая руку. — Итон Уайт.

— Мистер Уайт, — его рукопожатие было неожиданно крепким, рабочим. — Очень удивлен нашей встречей. Но я в недоумении. Ваши люди не объяснили мне ничего толком.

Я жестом указал ему на одно из кресел напротив моего стола.

— Садитесь, мистер Форд. Кофе, чай? Может чего покрепче?

— Нет, благодарю.

Он сел, ерзая в роскошном кресле, явно чувствуя себя неуютно в такой обстановке. Его взгляд скользнул по стенам, по тяжелым книжным шкафам, по дорогой мебели, словно он пытался найти разгадку моего странного приглашения.

— Как вы меня нашли? — наконец, спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Оплатили поездку, отель, но для чего все? Я обычный детройтский инженер, каких тысячи.

Я спокойно посмотрел на него.

— Нет, мистер Форд, — возразил я, и мой голос был негромким, но уверенным. — Таких, как вы, единицы. Я слежу за вашими успехами, изучил ваш Квадрицикл. Мои инженеры, считают, что на его базе можно сделать отличный автомобиль. Надо только немного его усовершенствовать.

Я пододвинул к нему папку с документами. На верхней странице лежали копии патентов. Рядом находились мои наброски по конвейеру, которые люди Финча уже превратили в полноценные заявки.

— Посмотрите вот эти документы, — сказал я, указывая на бумаги.

Форд взял папку, его брови нахмурились. Он осторожно открыл ее, и пробежался глазами по чертежам, схемам, по написанным мелким шрифтом формулировкам. Сначала его лицо выражало лишь любопытство, затем — сосредоточенность. Он читал быстро, его глаза бегали по строкам. Я наблюдал за ним, отмечая, как постепенно его лицо меняется. Его челюсть сжалась, а глаза расширились от удивления. Он перевернул страницу, затем еще одну, еще. Его дыхание стало прерывистым.

Когда он добрался до моих чертежей сборочного конвейера, он замер. Его пальцы, до этого нервно перебиравшие бумаги, остановились. Он долго смотрел на схему, на которой тележки с рамами автомобилей двигались по рельсам, где каждый рабочий выполнял одну, строго определенную операцию. На его лице отразился целый спектр эмоций: шок, неверие, затем — что-то похожее на благоговение, смешанное с прозрением. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, до этого пытливых, теперь горел огонь.

— Но… это же… это же гениально, — пробормотал он, его голос был глухим. — Это… это изменит все.

— Именно, — кивнул я. — Я хочу, чтобы вы работали на меня, мистер Форд. Знаю, что у вас есть разногласия с другими совладельцами «Детройтской автомобильной компании», готов выкупить их доли. Или основать новое предприятие. Разумеется, у вас будет там доля. Я собираюсь привлечь людей из Ассоциации производителей лицензионных автомобилей и урегулировать споры с Селдоном. Никто не будет мешать конструировать новый автомобиль.

Форд продолжал смотреть на меня, словно пытаясь разгадать какой-то сложный ребус. В его глазах я видел, как рождается новая идея, новая перспектива, которая, возможно, до этого момента была лишь смутной, неосознанной мечтой. Я знал, что он уже принял решение, еще до того, как открыл рот.

— Я согласен, мистер Уайт, — произнес он, и в его голосе прозвучала твердость. — Это просто невероятно.

Я улыбнулся. Первая часть моего плана была выполнена.

Наконец наступил час «Ч». Мои юристы и секретари трудились всю ночь, готовя презентацию, выкладки, копии патентов и договоры о намерениях. Я же, переодевшись в строгий, безупречный костюм, провел последние часы за размышлениями, еще раз прокручивая в голове все возможные сценарии переговоров.

Встреча с автопроизводителями и патентным троллем Селдоном была назначена в конференц-зале отеля «Уолдорф-Астория». Это был один из самых престижных отелей Нью-Йорка, и его роскошные интерьеры должны были придать моим словам дополнительный вес.

Когда мы с мистером Дэвисом и Генри Фордом вошли в зал, там уже собрались все ключевые фигуры автомобильной индустрии. За длинным полированным столом сидели мужчины в строгих костюмах, их лица были сосредоточенными, а взгляды — настороженными. Атмосфера была наэлектризована, словно перед грозой.

В центре стола, напротив меня, расположился Селдон. Высокий, худощавый, с острым, как бритва, взглядом. Его лицо было бледным, почти аристократическим, но в то же время в нем читались хищность и холодный расчет. Его идеально уложенные волосы, гладко зачесанные назад, и безупречный костюм лишь подчеркивали его образ человека, привыкшего к власти и деньгам.

По правую руку от него сидели трое представителей ассоциации автопроизводителей, которых я выбрал заранее, после изучения биографий.

Здесь были люди из Пакарда, Винтона, Олдс Моторс…

Я занял место во главе стола, напротив Сэлдона. Дэвис сел рядом со мной, разложив бумаги. Форд, по моей просьбе, остался стоять за креслом Дэвиса, словно он был лишь наблюдателем, а не одним из ключевых игроков.

— Господа, — начал я, и мой голос прозвучал спокойно, но уверенно, заполняя зал. — Благодарю вас за то, что вы нашли время для этой встречи. Я собрал вас здесь, чтобы обсудить будущее автомобильной промышленности.

Сэлдон снисходительно улыбнулся.

— Мистер Уайт, — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между вежливостью и скрытой угрозой. — Мы прекрасно понимаем, зачем вы здесь. У вас есть интерес к нашим патентам, не так ли? Не сомневаюсь, вы хотите получить лицензию на производство автомобилей. Что ж, мы готовы к переговорам. Однако, как вы, вероятно, знаете, наши условия довольно жесткие.

Я не стал развивать его тему, а махнул Дэвису, чтобы тот раздал папки.

— У меня для вас есть кое-что интереснее, чем просто лицензия, мистер Сэлдон. И для вас, господа, — я обвел взглядом присутствующих. — Я предлагаю не просто партнерство, а новую эру в автомобилестроении.

Дэвис начал раздавать всем папки с документами. На верхней странице — копии моих патентов: свечи зажигания, ремень безопасности, бампер, сигнальные фонари, стеклоочистители. А также патент на рулевое колесо, выкупленный у Вашерона, и, что особенно важно, патентная заявка на автомобильный конвейер, поданная всего несколько дней назад.

Автопроизводители, Сэлдон, начали листать бумаги. Их лица, до этого полные настороженности, постепенно менялись. Вэнс из Олдс Мотор, нахмурившись, рассматривал чертежи свечей зажигания. Грей из Паккарда, проницательным взглядом изучал патент на бампер. Судя по лицам, их шок был также столь силен, как у Форда.

— Какие простые, но эффективные решения! — воскликнул Вэнс, словно прозревший. — Это невероятно. Как мы раньше об этом не догадались?

Сэлдон, до этого уверенный в своей доминирующей позиции, постепенно бледнел. Его тонкие пальцы дрожали, когда он перелистывал страницы. Он видел, что я пришел не просить, а диктовать условия. Мои патенты, каждый из которых был сам по себе важным элементом будущего автомобиля, теперь были у меня в руках. Это была мощная заявка на лидерство.

И тут он дошел до описания сборочного конвейер. Его глаза расширились. Он поднял взгляд на меня, и в его глазах читалась смесь отчаяния. Он понял, что его монополия на «устройство легковой машины» теперь ничего не стоит. Мой конвейер, описанный в деталях, был революцией, которая смела все предыдущие юридические конструкции.

— Я не только даю деньги, — продолжил я, давая им время осмыслить прочитанное. — У меня работают талантливые инженеры, которые постоянно ищут новые решения. В мои планы входит создание огромного предприятия, которое поточным способом будет делать десятки тысяч автомобилей в год.

Вэнс с Греем переглянулись.

— Десятки тысяч? Но кому нужно столько автомобилей? Лошади в разы дешевле продаются на рынке и содержать их дешевле.

Они все еще мыслили старыми категориями, не видя дальше своего носа. Я знал, что это их последняя попытка удержаться за прежние представления.

— Это пока, мистер Вэнс, — ответил я, и мой голос стал жестче. — До тех пор, пока не начнет работать эффект масштаба. Много машин — это много автозапчастей, которые резко подешевеют в больших тиражах. Много машин — это спрос на дороги, на сервис, на бензин. Это целая новая отрасль экономики, которая будет расти с невероятной скоростью. И я предлагаю вам стать капитанами этого коробля. Эпоха сборки машин сериями по двадцать, тридцать штук в каретных сараях прошла.

Я кивнул Дэвису, и тот раздал новые бумаги — выкладки, таблицы с цифрами. Они показывали, насколько получится удешевить типовой легковой и грузовой автомобиль при массовом производстве. Я привел сравнительные данные, демонстрируя, как цена одной машины, произведенной на конвейере, будет в несколько раз ниже, чем цена штучного производства. Как снизится стоимость обслуживания, благодаря унификации деталей и доступности запчастей.

Новая порция шока. Цифры говорили сами за себя. Они были убедительнее любых слов. Вэнс, Грей, Сэлдон — все они склонились над таблицами, их глаза бегали по строкам, а брови поднимались от удивления.

— Мое предложение таково, — продолжил я, давая им время прийти в себя. — Мы создаем консорциум. Вы, господа, — я указал на Вэнса, Грея и Мейсона, — даете своих инженеров, площадки и свои производственные мощности, которые будут модернизированы под конвейер. Вы, мистер Сэлдон, — я повернулся к нему, — вносите свои патенты на устройство легковой машины. Взамен вы получаете доли в новом предприятии, а также места в совете директоров. Я вношу свои патенты, капитал для строительства новых заводов и самое главное — план развития и управление.

Наступила тишина. Каждый из них просчитывал свою выгоду, взвешивал риски, оценивал перспективы. Я видел, как в их глазах загорается алчность, смешанная с благоразумием. Они поняли, что я предлагаю им не просто сделку, а шанс попасть в новый мир, где они могли бы стать лидерами.

— Мы готовы обсуждать доли, — произнес Грей, его голос был глухим. — Но как вы это все будете контролировать? Кто будет управлять таким огромным предприятием?

— Управлять предприятием будет талантливый инженер, который уже доказал свою преданность делу и видит будущее автомобильной индустрии так же ясно, как и я, — ответил я, поворачиваясь к Форду. — Господа, позвольте представить вам будущего директора нашего предприятия — мистера Форда.

Генри, до этого скромно стоявший за спиной Дэвиса, шагнул вперед. Его лицо было серьезным, но в глазах читалась едва сдерживаемая гордость. Он кивнул собравшимся, его взгляд был твердым и уверенным.

Автопроизводители и Сэлдон смотрели на него, затем на меня, и в их глазах читалось новое удивление. Этот человек, которого они, возможно, даже не знали, теперь должен был стать их руководителем. Это был неординарный ход.

— Что ж, — произнес Вэнс, его голос был задумчивым. — Это интересно.

— Какое будет название у предприятия? — спросил Форд, его голос был глубоким, с нотками нескрываемого интереса. — И где мы будем строить заводы?

— Называться будет «Русмобиль», — ответил я, и в моем голосе прозвучала нотка гордости. — Я сам родом из России, так что прошу пойти мне навстречу в этом вопросе. А где базироваться? Форд живет в Детройте, там уже налажено производство. Пусть головное предприятие будет там. Возражений нет?

Я обвел взглядом всех присутствующих. Их лица выражали согласие, хотя и с легким оттенком недоумения. «Русмобиль» — это было что-то новое, экзотическое, но в то же время звучало достаточно весомо. А Детройт станет автомобильной столицей мира. Я это знал. И теперь они тоже это почувствовали.

Поторговавшись за доли, в тот же день мы подписали протокол о намерениях. Бумаги были переданы юристам, чтобы они подготовили все необходимые документы для создания консорциума. Будущее началось.

После триумфальной встречи в «Уолдорф-Астории», когда все основные пункты протокола о намерениях были согласованы, и я пожал руки своим новым, пусть и настороженным, партнерам, вернулся в поместье.

Я вошел в дом, сбросил пиджак. В гостиной, куда я направился, уже горел камин, отбрасывая на стены причудливые тени. На низком столике стоял графин с виски и стакан, но я лишь кивнул Джозайе, показывая, что пока обойдусь без алкоголя. Мне нужна была полная ясность мысли.

— Где мистер Эшфорд? — спросил я, разминая шею.

— Он и его семья ждут вас в библиотеке, сэр, — ответил Джозайя. — Я проводил их туда, как вы и просили. Они, кажется, напуганы. Особенного, когда вы к ним обращается так официально. Цветные так не привыкли.

— Что ж, это вполне понятно. — я ослабил галстук.

Библиотека встретила меня запахом старых книг, а также испуганными глазами семьи Эшфорд.

Калеб стоял посреди комнаты, сжимая в руках соломенную шляпу. Рядом с ним, словно сбившиеся в кучку птенцы, стояли его жена Айда и семеро детей. Их глаза, некоторые красные, как у альбиносов, другие темные, испуганно смотрели на меня. Они все были вымыты, переодеты в чистую, хоть и скромную одежду, которую, по моей просьбе, приготовил Джозайя. Их вид был куда более опрятным, чем тот, что я видел в Саттоне.

— Вас покормили? — поинтересовался я

Дружный кивок.

— Я обещал вам полмиллиона долларов, мистер Эшфорд, — перешел я сразу к делу, не растягивая вступление. — Эта сумма будет внесена на ваш счет в банке «Новый Орегон» частями, как только вы успешно выполните поставленную задачу. Первый транш в подтверждение серьезности своих намерений я сделаю прямо сегодня. Но нам надо будет подписать конракт.

— Вы сказали, сыграть роль, — откашлялся Калеб, его голос был едва слышен. — Какую именно? Я должен это знать, прежде чем соглашаться.

Я сел в кресло, откинулся на спинку, сложив пальцы веером.

— Вам предстоит сыграть медиума. Спирита. Перед… одним очень влиятельным человеком. В России.

Калеб вздрогнул. Он посмотрел на меня, его красные глаза расширились от ужаса.

— Медиума? — его голос дрогнул. — Но я же, поймите меня правильно, простой актер, сэр. Ну какой из меня спирит? Это же шарлатанство! Меня разоблачат! И тогда просто пошлют к медведям в Сибирь!

Я усмехнулся. В его словах была искренняя паника, и это было хорошо. Он понимал серьезность ситуации.

— Не разоблачат, мистер Эшфорд, — произнес я, и мой голос стал холоднее, жестче. — Потому что говорить за вас буду я. Как переводчик. А вы сделаете вид, что никакого языка, кроме суахили, не знаете.

Эшфорды переглянулись, жена незаметно кивнула.

— Что же… Я согласен.

— Ну же, Калеб, — произнес я. — Покажите мне, как вы это делаете. Закатите глаза. Скажите что-нибудь на суахили. Как будто в вас вселился древний дух.

Калеб колебался всего мгновение. Затем, словно по щелчку, его голова откинулась назад. Глаза медленно закатились, обнажая белки, и лишь тонкие красные прожилки были видны, словно раны. Его тело начало подрагивать, словно его била лихорадка. Изо рта вылетели низкие, гортанные звуки, совершенно незнакомые, но наполненные какой-то древней, первобытной энергией. Это было действительно жутко. Голос его, до этого мягкий, теперь звучал совершенно иначе — глухо, с шипящими согласными, с долгими, тягучими гласными. Он говорил, словно погруженный в транс, а его тело, худощавое и гибкое, извивалось, но не падало, удерживаясь на ногах каким-то внутренним усилием. Он даже начал покачиваться, словно в ритуальном танце.

Испугались все. Его жена, дети… Последние даже заплакали.

— Все, хватит! Я вам верю. Вам вообще все поверят. Вот договор, читайте. Нотариуса сейчас секретарь вызовет. Одно из условий договора — ваш переезд. Будете жить здесь — оставаться вам в трущобах Саттона опасно. Заодно подучите меня суахили, чтобы я мог делать вид, что общаюсь с вами на древнем языке.

Я подал Калебу бумаги, вышел в гостинную. Поднял трубку телефона, вызвал Картера. Уже через четверть часа я в кабинете рисовал безопаснику чертеж столика медиума.

— Мне нужен лучший столяр, Картер. Тот, кто способен работать в абсолютной секретности. И мне нужна портная. Пригласите их сюда немедленно.

— Будет сделано, сэр. Но что именно нужно сделать?

— Мне нужен специальный столик медиума, — начал я, рисуя первые линии. — Темный, из дорогого, тяжелого дерева, возможно, черного дуба или красного дерева. Круглый. Поверхность должна быть инкрустирована. Звезды, лучи Солнца, фазы Луны. Пусть это будет выглядеть как древний астрологический календарь, выполненный из перламутра или тонких полосок латуни. Эти элементы должны быть вдавлены, чтобы не мешать.

Я рисовал быстро, детально прорабатывая каждый элемент, объясняя Картеру, который внимательно слушал, склонившись над столом.

— Внутри столика, — я начал набрасывать схему внутреннего устройства, — должен быть тайный механизм. Он будет производить стук. Отчетливый, громкий, как будто дух отвечает.

Я нарисовал два небольших, скрытых рычага.

— Вот здесь, — указал я на край стола, под поверхностью, — и вот здесь. Две тайные педальки. Они должны быть сделаны так, чтобы их было совершенно незаметно откинуть и вернуть обратно к ножк. Удобные.

Затем я начал рисовать систему тросиков, которые должны были соединять педальки с молоточками.

— С помощью этих педалей и тонких, прочных тросиков, — объяснил я, — будет производиться стук. Один молоточек будет бить прямо в центр стола, создавая звонкий, мистический звук. А второй… — я показал на область под предполагаемым местом медиума, — второй будет производить стук по ноге Калеба. Это должно быть достаточно сильно, чтобы вы почувствовали.

Так я планировал отдавать приказания медиуму. Один или два удара, короткое нет или да на суахили, много ударов — что-то быстро говорит, без разницы что. Такой вот код.

Картер достал блокнот, начал записываь. Его лицо было сосредоточенным, он понимал важность задачи.

— И еще, — продолжил я, откладывая карандаш — Для мистера Эшфорда нужен особый балахон. Необычный.

Я задумался, представляя себе этот образ.

— Цвет — глубокий индиго. Или, может быть, даже черный бархат, который поглощает свет. Ткань должна быть тяжелой, плотной, чтобы скрывать фигуру и движения, но при этом давать свободу действий. Рукава — широкие, ниспадающие, с разрезами, чтобы можно было высунуть руки, но чтобы они тут же снова прятались в складках. Воротник — высокий, стоячий, чтобы обрамлять лицо.

Я сделал паузу, затем добавил.

— По всей поверхности балахона, особенно на рукавах и по подолу, должны быть вышиты символы. Не просто звезды, а зодиакальные созвездия. Древние, мистические символы, которые ассоциируются с предсказаниями и тайными знаниями. Возможно, изображения африканских божеств, стилизованных под европейский оккультизм. Глаза. Много глаз, разных размеров. Глаза, которые смотрят во все стороны, словно видят невидимое. Они должны быть вышиты золотыми и серебряными нитями, чтобы мерцали в полумраке, создавая эффект движущегося, живого полотна.

Картер кивнул, делая пометки в блокноте.

— А еще, — добавил я, вспомнив о чувствительных глазах Калеба, — черный капюшон. Глубокий, чтобы его можно было накинуть так, чтобы он почти полностью скрывал лицо.

— Как быстро это нужно?

Я прикинул сроки. Месяц или два на изучение языка, треннировки.

— К середине лета мы должны быть готовы выехать в Париж.

— Во Францию⁈ — удивился Картер — Я думал…

— Путь в Санкт-Петербург лежит через Париж. Я в этом уверен!

Глава 9

Мое нью-йоркское поместье, что прежде служило убежищем от суеты большого мира, постепенно превращалось в настоящий улей, наполненный новым смыслом и непривычными звуками. Первого июня, едва летнее солнце начало заливать округу теплом, Гринвич стал домом для восьми отставников из «профсоюзов шерифов». Трое прибыли первым рейсом, затем, спустя два дня, еще пятеро. Эти крепкие, повидавшие виды мужчины, с их обветренными лицами и привычкой к дисциплине, оказались в совершенно незнакомом для них мире. Их предстояло обучить тонкостям новой, пока еще не до конца понятной «работы» в далекой России, объяснить весьма специфические условия службы и, что самое главное, погрузить в сложные слова и предложения русского языка.

Я стоял на широкой веранде, наблюдая, как Кузьма, с присущей ему основательностью и невозмутимостью, пытается втолковать новоприбывшим азы кириллицы. Он был прирожденным учителем, хотя и крайне требовательным. Его низкий, раскатистый голос разносился по саду, где подстриженные газоны еще не успели прийти в себя после холодной зимы, смешиваясь с неуверенными попытками шерифов повторять за ним русские слова. Лица этих здоровых мужиков, привыкших к прерии и салунам, выражали то глубочайшую концентрацию, то полное отчаяние от коварства шипящих и свистящих звуков. Кузьма, в свою очередь, проявлял удивительное терпение, но его брови время от времени сходились на переносице, выдавая внутреннее напряжение. Я помогал ему, чем мог, хотя в основном моя роль сводилась к переводу, когда старовер совершенно отчаивался объяснить грамматические тонкости русского языка на английском. В принципе я сразу хотел нанять профессионального учителя. Но оказалось, что преподавателей русского в Нью-Йорке банально днем с огнем не сыщешь. А любой мигрант был в этом смысле ничем не лучше Кузьмы.

Калеб, который теперь жил в поместье вместе со своей семьей, быстро освоился. Его дети, до этого зашуганные и бледные, начали приходить в себя, их щеки разрумянились, а глаза наполнились живым интересом. Сам Эшфорд оказался на редкость способным учеником и не менее талантливым учителем. Его речь была чистой, с мягкими, певучими интонациями, которые делали каждый звук экзотического языка похожим на музыку. Он терпеливо объяснял мне сложные правила произношения суахили, тонкости грамматики и идиоматические выражения, а я, в свою очередь, старался впитывать каждое слово. Мне предстояло не просто выучить язык, а научиться говорить на нем с той же легкостью, что и Калеб, чтобы никто не смог усомниться в нашей «связи с духами». Заодно я решил подтянуть французский. Благо «стартовать» предстояло в Париже. В МГИМО я учил английский первым языком, а вот французский был вторым, в варианте «отстаньте».

И вот тут как раз учитель нашелся легко — много кто в Нью-Йорке учил язык Вольтера и Дюма. Это была молодая француженка по имени Жаклин. Ее родители переехали в Штаты несколько лет назад, отец занимался поставками вина, мать домохозяйка. Девушка выросла, пошла работать оператором пишущей машинки, начала по вечерам давать уроки французского. И ее офис очень удобно оказался рядом с банком Новый Орегон. Так что все сложилось очень удачно — после работы я задерживался на часик в штаб-квартире, мы с Жаклин быстро делали задания, вспоминали разговорную речь. Чего уж там, быстро завязалась симпатия. Голубоглазая брюнетка с отличной, спортивной фигурой, живая, с французским шармом — не могла не вызвать мой интерес. На это наложился еще и легкий флирт с Беатрис. Ничего серьезного — цветы после спектаклей, общение за кулисами, походы в ресторан. Один раз выбрались на морскую прогулку. У всех моих соседей по вилле были свои яхты. У Вандербильда, у Моргана… Я тоже начал приглядывать себе судно. Выйти в океан, порыбачить…

Разумеется, я ничего себе лишнего не позволял. Траур по супруге в это время — серьезная вещь. Меня не поймут в обществе, да и самому будет противно. Но, какая-то искра с обеими девушками нет, да нет — проскальзывала.

К моему немалому удивлению, в группу по русскому и суахили напросился Артур. Он появился как-то буднично, заявив, что ему «скучно» и что он решил себя развеять «учебой языка» — причем сразу обеих. Я посмотрел на него — его лицо все еще хранило отпечаток недавней трагедии, но в глазах мелькнула искорка любопытства, почти юношеского азарта. Меланхолия, что преследовала его после смерти Марго, казалось, немного отступила, уступая место новой, пусть и временной, цели. Я с радостью согласился — пусть развеется от грустных мыслей. Возможно, погружение в языки поможет ему найти себя, отвлечься от той боли, что он, как и я, испытывал.

Пока шла учеба, параллельно с ней мы проводили «сеансы магии». Столик, который я заказывал Картеру, был готов очень быстро. Массивный, круглый, из темного красного дерева, инкрустированный перламутровыми символами зодиака и фазами Луны, он выглядел очень внушительно. Внутри, скрытые от глаз, находились тонкие механизмы, соединенные с двумя незаметными педалями под столом. Один молоточек бил в центр, создавая мистический, резонирующий стук, второй — касался ноги медиума. Все было сделано с такой точностью, что ни малейшего звука, кроме нужного стука, не доносилось.

Начались тренировки. Я садился напротив Калеба, устанавливая с ним зрительный контакт, и мы начинали сеанс. Я стучал правой педалью, подавая ему сигнал, затем левой — для «духа». Калеб, погруженный в свой образ, отвечал гортанным голосом, произнося фразы на суахили. Один стук по его ноге означал короткий ответ — «да» или «нет», два стука — длинный, развернутый ответ, наполненный псевдо-мистической тарабарщиной. Я же, играя роль «расшифровщика», объяснял присутствующим, что «дух» говорит через медиума, переводя его бессмысленные фразы в осмысленные, но туманные предсказания. Схема работала, и довольно эффективно.

Я даже опробовал ее на слугах в поместье. Выбрав одну из молодых горничных, хрупкую девушку с испуганными глазами, у которой несколько лет назад умер отец. Вечером, когда все утихло, я собрал нескольких слуг в гостиной, притушил свет, зажег свечи. Калеб, облаченный в свой индиговый балахон, с капюшоном, скрывающим его лицо, выглядел по-настоящему зловеще. Я начал сеанс, задавая «духу» вопросы. Горничная, бледная от страха, слушала, не отрывая взгляда от Калеба. Я стучал педалями, Калеб отвечал гортанным голосом, я переводил его «послания». В начале все шло хорошо — я «вызвал» дух умершего отца девушки, и она, дрожа всем телом, слушала «его» слова. Однако немного не подрасчитал с эмоциональным накалом. Я начал «передавать» слишком личные, слишком точные детали, которые знал о прошлом девушки, подсмотренные в отчете Пинкертона. И она, на первых же «ответах», полных слишком точных воспоминаний об отце, упала в обморок, беззвучно обмякнув и сползла со стула. Я поспешно свернул сеанс, приказал слугам привести ее в чувство. Понял, что переборщил. Эмоции — тонкая материя, и с ними нужно обращаться крайне осторожно, особенно когда речь идет о такой деликатной теме, как связь с ушедшими. Нужно быть убедительным, но не чрезмерным.

Тем не менее, история с горничной оказалась очень полезной с точки зрения выработки действенных стратегий общения во время сеанса. Во-первых, в комнате, где происходит спиритический сеанс должен стоять полумрак. Это усиливает и нагнетает атмосферу. Участникам говорим, что во время сеанса нельзя разрывать круг, нельзя зажигать свет, нельзя сомневаться. Любое нарушение «отпугнет духа».

Во-вторых, медиум делает множество общих, расплывчатых утверждений, которые могут подойти почти любому человеку, и наблюдает за реакцией «клиента». Я даже себе их выписал. «Я чувствую, что у вас в последнее время была большая перемена в жизни», «В детстве у вас была травма, связанная с водой?». Почти у всех есть какой-то негативный опыт с водой.

«Вы переживаете трудное решение, и оно связано с вашей работой или личными отношениями». Клиент сам, часто неосознанно, предоставляет медиуму нужную информацию, уточняя и подтверждая догадки. Эффект самоубеждения.

В-третьих, хорошо работали «горячии продажи». С помощью агентов Пинкертона совсем не трудно, заранее, установив запись на сеансы — собрать информацию о клиенте, его так сказать «боли». И уже дальше ее выдавать, как результат общения с духами. Плюс типовые шаблоны. Так у многих людей есть пожилой родственник с проблемами с сердцем, часто семьи имеют историю разногласий из-за наследства. Я составил себе целый список таких культурных и социальных клише.

Наконец, практически у каждого есть невысказанные слова к умершему («Я не успел попрощаться»). Особенно если человек находится в состоянии горя, растерянности и отчаяния. Люди хотят верить! А это оборачивается тем, что удачные фразы медиума запоминаются и преувеличиваются, а неудачные «попадания» забываются. Искусство медиума-шарлатана — это не экстрасенсорика, а искусство быть хорошим психологом, актером и манипулятором. И ради родной страны, я готов им был стать.

Пока шла эта необычная учеба, я решил заняться еще одним, не менее важным делом. Я планировал прикупить себе аристократический титул. В мире, где родословная ценилась почти так же высоко, как и золото, наличие титула открывало многие двери, недоступные американскому предпринимателю. Им свободно торговали некоторые итальянские княжества, чьи обедневшие аристократы были готовы продать свою историю за звонкую монету, а также папский престол, предлагавший более солидные, хоть и более дорогие, варианты. Именно на нем я и остановился.

В Нью-Йорке католическим епископом был Джон Фарли, человек достаточно влиятельный в местной иерархии. Мистер Дэвис, с его феноменальными организаторскими способностями, устроил нам несколько встреч. Я презентовал себя как ревностного католика из Вайоминга. Мои слова были полны почтения к Церкви, к ее миссии, а глаза излучали такую искренность, что сам я чуть было не поверил в свою набожность. Я сообщил, что недавно переехал в Нью-Йорк, спросил, чем могу помочь общине, и сходу, без лишних проволочек, дал денег на ремонт кафедрального собора — сумма была немалой, но рассчитанной, чтобы произвести должное впечатление. Дополнительно пожертвовал на больницу, подчеркивая свою заботу о ближних. Епископ Фарли, чей до этого настороженный взгляд постепенно смягчался, внимательно слушал, его лицо выражало одобрение, смешанное с приятным удивлением. Не часто на тебя валятся деньги сразу во время первого знакомства. После нескольких таких встреч, когда почва была достаточно подготовлена, я осторожно закинул удочки насчет титула.

Выяснилось, что Папа Римский мог жаловать два основных титула: Князь Священной Римской Церкви (Principe Romano) и граф Папского Двора (Conte Palatino). Первый — чрезвычайно редкий и, разумеется, баснословно дорогой. Чаще всего он жаловался потомственной римской знати, но был доступен и исключительным благотворителям, чьи вклады измерялись астрономическими суммами. Второй — более распространенный, но от этого не менее престижный титул. Именно его чаще всего «приобретали» богатые иностранцы, стремившиеся к социальному признанию. Исторически «палатинские графы» были придворными императора, и Папа, как наследник императорской власти в Риме, сохранил это право.

Первый титул стоил полмиллиона франков золотом, второй всего триста тысяч. Я решил сэкономить, купив второй. Мой епископ, впечатленный щедростью и несомненной набожностью, тут же снесся с кардиналом Джеймсом Гиббонсом, одним из самых влиятельных иерархов американской католической церкви.

Гиббонс не поленился, приехал в Нью-Йорк из Балтимора, его приезд был обставлен с должной помпезностью. Конечно же, он захотел свою долю в этом весьма прибыльном деле. Пришлось сделать еще одно, не менее значительное пожертвование, на этот раз в его собственную епархию, чтобы укрепить убежденность в моей безграничной добродетели. И тут же завертелись шестеренки римской бюрократии. Гиббонс по телеграфу связался с Римом, уточнил условия. Разумеется, как по волшебству, тут же нашлась древняя церковь в Риме, которая совершенно срочно требовала реставрации. Я без промедления перевел деньги на счет папской Конгрегации, ответственной за дела веры и благотворительности. Кардинал тут же выписал официальное прошение-супплику на имя Государственного Секретаря Его Святейшества. Он ходатайствовал о даровании мне титула «как знака высочайшего признания и для укрепления статуса католической веры в стране». Все было обставлено с максимальной торжественностью и в соответствии с многовековыми традициями Ватикана.

Спустя неделю, когда все формальности были улажены, вышла папская булла — официальный, заверенный печатью Папы документ. В нем провозглашалось, что за мои добродетели и заслуги перед Церковью Его Святейшество Папа возводит меня и моих законных наследников в достоинство Графа Священной Римской Церкви. Мое новое имя было — Граф ди Сан-Ансельмо (Conte di Sant’Anselmo) и оно торжественно вносилось в Золотую книгу папского дворянства (Libro d’Oro della Nobiltà Pontificia), что даровало мне и моему потомству официальный статус в европейском аристократическом мире. В том числе и в России.

Вернувшись в поместье после всей этой суеты, я долго бродил по опустевшим комнатам. День был насыщен событиями, но к вечеру, когда сумерки сгустились и зажглись газовые фонари в саду, меня вновь потянуло к сыну. Я тихо вошел в детскую. В комнате царил полумрак, лишь мягкий свет ночника освещал колыбель, где, завернутый в тонкое одеяло, спал Джон. Сара, кормилица, дремала в кресле рядом, ее дыхание было ровным и спокойным.

Наблюдая за спящим сыном, я осторожно погладил его по голове. Мягкие, невесомые волосы коснулись моей ладони. Он был таким маленьким, таким беззащитным, и в то же время — таким важным. Он был моим будущим, единственным напоминанием о Марго, моим наследником. Все, что я делал, все эти рискованные игры, все эти огромные суммы, что проходили через мои руки, — все это теперь было для него. Чтобы он никогда не знал нужды, чтобы у него было все, что не смогли дать мне, чтобы он мог жить, не оглядываясь на несправедливость этого мира.

— Теперь, Ваня, — тяжело вздохнул я — ты тоже граф.

Глава 10

Первое июля принесло в Нью-Йорк удушающую жару. Небо над Гринвичем было безоблачным, лазурным, и лишь легкий, едва ощутимый бриз с океана приносил мимолетное облегчение, шелестя листьями столетних дубов и играя с занавесками на распахнутых окнах. Я сидел в кабинете за массивным дубовым столом, покрытым картами Российской империи, карточками с биографиями отечественной аристократии. Внутри рождалось ощущение чего-то грандиозного, необратимого, того, что навсегда изменит не только мою жизнь, но и, возможно, ход истории.

Я старался долго об этом не думать и двигаться от малому к большому. А еще больше гулять по парку, кататься на Звездочке, проводить время с сыном. Он уже совсем привык ко мне, узнавал, улыбался. Я встал, подошел к окну, откуда открывался вид на залив. Серебристые волны лениво накатывали на берег, а вдали виднелись очертания кораблей, медленно движущихся к порту. Нью-Йорк, этот гигантский, пульсирующий город, предложил мне многое, но не все. Банковская ниша здесь была занята титанами, чьи корни уходили глубоко в прошлое, чьи капиталы измерялись астрономическими суммами, и чья власть была почти абсолютной. Конечно, можно было бы медленно, шаг за шагом, отвоевывать свое место под солнцем, развивая «Новый Орегон», вкладываясь в автомобилестроение, нефтепереработку и фармацевтику — перспективные, безусловно, сферы. Генри Форд, этот гений инженерной мысли, уже доказал свою ценность, а патентный консорциум, названный мною «Русмобиль», сулил баснословные прибыли. Но это все было слишком медленно, слишком предсказуемо. А главное, опасно.

У этой страны есть хозяева — все эти Рокфеллеры, Вандербильды, Морганы, Голдманы… Пока они только ко мне присматриваются, попытались в быстрый кидок с каналом, не получилось. Я даже смог доказать свою полезность, вкинув идею Федерального Резерва. Которая, кстати, их здорово рассорила — взгляды на американский центробанк, что ему можно будет позволено, а что нет — сильно разнились. Последнее совещание, куда зазвали меня в качестве миротворца — кончилось ничем. Все еще больше разругались. Но я был уверен, они договорятся. И возможно, даже без меня. «Скрипач не нужен» — «старые деньги» решат все между собой, а «новых» поставят уже перед фактом. Вот такие у нас теперь правила игры на банковском рынке.

Мой взгляд устремился на восток, через океан, к той земле, где я когда-то родился, к стране, где, как я чувствовал, находилось настоящее Эльдорадо. Россия, с ее необъятными просторами, с ее нетронутыми ресурсами, с ее миллионами крестьян, ждущих, когда их выведут из рабства в новую, индустриальную эпоху. Там, где капитализм только начинал свои первые, неуверенные шаги, гигантские возможности ждали того, кто смел и предприимчив. Но было и препятствие, монолитное, незыблемое, стоящее на пути прогресса — Романовы. Эта семья, веками правившая страной, подмяла под себя все властные рычаги, создав систему, в которой масштабный бизнес при таких рисках, при такой коррупции, при таком отсутствии правовых гарантий, был попросту невозможен.

— Но я сделаю его возможным, — прошептал я, и в моем голосе прозвучало нечто, что я давно уже не слышал — решимость — Мы попробуем аккуратно подвинуть их. Не сломать, не разрушить, а именно подвинуть, создать условия, при которых их власть станет формальной, конституционной.

Я вернулся к столу, посмотрел на часы. Время подошло.

— Джозайя! — позвонил я в колокольчик, дворецкий мигом появился в дверях. — Запускайте Берлагу.

— Простите что? — не понял негр. На лице у него появилось недоумение.

— Шутка. Зови Картера, Артура и мистера Эшфорда

— Да какой он мистер⁈ — покачал головой Джозайя — Такой же черномазый, как и я!

Наш дворецкий очень невзлюбил альбиноса. И этому было объяснение — я очень много внимания уделял Калебу. От его таланта, душевного спокойствия очень много зависело. Как хорошо, что Джозайя отправится со мной в Париж и не будет делать нервы семейству. А уж в столице Франции я ему не дам напрыгивать на альбиноса.

Вскоре в кабинет вошли Картер, Артур и Калеб. Картер, как всегда, был невозмутим, его взгляд, хоть и настороженный, оставался холодным и расчетливым. Артур, несмотря на примирение, все еще держался отстраненно, его лицо было бледным, но в глазах горело какое-то новое, непонятное мне любопытство. Калеб, облаченный в свой балахон, стоял чуть позади, его альбиносные глаза щурились от яркого света, а в позе читалось напряжение.

— Господа, присаживайтесь — начал я, обводя их взглядом. — Сегодня я оглашу вам наши планы. Наша цель — это Россия.

Я сделал паузу, давая моим словам проникнуть в их сознание.

— Там, на востоке, есть гигантские возможности, нетронутые ресурсы, огромный, еще не освоенный рынок. Но есть и препятствие, монументальное, почти непреодолимое — царское семейство. Николай второй последние годы начал погружаться в мистицизм. Вместе со своей августейшей супругой. Мы им в этом деле поможем.

Я встал, подошел к сейфу, открыл его. Достал оттуда огромный золотой анк, сделанный по моему заказу. Он был тяжелым, массивным, его поверхность сияла в лучах солнца. На нем были выгравированы древние символы, знаки вечной жизни, и, конечно, иероглифы, которые, по моей задумке, должны были производить впечатление древнеегипетских. Это было не просто украшение, а настоящий артефакт ушедших цивилизаций.

— Калеб, — произнес я, протягивая анк. — Это твой новый инструмент. Почаще прикасайся к нему и закатывай глаза.

Альбинос взял анк в руки. Его пальцы дрожали, но смотрел он на меня твердо. Не подведет.

— Теперь, — продолжил я, обращаясь к Картеру и Артуру, — вам предстоит отправиться в Париж. Это будет наша передовая группа. Вы, Картер, будете отвечать за безопасность. Забирайте всех отставников, продумайте все детали, установите связи с парижским отделением агентства Пинкертонов. Они нам понадобятся. Теперь ты, Артур. Будешь отвечать за кампанию в СМИ.

Картер кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. Артур выпрямился, его взгляд был сосредоточенным.

— Ваша задача — тайно прибыть в Париж, — объяснял я, указывая на карту столицы с пометками, лежавшую на столе. — Заселиться в разные отели, избегая привлечения внимания. Арендовать дорогой особняк в центре столицы — это будет наш штаб, наше представительство. Там будем принимать посетителей Калеб.

Я сделал паузу, затем достал из папки несколько листов бумаги, исписанных мелким почерком. Это было описание моего медиума, тщательно выверенная легенда, которую я разрабатывал последние недели, отшлифовывая каждую деталь.

— За неделю до первого августа, — продолжал я, передавая бумаги Артуру и Картеру, — вы начинаете кампанию в прессе. Проплаченные статьи, репортажи. Сведения о новом медиуме должны просачиваться постепенно, создавая ажиотаж. Наш спирит, господа, будет известен как Менелик Светлый.

Я посмотрел на Калеба, который все еще сжимал золотой анк.

— Он родился в племени балуба, в глубинах Танганьики. Его мать, великая жрица Нзамби, рожала во время великой грозы, когда небо раскололось молнией. В тот миг, когда ребенок появился на свет, ослепительная вспышка озарила хижину, и все присутствующие увидели, как дух-молния на мгновение вошел в тело младенца. Старейшины истолковали его альбинизм не как проклятие, а как знак: он был отмечен самим небом. Его кожа и волосы — цвет облаков и лунного света, его глаза — как вода, в которой отражается небо. Он был неприкасаем для солнца, но стал родным для духов. С детства Менелик видел то, что было скрыто от других: тени предков у костра, шепот духов в листве. Его дар был одновременно благословением и тяжким бременем. Он обучался у слепой целительницы, которая говорила: «Ты видишь мир таким, каким его видят духи, без цвета плоти, только цвет души». Однажды, когда в деревню пришли чужеземные охотники за слоновой костью, старейшины попросили Менелика обратиться к духам предков за защитой.

В трансе он объявил, что духи требуют, чтобы чужеземцы ушли, иначе река высохнет. Охотники, насмехаясь, остались. На следующее утро река и впрямь обмелела. Испуганные и разгневанные чужеземцы обвинили мальчика в колдовстве. Племя, опасаясь мести белых людей, было вынуждено изгнать его, дабы он не навлек на них гибель.

Я поднял глаза от листка, посмотрел на медиума. Слушал он, как и остальные, очень внимательно. Ни тени усмешки на лице.

— Дальше было вот что — предложил я — Дар Менелик спас его жизнь, но лишил дома. Изгнанный, он бродил по саванне, живя милостыней и предсказаниями. Его путешествия затронули всю Африку. Он посетил копии царя Соломона, был в Гизе. Там он в полнолунье, поднялся на пирамиду Хеопса, прося у духов предков благословения. Заночевал на вершине. В ту же ночь ему явился дух-сфинкс и даровал вот этот анк, — я указал на золотой предмет в руках Калеба. — Там же, в Каире, я встретил Менелика Светлого и позвал его приехать в Штаты. Все понятно?

В кабинете повисла плотная тишина. Артур и Картер смотрели на меня, их лица выражали смесь удивления и недоверия. Калеб, до этого державшийся с некоторой отстраненностью, теперь выглядел совершенно потерянным, словно он сам только что услышал историю своей новой, мистической жизни.

— Это… это же обман, Итон, — наконец, произнес Артур, его голос был глухим. — Вы же понимаете, что такое масштабная… мистификация, может раскрыться в любой момент.

— Да, — добавил Картер, его взгляд был прямым. — Этот человек… альбинос. Его ведь видели в постановках на Бродвее. Быстро найдутся те, кто его узнает.

Калеб лишь кивнул, его красные глаза были полны страха.

— Именно, — спокойно ответил я, глядя каждому из них в глаза. — Все это я учел. Когда обман раскроется, господа, мы будем уже в России. И там… там будет некому раскрывать обман. Первым делом я собираюсь поменять главу министерства внутренних дел.

Еще больший шок на лицах. Такой масштаб был присутствующим недоступен.

Я перевел взгляд на Артура, в чьих глазах я все еще видел отблески юношеской наивности, смешанной с новой, зарождающейся прагматичностью. Мне нужна была его полная, безоговорочная преданность.

— Ты с нами, Артур? — прямо спросил я, впиваясь в него взглядом. — Это серьезное дело, сбежать в процессе не получится. Мы вступаем на скользкую дорожку, и назад пути не будет.

Артур посмотрел на меня, затем на золотой анк в руках Калеба, затем на Картера, который оставался невозмутимым. В его глазах медленно затеплилось пламя решимости. Он медленно кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

— Я с вами!

Я удовлетворенно кивнул. Первый шаг был сделан:

— Тогда берите легенду, учите наизусть.

Перед отъездом в Париж, который я наметил на 20 августа, оставалось одно крайне важное дело — закладка первого камня в фундамент нового автомобильного завода в Детройте. К началу июля все бюрократические формальности были улажены: акционерное общество «Русмобиль» было официально зарегистрировано, патенты на все наши инновационные узлы и агрегаты, включая те революционные чертежи сборочного конвейера, что я выработал в бессонные ночи, надежно закреплены за предприятием. Сэлдон тоже выполнил все свои обязательство. Даже с опережением по срокам. Все было готово к тому, чтобы начать производство, превратив абстрактные идеи в осязаемый металл и двигатели.

Путешествие из Нью-Йорка в Детройт заняло немногим больше суток на скором поезде. Я выбрал маршрут, который пролегал через индустриальные сердца Пенсильвании и Огайо, и из окна вагона наблюдал, как меняется пейзаж. Многочисленные фабричные трубы извергали клубы дыма, окрашивая небо в серые тона, а мимо проносились бесконечные ряды однотипных домов рабочих, теснящихся вокруг заводов. Это была иная Америка — не элегантная финансовая столица с ее хрустальными люстрами и изысканными ресторанами, а стальная, потная страна, где рождался промышленный колосс. Я чувствовал мощь этой индустрии, ее неукротимую энергию, и понимал, что именно здесь, в этом котле, будет коваться будущее.

Детройт встретил меня неброско. Город, раскинувшийся на берегах реки, казался более практичным и суровым, чем оживленный Нью-Йорк. Улицы были широкими, но пыльными, с редкими газонами, которые выглядели небрежно. Дома — большей частью кирпичные, двух- или трехэтажные — стояли плотно, словно солдаты, выстроившиеся в шеренги. Чувствовалось, что здесь все подчинено работе, ритму производства, а не праздности или изыскам. Воздух был пропитан запахом угля, металла и чего-то еще, едва уловимого. Это был город, который еще не осознал своего величия, но уже нес в себе потенциал стать столицей мирового прогресса. Я чувствовал, что попал в самое сердце будущего.

Новый завод «Русмобиль» должен был строиться не с нуля. Моим юристам и переговорщикам удалось убедить владельцев Детройтской автомобильной компании, уже имевшей небольшие цеха и квалифицированный персонал, вступить в Русмобиль. Это было непросто, но сочетание наших патентов, моего капитала и обещания массового производства оказалось достаточно весомым аргументом. Теперь их мощности, их опыт должны были стать основой для нашего гигантского предприятия.

Наконец, наступил день закладки первого камня. Место для будущего завода было расчищено: огромная площадь, окруженная недостроенными бараками и складами. Воздух стоял тяжелый, влажный, словно предвещая грозу, но солнце еще пробивалось сквозь редкие облака, озаряя толпу. На площадке собрались сотни людей: рабочие, их семьи, местные чиновники, репортеры детройтских и нью-йоркских газет, даже парочка местных сенаторов и конгрессменов, приехавших посмотреть на новое чудо американской промышленности. На небольшой, спешно сколоченной трибуне, покрытой сине-красной тканью, уже стояли представители «Русмобиля» и местной администрации. Я увидел Форда — он выглядел взволнованным, но его глаза горели нетерпением.

Церемония началась с короткой молитвы местного пастора, затем последовало несколько пространных речей о процветании и будущем. Наконец, пришло время для меня. Я вышел к рупору, стараясь выглядеть максимально солидно, чувствуя на себе сотни взглядов.

В своей речи я кратко пересказал собравшимся, что сегодняшнее событие — это не просто закладка нового завода, а начало новой эры для Детройта и всей Америки. Я говорил о том, как автомобили перестанут быть игрушкой для богатых, превратившись в доступное средство передвижения для каждого американца. Я обещал создание тысяч рабочих мест, невиданный доселе рост экономики региона, подчеркивая, что «Русмобиль» станет не просто компанией, но локомотивом, тянущим страну вперед. Заодно без деталей, коротко рассказал о том, как уникальные патенты и передовые технологии, разработанные нашей командой, позволят удешевить производство, сделав мечту о собственном автомобиле реальностью.

Затем я повернулся к представителям прессы, которые тут же окружили меня.

— Это только начало, господа, — произнес я, глядя в объективы фотокамер. — «Русмобиль» изменит облик городов, соединит Восток и Запад, создаст новый мир. Детройт станет его сердцем. Мы будем производить автомобили так, как никто до нас не делал. Десятки, сотни тысяч машин в год. И это принесет процветание всем, кто готов работать и верить в будущее.

Следом за мной на трибуну поднялся Генри Форд. Он выглядел моложе своих лет. Его энергия, казалось, заражала всех вокруг. В отличие от моих слов, его в своей речи он повторил практически все то же, что сказал и я, но сделал это более проникновенно.

— Мы не просто строим завод, — начал он, и его голос, громкий и уверенный, разнесся над толпой. — Мы строим машину, которая изменит повседневную жизнь. Это будет автомобиль для каждого. Простой, надежный и доступный по цене. Мы планируем уложиться в 900 долларов за базовую модель.

Тут то народ и бомбануло… Засверкали вспышки фотоаппаратов, репортеры, выкрикивая вопросы, полезли вперед. Пришлось даже вмешаться охране. Цена была и правда, невообразимой. Купить полноценный автомобиль (не трицикл!) дешевле полутора тысяч сейчас было просто невозможно.

— Я видел чертежи, господа — продолжал тем временем добивать общественность Форд — и я могу с уверенностью сказать: то, что мы сделаем здесь, будет революцией. Мы используем новый метод сборки, который позволит нам производить автомобили быстрее и дешевле, чем когда-либо. И это только начало! Мы планируем расширяться, строить новые цеха, новые линии. Детройт станет центром мирового автомобилестроения!

Едва Форд закончил говорить о своих грандиозных планах, как небо, до этого лишь хмурившееся, внезапно разверзлось. На землю обрушился мощный, стремительный ливень. Крупные капли били по крышам недостроенных цехов, по лицам собравшихся, за считанные секунды превращая площадку в раскисшее месиво. Люди начали в панике искать укрытие, трибуна опустела, а Генри, стоявший под проливным дождем, выглядел совершенно растерянным и расстроенным. Его тщательно выглаженный костюм мгновенно промок, волосы прилипли ко лбу.

— Генри!, — произнес я, подходя к нему и открывая зонт, который взял заранее, предчувствуя непогоду. — Не расстраивайтесь так. В России есть поверье: начинать большое дело в дождь — это очень хорошая примета. К богатству и успеху. Уверяю вас, наш «Русмобиль» ждет великое будущее.

Глава 11

В Европу отплывали на знакомом мне уже пароходе «Царь». Его массивный корпус, рассекая водную гладь, уверенно держал курс на восток, к берегам Франции, унося меня прочь от Нью-Йорка. От недавних потрясений, от суеты финансовой столицы Штатов. Я стоял у фальшборта, вдыхая соленый воздух, смешанный с запахом угля и мазута, и вглядывался в постепенно тающие в дымке очертания американского берега. Сердце мое сжималось от какой-то непривычной, тупой боли, которая нарастала с каждой минутой, по мере того как земля скрывалась за горизонтом.

Оставлять сына, моего маленького Джона, на попечении кормилицы и Джозайи было самым тяжелым решением за последнее время. Его крошечное, сморщенное личико, его голубые, еще только начинающие фокусироваться глазки, его беззащитные ручки, которые так доверчиво цеплялись за мой палец, — все это стояло перед моими глазами, вызывая острую, почти физическую тоску. Я представлял, как он спит в своей колыбели, как Сара, склоняется над ним, берет покормить. А что, если что-то случится? Мало ли какие опасности подстерегают младенца в этом жестоком мире. Банальная корь или краснуха. И все, нормальных лекарств нет… Я не мог быть рядом, не мог защитить его. Единственной моей надеждой был Кузьма. С ним я переговорил перед отплытием, оставил ему значительную сумму денег, расписав действия на каждый возможный случай. В первую очередь — карантин. Никто посторонний не должен приходить в поместье или уходить из него. Плюс общение по телеграфу. Я должен быть постоянно в курсе всех событий.

Решение было тяжелое, но другого пути нет. Тащить младенца через океан, подвергая его опасностям морского путешествия, было бы верхом безответственности. Мой разум все это понимал, но душа, продолжала ныть, не находя себе места. Тяжесть на сердце осталась, словно огромный камень, мешающий дышать.

«Менелик Светлый», стоял рядом. Его худощавая фигура, облаченная в балахон медиума, казалась неестественно прямой. Глаза, чувствительные к яркому солнцу, были прищурены, а лицо выражало смесь любопытства и легкого замешательства. На пароходе он был звездой, хотя и не совсем по своей воле. Вначале, стоило нам ступить на трап, ведущий в первый класс, сразу начался скандал.

— Не место здесь для негров! — бросил один из матросов. Его взгляд, полный откровенного презрения, скользнул по Калебу. — Первый класс — для белых господ!

Я представился. Сначала появился помощник капитана, а потом и он сам.

— Этот человек — эфиопский принц, путешествует инкогнито, — спокойно, произнес я, протягивая капитану толстый конверт. — И он имеет право находиться там, где ему угодно.

Взятка, подкрепленная моим именем и тщательно распространенным слухом о «таинственном африканском принце», сработала безотказно. В Европе, как я знал, к цветным относились намного терпимее. И вот теперь Калеб, мой будущий «связной с миром духов», безмятежно стоял рядом, вдыхая морской воздух, словно он всю жизнь только этим и занимался.

— Полгода, может быть год — на ломанном суахили произнес я, мысленно прощаясь с Америкой

— Ваша речь, Итон, все лучше и лучше.

— Я быстро учусь.

— Мне иногда становится страшно — признался «медиум» — Все очень быстро. Пару месяцев назад я жил размеренной жизнью. Да бедной, тяжелой, но не такой рисковой. А теперь я словно клоун, хожу по пароходу в этом балахоне, вся не меня пялятся…

Калеб начал частить, я перестал его понимать. Но не останавливал. Актеру надо выговориться, а мне «срежиссировать» нашу первую публичную сцену. Ведь пассажиры пялятся на нас прямо сейчас! Фактурный негр-альбинос, размахивая руками, рассказывает что-то миллионеру на неизвестном языке. Наживка на крючке, насадка заброшена.

Дни плавания по Атлантике тянулись неторопливо, словно время замедлило свой бег. Однообразные морские пейзажи сменяли друг друга, шум волн и скрип корпуса стали привычным фоном. Я проводил часы, наблюдая за игрой чаек над волнами, читал книги, занимался французским и суахили.

Наконец, на третий день пути, я решил, что пришло время для первой «премьеры» Менелика Светлого. На борту парохода царила своя, особая жизнь. Среди пассажиров первого класса, скучающих от безделья и длительного плавания, слухи о таинственном эфиопском принце-альбиносе распространялись с невероятной скоростью. Я аккуратно запустил легенду Калеба на нескольких чаепитиях и она произвела должное впечатление. Люди, пресыщенные роскошью и светскими развлечениями, жаждали чего-то необычного, мистического, способного нарушить монотонность их существования. И я был готов им это дать.

Вечером, после ужина, в кают-компании первого класса был установлен наш спиритический столик. Шторы задернуты, свечи, расставленные по периметру, отбрасывали мерцающий свет на лица собравшихся. Присутствовали всего несколько человек — тщательно отобранные мной пассажиры.

Слева от меня — мадам Жюльетта Леблан. Бывшая прима парижской оперы, женщина лет пятидесяти, сильно увядающей красоты. В ее манерах — надменность, снобизм, но в то же время, большой интерес ко всему мистическому. Путешествовала в Нью-Йорк по каким-то денежным делам, теперь возвращается во Францию. Справа — сэр Генри Мейтленд, отпрыск старого шотландского рода и коллекционер редких древностей. Увлекается археологией, ездил на раскопки. Пожилой, с окладистой бородой, большой скептик. Вызвался прийти на сеанс ради научного интереса. Я же в свою очередь позвал его ради своеобразного «теста» всего нашего спектакля. Пусть посмотрит на представление критическим взглядом.

Напротив сидел Калеб, слева его держала за руку наша цель — графиня Агата Пемброк, вдова английского графа Пемброка. Властная женщина в чёрном лет сорока, с медальоном на груди.

Сам граф пропал без вести несколько лет назад во время путешествия по Индии. Погиб также сын Агаты — Джон. Умер от чахотки. Все это я разведал благодаря ушлому лакею, которого мне предоставили на «Царе».

Калеб, облаченный в свой индиговый балахон с золотыми вышивками, сидел во главе стола. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном. Только кончик его носа и тонкие, потрескавшиеся губы были видны, а глаза, спрятанные в тени, казались бездонными. Я сидел рядом, играя роль переводчика. Мои ноги лежала под столом на педалях, все было готово к представлению.

— Прошу вас, господа, — произнес я, начиная сеанс — Не разрывайте круг, что бы ни случилось. Духи могут быть… требовательными.

Жюльетта сильно сжала мою ладонь. В воздухе витало напряжение, смешанное с ожиданием. Калеб запрокинул голову, закатил глаза, начал вещать на суахили. Все с тревогой смотрели на него.

— Мы призываем дух, — начал «переводить» я. — Дух сына графини. Та ахнула. Хотя мы с ней и проговорили перед сеансом некоторые детали, я видел, что Агата испугалась.

Тело альбиноса начало подрагивать. Из-под капюшона балахона донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, словно древнее заклинание. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук, который заставил вздрогнуть всех присутствующих.

— Дух пришел, — прошептал я, глядя на Калеба. — Он с нами.

Графиня, со смертельно бледным лицом, сдавленно ахнула.

— Спрашивайте.

— Мой мальчик, — прошептала она, и слезы вновь навернулись на ее глаза. — Ты здесь? Ты слышишь меня?

Я незаметно нажал на педаль два раза. Раздался новый стук. Одновременно я надавил на другую педаль, Калеб начал говорить на суахили. Я опять «переводил».

— Да, матушка

— Мой мальчик, ты там не страдаешь?

— Нет, матушка. Моя душа, освобожденная от недуга, воспарила к свету, — я говорил медленно, подстраиваясь под речь альбиноса. — Болезнь была лишь испытанием, вратами в мир без боли. Теперь я в лучшем из миров, где нет страданий, где только покой и свет. Твоя скорбь… тяготит меня.

Графиня зарыдала. Но круг рук не разорвала.

— Ты скучаешь по мне? Ты видишь нас откуда?

— Духи всегда рядом с теми, кто их любит, — отвечал я, чувствуя, как слова сами льются из меня. — Я вижу твою скорбь, но молюсь о твоем покое. Твоя любовь — мой свет, что освещает путь.

— Что мне делать, чтобы облегчить тяжесть на душе?

— Живи, матушка, живи полной жизнью. Твое счастье — моя радость. Не держи печали, ибо печаль — это цепи для души. Отпусти свою боль.

Графиня кивнула, ее плечи сотрясались от рыданий, но в глазах появилось что-то похожее на облегчение. Слова, которые я так ловко придумывал, попадали прямо в ее израненное сердце. Сэр сэр Генри и Жюльетта, пораженные, смотрели на Калеба, затем на меня, их лица выражали смесь благоговения и изумления.

— Это… это невероятно! — прошептал шотландец, его обычно скептический взгляд был полон восторга. — Я никогда не верил в подобное, но…

— Скажи мой, мальчик… — внезапно произнесла графиня, не аристократически шмыгнув носом — Ты встречал там Гилберта?

Я напрягся. Агата спрашивала про графа Пемброка. Сеанс пошел не по плану. Что же… Надо выкручиваться. Педаль, новая речь Калеба…

— Да, мама. Он здесь, рядом со мной.

Графиня покачнулась, народ опять ахнул.

— Спроси… спроси его, что случилось в Индии! Если он рядом с тобой, значит… погиб?

Мой мозг прямо вскипел от напряжения. Говорить аж за двух духов было тяжело.

— Да, мама, он погиб страшной смертью. Его убили душители Кали под Бомбеем. Тело сбросили в реку, его съели крокодилы. Он страдает неупокоенным.

Графиня разорвала руки, закрыла ладонями лицо. Ее рыдания просто сотрясали тело. Жаклин бросилась ее успокаивать, я тихонько спрятал ногами педали в ножках столика. Перевел дух. В кают-компанию вошли слуги, зажгли электрическое освещение.

— Я честно сказать, был настроен скептически перед сеансом — признался мне сэр Генри, вытирая пот со лба платком — Но в Менелике и правда есть что-то мистическое, страшное. Как жаль, что я не понимаю суахили, чтобы пообщаться с ним. Могу расчитывать на вашу помощь?

Я пообещал, показывая глазами Калебу, что нам пора на выход. Пусть отдохнет.

По мере того, как кают-компания заполнялась пассажирами и те узнавали подробности сеанса — у меня начали требовать продолжения «банкета». Но я, чувствуя, что нужно сохранить интригу и не переборщить, мягко покачал головой.

— Мир духов очень сложен, — произнес я, — И вызов иных сущностей из нижних и верхних планов вытягивает из спирита энергию солнца. Менелик слишком устал. Ему необходим покой. Следующий сеанс состоится не ранее, чем через сутки. Я прощаюсь, господа!

После сеанса Калеб, все еще в балахоне, был немедленно отправлен в свою каюту. Возле двери, по моей просьбе, встали двое охранников Картера, не подпуская к нему никого. Легенда о «болезненном, чувствительном медиуме» должна была работать безупречно.

На следующий день ажиотаж вокруг «Менелика Светлого» только усилился. Люди шептались, пересказывали друг другу детали сеанса, приукрашивая их новыми подробностями. Ко мне подходили новые пассажиры, умоляя о встрече с медиумом. Даже предлагали деньги. Но я, посмеиваясь, был неумолим, только старые участники.

— Сегодня в девять, — объявил я во время ужина с капитаном, — мы вновь попытаемся установить связь с миром духов.

Вечером, когда все вновь собрались за столом, в полумраке свечей, я повторил ритуал. Калеб вновь «вошел в транс». Его тело подрагивало. Из уст вылетали гортанные звуки. Столик вновь издавал таинственные стуки.

— Дух вернулся, — произнес я. — Он хочет что-то сообщить.

Графиня, едва сдерживая слезы, сжав руки на груди, смотрела на Калеба:

— Мой мальчик, — прошептала она, — что ты хочешь сказать мне? Что-то про Гилберта?

Сигнал медиуму. Он издал короткую, отрывистую фразу.

— Нет, мама.

— Тогда что же? — растерялась графиня

— Нынешнее лечение чахотки… — я сделал паузу, стараясь придать своему голосу драматизма, — больше вредит, чем лечит. Меня убили врачи.

Агата вздрогнула.

— Что это значит? — ее голос был полон недоверия. — У тебя были лучшие врачи! Мой мальчик, вспомни! Ты принимал капли со свинцом и ртутью. Они сказали, это укрепит тебя!

— Дух говорит, — продолжил я, чувствуя, как слова льются из меня, — что капли на основе свинца, ртути, мышьяка, которые сейчас так популярны, они не лечат, а отравляют тело. А также женские корсеты… они тоже сдавливают легкие, не дают им дышать свободно, способствуют развитию болезни. Креозот, тресковый жир, кумыс… Все это, по словам духа, бесполезно и даже вредно.

Графиня, с широко распахнутыми глазами, смотрела на меня в полном оцепенении. Остальные пассажиры тоже были поражены. Эта информация, озвученная «духом», противоречила всем общепринятым медицинским знаниям времени.

— Мой мальчик… — прошептала она. — Но что же тогда? Что может помочь?

Я незаметно послал сигнал Калебу, но на этот раз дважды, давая ему знак болтать подольше. Медиум выдал длинную, завывающую тираду на суахили.

— Твой сын умоляет вас, графиня, — «перевел» — Связаться с доктором Кохом. Великим ученым, который открыл бациллу чахотки. Он говорит, что нужно обратить внимание на… некоторые плесени и некоторые бактерии, которые населяют обычную почву. Их можно выделить из земли. Они содержат ключ к исцелению, так как убивают бациллы чахотки в крови и клетках.

Графиня дернулась, разорвала круг. И это было даже отлично, ибо я не хотел продолжать сеанс. Никаких других деталей лечения туберкулеза я банально не вспомнил. Но само упоминание его имени во время сеанса придавало всему представлению убедительности. О чем мне немедленно сообщил сэр Генри. Он знал Коха, читал его научные работы. Тут же потребовал возобновить сеанс — такими знаниями не разбрасываются.

— Дух… ушел, — произнес я, пожимая плечами. — Да и наш медиум окончательно истощен.

Калеб упал в кресло, его тело обмякло, словно из него выпустили весь воздух. Он выглядел действительно изможденным, что лишь усилило убедительность моих слов. Я позвонил в колокольчик, вошла охрана и тут же подхватили его под руки, уводя из каюты. Успел заметить, что в коридоре толпились взволнованные пассажиры. Тут то я и понял — будет успех в Париже. Стопроцентный.

Графиня тем временем сидела, словно громом пораженная. Лакей поднес нюхательную соль, вскоре она ожила.

— Я обязательно свяжусь с доктором Кохом, — прошептала она, ее голос был твердым. — Богом клянусь! Я богата. Выделю деньги на исследования! Столько, сколько потребуется!

Я лишь кивнул. Моя игра, казалось, удалась — дебют был успешным.

Глава 12

Наш пароход, массивный и величественный, с двумя дымящимися трубами, что чертили в синем небе Атлантики жирные полосы угольного дыма, наконец-то замедлил свой ход. Последние дни плавания были отмечены удивительным штилем, лишь легкая зыбь колыхала водную гладь, а солнце, щедрое и теплое, сопровождало нас по всему пути. Я стоял на палубе, вглядываясь в постепенно проступающие сквозь утреннюю дымку очертания французского побережья, и чувствовал, как внутри меня нарастает возбуждение. Нью-Йорк, с его деловой суетой и личными драмами, остался позади, теперь перед нами открывался совершенно новый этап — Европа, где предстояло разыграть самую дерзкую из моих партий. Ставки сделаны, игра началась.

Порт Гавра — огромный муравейник из многочисленных судов — медленно вырастал из морской дали. Черепичные крыши домов, выстроившихся амфитеатром на пологих холмах, были окрашены в мягкие охристые и терракотовые тона. Над городом возвышались шпили старинных церквей, а вдали, на горизонте, виднелись силуэты фабричных труб, извергавших легкий дым в чистое утреннее небо. Сам рейд, где мы ждали разрешения на вход, был заполнен кораблями всех мастей: элегантные парусники с убранными парусами, паровые буксиры, грузные баржи, нагруженные товарами, и сотни рыбацких лодок, которые, словно юркие мальки, сновали между гигантами. В воздухе стоял густой, ни с чем не сравнимый запах моря, смешанный с ароматами угльного дыма.

Как только «Царь» бросил якорь, к нам подошел небольшой катер карантинной службы. Несколько человек в строгой форме и белых перчатках поднялись на борт. Нас быстро осмотрели, затем появились пограничники и таможенные службы. Такая же быстрая и формальная проверка — мы, пассажиры первого класса, лишь мельком показали паспорта. Таможенники, чуть более дотошные, но все же без лишней суеты, осмотрели наши саквояжи и чемоданы. Подивились спиритическому столику, но ничего не сказали. Через час после швартовки первый класс уже был готов сойти на причал.

Едва трап был опущен, как внизу начала скапливаться толпа. Причал, до этого казавшийся лишь серой полосой камня, был запружен народом. Глаза всех собравшихся были прикованы к Калебу, к его необычной, притягивающей взгляд фигуре в индиговом балахоне.

— Менелик! Менелик Светлый! — неслись крики, сливаясь в единый хор.

Матросы парохода и охрана Картера еле сдерживали этот человеческий прилив. Десятки репортеров, с громоздкими фотоаппаратами, ринулись вперед, пытаясь прорваться сквозь заслон. Вспышки магния, яркие и резкие, били по глазам, ослепляя, превращая лица в маски, а окружающее пространство — в череду хаотичных, мимолетных кадров. Калеб, до этого державшийся с показным спокойствием, заметно напрягся. Его глаза, чувствительные к свету, щурились, а на лице читалось растерянность, смешанная с легким испугом. На борту «Царя» он уже привык к известности, но здесь, на берегу… тут была совсем иная картина.

В этот момент, когда ажиотаж достиг своего пика, сквозь толпу, пробились две знакомые фигуры. Артур и Картер. Растрепанные прически, тревожные лица…

— Что происходит? — встретил я их резком вопросом

— Сами удивляемся — развел руками Артур, наклоняясь к моему уху — Рекламная кампания превзошла все ожидания. Приезд Менелика — новость номер один во Франции.

Парень протянул мне стопку журналов и газеты. Они все пестрели фотографиями Калеба и броскими заголовками.

Я развернул Фигаро. На первой полосе — огромная фотография Калеба в его индиговом балахоне, с загадочно прищуренными глазами, а под ней — заголовок: «Менелик Светлый: Африканский провидец прибывает в Европу!». Снимок мы делали еще в Гринвичи — Артур увез во Францию негативы. Статья, написанная пафосным языком, рассказывала о его мистическом даре, о загадочных предсказаниях, о древних духах Танганьики, которые говорят его устами. Рядом с ним была небольшая моя фотография с подписью: «Итон Уайт: Американский магнат, открывший миру провидца». В принципе все было именно так, как я и задумал.

— Мои поздравления, Артур, — произнес я, подавив улыбку. — Вы проделали отличную работу.

Сорок тысяч франков и такой пиар… Можно сказать по дешевке купил французскую прессу.

— Связи с парижским отделением Пинкертонов установлены, — добавил Картер, его голос был сухим, деловым. — Особняк на площади Вандом арендован. Готов к приему гостей.

Я кивнул. Все механизмы моей сложной игры уже были запущены. Теперь оставалось лишь наслаждаться представлением, что я сам и режиссировал. Я обвел взглядом репортеров, их камеры, их жадные до сенсации глаза. Момент был идеальным. Вышел вперед, приподнял шляпу над головой:

— Господа, — произнес я, повысив голос, чтобы меня услышали. — Небольшая пресс-конференция «на ногах». У вас есть несколько минут. Менелик не владеет французским, я буду переводить.

Ситуацию мы с Калебом проговаривали, поэтому я был спокоен за «представление». Облизываю губы — альбинос начинает говорить на суахили, прикрываю глаза — заканчивает.

Репортеры, словно по команде, ринулись ко нам, окружив плотным кольцом. Вспышки снова начали сверкать, вопросы посыпались со всех сторон, накладываясь друг на друга, превращаясь в бессвязный гул.

— Месье Уайт, — крикнул один из них, с блокнотом в руке. — Что вы можете сказать о провидце Менелике? Он действительно общается с духами?

— Вы сами все увидите, — ответил я, стараясь говорить четко и уверенно. — Его дар неоспорим. Он — мост между мирами, связующее звено между прошлым и будущим. Его предсказания точны, а видения — глубоки.

— Месье Менелик! — вперед вылез низенький репортер — С какими именно духами вы общаетесь?

Я старательно перевел на суахили, Калеб начал говорить, размахивая руками и закатывая глаза. Не забыл схватиться с анк, что висел на груди.

— Провидец общается с духом Тутанхамона, Нефертити и царя Соломона. Разумеется, у них есть другие, тайные имена — «перевел» я — На корабле мы вызывали душу умершего сына графини Пемброк. Вы можете у нее уточнить детали сеанса, если она будет готова раскрыть семейные секреты.

Агата, думаю, будет готова. Просто потому, что они уже перестали быть секретами — другие участники сеанса разболтали за званными обедами и ужинами.

— Откуда вы родом? — спросил другой журналист, отталкивая низенького. — Правда ли, что вы африканский принц?

Новый «перевод» — новое размахивание руками Калеба.

— Месье Менелик родом из самого сердца Африки, из племени балуба, — с театральной важностью произнес я. — Он носитель древних знаний, хранитель вековых тайн. Что касается его родословной, пусть это пока останется тайной. Не все еще можно рассказать французской публике.

— Каковы его предсказания на ближайшее будущее? — выкрикнул третий. — Он предвидел исход войны с Испанией?

— Его предсказания касаются не только политики, но и судеб каждого из нас, — уклончиво ответил я. — Он видит то, что скрыто от обычных глаз. Война же с Испанией была скорее неизбежностью, это предвидел не только Менелик, но и любой здравомыслящий человек.

— Но что-то вы можете нам сказать конкретное? Предсказание, которое можно будет проверить!

— Менелик сообщил мне… Скоро Англия вступит в новую войну.

Вот она сенсация… Опять нас ослепили вспышками фотоаппараты, репортеры, начали толкаться, пробираясь вперед. Я выбрал самого спокойного, дал ему слово.

— А правда, что его глаза так чувствительны к свету, потому что он рожден под знаком Луны? — спросила он. Взгляд репортера был прикован к Калебу.

— К черту глаза! — возмутились остальные — Что там с Англией? С кем война? Когда начнется⁇

— Луна — его покровительница, — я проигнорировал выкрики. — Он — дитя ночи и тайн, и его дар проявится в полной мере лишь в полумраке.

Все, пора сворачиваться. Иначе нас просто сомнут. Я кивнул Картеру, охрана вежливо, но твердо начала оттеснять репортеров и толпу. Появились французские полицейские с дубинками в руках. Кто-то вызвал «подмогу». Калеб, Артур и я сели в головной фиакр из нескольких экипажей, что ждали нас на выходе из порта. Остальные пролетки предназначались для багажа и сопровождения. Кони, запряженные в легкие двухколесные повозки, нетерпеливо били копытами по мостовой, их гривы развевались на ветру. Мы сразу направились к вокзалу, минуя суетливые портовые улицы.

— Притормозите здесь, — произнес я, едва заметив знакомое здание почтамта. — Мне нужно отправить несколько телеграмм.

Фиакр остановился у входа в здание почты. Оно было массивным, с колоннами и резными фасадами, типичное для европейской архитектуры. Внутри, несмотря на ранний час, царила деловая суета. Клерки, в строгих униформах, быстро перебирали бумаги, отправляли и принимали телеграммы, их пальцы ловко бегали по клавишам аппаратов. Стук телеграфных ключей, шелест бумаги, приглушенные голоса… Все это мигом прекратилось стоило нам всем зайти внутрь. Посетители и служащие уставились на альбиноса, пооткрывали рты.

Я подошел к одному из окошек.

— Мне нужна прямая линия с Нью-Йорк, — сказал я клерку. Меня допустили до аппарата, телеграфист быстро установил связь с поместьем. На проводе был Кузьма, который сообщил мне, что с сыном все в порядке, начал резать первый зубик.

После старовера, я решил пообщаться с Дэвисом. Тут пришлось задействовать кодовую книжку, которую мы разработали специально для секретной переписки. Каждое слово, каждая фраза имели свое значение, известное только нам двоим. Это был наш собственный, тщательно разработанный шифр, позволявшая обмениваться финансовой информацией, не опасаясь посторонних глаз.

Пока ждал ответа, просмотрел газеты. Помимо Калеба, французская пресса писала об американо-испанской войне. В Вашингтоне подписан предварительный протокол о перемирии.

Я пробежался глазами по заголовкам. «Испания повержена!», «Америка — новая мировая держава!».

— Переговоры о мире пройдут в Париже осенью, — Артур заглянул мне через плечо. — Все внимание будет приковано к ним. Сейчас самое время для Калеба.

В этот момент, аппарат вновь ожил, затрещав, выплюнул очередную ленту. Это был ответ от мистера Дэвиса, закодированный, как и положено. Я быстро расшифровал его, пробежавшись глазами по строкам.

«Облигации САСШ и Испании, после подписания протокола, выросли на четверть. Общий доход по торговым позициям уже превысил полмиллиона долларов».

Отлично! Дэвис, как всегда, на высоте.

Я быстро нацарапал ответ: 'Фиксировать прибыль. Начинать продавать в короткую английские бумаги.

Мы вернулись в фиакры. Отъезжая от почтамта, я вновь обвел взглядом Гавр. Город, раскинувшийся на пологих холмах, теперь предстал передо мной во всем своем разнообразии. Старинные здания из серого камня, с резными балконами и коваными решетками, теснились рядом с более современными постройками, чьи фасады были оштукатурены и выкрашены в яркие, жизнерадостные цвета. На узких улочках кипела жизнь: прохожие спешили по своим делам, торговцы громко расхваливали товары, а из открытых окон доносились звуки музыки и смех. Красивый город.

— Вверх по Сене можно было бы подняться речным пароходом прямо до Парижа — пояснил мне Артур по дороге — Но я подумал, что после плавания через Атлантику, ты бы сам выбрал железную дорогу. Да и поездом быстрее будет.

— Ты правильно подумал — кивнул я — Калеба тошнило всю дорогу, морская болезнь. Я боялся, как бы его не вырвало во время сеанса.

— Да… это было бы фиаско — засмеялся парень — После такого, какие уж души умерших…

— Что тут во Франции вообще происходит? — поинтересовался я

Артур коротко просветил меня насчет политической ситуации. Президентом Третьей республики является Феликс Фор. Но его должность в значительной степени церемониальная. Реальная политическая власть находится в руках премьер-министра и парламента. Власть сотрясают один кризис за другим, правительства то и дело уходят в отставку. Сейчас на Елисейских полях новый скандал. Писатель Эмиль Золя опубликовал открытое письмо «Я обвиняю!», разделившее общество на два лагеря: дрейфусаров — сторонников пересмотра дела Дрейфуса, защитников прав человека и республиканских ценностей — и антидрейфусаров (монархистов и националистов). Похоже Третью республику ждал новый парламентский кризис.

Русским послом в Париже служил князь Лев Павлович Урусов. Карьерный дипломат, тайный советник в чине гофмейстера. Имеет личную переписку с Николаем, большой сторонник панславянизма и захвата Проливов. Собственно, про эти Проливы Урусов регулярно напоминает царю. Дед с отцом не смогли, а ты сможешь. Лев Павлович не чужд мистицизма, поэтому заинтересовать его фигурой Менелика будет не трудно. Но нужна какая-то «наживка».

— Имеет французскую любовницу — Артур внимательно на меня посмотрел — Пинкертоны проследили за ним. Баронесса Шеврёз. Она известна в Париже тем, что держит популярный литературный салон на улице Варенн.

— А что же русская супруга? — удивился я

— Так она в России живет — усмехнулся парень — Не взял ее посол с собой во Францию

А ну понятно… Кто же в Тулу, да со своим самоваром едет.

— Вот через эту Шеврёз и будем действовать.

— Я тоже так подумал — Артур замялся — Итон, а это правда насчет Англии и новой войны?

— Может правда, а может и нет — пожал плечами я — Роль мирового гегемона… она такая… Постоянно приходится с кем-то воевать и кому-то доказывать свое превосходство.

— Кто же может кинуть вызов британскому льву⁇

— Скорее всего буры.

— Они же уже были биты!

— Как говорят русские, за одного битого — двух небитых дают.

Наконец, мы добрались до вокзала. Он был великолепен, с высоким, арочным потолком из стекла и металла, через который лился мягкий дневной свет. Десятки путей, покрытые блестящими рельсами, уходили вдаль, а на перронах стояли поезда, готовые отправиться в любую точку Европы. Здесь царила суета: пассажиры с чемоданами, проводники в синих мундирах, продавцы, разносчики.

— Мы заказали вам и всей вашей команде персональный поезд до Парижа, — произнес Артур, его голос был полон гордости. — Он уже ждет на пятом пути.

— Отлично, — кивнул я, ощущая легкое предвкушение. Париж. Место, где начнется моя новая игра.

Глава 13

Вагон, что нес меня сквозь летнюю Францию, казалось, лишь усиливал предвкушение. Париж, о котором я так много думал, теперь приближался с каждой минутой, и я чувствовал, как внутри нарастает та особая энергия, что всегда предшествует началу большой игры. Я сидел у окна, наблюдая, как аккуратные, ухоженные поля сменяются лесами, а затем и первыми пригородами — низкими каменными домами, увитыми плющом, с красными черепичными крышами. Воздух за окном, до этого напоенный запахами цветущих трав, теперь становился тяжелее, гуще, появился городской смог.

Поезд, набравший скорость, внезапно замедлил ход, его колеса застучали глуше, словно он преодолевал невидимый порог. Я выпрямился, поправил галстук. Вот он, Северный вокзал — грандиозное сооружение из камня, железа и стекла, чей массивный фасад, украшенный скульптурами, словно венчал собой ворота в столицу мира. Высокий, арочный потолок, подпираемый изящными металлическими конструкциями, уходил высоко вверх, создавая ощущение невероятного простора. Солнечный свет, проникающий сквозь стеклянную крышу, заливал платформы мягким, рассеянным светом, в котором танцевали пылинки. Десятки путей, покрытые блестящими рельсами, уходили вдаль, а на перронах стояли поезда, готовые отправиться в любую точку Европы. Здесь царила суета, в которой, однако, чувствовалась особая, французская элегантность.

Едва мы сошли на перрон, меня обхватил вихрь. Толпа, казалось, выросла из ниоткуда — сотни людей, их лица были полны любопытства, возбуждения, а в руках они держали цветы. Сквозь этот человеческий прилив пробивались репортеры, с громоздкими фотоаппаратами. Они, словно хищные птицы, пытались прорваться к Калебу. Вспышки магния, яркие и резкие, били по глазам, но нам уже было привычно. Менелик, облаченный в свой индиговый балахон, стоял рядом со мной, его лицо было бесстрастным. Уже привык к ажиотажу вокруг себя.

— Никаких пресс-конференций, — бросил я Артуру, едва меня не сбил с ног один из репортеров. — Просто прорываемся к экипажам.

Картер, с командой секьюрити работал слаженно и четко. Их крепкие фигуры, словно живой щит, оттесняли толпу, расчищая нам путь. Парижане заволновались. Как так? Неужели приезжая знаменитость не скажет приветственной речи? Но я не планировал превращать все в митинг — слишком много прессы тоже плохо. Народу очень быстро приестся Калеб. Должна быть толика загадочности в его фигуре.

Вскоре мы оказались в фиакрах, я, Калеб и Артур заняли головной экипаж, а багаж и остальная охрана разместились в остальных.

Пролетка тронуслась, и мы медленно, с трудом, начали продвигаться по улицам Парижа. Город света и культурного великолепия, предстал передо мной во всем своем привычном, и в то же время непривычном облике. Я в своей «прошлой» жизни дважды был в столице Франции. И теперь узнавал и не узнавал город. Знакомые улицы, отсутствие негров и арабов, белые лица. Резкий контраст, который подчеркивал глубину временной пропасти, разделявшей меня и мой дом. Город был другим, и эта разница была очевидна на каждом шагу.

Запах жареных каштанов, терпкий и сладкий, смешивался с ароматом свежей выпечки, французского кофе и лошадиного навоза. Над городом, словно тонкая игла, пронзающая лазурное небо, возвышался шпиль Эйфелевой башни — ее ажурные конструкции казались хрупкими и невесомыми, несмотря на свой огромный размер. Она была символом этого города, его душой, его воплощением. Но кажется, еще не до конца принята всеми парижанами. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри меня что-то оживает, откликаясь на эту красоту, на эту энергию.

Улицы города кипели жизнью. Вдоль мощеных бульваров выстроились бесчисленные кафе, чьи столики, вынесенные прямо на тротуары, были заполнены посетителями. Люди, элегантные и ухоженные, в шляпках с перьями, в строгих костюмах, в легких платьях, сидели, неспешно потягивая кофе или вино, обсуждая последние новости, смеясь, флиртуя. Художники, с мольбертами и палитрами, расположились на площадях, запечатлевая на холстах архитектуру и прохожих. Смех, музыка, приглушенные разговоры — все это сливалось в единую, многоголосую симфонию города.

Я наблюдал за всем этим, и внутри меня росло ощущение, что Париж — это идеальное место для начала моей великой игры. Здесь, среди красоты и суеты, среди искусства и роскоши, я должен был запустить механизм, который изменит не только мою судьбу, но и судьбу огромной страны. Да что там страны… Всего мира!

Наконец, наш фиакр, миновав Елисейские поля, повернул на одну из тихих, респектабельных улиц. Особняк, который снял Артур, предстал передо мной во всем своем великолепии. Он был расположен на площади Вандом, в самом сердце Парижа. Его фасад, сложенный из светлого камня, был украшен барельефами и лепниной. Высокие окна с коваными решетками, резные балкончики, увенчанные цветочными горшками, создавали ощущение изысканной роскоши и старинного величия. На каждом шагу чувствовалось, что этот дом видел многое — и балы, и интриги, и тихие вечера, наполненные искусством. Ворота из черного кованого железа, украшенные витиеватыми узорами, были распахнуты, приглашая войти.

Внутри особняк оказался еще более впечатляющим. Просторный вестибюль с высокими потолками, отделанными лепниной, вел к огромной мраморной лестнице, чьи широкие ступени, казалось, уходили в бесконечность. Стены были увешаны картинами, изображавшими сцены из греческой мифологии, а на полу лежал толстый, мягкий ковер, по которому ноги ступали бесшумно. Запах старинного дерева, воска и дорогих сигар витал в воздухе, смешиваясь с ароматами свежих цветов, стоящих в вазах.

— Отличный выбор, Артур, — произнес я, оглядываясь. — Ты превзошел все мои ожидания.

Я заглянул в зал приемов. Его высокие окна были занавешены тонкими кружевными шторами, сквозь которые проникал дневной свет, а стены были обтянуты шелковыми обоями с позолоченным орнаментом. В центре зала висела массивная хрустальная люстра, которая, казалось, состояла из тысяч сверкающих капель. Здесь, в этой роскошной, но немного чопорной обстановке, и должны были происходить наши «мистические» представления.

В этот момент со стороны крыльца донеслись глухие стуки и приглушенные голоса. Вскоре в вестибюле появились грузчики, которые, пыхтя и кряхтя, заносили столик медиума. Его темное красное дерево, отполированное до блеска, отражало свет, а перламутровые символы зодиака и фазы Луны загадочно мерцали. Он идеально вписался в интерьер.

— Несите его в зал для приемов, — распорядился я. — И велите затемнить его тяжелыми шторами. В нем будут проводиться спиритические сеансы.

Вслед за грузчиками, Картер принес увесистый кожаный мешок.

— Это все письма, что пришли в газеты, — произнес он, ставя его на небольшой столик рядом со мной. — Мне их передали сюда после контактов с журналистами. Списки людей, что хотят попасть на сеанс.

Я развязал мешок. Из него посыпались сотни писем, написанных на дорогой бумаге, с гербовыми печатями, с изысканным почерком. Были и телеграммы. Все они были адресованы Калебу и мне. Распечатал парочку. Послание были проникнуты одним и тем же — тягой к чуду, надеждой на связь с потусторонним миром, желанием заглянуть за завесу тайны. Люди, потерявшие близких, ищущие утешения, или просто пресыщенные жизнью аристократы, жаждущие новых впечатлений. Была и французская специфика. В Париж все больше проникали идеи восточной философии и буддизма. Народ хотел знать, кем они были в прошлой жизни и кем станут в будущей. Надо будет подготовиться и не ударить в грязь лицом. Хотят «колесо сансары»? Они его получат.

— Пинкертоны проделали отличную работу, — произнес Картер, наблюдая, как я перебираю письма. — Мы отобрали несколько высокопоставленных персон. Пополам мужчин и женщин. Все они, как правило, из числа тех, кто готов платить, и кто, по нашим данным, имеет некие «жареные» факты в своем прошлом. Те, что можно использовать при сеансах.

Я взял со столика стопку бумаг. Это были досье, составленные агентами Пинкертона. Каждое из них содержало подробную информацию о потенциальных клиентах — их биографии, интересы, тайные страхи, семейные драмы. Это был наш арсенал, наш ключ к их душам.

— Отлично, — кивнул я. — Что ж, давайте посмотрим, кто из парижского общества так жаждет прикоснуться к мистике.

Я начал просматривать досье, и передо мной развернулась целая галерея человеческих судеб, полных трагедий, тайн и невысказанных желаний. Начал с женщин. Черт, опять вдовы…

Изольда де Мерикур. Вдова графа, владелица обширных земельных угодий в Провансе. Ее письма были полны скорби по рано умершему мужу, который, по ее мнению, был отравлен врагами. Пинкертоны выяснили, что графиня Изольда тайно занималась спиритизмом еще до приезда Менелика, пытаясь вызвать духа супруга. А еще, ее покойный муж, граф де Мерикур, на самом деле страдал от сифилиса, который он подхватил от одной из своих многочисленных любовниц. И скрывал это. Графиня не догадывается об этом. Надо подумать, как это можно использовать. Может он успел заразить жену? Тогда можно предсказать ей будущую болезнь. Читая это письмо, я вдруг вспомнил любопытный факт. Ведь сифилис можно легко лечить парой уколов раствора серы! Высокая температура убивает бактерии, которые вызывают болезнь. Надо будет связаться с главным врачом моего госпиталем в Портленде — пусть изучат вопрос.

Мадам Жозефина д’Обре. Известная в Париже меценатка и хозяйка модного литературного салона. Вдова знаменитого композитора, которого она, по слухам, очень любила. В письмах она выражала желание связаться с духом своего покойного супруга, чтобы получить вдохновение для своего нового романа. Пинкертоны выяснили, что на самом деле мадам д’Обре изменяла своему мужу с его молодым учеником. Композитор, скорее всего, знал об измене, и его последние дни были омрачены горечью. Тут тоже можно устроить неплохое представление.

Третьим шел барон Марсель де Виль. Известный промышленник, владелец металлургических заводов на севере Франции. Он прислал несколько писем, в которых жаловался на необъяснимые неудачи в бизнесе, на странные сны, где ему являлся его покойный отец, грозящий разорением. Пинкертоны разузнали, что барон Марсель, в молодости, чтобы получить наследство, подделал завещание, лишив своих младших сестер значительной части имущества. Одна из сестер, лишенная средств, покончила жизнь самоубийством, другая оказалась в приюте. Эта тайна мучила его долгие годы, провоцируя ночные кошмары. Вызываем дух отца, устраиваем настоящий суд с обвинениями. Броско. Об этом и в газетах могут написать. Надо будет позвать тайком журналистов.

Виконт Этьен де Монтегю. Молодой, но уже прославившийся офицер французской армии, герой недавних колониальных войн в Индокитае. Прислал короткое, но очень вежливое письмо, в котором просил о возможности получить «совет» от духов по поводу своей военной карьеры. Пинкертоны выяснили, что виконт Этьен, на самом деле, не был столь бесстрашен, как казалось. В одном из боев он, опасаясь за свою жизнь, принял поспешное решение, которое привело к гибели нескольких его солдат. Этот факт он тщательно скрывал, но чувство вины не давало ему покоя. Еще, он был влюблен в жену своего командира. А вот тут нужно осторожно. Дуэли мне не нужны. Хотя готовится к ним надо — так или иначе вляпался. Я подозвал Картера, велел устроить в подвале особняка — тир. Восстановлю навыки стрельбы.

Доктор Франсуа Дюмон. Известный ученый, специализируется на психиатрии. Его письмо было написано в академическом тоне, с просьбой о возможности наблюдать за сеансами Менелика в рамках научного исследования. Пинкертоны, покопавшись в биографии Франсуа, обнаружили, что доктор в детстве пережила личную трагедию — его младшая сестра утонула в пруду. И не просто утонула, а могла быть случайно утоплена братом. Плавали в лодке без присмотра взрослых, Дюмон случайно толкнул девочку в воду, не смог ей помочь. А плавать она не умела. Всю жизнь Франсуа винил себя в ее смерти. Этот незаживающий шрам определял многие его поступки, карьеру в зарождающейся психиатрии. Интерес к миру духов, возможно, был вызван не только научным любопытством.

Наконец, мэтр Жак Ривалье. Известный парижский адвокат, мастер судебных интриг и ораторского искусства. Прислал письмо, в котором, между строк, читалось отчаяние. Он просил совета у духов по поводу одного очень сложного и запутанного дела, которое, по его словам, ставило под угрозу его репутацию. Пинкертоны выяснили, что месье Ривалье, несмотря на свою репутацию честного адвоката, был втянут в коррупционный скандал, связанный с одним из высокопоставленных чиновников. Он взялся передать огромную взятку, чтобы замять дело, но деньги оставил себе. Чиновник был осужден, покончил с собой в тюрьме и теперь юриста мучила совесть. А еще, он имел тайного ребенка от своей бывшей секретарши, которого бросил на произвол судьбы. Выбор, прямо сказать, большой.

Я просмотрел бумаги, утверждая первые сеансы.

— Начнем через неделю, — произнес я. — Нам нужно, чтобы публика «разогрелась». Артур, продолжай работать с прессой. Пусть слухи о Менелике разлетаются по Парижу, словно лесной пожар. Пусть люди жаждут встречи с ним.

Парень кивнул, его глаза горели азартом.

— Калеб, — повернулся я к альбиносу. — Вам предстоит тренироваться на Артуре и Картере. Привыкнуть к новой обстановке, к новому залу. Никаких ошибок, прочь волнение!

Калеб кивнул, его лицо было сосредоточенным, в глазах читалась скрытая решимость. Он уже не был тем испуганным человеком из трущоб Саттона. Он был Менеликом Светлым, африканским провидцем, отмеченным духами. Вошел, так сказать в роль. И плавание этому помогло.

— А я пока займусь светскими визитами, — произнес я, вставая. — Нам нужно заручиться поддержкой влиятельных людей.

Первым делом я отправился в американское посольство, расположенное на улице Риволи. Посол, мистер Гораций Портер, уже был предупрежден через министерство финансов США о моем визите и о необходимости оказать всяческое содействие. Он встретил меня тепло, но с легкой настороженностью — моя репутация «неординарного» предпринимателя, похоже, уже опережала меня. Мы обсудили текущую политическую ситуацию, американо-испанскую войну, мои планы во Франции. Я, не вдаваясь в детали, намекнул на свои «мистические» интересы, которые впрочем, не выходят за рамки закона. Посол мне был нужен на случай каких-либо проблем с властями. Портер, оказался человеком прагматичным, обещал свою полную поддержку.

Затем последовали визиты в парижские литературные салоны — центры интеллектуальной жизни, где собирались писатели, художники, философы, аристократы. Первым был салон мадам д’Обре. Там царила атмосфера изысканной беседы и тонкого юмора. Здесь обсуждали новый роман Золя, сплетничали о политиках, рассуждали о последних тенденциях в искусстве. Все, конечно же, хотели узнать о Калебе, о его удивительном даре, о том, правда ли, что он общается с духами древних фараонов… Я, с загадочной улыбкой, лишь подогревал их любопытство, обещая, что скоро все тайны будут раскрыты. Салон баронессы Шеврёз, любовницы русского посла, был местом более откровенных разговоров. Здесь, за бокалом шампанского, обсуждали самые пикантные слухи, самые дерзкие интриги. Баронессе недавно исполнилось ровно тридцать лет, она была, как говорится, женщиной в «самом соку». А еще она оказалось умной и проницательной. Получив в подарок бриллиантовые сережки, аккуратно поинтересовалась, чем она мне может помочь. Я ответил, что интересуюсь Россией, откуда родом были мои родители, был бы благодарен за знакомство с послом. Она заинтересовалась, пообещала всяческое содействие.

Дни пролетели быстро. Тренировки с Калебом проходили успешно. Его артистизм, его способность к перевоплощению были просто поразительны. Он научился мастерски закатывать глаза, издавать гортанные звуки, его тело, казалось, само собой входило в транс. Мои сигналы он улавливал мгновенно, отвечая на суахили так, что никто не мог усомниться в его «связи с духами». Артур, в свою очередь, создал настоящий ажиотаж в прессе. Газеты пестрели новыми статьями о «Менелике Светлом», о его чудесном даре, о том, что он готов раскрыть тайны прошлого и предсказать будущее. Возле особняка начали толпиться люди, желающие попасть на сеанс.

Наконец, наступил вечер первого сеанса.

Глава 14

Зал приемов был затемнен. Тяжелые бархатные шторы, задернутые на окнах, не пропускали ни единого лучика света, создавая атмосферу глубокой, почти осязаемой тайны. В центре зала стоял наш спиритический столик, окруженный пятью креслами. На столике горело несколько свечей, их трепещущие огоньки отбрасывали причудливые тени на стены, заставляя их казаться живыми. Запах ладана, который я попросил зажечь, смешивался с ароматом старого дерева и дорогих духов. Кто-то из охраны тихо пошутил насчет гашиша, которым увлекалась вся французская элита. Я услышал, задумался. Нет, наркотики — не наш путь. Слишком легко самому попасть под влияние дурмана во время сеансов.

Я сидел во главе стола, напротив Калеба. Мои ноги, словно по привычке, легли на педали, и я почувствовал их легкое сопротивление. Рядом со мной, справа, сидела графиня Изольда де Мерикур, ее лицо было бледным, а глаза, полные надежды и страха, неотрывно смотрели на Калеба. Слева от меня расположился барон Марсель де Виль, его лицо, обычно надменное, теперь выражало глубокую беспокойство. Руки, лежавшие на столе, были сжаты в кулаки, по виску ползла капля пота. Напротив, между ними, сидела мадам Жозефина д’Обре, ее лицо было скрыто вуалью, но я чувствовал, как она напряжена.

— Дамы и господа! — произнес я громко. Все вздрогнули — Мы начинаем!

Калеб, облаченный в свой индиговый балахон с золотыми вышивками, сидел, словно статуя. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, только кончик носа и тонкие, потрескавшиеся губы были видны, а глаза, спрятанные в тени, казались бездонными. Я оглядел присутствующих. Каждый из них ждал чуда, каждый из них пришел сюда со своей тайной, со своей болью. И я был готов им это дать.

— Прошу вас! Не разрывайте круг, что бы ни случилось. Духи могут быть… требовательными и обидчивыми. Сегодня мы попытаемся связаться с умершим супругом мадам Изольды, месье Пьером де Мерикуром.

Графиня сдавленно ахнула, ее рука, лежавшая на столе, заметно задрожала. Она посмотрела на меня, затем на Калеба, и в ее глазах читалось абсолютное доверие.

Калеб запрокинул голову, закатил глаза, обнажая белки, и лишь тонкие красные прожилки были видны, словно раны. Его тело начало подрагивать, словно его била лихорадка. Из-под капюшона балахона донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, словно древнее заклинание. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук, который заставил вздрогнуть всех присутствующих.

— Дух пришел, — прошептал я, глядя на Калеба. — Он с нами. Спрашивайте, графиня.

Графиня Изольда, со смертельно бледным лицом, сделала глубокий вдох.

— Мой супруг, — прошептала она, и слезы вновь навернулись на ее глаза. — Ты здесь? Ты слышишь меня?

Я незаметно нажал на педаль два раза. Раздался новый стук. Одновременно я надавил на другую педаль, Калеб начал говорить на суахили. Я начал «переводить».

— Да, дорогая. Я здесь, рядом с тобой.

— Ты не страдаешь? — голос графини дрожал.

— Нет, я не страдаю. Я пребываю в вечности. Тут нет времени, пространства в земном понимании…

Дальше я пересказал концепцию Блаватской и других эзотериков. Разумеется, в сокращенном варианте.

— Тебя… тебя отравили, моя любовь? — графиня, наконец, добралась до сути — Скажи мне правду!

Я почувствовал, как напряжение в зале нарастает. Это был ключевой момент и тут нужно было аккуратно. Я выдержал паузу, стараясь придать своему голосу максимально драматическое звучание. Калеб, словно понимая важность момента, издал долгий, заунывный стон, заговорил.

— Мне так тяжело! О Боже… Я скрывал это долгие годы. Поэтому жил отдельно от тебя в нашем летнем поместье. Дорогая, я был болен сифилисом. Прости!

В зале повисла оглушительная тишина. Графиня Изольда, широко распахнув глаза, смотрела на меня, ее лицо выражало смесь ужаса и недоверия. Барон Марсель, до этого напряженный, теперь казался ошеломленным. Мадам д’Обре закусила нижнюю губу. Ее секрет графини явно… возбудил?

Изольда медленно, словно не в силах оторвать взгляд от Калеба, повернулась ко мне. Ее губы дрожали, пытаясь сформировать вопрос, но слова застревали в горле. Лицо, до этого бледное, теперь покрылось багровыми пятнами гнева и обиды. В глазах читалась боль, смешанная с отвращением. Она искала подтверждения, или, быть может, опровержения, хотя ее собственная интуиция, усиленная «откровениями» духа, уже подсказывала ей горькую правду. А мадам Жозефина продолжала разглядывать графиню с болезненным любопытством, будто она наслаждалась чужим горем, предвкушая грядущие драмы.

Атмосфера в комнате сгустилась, превращаясь в плотную, почти осязаемую субстанцию, сотканную из шока, стыда и невысказанного гнева.

— Но как⁈ — наконец, справилась с собой графиня

— У меня была любовница. Точнее… две.

Шок. Это по-нашему.

— Дух… он уходит, — тяжело вздохнул я, стараясь придать своему голосу оттенок скорби. — Похоже, он не может больше оставаться в нашем мире, видя вашу боль.

Изольда вскрикнула, ее руки, дрожащие и тонкие, поднялись к лицу, пытаясь закрыть глаза от невидимой правды. Она не в силах сдержать эмоции, разорвала круг, разрыдалась. Барон Марсель, словно пробудившись от оцепенения, вскочил со своего места, подал ей платок. Мадам Жозефина же, напротив, продолжала наблюдать за происходящим с нескрываемым интересом, словно была на премьере новой пьесы, а не свидетелем чьего-то личного ада.

— Сеанс окончен, — произнес я, твердо. — Дух покинул нас. Прошу, господа, дайте графине прийти в себя.

Я аккуратно ногами спрятал педали под столиком, дав сигнал Картеру, который уже ждал у дверей. Слуги вошли в зал, началась суета. Графине налили воды, потом шампанского. Охрана подхватили Калеба под руки, который, изображая полное истощение, обмяк в кресле, и увели его из комнаты. Все было сделано четко, без лишних слов, без суеты.

Я подошел к графине Изольде, которая все еще сидела, уронив голову на руки, ее тело сотрясалось от рыданий.

— Графиня, — произнес я, и мой голос был максимально сочувствующим. — Прошу вас, не вините себя. Вы узнали правду, и это — первый шаг к исцелению.

Она подняла на меня свои красные, опухшие глаза. В них читалось столько боли, столько горечи, что я почувствовал легкое содрогание. Моя мистификация, как я сам себя убеждал, была во благо.

— Это… это невозможно, — прошептала она, ее голос был хриплым. — Мой муж… он не мог…

Я лишь пожал плечами, позволяя ей самой дойти до принятия:

— Это конечно, не мое дело… Но я бы на вашем месте проверился у врача.

— Вы думаете?!?

— На всякий случай.

На следующее утро весь Париж гудел. Слухи о первом сеансе «Менелика Светлого» разлетелись по городу со скоростью лесного пожара. Графиня Изольда, доведенная до отчаяния «откровением» духа, не стала скрывать своего горя. Она публично заявила о шокирующей правде, услышанной от медиума, и эта новость, словно бомба, взорвала светское общество. Газеты, до этого лишь намекавшие на загадочный дар африканского провидца, теперь пестрели броскими заголовками. «Дух раскрывает тайны рода де Мерикур!», «Спирит разоблачает смертельную ложь аристократии!». Имя Менелика было у всех на устах, его фотография, сделанная нашими репортерами, красовалась на первых полосах.

Возле нашего особняка на площади Вандом начал круглосуточно толпился народ. Парижане, жаждущие чуда, страждущие утешения или просто любопытные, стояли длинными очередями, надеясь попасть на сеанс. Люди всех сословий и достатка, от простых рабочих до состоятельных буржуа, часами ждали у ворот. Нам даже пришлось договориться в местном участке полиции о дежурном наряде. И все это лишь усиливали таинственность и эксклюзивность происходящего, превращая каждый визит в особняк в настоящее событие.

Я, наблюдая за этим безумием из окна своего кабинета, чувствовал, как моя игра набирает обороты. Письма с просьбами о сеансе поступали мешками, и Артур с Картером, при помощи французского отделения Пинкертонов, тщательно их просеивали, отбирая наиболее «перспективных» клиентов. Теперь к нам потянулась настоящая «крупная рыба». Министры правительства, прокурор Парижа с супругой, армейские генералы — все они жаждали прикоснуться к тайне, услышать «голоса» умерших, получить ответы на свои сокровенные вопросы.

Мы создали нечто вроде закрытого клуба для элиты. Под названием «Тайны фараонов». По вторникам и пятницам в особняке собирались сливки французского общества. Здесь, в атмосфере изысканной роскоши и непринужденного общения, под бокал дорогого шампанского и сигары, политики, финансисты и аристократы могли свободно обмениваться мнениями, заводить полезные знакомства, а главное — ждать своей очереди на сеанс с Менеликом. Картер и его команда работали без устали, собирая информацию о каждом потенциальном госте. Каждый, кто хотел попасть на сеанс, проходил через тщательную проверку: его биография, семейные связи, финансовое положение, личные тайны — все это тщательно изучалось, превращаясь в досье, которое ложилось на мой стол. Эти бумаги, наполненные самыми интимными подробностями, были нашим главным оружием. Они позволяли Калебу (и мне) выдавать такие «откровения», которые не могли оставить равнодушным ни одного скептика, превращая его в верующего.

Я был поражен, узнав, какие взятки предлагают Картеру и Артуру, чтобы попасть на эти эксклюзивные сеансы и за возможность стать членом «клуба». Суммы исчислялись десятками тысяч франков. Можно было сколотить второе состояние, просто пропуская людей без очереди. Я, конечно, пресекал любые подобные попытки, но сам факт говорил о многом. Чтобы сохранить лояльность и помочь избежать соблазнов, я существенно повысил оклад Картеру, а Артуру, чья работа по пиару и организации была просто блестящей, начал платить фиксированную зарплату, превышающую его самые смелые мечты. Да, благодаря наследству — парень не бедствовал. Но оклад показал его нужность, ценность для нашей команды.

Не все шло гладко. За время первых сеансов у нас случилось два крупных скандала. Первый произошел с бароном Марселем де Виля, того самого промышленника, что сидел рядом с графиней Изольдой. Его досье было особенно богато на «жареные» факты.

В полумраке зала, под мерцание свечей, Калеб, погруженный в свой «транс», начал вещать на суахили, а я, с каменным лицом, «переводить» его слова. Дух покойной сестры барона, той, что покончила жизнь самоубийством, якобы явился на сеанс.

— Призрак говорит, что смерть на вашей совести, Марсель, — произнес я, глядя барону прямо в глаза. — Последние дни вашей сестры были наполнены отчаянием, потому что вы… ты украли у нее наследство. Подделав завещание умершего отца.

Барон, до этого сидевший с напускным спокойствием, резко побледнел. Его губы дрожали.

— Это ложь! — выкрикнул он, его голос был полон ярости. — Это шарлатанство! Я никогда…

— Дух показывает, — перебил я его — Владение в Оверни и деньги на счетах, что вам оставил отец — должны были быть поделены поровну. Без этих средств, которые должны были пойти в приданое вашей сестры, у нее расстроилась свадьба. А после этого она бросилась в Сену.

Барон Марсель разорвал круг, вскочил. Его лицо было искажено гримасой ярости. Он схватил со стола стакан, бросил его в стену, затем, словно обезумев, бросился на Калеба, пытаясь сорвать с него балахон.

— Шарлатан! — кричал он, его голос был полон безумия. — Ты все врешь! Все это ложь…

Картер и его люди, мгновенно среагировав, подхватили барона, скрутили его, крепко удерживая. Он брыкался, ругался, пытаясь вырваться, но охрана действовала профессионально. Его вывели из зала, а затем из особняка. Последствий скандал не имел, никто никаких вызовов не прислал, даже угроз не было. Как я узнал, барон сбежал из Парижа, а полиция начала официальное расследование в отношении завещания его отца.

Второй инцидент произошел с мадам Жозефиной д’Обре, хозяйкой литературного салона. Ее досье тоже содержало пикантные подробности. Дух ее покойного супруга, знаменитого композитора, явился на сеанс и начал «говорить» о ее изменах, о ее тайном романе с молодым учеником мэтра.

— Призрак рассказал, что вы предали его, Жозефина, — произнес я, глядя на побледневшую мадам д’Обре. — Ваша любовь была ложью. Его последние дни были омрачены горечью и предательством.

Жозефина очень сильно побледнела. Даже покачнулась в кресле.

— Как вы смеете! — воскликнула она, ее голос дрожал. — Это клевета! Вы… вы просто пытаетесь опозорить меня!

— Как его звали? Жан? — продолжал нагнетать я — Вашего любовника… Что с ним стало? Вы же забеременели от него, а потом избавились от плода, так? И любовник вас тоже проклял…

д’Обре, не говоря ни слова больше, сорвала с себя вуаль, бросила ее на стол, бросилась прочь из зала. За ней потянулись и другие присутствующие, их лица выражали смесь шока и любопытства.

Одним выстрелом — я убил двух зайцев. «Потопил» репутацию конкурентки мадам Шеврёз и снова привлек к нам внимание всего света.

Жозефина через газеты обещала подать на Менелика и меня в суд, даже пришел почтой иск. Но дальше дело не сдвинулось. Ибо приди д’Обре в суд за защитой репутации — мы бы позвали ее любовника. Пусть расскажет под присягой об их связи. Или попытается соврать. Опытный адвокат размотает его на раз, два, три… Видимо, Жозефина это поняла, затаилась. Даже закрыла временно свой литературный салон.

А я же задумался о том, чтобы перед сеансами подписывать «договор о согласии и неразглашении», чтобы избежать подобных инцидентов в будущем. Но юристы, к которым я обратился, лишь развели руками.

— Мистер Уайт, — пояснил мне один из них, самый заслуженный адвокат, что любил смотреть на клиентов через монокль, — это будет крайне затруднительно. В отношении сведений, полученных от потусторонних духов, нет никаких юридических прецедентов. Как вы докажете, что эти сведения были получены именно таким путем? Это метафизика, а не юриспруденция. Духа в суд не вызовешь.

Я лишь тяжело вздохнул. Похоже, мне придется продолжать играть на грани фола, балансируя между мистификацией и реальной угрозой судебных преследований и как следствие — разоблачения.

Но была и настоящая удача. На один из сеансов пришел известный французский инженер Адер Клеман с супругой. Месье Клеман, человек средних лет, с аккуратной бородкой и проницательными глазами, излучал ауру научного скептицизма. Его супруга, наоборот, казалась очень впечатлительной дамой, ее глаза горели любопытством, а руки нервно теребили кружевной платочек. Сеанс прошел скучно, практически без «откровений» — нам просто не удалось нарыть ничего интересного на семейную чету.

Однако, после сеанса, во время общения в нашем «клубе», где гости неформально беседовали за бокалом шампанского, Адер Клеман внезапно разговорился. Видимо, ударил алкоголь на голодный желудок. Он начал жаловаться на плохое отношение французского правительства к изобретателям, на бюрократию, на отсутствие финансирования. И в пылу этой эмоциональной тирады обмолвился насчет трудностей с финансированием его летательного аппарата «Авион».

Я, потягивая шампанское, чуть не поперхнулся. «Авион»⁈ Я думал, что до полета братьев Райт еще несколько лет, а тут, оказывается, есть готовый самолет! И уже даже модель Номер 3! То есть были модели один и два. Я должен был увидеть первый самолет!

Глава 15

На следующий день, едва рассвело, мы уже ехали в его мастерскую. Она располагалась за городом, на окраине Парижа, в небольшом, неприметном ангаре, построенном из дерева и гофрированного железа. Внутри царил полумрак, воздух был пропитан запахом дерева, металла и машинного масла. Повсюду лежали инструменты, чертежи, обрезки ткани и деревянные детали. Стояло несколько станков. И посреди этого хаоса, словно огромное, спящее насекомое, возвышался «Авион III».

Летательный аппарат был похож на огромную летучую мышь из полотна и древесины. Его размах крыла, как и сказал Клеман, составлял двенадцать метров, и он, казалось, полностью заполнял собой пространство ангара. Крылья были изогнуты, словно у птицы, и покрыты туго натянутым полотном, окрашенным в темный, землистый цвет. Каркас, изящный и легкий, был выполнен из тонких деревянных реек, соединенных металлическими креплениями. В центральной части, между крыльями, располагалась небольшая открытая кабина, где, судя по всему, должен был сидеть пилот. Клеман сразу перескочил схему биплана и построил моноплан!

Авион был оборудован двумя пропеллерами с четырьмя лопастями. Каждый из них, как мне объяснил Клеман, был оснащён паровым двигателем мощностью тридцать лошадиных сил. Я заглянул внутрь посмотреть устройство. Двигатели, массивные и тяжелые, с блестящими медными трубками и манометрами, выглядели впечатляюще, но, как я сразу понял, были главной проблемой.

— Я пытался летать на нем «подскоками», — произнес Клеман, его голос был полон горечи, — но не очень успешно. Двигатели развивали слишком мало тяги. Они слишком тяжелы для машины.

Теперь было понятно. Нет тяги — нет полета. Нет полета — нет финансирования. Надо облегчать вес. Оставить один пропеллер в носу, добавить закрылки.

— В правительстве сказали, что это бесперспективно — пожал плечами инженер.

Я обошел «Авион III» кругом, внимательно осматривая каждую деталь. Попросил завести мотор. Даже визуально, без приборов было видно, что винты медленно вращаются. Посидел в кабине. Она была примитивна, высотомер был, датчика скорости, оборотов двигателя не было. Управление — тоже мрак. Тормоз ручной, а не ножной, штурвала нет — только ручка. Плюс всего два режима у двигателей — включил, выключил. Нет, «такой хоккей — нам не нужен». Тут разбиться — легче, чем взлететь.

Я вылез из кабины, в голове у меня уже рождались новые идеи.

— Месье Клеман, — произнес я, поворачиваясь к нему, — эта машина — настоящее чудо. Но у нее есть несколько существенных недостатков.

Адер удивленно поднял бровь.

— Какие же?

— Во-первых, паровые двигатели, — начал я, указывая на массивные агрегаты. — Они слишком тяжелы, слишком громоздки и дают слишком мало мощности. Их нужно заменить на бензиновые. Те же двигатели внутреннего сгорания, что мы используем в автомобилях. Они будут легче, мощнее, эффективнее. Я думаю, что взлететь можно и на одном пропеллере.

Клеман слушал меня с нарастающим интересом.

— Во-вторых, — продолжил я, — отсутствие нормального хвоста. Это критически важно для маневренности и стабильности в полете. Мы можем использовать управляемые поверхности на задней кромке крыльев — закрылки — для увеличения подъемной силы и управления. А хвост… нужен полноценный хвост, с подвижными горизонтальными и вертикальными элементами.

Я сделал паузу, затем добавил:

— Мистер Форд в Детройте — уже начал строить двигательный завод бензиновых двигателей. Я там являюсь совладельцем. Если свяжетесь с ним и его инженерами — думаю там помогут сделать специальный мотор для… четвертого Авиона.

В глазах Адера Клемана читался шок, смешанный с восхищением. Он смотрел на меня, словно на провидца, который только что открыл ему будущее.

— Ну откуда⁈

— Что откуда?

— Сведения про хвост и закрылки? О бензиновом двигателе я думал, но он быстро засоряется и глохнет.

— Нужно специальный керосин высокой очистки — я проигнорировал его вопрос, откуда я узнал схему самолета. И надо отвлечь его от ненужных вопросов.

— Месье Клеман, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Готовы ли вы пустить меня в акционеры нового предприятия, если я открою финансирование? С вас патенты на устройство летательного аппарата — давайте называть его самолетом — с меня деньги. Честно? Готов вложить пару сотен тысяч франков. Этого хватит на опытный завод. Но надо будет построить аэротрубу.

Адер вытер пот со лба, покачал головой:

— Мистер Уэнхем построил такую трубу в Британии несколько лет назад, я читал его работы насчет аэродинамики…

— Многие ошибки конструирования проще обнаружить еще на земле. Вы согласны?

Инженер кивнул, задумался.

В его глазах я видел не просто колебания, а ожесточенную борьбу между многолетним скептицизмом и невероятным, почти сказочным обещанием. «Авион III», этот огромный, неповоротливый монстр из полотна и дерева, был его детищем, плодом всей его жизни, и любая переделка, любое изменение были для него почти святотатством. Но мои предложения, открывали перед ним совершенно иной путь — путь к настоящему полету, к славе, к признанию. Он, как истинный изобретатель, жаждал этого больше, чем денег. Идея моноплана, управляемых закрылков, легкого и мощного бензинового двигателя — все это, несомненно, звучало для него как музыка, но музыка, которую еще предстояло отрепетировать и сыграть. Клеман понимал, что я предлагаю ему не просто финансирование, а революцию, к которой он, возможно, был не готов. Ему требовалось время, чтобы переварить услышанное, чтобы взвесить все «за» и «против», чтобы представить себе этот новый мир, который мог открыться ему. Уверен, его супруга, мадам Клеман, которая была очарована Калебом, окажет на него должное влияние — в первую очередь объяснит ему откуда у меня подобные знания. Она была из числа тех впечатлительных натур, кто с жадностью хватался за любую мистическую идею, видя в ней подтверждение своих тайных надежд. А Менелик произвел на нее, несмотря на рядовой сеанс, сильное впечатление. Она, несомненно, будет уговаривать мужа согласиться, видя в моем предложении не просто деловую сделку, а некий знак судьбы. Так или иначе, я дал инженеру несколько дней на размышление, а сам продолжил заниматься организационными вопросами.

Следующие несколько недель пролетели в вихре событий, и к первой декаде сентября стало очевидно — наша афера с Менеликом Светлым достигла своего апогея. Париж, до этого лишь шептавший о необыкновенном африканском провидце, теперь буквально гудел. О нас писали все сколько-нибудь значимые газеты и журналы, от серьезных «Ле Фигаро» и «Ле Тан» до желтых бульварных листков, каждый из которых наперебой публиковал новые, все более невероятные истории о чудесном медиуме. Наши репортеры, которым я платил немалые деньги, работали без устали, создавая эффект постоянно нарастающего ажиотажа. Их статьи, наполненные броскими заголовками и псевдонаучными рассуждениями, подкрепленные фотографиями Калеба в его индиговом балахоне, были повсюду.

Возле особняка на площади Вандом круглосуточно толпился народ. Парижане, жаждущие чуда, страждущие утешения или просто любопытные, стояли длинными очередями, надеясь попасть на сеанс. Полицейские патрули лишь усиливали таинственность и эксклюзивность происходящего, превращая каждый визит в особняк в настоящее событие. В нашем импровизированном «клубе», где по вторникам и пятницам собирались сливки французского общества, я уже принимал министров правительства, прокурора Парижа с супругой, армейских генералов в полной форме, известных писателей и художников. Все они жаждали прикоснуться к тайне, услышать «голоса» умерших, получить ответы на свои сокровенные вопросы. План светских визитов был расписан на весь месяц вперед, и я, порой, чувствовал себя не банкиром, а ловким жонглером, удерживающим в воздухе десятки шаров одновременно.

Седьмого сентября, когда Париж был буквально объят «менеликоманией», в нашу обитель прибыл новый, весьма необычный гость — сам Артур Конан Дойл. Великий писатель, чье имя было известно всему миру благодаря его гениальному сыщику Шерлоку Холмсу, приехал в Париж специально, чтобы встретиться с Менеликом. Я знал, что Конан Дойл, несмотря на свой рациональный ум, питал глубокий интерес к спиритизму и оккультизму, верил в мир духов и активно участвовал в сеансах. Его приезд был для нас настоящим подарком — лучшей рекламы и придумать было невозможно.

Я встретил его в гостиной, где уже горел камин, отбрасывая на стены причудливые тени. Конан Дойл был высоким, широкоплечим мужчиной, с массивным лицом и аккуратно подстриженными усами. Писатель носил массивные очки, сразу попросил пепельницу — писатель много курил.

— Весьма рад нашей встречи, граф! — писатель говорил по-английски с явным ирландским акцентом. Будто в рот каши набрал.

— Можно просто Итон. Я недавно был пожалован титулом, еще не привык.

Дойль напоминал мне старого, мудрого медведя, который, несмотря на свою внешнюю неповоротливость, обладал острым умом. Даже странно, что он так подсел на спиритизм, что сорвался из Англии во Францию.

— Благодарю вас за возможность этой встречи. — произнес писатель. — Я и сам много лет уже провожу сеансы, думаю мой интерес к вашему необыкновенному другу понятен.

— Большая честь принимать вас в нашем доме. Подпишите мне Знак четверых?

Я протянул писателю книжку про Шерлока Холмса, пока Конан Дойль ставил автограф, коротко рассказал о новом молодом авторе из Штатов — Джеке Лондоне.

— Да, да, слышал о нем — покивал англичанин — Юконские рассказы отложил почитать, все никак не дойдут руки. Кажется и вы там фигурируете?

Писатель проницательно на меня посмотрел.

— Помог слегка на старте Джеку

— Что же… Прочитаю и если понравится — порекомендую своему издателю.

Я не стал дальше терять времени на светские любезности. Раз Конан Дойл приехал, значит, его нужно было использовать максимально эффективно.

Не откладывая дело в долгий ящик, в тот же вечер провели сеанс с Менеликом. Калеб, как всегда, был на высоте. Он издавал гортанные звуки, закатывал глаза, его тело подрагивало, словно от прикосновения невидимых сил. Я переводил его слова, стараясь придать им максимально мистический, расплывчатый смысл. Вызывали дух Наполеона, Тутанхамона, который моими устами объявил, что в Гизе есть тайная гробница фараона с сокровищами династии. Это произвело на всех присутствующих неизгладимое впечатление.

Отойдя от шока, Конан Дойл попросил вызвать духа его отца, но тут я уже уклонился от подобного мероприятия — слишком легко было теперь попасть в просак. Сослался на сильную усталость медиума, просигналил Калебу, чтобы надкусил капсулу с пищевой краской за щекой. По подбородку альбиноса потекла «кровь»… О, что тут началось. Писатель первый разорвал на круг, подскочил к Менелику, начал мерять пульс. К нему подтянулись все присутствующие. Ахи, протянутые платки… Я просигнализировал охране, чтобы забирали Калеба, дал команду слугам заносить шампанское и закуски.

Конан Дойл был поражен. После сеанса он долго молчал, затем, глубоко вздохнув, произнес:

— Итон, это… это было нечто невероятное! Я никогда не видел столь чистого, столь мощного канала связи с миром духов. И эта история с сокровищами в Гизы… Сегодня же пошлю телеграмму знакомому египтологу в Александрию. Это же можно легко проверить!

— Не так легко, как вам кажется. Нужно получить разрешение правительства Египта.

— Они за взятку мать продадут в рабство — отмахнулся писатель — Но действительно, права на сокровища, будь он найдены, надо обсудить заранее. Составим договор, я пришлю своего юриста к вам.

Я покивал. Идея с гробницей Тутанхамона, честно сказать, пришла мне в голову уже во время сеанса, ляпнул не подумав. Экспромты тоже бывают неудачными. Хотя, как посмотреть… Если сокровища найдут, то авторитет Менелика будет уже не поколебать ничем.

— Я хотел бы не просто участвовать в сеансах, — продолжил Конан Дойл, его взгляд стал еще более серьезным. — Я хочу учиться у Менелика. Учиться его дару, его способам общения с духами. Я даже… я даже начал изучать суахили.

Он, смущенно улыбнувшись, произнес несколько фраз. Его произношение было ужасным, но в его попытках читалась искренняя, почти наивная вера. Я, едва сдерживая улыбку, пообещал ему, что Калеб будет рад поделиться своими знаниями. Не сейчас, конечно, позже. Для нас это было идеально: Конан Дойл, ученик Менелика, — лучшего пиара и придумать было невозможно. Даже безо всякого Тутанхамона.

Однако, как это часто бывает, с большой популярностью приходят и большие проблемы. Конан Дойл, невольно для себя, притащил из Лондона английских журналистов. Ооо, это были настоящие акулы пера, привыкшие к сенсациям, к разоблачениям, к беспощадной борьбе за читателя. Их репутация опережала их, и я знал, что они не остановятся ни перед чем, чтобы добыть «жареный» материал про нас. Их не прельщали мифы и легенды, они жаждали фактов, пусть даже и выдуманных, способных продать тираж. Они тут же потребовали допустить их на сеанс, начали рыть землю, следить за нами, попытались узнать всю подноготную о Калебе, о его прошлом, о его истинном происхождении. Наша легенда о принце балуба, хоть и была хорошо проработана, могла не выдержать натиска опытных репортеров. Они могли легко найти его бывших коллег на Бродвее, его соседей из Саттона, и тогда вся наша тщательно выстроенная конструкция рухнула бы в одночасье.

К ним нужен был особый подход, тонкая игра, которая позволила бы нам сохранить лицо и избежать разоблачения. Я провел несколько бессонных ночей, обдумывая стратегию. В конце концов, решил идти ва-банк: еще больше повысить ставки на сеансах. Для того согласился вместе с Конан Дойлем допустить за столик одного из репортеров — самого авторитетного.

— Итон, познакомься. Это мистер Персиваль Грейвс, — представил журналиста Конан Дойл во время второго визита в наш особняк — Он один из самых опытных и, я бы сказал, прожженных журналистов «Таймс». Не верит ничему, кроме фактов. Материалист до мозга и костей.

Грейвс был мужчиной лет пятидесяти, невысокого роста, с сутулой спиной и карими глазами. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, словно осеннее яблоко, а тонкие губы были сжаты в вечную, циничную усмешку. На носу сидел монокль, который он постоянно поправлял нервным движением пальцев. Он был хищником, и я это чувствовал.

Я согласился на его присутствие на приватном сеансе, понимая, что это риск, но и большая возможность. Николай — англофил. Если про Менелика напишут газеты в Лондоне, которые регулярно просматривал царь… Дело считай в шляпе.

И тут с ключиком к британским журналистам мне помог Картер. Он, как всегда, оказался на высоте, предложив неожиданное и крайне эффективное решение.

— Мистер Уайт, — произнес он за день до сеанса — Если репортеры хотят сенасации, почему бы нам не дать им нечто условно материальное? Нечто, что они смогут увидеть, потрогать, но что будет невозможно сходу объяснить рационально.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Картина, сэр, — продолжил Картер, его глаза блестели. — Холст, обработанный фото-реагентом.

Мое сердце ёкнуло. Вот оно! Гениально! Идея была проста, но невероятно эффективна.

План был таков: в полной темноте, в самом начале спиритического сеанса, в зал внесут холст. После того, как Менелик объявит, что великий дух Леонардо да Винчи будет рисовать послание для человечества, появится изображение. Оно будет медленно проступать на холсте, словно на фотографии, сделанной в полной темноте. Тут главное, сразу после сеанса под благовидным предлогом унести картинку. Дабы никто не стал рассматривать нашу мазню.

— Сегодня, господа, — торжественно произнес я, начиная наш самый главный сеанс, — мы станем свидетелями нечто поистине необычайного. Мы вызовем к нам великий дух Леонардо да Винчи! И попросим его нарисовать нам картину! Посмертное творение выдающегося художника! Приступаем.

Глава 16

Схема с фотобумагой и фото реактивами оказалось слишком сложной и ненадежной. Обрабатывать при зрителях проявителем и закрепителем? Нет, это «убьет» магию вечера и вызовет подозрения. Остановились на обычном молоке. Пришлось, сначала потренироваться. Мы с Картером, острым карандашом, по точкам нарисовали молоком несколько картин. Аккуратно стерли точки. Потом помещали картины под сильную лампу. Линии начинали темнеть, но слишком медленно. Пришлось снизу добавить вторую лампу, усилить эффект. На да Винчи все это было, разумеется, не похоже — грубо, примитивно. Но все можно было списать на специфический «мир духов». Чем, собственно, Калеб и занялся.

Стоило начаться сеансу, в зале воцарилась звенящая тишина. Калеб, глубоко вдохнув, запрокинул голову. Его тело начало подрагивать, словно била лихорадка. Из уст донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, наполненные какой-то древней, первобытной силой. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук.

В этот момент Картер внес в зал холст, закрепленный на легком мольберте. Поставил снизу и сверху две мощные электрические лампы, включил их. Даже со своего места я чувствовал их жар. Должно сработать! Ведь во время наших опытов все прошло успешно.

— Дух пришел! — громко проговорил я. — Он готов оставить нам свое послание!

На холсте, до этого совершенно белом, начали проступать неясные, темные очертания. Сначала это были лишь размытые пятна, затем они стали приобретать форму, словно невидимая рука водила по нему невидимой кистью. Все присутствующие замерли, их глаза были прикованы к холсту. Конан Дойл, кажется, даже забыл дышать. Грейвс, до этого сохранявший свою циничную усмешку, теперь смотрел с открытым ртом, его монокль чуть сполз на нос.

Изображение становилось все более четким. На черном фоне, словно выхваченные из глубины веков, вначале появилось изображение «парада планет», потом огромные, стилизованные глаза, с обведенными линиями, напоминающими кошачьи. Над ними, парил величественный, но странный символ, похожий на крылатый солнечный диск, но его крылья были сплетены из геометрических узоров, а сам диск излучал пульсирующее свечение. Вокруг глаз и диска вились линии, напоминающие звездные дорожки, а внизу, словно на фундаменте, были изображены несколько непонятных, но величественных фигур людей-гигантов. Они были получеловеческими, полуживотными, с чертами сфинксов и богов Египта, но их лица были скрыты в тени, а руки тянулись к небу. Вся картина была наполнена древней тайной — я работал над ней целый день. Надо было «насыпать» как можно больше мистических элементов. Дабы зрителям было что потом обсуждать.

Когда картина полностью проявилась, раздался дружный «ах».

— Что… что это? — прошептал Конан Дойл, его голос был полон благоговения. — Это… это невероятно!

Я сделал глубокий вдох. Мой час настал. Я просигнализировал Калебу, тот начал «вещать». А я переводить.

— Дух художника из загробного мира оставил нам послание. Послание, которое говорит о вечности, о цикличности бытия, о неустанном поиске человечества. Эти глаза, господа, — я указал на холст, — Смотрят на нас из глубин космоса. Они видят прошлое, настоящее и будущее. Крылатый солнечный диск — это символ божественного начала, вечного движения, что пронизывает вселенную. Геометрические узоры — это нити судьбы, что связывают все живое. Фигуры сфинксов и богов — это хранители древних знаний, что передаются из поколения в поколение, ожидая того, кто будет способен их понять. Открытый глаз в центре, символ Око Ра, символ прозрения, внутреннего света, что скрыт в каждом из нас. Духи призывают нас к познанию, к поиску истины, к осознанию нашей роли в великом колесе бытия. Они предупреждают, что без света знаний, без постижения древней мудрости, человечество обречено блуждать во мраке, повторяя ошибки прошлого, забывая о своей истинной природе.

Фууух. Аж утомился вещать этот возвышенный бред. Но народ проняло по-новой.

У Конан Дойл, пораженного моими словами, глаза были влажными от волнения. Он, кажется, полностью погрузился в мистический транс. Даже раскачивался. У журналиста исчезла с лица циничная усмешка, и появилась смесь благоговения и страха. Он, похоже, поверил.

— Это… это будет сенсация! — выдохнул он, его голос был хриплым. — Сегодня же телеграфом все в «Таймс» отправлю. Это… это изменит мир!

Да, дорогая «акула пера», изменит. И ты даже не представляешь, как!

Картина «сработала», теперь было важно быстро ее унести. Картер, отключил лампы, в зале опять стало темно — лишь одна свеча на столе освещала все. Менелик начал благодарить духов за послание, я переводить. Пока мы прощались, картину унесли. Можно было заканчивать сеанс.

Ажиотаж, вызванный статьями в английской прессе, был ошеломляющим. Весь европейский светский мир теперь говорил о «Менелике Светлом» и его удивительном даре. Очередь на сеансы растянулась на месяцы вперед. Калеб стал настоящей звездой, и его имя звучало повсюду.

Весь этот ажиотаж привел к тому, что, как говорится, клюнула крупная рыба. На один из сеансов в середине сентября пришел князь Лев Павлович Урусов, русский посол во Франции.

Я встретил его в гостиной, куда он приехал в своем посольском экипаже, запряженном четверкой вороных. Урусов был мужчиной лет шестидесяти, с высоким, аристократическим лбом и густыми, седыми бакенбардами. В манерах чувствовалась привычка к власти, к беспрекословному подчинению — он даже явился к нам со своей свитой. Охрана, секретари…. На нем был строгий, безупречный мундир, украшенный орденами и медалями, а в руке он держал перчатки из тонкой кожи. В целом, князь, выглядел как ожившая гравюра из истории Российской империи, человек, который не просто служил государству, но был его воплощением.

Мы познакомились, Урусов поучаствовал в спиритическом сеансе. По его лицу было непонятно — произвел он на него впечатление или нет. Не было никаких сюрпризов с тайнами посла — я не могу делать ставку на скандалы, когда все висело на тонкой нитке.

Уже на фуршете, после сеанса, Урусов отвел меня в сторону, открыл свой портсигар.

— Спасибо, не курю — отказался я

Урусов взял сигару, отрезал кончик и медленно, с достоинством, прикурил ее от свечи, которую услужливо поднес Джозайя. Дым тонкой струйкой поплыл вверх, рассеиваясь в причудливом танце. Он сделал несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить снова.

— Я признаться, был настроен скептически, граф — произнес он, выпуская кольцо дыма — Весьма. Но ваш… провидец… его дар поистине впечатляет. И эти истории… о Тутанхамоне, о Нефертити. Мне кажется, что вы еще от себя что-то добавляете. Нет? Ну ладно. А это правда, что вы говорите по-русски?

— Так и есть — перешел я на родной язык — У меня предки из России.

Пришлось коротко выдать легенду про староверов. И это не сильно понравилось послу. Но он сумел скрыть эмоции, перешел к делу.

— Мне пришло письмо — произнес он, извлекая из внутреннего кармана сюртука небольшой, запечатанный конверт из плотной бумаги, украшенной гербовой печатью. На ней красовался двуглавый орел, венчающий корону, и вензель. — От Великой княгини Анастасии Николаевны. Она входит в августейшую семью через своего супруга, герцега Лейхтенбергского. Пожалуйста, отнеситесь со всем вниманием.

Он передал мне письмо. Я начал читать, погружаясь в витиеватые фразы, написанные изящным, каллиграфическим почерком.

Послание было написано на французском языке. Великая княгиня Анастасия Николаевна выражала в нем свое глубокое восхищение «необыкновенным даром» Менелика. Она упоминала статьи в «Таймс», в «Фигаро», которые произвели на нее неизгладимое впечатление. «Небо послало нам нового пророка, способного утешить сердца и пролить свет на тайны бытия», — писала она, и в ее словах чувствовалась искренняя вера. Далее следовало прямое приглашение: Менелик и я, граф ди Сан-Ансельмо, были приглашены в Россию. В Санкт-Петербург. К царскому двору. Чтобы провести сеансы для ее семьи и, возможно, для самого императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Она даже упоминала о готовности компенсировать все расходы и предложить «щедрое вознаграждение», сумма которого, разумеется, не уточнялась.

Я дочитал письмо, медленно сложил его, пряча обратно в конверт. После этого изобразил на лице легкое удивление, хотя внутри испытывал огромное удовлетворение.

Возле царской семьи, в их ближайшем окружении, действовали несколько групп влияния, каждая из которых пыталась использовать мистицизм и спиритизм в своих целях. Среди них особенно выделялись сестры Стана и Милица Черногорские, прозванные в народе «черногорками». Наперсницы императрицы, ее лучшие подруги. Они были известны своим увлечением оккультизмом, крутили столики, устраивали спиритические сеансы, которые, по слухам, проходили весьма «горячо», с различными «чудесами» и «откровениями». Вот кто стоял за этим приглашением.

— Великая княгиня Анастасия Николаевна — произнес я, стараясь придать своему голосу максимально безразличный тон — Очень любезна. Приглашение весьма почетно.

Урусов, казалось, ждал именно этих слов. Он слегка придвинулся вперед, его глаза блеснули.

— Насколько я знаю, Ее Императорское Величество, Императрица Александра Федоровна, также проявляет живой интерес к… феномену Менелика. Вы понимаете, что значит такое приглашение?

Я отпил коньяка, давая себе время подумать. Спешить не стоило. Сейчас нужно было набить цену. Играть в «покер», не раскрывая своих карт.

— Я, признаться, несколько озадачен, князь — начал я, медленно, тщательно подбирая слова — Менелик уже имеет приглашения от нескольких европейских императорских домов. График его, как вы понимаете, чрезвычайно плотный. Каждый день расписан, каждый сеанс уже зарезервирован. Мои секретари с трудом справляются с потоком писем и телеграмм.

Я наблюдал за его реакцией. Урусов нахмурился, его губы сжались в тонкую линию. Недовольство промелькнуло в его глазах.

— Я полагаю, речь идет о суммах, которые далеко превосходят обычные гонорары, граф — произнес он, его голос стал чуть жестче — Но не вижу смысла в этой торговле. Мы же не на базаре.

— Дело не в торговле, князь — спокойно возразил я, — А в уважении к дару Менелика. И к его времени. Энергия медиума… она не безгранична. Каждый сеанс — это огромная нагрузка на него. И, поверьте, после каждого выступления ему требуется длительное восстановление.

Повисла долгая пауза. Я успел достать допить коньяк, попросить лакеев принести кофе.

— Я передам ваше… ваши слова Великой княгине, граф — произнес Урусов, поднимаясь с кресла. Он был явно раздосадован моей неуступчивостью. — Но должен заметить, что отказ от приглашения к Императорскому двору России может быть воспринят… неоднозначно.

— Надеюсь на ваше благоразумие, князь — ответил я, тоже вставая.

Посол кивнул, резко развернулся и вышел из комнаты, не попрощавшись.

Я достал платок, вытер пот со лба. А ведь дальше будет только сложнее! Надо расслабиться. Я махнул рукой Артуру и Картеру, чтобы подошли. Напряжение последнего сеанса, разговор с Урусовым — все это требовало разрядки.

— Сегодня, господа, — произнес я, потирая руки, — мы отдыхаем. Париж принадлежит нам. Что предлагаете?

— Мулен Руж! — моментально ответил Картер. Как-будто готовился. Его обычно невозмутимое лицо осветилось предвкушением. — Я слышал, там дают необычное представление. Французский канкан. Говорят, зрелище незабываемое.

Я усмехнулся, посмотрел на задумчивого Артура. Уже взрослый, можно.

— Идет, отправляемся через полчаса.

— А как же мистер Эшфорд? — поинтересовался Артур — Берем его с собой?

— Мы не можем рисковать его репутацией — покачал я головой — Медиум, пророк, общающийся с духами фараонов, не может быть замечен в кабаре с кокотками. Это может вызвать скандал.

Я задумался. Надо как-то отблагодарить Калеба.

— Закажите ему ужин из соседней ресторации, самый дорогой. И бутылку элитного вина. Пусть потерпит, мы скоро уедем из Парижа.

Наш фиакр, а за ним и пара экипажей с охранниками, быстро миновали площади и бульвары, направляясь к Монмартру. Париж жил своей ночной жизнью — огни кафе, смех, музыка…

Когда мы наконец добрались до Мулен Руж, я почувствовал, как меня обволакивает атмосфера праздника и безудержного веселья. Здание, с его знаменитой красной мельницей на крыше, сияло сотнями электрических лампочек, отбрасывая яркие блики на мостовую. Музыка, громкая и зажигательная, доносилась изнутри, смешиваясь с оживленными голосами толпы. Люди, толпившиеся у входа, были одеты ярко, кто-то в маскарадные костюмы, кто-то в вечерние наряды. Это был мир, живущий по своим правилам, мир, где не было места скуке и приличиям.

Места были зарезервированы по телефону и мы без очереди прошли внутрь. Зал был большим, залитый ярким светом, в котором танцевали клубы сигарного дыма. Десятки столиков, покрытых красными скатертями, были плотно расставлены по периметру, а в центре находилась сцена, окруженная позолоченными колоннами. Оркестр играл зажигательные мелодии, сновали официанты…

На сцене царило настоящее безумие. Десятки танцовщиц, в ярких, пышных юбках, с невероятной энергией кружились, подпрыгивали, выкидывая ноги вверх. Их движения были дерзкими, откровенными, а юбки, взлетавшие высоко в воздух, на мгновение обнажали тонкие, изящные ноги, обтянутые чулками.

Мы сели за столик, заказали шампанского и устриц. Канкан закончился, на сцену вышли клоуны, начали веселить публику пантомимами.

Я заказал бутылку шампанского, закусок. К нам тут же направилась троица девушек в откровенных платьях с глубоким декольте. Я помотал головой и даже погрозил пальцем, разворачивая их обратно! Такого нам точно не нужно — в Париже эпидемия сифилиса. Артур и Картер грустно вздохнули. Почти синхронно. Вновь загремела музыка, канкан продолжился, и я чувствовал, как напряжение последних дней медленно, но верно отступает, уступая место легкому, беззаботному веселью.

Я смотрел на танцовщиц, на их ноги, которые мелькали в воздухе, словно бабочки, думал о будущем. Оно пока было в тумане. Пришлет ли царское семейство приглашение уже от себя? Если да, надо соглашаться. Если нет — ехать без приглашения. «Черногорки» от нас с Калебом и так никуда не денутся. Судя по тому, что творилось в Париже — весь Питер будет наш.

— На канкан есть смысл ходить если ты не женат — шампанское первым подействовало на Артура

— Наоборот — покачал головой Картер — Если ты женат! Абсенту?

— После местного абсента любая замужняя такое изобразит! — засмеялся я, кивая на сцену — Давайте сворачиваться. Завтра тяжелый день.

Глава 17

Последний день сентября я решил посвятить себе лично. Пострелял в тире из Кольта, потом устроил конную прогулку в Булонском лесу. Обменялся телеграмами с Кузьмой — попросил его вызвать фотографа и выслать мне карточки сына. Особых новостей из Нью-Йорка не было, банк работал, как смазанный механизм, завод в Детройте строился, в поместье было все тоже слава богу, разве что Звездочка захромала.

Уже на следующий день случилось два важных события. Первая, более ожидаемая, но от этого не менее значимая, пришла ранним утром — личное письмо от императрицы Александры Федоровны. Конверт, тяжелый и плотный, с гербовой печатью, источал тонкий аромат дорогого парфюма и властного пренебрежения к обычной почтовой корреспонденции — его принес специальный курьер. В нем, написанным изящным каллиграфическим почерком, была выражена искренняя признательность за «духовное утешение», которое Менелик Светлый приносит французам, а также прямое приглашение в Россию.

Александра Федоровна, чья репутация увлеченной мистикой особы была широко известна, приглашала нас не просто в столицу, в Санкт-Петербург, а в Царское Село — личную резиденцию императорской семьи. Это было более чем почетно, это был прямой вход в святая святых, возможность установить непосредственный контакт с самой вершиной российской власти. В письме был обещан крупный гонорар, сумма которого, правда, не разглашалась — типичная манера для высочайших особ, предпочитающих сохранять туманность в денежных вопросах, оставляя пространство для торга или жеста щедрости. При этом супруга Николая оказалась не глупа, или, что вероятнее, кто-то очень влиятельный и хорошо осведомленный проконсультировал ее на мой счет. Гонорар предназначался Менелику, как духовной фигуре, что должно было подчеркнуть его бескорыстие и благородство.

Мне же были обещаны помощь и покровительство в ведении бизнеса, открытии банка, создании промышленных предприятий, если таковая потребность возникнет. Все это, конечно, было завуалировано в изящных фразах, без каких-либо конкретных цифр или гарантий, но смысл был предельно ясен: императрица видела во мне не просто случайного спутника загадочного медиума, а фигуру, способную принести пользу. Я почти не сомневался, что за всем этим стоят «черногорки» — сестры Стана и Милица, наперсницы императрицы, известные своим увлечением спиритизмом и влиянием на Александру Федоровну. Или, что еще более вероятно, и русский посол Урусов тоже. Какая бы то ни было причина, приглашение было тем самым ключом, который должен был открыть для меня ворота в Россию нараспашку.

Я только успел начать писать вежливый, но выверенный по дипломатическому протоколу ответ на это письмо, как в дверь моего кабинета постучали. Вторая удача, не менее важная, чем первая, нашла меня в самый неожиданный момент. В особняк заявился месье Клеман, не один, а в сопровождении двух адвокатов. Его лицо было сосредоточенным, почти торжественным. Он выглядел человеком, который принял окончательное решение, стоявшее ему многих тяжелых раздумий. Он представил мне юристов, отказался от коньяка — попросил лишь кофе.

— Граф, — произнес он, входя в кабинет, его голос был низким, но уверенным, — Прошу прощения за столь внезапный визит, но тянуть не вижу смысла. Я сделал расчеты… С бензиновым двигателем Авион имеет все шансы взлететь. Давайте подписывать бумаги.

Вот оно — тот самый момент, которого я ждал! Семена, брошенные в почву его амбиций, дали свои всходы.

— Я рад это слышать, месье Клеман, — ответил я, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри меня все пело. — Уверен, мы быстро придем к соглашению.

Переговоры начались сразу же, без лишних проволочек. Адвокаты Клемана, сухие и дотошные, раскладывали на столе бумаги, их карандаши быстро бегали по пергаменту, фиксируя каждое слово, каждое условие. Инженер вникал в каждую деталь, вчитывался в каждую формулировку. Дотошный! Но это даже хорошо. Больше шансов, что Авион 4 взлетит.

— Господин граф!, — сумма инвестиций в миллион франков поразила Клемана, — Я вижу большой потенциал в ваших идеях…. Но… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по окну, за которым виднелись крыши домов, — Кому нужно столько самолетов? Мои расчеты показывают, что даже если мы сможем удешевить производство, спрос будет ограничен. Несколько десятков, может быть сотен машин в год… Но создавать целый завод для массового производства? Это огромные инвестиции, которые могут не окупиться.

— Ни одно правительство мира пока не осознало потенциала авиации — пожал плечами я — Ни в военном деле, не говоря уже о гражданском. Как только случится первый полет, все спохватятся. Как с аэростатами и дирижаблями. А у нас уже будет отличный задел. Фора, понимаете?

— Понимаю. Но про военное дело, вы, наверное, пошутили?

Инженер мыслил категориями сегодняшнего дня, я — категориями грядущих десятилетий.

— Месье Клеман, — ответил я, стараясь говорить максимально убедительно, но без пафоса, — Военное применение — это лишь один из аспектов. Представьте себе почтовые перевозки, когда письма из Парижа в Лондон будут доставляться не за сутки, а за час. Представьте себе пассажирские перевозки, когда человек сможет преодолевать огромные расстояния за считанные часы, а не недели. Это не просто транспорт, это революция, которая изменит мир. И я хочу договориться «на берегу», пока эта революция еще не началась, пока рынок не сформирован. Мы должны быть первыми, чтобы снять все сливки.

Я выложил свои карты на стол, показывая ему не просто прибыль, а будущее. Адвокаты Клемана, до этого сосредоточенные на юридических формулировках, подняли головы, их лица выражали удивление, смешанное с легким недоверием. Мои слова, казалось, выходили за рамки их привычных представлений о бизнесе. Но я знал, что Клеман, как истинный изобретатель, должен был откликнуться на этот вызов.

— Что же будет необходимо от меня? — наконец, француз начал проникаться моим визионерством.

— Мы создадим два основных подразделения, — начал я, раскладывая свои наброски — Первое — это научно-исследовательская и опытно-конструкторская база, или, как мы будем ее называть, авиационный институт Клемана-Уайта. Его задача — разработка и тестирование новых моделей самолетов, усовершенствование существующих. Там будет построена аэродинамическая труба, испытательные стенды для двигателей, лаборатории для изучения новых материалов. Это будет колыбель будущей авиации. Второе — это завод. Предлагаю его назвать… Русавиа. Вы не против?

— Вы кажется, родом из России? — заинтересовался инженер

— Предки. Так вот — продолжил я, — на первом этапе, для создания авиационной лаборатории, я готов вложить триста тысяч франков. Это покроет строительство, покупку оборудования, найм квалифицированных инженеров и рабочих, а также первые испытания «Авион 4» с бензиновым двигателем. Вашим вкладом, месье Клеман, будут патенты на Авион 3, чертежи, опыт, земля под вашей мастерской. И что самое главное, ваше имя и репутация.

Адвокаты начали быстро записывать, их лица выражали удовлетворение. Эта сумма, по меркам авиации того времени, была астрономической.

— На втором этапе, строительство завода. Тут потребуется значительно большая сумма. Я готов инвестировать семьсот тысяч франков. Эти средства пойдут на приобретение земли, строительство цехов, закупку станков, создание сборочных линий. Дополнительно, мы будем привлекать сторонние инвестиции, выйдем на биржу. Но контрольный пакет акций останется за нами.

Клеман сглотнул. Картина перед ним открывалась, конечно, космическая.

— Что касается распределения долей, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я предлагаю следующую схему: сорок процентов акций совместного предприятия будет принадлежать мне, как основному инвестору. Тридцать процентов акций я предлагаю вам, месье Клеман**, за ваши патенты и руководство. Кроме того, вы будете получать ежемесячную зарплату, которая будет значительно превышать ваше текущее содержание. Бонусы по итогам года.

Клеман, ошеломленный, посмотрел на своих адвокатов. Те, кивая, подтверждали, что предложение весьма щедрое. Тридцать процентов в столь масштабном предприятии — это была доля, способная обеспечить его на всю жизнь.

— Еще тридцать процентов мы зарезервируем за нужными людьми и для выхода на биржу. Так вас устроит?

— Я… я согласен, — произнес Клеман, голос у него сел, стал глухим. Я налил инженеру воды, адвокаты начали составлять учредительные документы. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!».

Я улыбнулся, и в моей улыбке не было ни капли триумфа, лишь глубокое удовлетворение. Через час, когда все было готово, мы подписали многостраничный документ, закреплявший наши договоренности.

— И еще одно, месье Клеман, — произнес я, когда чернила на договоре высохли, а адвокаты собирали свои бумаги, — касательно двигателей. В Детройте, как я уже говорил, мой партнер, Генри Форд, строит завод по производству бензиновых двигателей для автомобилей. Я уверен, его инженеры смогут разработать для нас специальные, легкие и мощные двигатели для самолетов. Немедленно пошлю ему телеграмму с просьбой о помощи.

— Благодарю вас, граф, — произнес инженер, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Я уже было отчаялся, а вы… вы открыли для меня новый мир.

— Это только начало, месье Клеман, — ответил я, провожая его к дверям. — Только начало.

Париж провожал проливным дождем. Мелкие, частые капли барабанили по окнам кареты, оставляя на стекле причудливые узоры. Небо над городом было затянуто плотными серыми тучами, и воздух, до этого наполненный ароматами осенних цветов, теперь пах сыростью и свежестью. Вчерашний, последний в Париже сеанс Менелика, был отменен из-за головных болей медиума, чем я объяснил публике его отсутствие. А причина была прозаичнее — я просто не хотел, чтобы Калеб был переутомлен перед сложным переездом и еще более ответственной миссией в России. Ему предстояло быть в полной боевой готовности. Мысль о возвращении на Родину — уже так сказать в «полной славе» — наполняла странным предвкушением. Я чувствовал, что покидаю зону комфорта, что вступаю на неизведанную территорию, но это лишь подогревало мой азарт.

На вокзал мы прибыли за час до отправления поезда. Мой караван, состоявший из нескольких экипажей, привлек внимание собравшихся на перроне пассажиров. Я, Калеб Артур сели в головной экипаж, а позади нас, в других пролетках, разместились охранники Картера — крепкие, молчаливые мужчины с пистолетами под пиджаками. Они все также продолжали учить русский и я даже в поезд взял новые учебники — благо дефицита с ними в Париже не было.

Северный вокзал, всегда шумный и многолюдный, сегодня казался особенно оживленным. Сквозь стеклянный купол лился рассеянный свет, освещая десятки путей, уходящих вдаль. Пассажиры с чемоданами, проводники в синих мундирах, торговцы, разносчики — все это сливалось в единую, многоголосую симфонию города.

Наш поезд же ждал на пятом пути, началась суета с погрузкой, багажом и переноской столика медиума. Я, Артур и Калеб поднялись по ступенькам в один из вагонов первого класса. Здесь, в отличие от общего зала, царила тишина и умиротворение. Проводник, пожилой мужчина с густыми усами, лишь мельком взглянул на наши билеты и указал на купе, после чего ушел встречать других пассажиров. Половина вагона, как и было запланировано, была зарезервирована для нашей команды — сразу несколько купе подряд.

Дождь по-прежнему барабанил по окнам, и сквозь мутные стекла виднелись размытые очертания города. Поезд тронулся, медленно, с глухим стуком колес, набирая ход. За окном проносились улицы Парижа, его дома, его суета. Я мысленно пообещал себе сюда еще вернуться.

Постепенно город сменился пригородами, затем полями и лесами.

Я сидел у окна, наблюдая за проплывающими пейзажами, и внутри меня росла уверенность в правильности выбранного пути. Мы направлялись в Берлин, в сердце Германской империи. Мой план заключался не просто в транзите через эту страну, а в том, чтобы составить о ней свое личное впечатление. Второй рейх, с его стремительным индустриальным ростом, с его милитаристским духом и амбициями на мировое господство, представлялся мне очевидным врагом России. Логика очень проста. Германия в союзе с Австро-Венгрией. У той нерешаемые противоречия с соседней Сербией. Которые нам вроде как «братушки». А вроде, как и нет… В моей истории за Сербию вписались сразу после убийства эрцгерцога Фердинанда. Но даже если бы покушения не было, бурлящий котел Балкан, эта пороховая бочка Европы, все-равно бы так или иначе рванула.

И вот тут задачка была непростая. Пока ехали через пригороды Парижа, я размышлял над тем, возможно ли превратить Германию если не в союзника, то хотя бы в нейтральную державу в грядущем столкновении великих держав. Балканский вопрос, Сербия — все эти горячие точки, которые могли разжечь пожар европейской войны, были для меня не просто строчками в учебниках истории, а реальными угрозами. Я хотел отпетлять, оттянуть вступление России в эту мясорубку хотя бы на год, полтора. Дать ей время укрепиться, провести реформы, подготовиться. Ведь только тогда у нее был шанс избежать катастрофы начала 20 века.

Так и не придя ни к какому выводу, я достал из портфеля свежие газеты, принесенные Артуром перед отъездом, и начал их просматривать, вчитываясь в заголовки. Европейская пресса была полна новостей о грядущих мирных переговорах в Париже между США и Испанией. И пока газеты на первой полосе публиковали сенсационные подробности «мистических» сеансов Менелика, на последних страницах скрывались куда более тревожные известия.

В одной из британских газет, под небольшим, почти незаметным заголовком, я нашел статью о событиях в Китае. Мои глаза быстро пробежали по строкам, и сердце сжалось от предчувствия. Надвигалась новая буря.

«В октябре года группа повстанцев-'боксеров» напала на христианскую общину деревни Лиюаньтунь, где храм Нефритового императора был превращен в католическую церковь. Споры вокруг церкви возникли с 1869 года, когда храм был передан христианским жителям деревни. Во время этого инцидента боксеры впервые использовали лозунг «Поддержите Цин, уничтожьте иностранцев».

Похоже начинается восстание боксеров. Его пик придется на 1899-й год, закончится все штурмом Пекина. Восстание совпало с проведением «ста дней реформ» императора Гуансюя. Эти реформы вызвали недовольство в правящих кругах страны, и вскоре тот был фактически отстранён от власти и помещён под домашний арест. Власть снова оказалась в руках императрицы Цыси. Которая проводит политику «и нашим» и «вашим».

Я отложил газету, чувствуя, как по моему телу пробегают мурашки. Если выгорит с царским семейством и Менеликом — первое, чем придется заниматься — это боксерское восстание. Вот оно, уже начинается. Неожиданно быстро, раньше, чем я предполагал. Этот конфликт, казавшийся на первый взгляд локальным, был предвестником большой беды для России. Оккупация Маньчжурии, создание «Желтороссии» — все эти амбиции, которые в дальнейшем приведут к русско-японской войне и к первой русской революции. Я видел, как события ускоряются, как история, словно выпущенная из лука стрела, летит вперед, неся с собой новые вызовы, новые угрозы.

Мне тоже нужно было ускориться, нельзя было терять ни минуты!

Глава 18

Ранним утром наш состав медленно вполз на Силезский вокзал. Он был похож на своего парижского брата: массивные, арочные своды из стекла и металла, через которые лился бледный, еще не окрепший утренний свет, десятки путей, уходящих вдаль. На перронах царила обычная для крупного вокзала суета. Мы ехали инкогнито, избегая лишнего внимания, и я, выглянув из окна купе, с облегчением отметил, что толпы встречающих, привычной уже для Франции, здесь не было. Слишком много глаз и ушей, плюс лишние разговоры и пересуды — все это было бы для нас сейчас крайне нежелательно.

Слава богу, немцы — народ более сдержанный, менее склонный к безудержным проявлениям любопытства. Однако моя радость оказалась преждевременной. Едва поезд остановился, и проводник, привычно протерев поручни, открыл дверь нашего вагона, я заметил их. Две фигуры, невысокие, возле треноги фотоаппарата. Журналисты! Самые опытные, те, кто, видимо, смог отследить наш маршрут из Парижа. Они ждали возле нужного вагона — значит, точно знали про нас.

— Картер, — тихо произнес я, обращаясь к моему начальнику охраны. — Вы видите их?

— Вижу, сэр, — ответил он, его голос был низким, невозмутимым. — Двое.

— Отвлеките их, — приказал я

Картер кивнул, проинструктировал охрану. Один из секьюрити, высокий, с широкими плечами, первым сошел из вагона и в сутолоке, словно невзначай, уронил на перрон массивную треногу от камеры. Раздался громкий звон, затем — гневные восклицания, завязалась ссора и почти сразу потасовка. Сразу же появились еще несколько охранников, которые, изображая искреннее возмущение, начали оттаскивать «виновника» от репортеров. Скандал разрастался и это была наша возможность.

— Быстро! — скомандовал я. — Переходим в другой конец со всеми вещами.

— Но зачем? — удивился Артур — Пусть снимут для газет, отработаем и Берлин тоже.

— Я не планирую тут задерживаться. Стоит только публике узнать о приезде Менелика… Нашу гостиницу возьмут в осаду. Шагу свободно не сделаешь.

Мы, словно тени, скользнули по коридору, вышли из другого вагона, совершенно незамеченными. На перроне нас уже ждало два экипажа и мы быстро погрузились, задернули шторки на окнах. Осталось дождаться Картера с охранниками и карета, мягко покачиваясь, быстро набирала ход, унося нас прочь от суеты вокзала, от любопытных взглядов. Когда мы проезжали мимо здания вокзала, я мельком увидел, как репортеры, наконец-то осознавшие свою оплошность, мечутся у входа, их лица были полны растерянности и злости. Сработало.

Разместились мы в одном из лучших отелей Берлина — «Адлон». Это было монументальное здание из светлого камня, расположенное прямо напротив Бранденбургских ворот, чьи колонны и квадрига, увенчанная фигурой Богини Победы, величественно возвышались над городом. Внутри царила роскошь, достойная самых прихотливых монархов: мраморные полы, хрустальные люстры, высокие потолки, украшенные лепниной. Швейцары в безупречных ливреях, услужливые портье, безмолвные горничные — все здесь работало как единый, хорошо смазанный механизм. Причем с высокой степенью анонимности — я был уверен, что наше инкогнито будет сохранено. Нам были выделены несколько смежных номеров на верхнем этаже, с видом на исторический центр, портье тут же забрал вещи в стирку, глажку.

Менелик, едва войдя в свой номер, тут же упал на кровать, достал из саквояжа томик Конан Дойля:

— Увлекся детективами? — я посмотрел на обложку. А ну как же… Шерлок Холмс.

— Хочу понять популярность мистера Дойля. Тем более мы договорились переписываться.

Менелика надо было чем-то занять в то время, когда он не проводил сеансы. Чтобы не скучал и не начал пить. Ибо склонность к французским винам уже проявилась.

— Объяснить популярность серии с Холмсом не так уж и сложно. Асоциальный главный герой и его нормальный визави — доктор Ватсон. На этом контрасте все строится. Плюс фактурный антигерой — профессор Мориарти. Схема работает в любом жанре.

— Так уж в любом! — усомнился Калеб

— Именно. Берете молодого врача, что приходит после института в любую клинику, там заведующий — местный асоциальный Холмс. И дальше нанизываете сюжет на какие-то медицинские истории, глава за главой.

— Но где их брать⁇

— В медицинских журналах — пожал плечами я — Там полно разных интересных случаев, бери и клади на бумагу. Сказать консьержу, чтобы он купил несколько номеров?

Медиум удивленно на меня посмотрел, механически кивнул.

— Отдыхай, Калеб, — произнес я, понимая, что ему действительно необходим покой. — Скоро нам предстоит тяжелая работа.

— В России?

— Да

Я оставил его одного, закрыв дверь. Снял пиджак, ослабил галстук. Чувствовалась усталость, но спать не хотелось. Адреналин от утреннего инцидента еще кипел в крови, а любопытство, всегда было моей движущей силой. Мне бы хотелось составить свое впечатление о Берлине, пройтись по городу…

Взял с собой Артура, Картера, отправились на прогулку. И Берлин предстал перед нами во всем своем величии. Воистину, зрелище заставило всех раскрыть рты — это была Европа! Не та, расслабленная, фривольная, немного хаотичная, которую я видел в Париже. Это был совершенно иной мир — мостовые, вымытые до блеска, тротуары, ровные и аккуратные, были совершенно лишены мусора или пыли, на больших перекрестках стояли регулировщики — никаких пробок. Каждый уголок, каждый переулок, каждый фасад — все дышало безукоризненным «орднунгом», образцовым порядком. Даже бедняки, которых мы встречали на улицах, выглядели опрятно, их одежда, хоть и была простой, но чистой, а лица выражали сдержанное достоинство.

И почему эта страна, столь богатая, с процветающей экономикой и трудолюбивым народом, не может усидеть на месте? Зачем им мировое господство? Ведь все соседи ополчатся на них, и нынешнее процветание покажется им сказкой золотого века. Я знал, что случится в будущем — крушение монархии, инфляция, измеряемая тысячами процентов, разрушенные города, миллионы погибших. Эта мысль, словно холодный душ, окатила меня, развеивая очарование от идеального порядка.

Мы осмотрели все знаковые места. Величественный Рейхстаг, монументы на Аллее Победы…. Доехали до Шарлоттенбурга — роскошного дворца, окруженного пышными садами. Его архитектура, более изящная и легкая, чем у других зданий, создавала приятный контраст.

Нагулявшись, решили подкрепиться. Зашли в небольшую, но уютную пивную, где пахло жареным мясом и свежим хлебом. Отведали по сочной колбаске с пикантной красной капустой, запили отменным светлым баварским лагером, который, казалось, был создан для того, чтобы смывать усталость и тревоги. Артур заметно оживился и даже Картер позволил себе расслабиться, его обычно суровое лицо смягчилось.

Вечером, когда мы вернулись в отель, усталые, но полные впечатлений, портье вручил мне конверт. Его лицо было подчеркнуто серьезным, почти торжественным.

— Это оставили для вас, граф, — произнес он, его голос был тихим, — «sehr wichtige Herren» — персоны исключительной важности.

Я взял конверт. Плотная, дорогая бумага, на ней — герб с черным орлом на золотом щите. Тон записки не допускал никаких возражений: я должен был ждать сопровождающего ровно в девять утра, чтобы он доставил меня на завтрак к весьма высокопоставленной фигуре. Судя по гербу, это был сам император. Ну что же. Игра продолжается — меня ждет новая проверка.

Утром, едва часы пробили восемь, я уже стоял, одетый с иголочки. Идеально отглаженный костюм, начищенные туфли, галстук, завязанный широким узлом. Последним я надеялся, слегка впечатлить местную аристократию — асимметричной «четверкой» тут еще не пользовались.

Я чувствовал себя участником какого-то сложного ритуала, где каждая деталь, каждый жест имели свое значение. Волнения не было, лишь легкое, приятное предвкушение. Ровно в девять к парадному входу отеля подкатил элегантный ландо. Его лакированный корпус блестел на солнце, а кони, запряженные в упряжь, били копытами по мостовой. Эскортировали его два офицера гвардии в парадных мундирах, их шлемы с орлами, казалось, сияли еще ярче, чем обычно. На козлах восседал грозного вида фельдфебель — все выглядело очень торжественно, очень по-имперски.

Я сел внутрь, экипаж тронулся. Мы ехали по широким улицам Берлина, мимо парков и монументов. Прохожие останавливались, провожая нас взглядами, выражающими уважение и любопытство. Привезли меня не куда-нибудь, а в древнюю резиденцию Гогенцоллернов на Шпрееинзель — в Королевский дворец. Он был массивным, величественным зданием, построенным из светлого камня, его купола и шпили уходили высоко в небо. Внутри царила атмосфера старинной роскоши, в которой чувствовалась тяжелая поступь истории.

Быстрым шагом мы миновали анфилады пышных залов. Мраморные полы, покрытые толстыми коврами, приглушали шаги. Стены, обитые шелком, украшены гобеленами и картинами. Высокие потолки, расписанные фресками, изображающими сцены из греческой мифологии, создавали ощущение бесконечного простора. Я принюхался. В воздухе витал тонкий аромат старого дерева, воска и дорогих духов. Мы прошли, раскланиваясь, мимо нескольких групп придворных.

Наконец, меня оставили в картинной галерее. Это был огромный зал, залитый мягким светом, льющимся из высоких окон. Стены от пола до потолка были увешаны картинами. Многочисленные кайзеры, курфюрсты и их разношерстные родственники свысока взирали на меня с полотен. Сплошные портреты! Хоть бы один пейзаж для разнообразия, или натюрморт, чтобы отвлечься от этих надменных, суровых лиц. Но нет. Только имперский стиль во всем своем надменном величии.

Ждать пришлось изрядно. Я изучил каждый холст, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня заинтересовать, но все было слишком однообразно, слишком официально. И к чему была такая спешка с утра пораньше, если теперь я должен прозябать здесь в ожидании? В конце концов, я сдался и стал разглядывать через окно струи дворцовых фонтанов во дворе.

Едва не рассмеялся, вспомнив местную байку: якобы взгляд Нептуна в Дворцовом фонтане, который город подарил кайзеру Вильгельму II, был направлен прямо на окна королевской спальни. Это чрезвычайно выводило из себя императрицу Августу Викторию. Дескать, подглядывает за их с кайзером интимными моментами. Она даже распорядилась развернуть фонтан в другую сторону. Интересно, помогло ли это наладить семейную жизнь? Вильгельм ведь, говорят, не отличался богатырским здоровьем… Кажется, мне это потом пригодится, если удастся «вызвать дух» какого-нибудь старинного Гогенцоллерна. Вряд ли вызов связан с чем-то иным помимо спиритизма.

Еще одна легенда гласила, что в Королевском дворце обитала знаменитая призрачная «Белая женщина» из рода Гогенцоллернов, которая своим появлением за трое суток до смерти члена монаршей семьи предвещала это трагическое событие. Впервые дух видели в XVII веке, затем в 1840 и 1850 годах. Поговаривали, что и перед советской бомбардировкой в 1945-м году этот фантом блуждал по здешним покоям. Привидение, предвестник смерти… Можно ли это как-то использовать во время сеанса? Надо обдумать.

Наконец, в дверях появился церемониймейстер. Высокий, худощавый, в черном фраке. Он резко стукнул своим посохом о мраморный пол. Раздался глухой, звенящий звук. Что-то торжественно, но совершенно неразборчиво, провозгласил на немецком. Вслед за ним в галерее появилась целая свита наряженных придворных. Мужчины в строгих мундирах, увешанные орденами, дамы в пышных платьях, украшенных драгоценностями.

Впереди, гордо задрав кончики усов, напоминающих усики насекомого, шествовал сам император. Да-а, эта английская кровь! Добавь ему бородку — не отличишь ни от Николая, ни от Георга. Кузены, как ни крути. От русского царя кайзера отличала лишь его усохшая рука, которую он прятал за спиной, да манеры — железный взгляд, лицо — застывшая маска.

Я поклонился, услышал:

— Gut, gut. Willkommen Königliches Schloss!

Стало быть говорит, «добро пожаловать».

— Guten Tag, — я приязненно улыбнулся, разгибаясь. Сколько мне еще таких поклонов придется сделать…

Кайзер удовлетворенно кивнул, и нас повели в столовую.

Она была огромной, залитой светом, льющимся из высоких, арочных окон. Потолок, украшенный фресками, изображающими сцены из охотничьей жизни, уходил высоко вверх. Стены были отделаны темными деревянными панелями, на которых висели картины с натюрмортами и охотничьими трофеями. В центре зала стоял длинный, массивный стол из красного дерева, покрытый белоснежной скатертью. На нем уже был накрыт завтрак. Хрустальные графины с соками, серебряные блюда с фруктами, тончайший фарфор с имперским вензелем, свежая выпечка, сыры, мясные деликатесы — все это выглядело изысканно. Казалось, было создано не для еды, а для любования. Лакеи, в безупречно накрахмаленных фраках, скользили по залу, словно привидения, их движения были бесшумными и отточенными.

Мы заняли свои места. Едва я успел опуститься в мягкое кресло, как в столовую вошла супруга кайзера — Августа Виктория. Пришлось опять подрываться. Императрица была невысокой, полной женщиной, с мягким, но усталым лицом. Ее волосы, тщательно уложенные в высокую прическу, были украшены небольшой бриллиантовой диадемой, а на шее сверкало жемчужное ожерелье. На ней было строгое, но элегантное платье из плотного шелка.

— Ваше Величество, — произнес кайзер по-английски, вставая, — позвольте представить вам графа ди Сан-Ансельмо.

Я вновь поклонился, стараясь, чтобы мои манеры были безупречным.

— Очень рада нашему знакомству, граф, — произнесла императрица. Ее английский тоже был неплох, акцент еле слышался — Я много слышала о вас и о вашем… необыкновенном друге.

Мы приступили к завтраку. Мне ничего не лезло в рот — все было слишком торжественно, слишком пафосно. Каждый жест, каждое слово кайзера были выверены, каждое движение лакеев — отточено. Я чувствовал себя, словно на сцене.

Меня спас галстук. Началась светская беседа «ни о чем», кайзер поинтересовался названием узла галстука. Потом обсудили погоду, как прошел путь из Парижа. Я отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, лишь поддерживая общий тон разговора.

Уже за кофе, когда формальности были соблюдены, а легкая беседа исчерпана, пошли более серьезные вопросы. Кайзер, отставив чашку, посмотрел на меня.

— Граф, — произнес он, его голос стал чуть жестче. — Я знаю о вашем… африканском пророке. О господине Менелике. Знаю, что он приехал в Берлин вместе с вами. И даже о приглашении русской императрицы.

А немецкая разведка работает неплохо… Это было и неприятно — за нами следили и в то же время вызывало уважение.

— Ее Величество, — продолжил кайзер, — желала бы увидеть талант вашего… медиума. Проведете для нас спиритический сеанс? Скажем, завтра в семь вечера.

— Разумеется, Ваше Величество, — ответил я. — Господин Менелик будет почтен вашим вниманием.

— Очень хорошо, — покивал Вильгельм, — Каких духов может вызвать ваш… провидец? Каким способом он общается с ними?

Легенда у меня была наготове, я начал долго и муторно рассуждать про знаки зодиака, про перерождения в соответствии с ними двенадцать раз за цикл, про опыт, который мы получаем в каждом перерождении, короче лил воду а-ля Блаватская, не давая никакой конкретики. Главное «забить эфир». Я говорил о кармических связях, о влиянии планет, о тонких энергиях, которые пронизывают вселенную. Из всего моего спича выходило, что духи — вполне себе самостоятельные персонажи, не всегда получается взывать нужного. Но кто-то обязательно явится.

Мой голос звучал монотонно, убаюкивающе, а слова, наполненные псевдо-философским смыслом, текли плавно, создавая иллюзию глубоких знаний.

Очень быстро Вильгельм заскучал. Его лицо, до этого заинтересованное, постепенно утратило всякое выражение. Он отпил кофе, затем откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по окну, затем по стенам. Ему не нужны были рассуждения, ему нужны были факты, конкретика, что-то, что можно было бы понять и использовать.

Супруга же, напротив, слушала очень напряженно, внимательно. Императрица, кажется, впитывала каждое мое слово, пытаясь найти в них скрытый смысл, ответы на свои сокровенные вопросы. Именно она и задала главный вопрос, который, видимо, мучил ее с самого начала нашей встречи:

— Граф, — произнесла Августа Виктория. — Мне кажется… несколько странным, что столь богатый, состоятельный человек, как вы, работаете переводчиком при Менелике. Ведь вы могли бы нанять для этого специального человека, не так ли?

Я сделал вид, что задумался. К этому вопросу я тоже готовился, у меня был готовый ответ:

— Ваше Величество, — начал я, стараясь придать своему голосу максимально искренний тон, — мир духов, познание неведомого, все это увлекло меня настолько, что я чувствую глубокую, духовную связь с ними. Я всегда стремился к познанию, к поиску истины, и дар господина Менелика… он открывает мне новые горизонты. Что до денег… Деньги — это тлен. В могилу их не заберешь. Истинное богатство — это знание, это духовное развитие, это связь с миром, который скрыт от наших глаз.

Вот тут я попал в яблочко! Августа Виктория кивала на каждое мое утверждение. Будь она чуть более гипнабельней, я бы справился и без Менелика.

Сам же сеанс обещал быть проблемным. Чем можно удивить кайзера и его супругу? Никаких семейных тайн мы за оставшееся время выяснить не сможем. Да я бы и не рискнул их вывалить на Вильгельма и Августу при всех — явно на встрече будут еще какие-то аристократы. Что же… Будем надеяться на удачу и нашу с Калебом способность к импровизации.

Глава 19

Уйти из дворца сразу не получилось. Едва в сопровождении мажордома я миновал парадные залы и уже направлялись к выходу, как путь преградил невысокий, крепко сбитый мужчина в полицейской форме. На мундире было много незнакомых орденов, на лице, изборожденном тонкими морщинками, выделялись закрученные вверх усики, почти точная копия тех, что украшали лицо самого Вильгельма II. Я смотрю тут многие копируют растительность кайзера. Взгляд его голубых, холодных глаз был надменным, оценивающим, словно он привык смотреть на мир свысока.

— Граф ди Сан-Ансельмо? — произнес он, его голос был низким, прямо бас. — Генрих Фон Клауц. Прошу прощения за беспокойство, но мне необходимо отнять у вас всего минутку вашего драгоценного времени. Это крайне важно.

Я мысленно выругался. Товарищ был очень непростым. Конечно, такого развития событий я не предвидел, хотя, по логике, оно было почти неизбежным.

— Что ж, месье Фон Клауц, — ответил я, стараясь придать своему голосу максимально нейтральный тон, — если это действительно так важно…

Он жестом указал на узкий коридор, ведущий в левое крыло дворца. Мы миновали несколько дверей, украшенных резными панелями, затем повернули за угол и оказались в небольшом, но уютном кабинете. Комната была обставлена скромно, но со вкусом. На массивном дубовом столе, покрытом зеленым сукном, стоял телефонный аппарат с блестящим латунным диском и телеграф, чьи клавиши, казалось, ждали прикосновения. На стене, над камином, висел портрет кайзера Вильгельма II, его глаза, пронзительные и суровые, смотрели прямо на нас.

— Не откажетесь ли от чашечки отменного рейнского кофе, граф? — предложил Генрих, указывая на небольшой столик, где уже стоял серебряный кофейник и две тонкие фарфоровые чашки. — Он поможет вам восстановить силы после утомительного путешествия и столь раннего подъема.

— Благодарю, месье Фон Клауц, — покачал головой я. — Но, боюсь, сегодня кофе у меня уже льется из ушей. Я бы предпочел перейти непосредственно к делу, если вы не возражаете. У вас, кстати, замечательный английский. Прямо удивительно, как все свободно говорят на нем при дворе.

— Далеко не все, но у нас часто бывают посетители из Туманного Альбиона.

Генриз сел за стол, по барабанил пальцами по столешнице, как бы в раздумьях.

— Что ж, граф… Ваши приключения в Америке, необыкновенное восхождение, да связь с таинственным провидцем… все это вызывает определенный интерес в наших кругах.

Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции. Я лишь молча смотрел на него, не давая ему ни малейшего повода меня вовлечь в беседу.

— Вы ведь много путешествовали, не так ли? — продолжил он. — Бывали в России? Встречались ли с высокопоставленными персонами в Санкт-Петербурге? А в Москве? Ваша биография, граф, вызывает множество вопросов, ответы на которые были бы весьма полезны.

Беседа развивалась в странном, неуловимом ключе, словно он пытался выудить из меня информацию, не задавая прямых вопросов. Его слова были обтекаемыми, намеки — туманными, но общая канва была предельно ясна: он пытался выведать мою биографию, связи, истинные цели. Я чувствовал, как внутри меня нарастает раздражение. Мне не нравилось, когда меня пытались водить за нос.

— Прошу прощения, месье Фон Клауц, — произнес я, резко обрывая его. — Но к чему все эти расспросы? И кто вы вообще такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? Я был приглашен к кайзеру, а не на допрос.

Генрих тяжело вздохнул, наклонился, открыл ящик стола и, извлекая из него небольшой кожаный кошелек, выложил на стол массивную полицейскую бляху. Она блеснула в тусклом свете, отбрасывая блики на сукно. На ней был выгравирован прусский орел, а под ним — надпись: «Королевская прусская тайная полиция».

— Генрих Фон Клауц, капитан, начальник прусской тайной полиции, — произнес он, его голос стал жестким, официальным. — Как вы понимаете, я поставлен на эту должность защищать императорскую фамилию, проверять людей, которые имеют доступ к Кайзеру. Именно поэтому меня заинтересовала ваша персона и личность господина Менелика, который, по моим данным, — тут Генрих открыл другой ящик, вытащил из него тонкую папку, перевязанную бечевкой, — весьма похож на нью-йоркского актера Калеба Эшфорда.

Мое сердце ухнуло куда-то в пятки. Вот оно! Вот чего я боялся больше всего. Если у него в папке есть фотография Калеба, я сгорел синим пламенем. Все мои планы, вся моя тщательно выстроенная мистификация рухнут в одночасье. С огромным трудом я сохранил на лице невозмутимое выражение, лишь слегка приподнял бровь, стараясь изобразить легкое удивление.

— Неужели? — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.

Генрих внимательно посмотрел на меня, его взгляд был прямым, пытливым.

— Что вы на это скажете, граф?

— Скажу, что это ложь, — ответил я, и в моем голосе прозвучала уверенность, которую я не чувствовал. — Это все инсинуации наших завистников. Ну же, открывайте папку. Если у вас есть такие «данные», то покажите их.

Я был готов к худшему. Генрих медленно, почти демонстративно развязал бечевку, открыл папку, и мой взгляд мгновенно скользнул по ее содержимому. Там не было фотографии!

Я едва сдержал вздох облегчения. В этот момент я почувствовал себя игроком, который поставил все на кон и выиграл. На лице непроизвольно появилась легкая, торжествующая улыбка.

— Донесение агентов? — спросил я, указывая на несколько строк в шапке документов, напечатанных мелким шрифтом. — И это все, что у вас есть⁇

Генрих кивнул, его лицо было слегка растерянным.

— Да, это краткое донесение немецкого консула из Нью-Йорка об альбиносе-негре, который…

— Которых десятки, а может быть и сотни в Штатах! Думаю, ваши измышления оскорбительны, месье Фон Клауц, — произнес я, резко вставая со стула. — Мой провидец — это святая, отмеченная духами фигура, а не бродячий актер! Мы сегодня же покинем Берлин. И будете сами объясняться с Кайзером и его августейшей супругой, почему столь важные гости, приглашенные лично к их двору, были так оскорблены.

Этим я сломал Генриха. Его лицо, до этого надменное, мгновенно утратило всякую самоуверенность. Он вскочил, начал лебезить, его слова путались, а взгляд бегал по комнате, словно он искал поддержки.

— Граф, граф, прошу вас! — произнес он, его голос был почти умоляющим. — Мои глубочайшие извинения! Возможно, я был… излишне ревностен в исполнении своих обязанностей. Я не хотел оскорбить вас.

Он еще раз предложил кофе, его тон был уже совершенно иным — заискивающим, умиротворяющим. Пришлось все-таки пить бодрящий напиток, делая вид, что я отхожу от гнева.

— Прошу вас, не торопитесь с отъездом, — продолжал тем временем начальник тайной полиции, стараясь придать своему голосу максимально убедительный тон. — Я прекрасно понимаю, что вы, возможно, верите в мистические явления. Сам я, признаться, склоняюсь к идеям материализма, но если господин Менелик не представляет угрозы для августейшей семьи, то я не буду препятствовать проведению сеанса. Наоборот, я готов оказать всяческое содействие.

Поняв, что кнут не сработал, Генрих включил пряник. Его взгляд стал более дружелюбным, а в голосе прозвучало нечто, что можно было истолковать как искреннее предложение помощи.

— Я знаю, что вы направляетесь в Россию, граф, — произнес он, слегка придвинувшись ко мне. — И готов оказать вам любую помощь в столице. Я знаю, насколько жесток мир русской аристократии, насколько сложно пробиться там без поддержки. Если понадобится какая-либо помощь, наше посольство и круги русских немцев будут в вашем распоряжении.

Он сделал паузу, затем добавил, словно читая мои мысли:

— Я знаю, что вы богатый человек, поэтому не предлагаю вам денег. Но любая другая помощь, любые контакты, любые сведения — все это будет в наших силах. Разумеется, мне бы хотелось договориться… о минимальной взаимности. Возможности также обращаться к вам по нужным мне вопросам.

Я слушал его внимательно, и внутри меня возникло четкое, недвусмысленное ощущение: меня вербуют. Тайная полиция, увидев во мне потенциально полезного человека, решила использовать визит в Россию в своих целях. Это было вполне логично, и я, честно говоря, ожидал чего-то подобного. Вопрос был лишь в том, соглашаться или нет.

— А пломбированный вагон будет? — спросил я вслух, и тут же рассмеялся, не в силах сдержать нахлынувшие воспоминания о той, прошлой жизни.

Это вызвало недоумение Генриха. Он смотрел на меня, его лицо выражало полное непонимание.

— Простите, граф, что вы сказали? — спросил он. — Пломбированный… вагон?

— Это шутка «для своих», — объяснил я туманно, стараясь сохранить загадочный вид. В его глазах я увидел, как мои акции в «мистической составляющей» моей личности резко выросли. Говорит непонятно, смеется невпопад… Явно не от мира сего.

— Хорошо, месье Фон Клауц, — произнес я, протягивая ему руку. — Я согласен. Давайте установим канал связи. Надеюсь, у вас есть какие-то коды, которыми я могу пользоваться?

Генрих с облегчением выдохнул, его лицо расцвело в улыбке. Коды, тайные послания — это все ему было понятно! Он пожал мне руку, его взгляд был полон удовлетворения.

Воздух в малой гостиной дворца Шарлоттенбург был пропитан ароматами дорогих сигар и дамских духов и чем-то еще тяжелым, почти осязаемым — ожиданием. Шелковые штофные обои, темный резной дуб панелей и портреты предков в золоченых рамах создавали ощущение не просто богатства, но многовековой, давящей истории. Я тщательно выбирал это помещение — с хорошей акустикой, без лишних окон, которые могли бы отвлекать. За час до сеанса я лично прошелся по комнате, проверил расстановку мебели, убедился, что наш специальный столик стоит в нужном месте. Я приказал задрапировать все зеркала темным бархатом — старый, парижский трюк, усиливающий ощущение таинственности и отсекающий лишние отражения, которые могли выдать случайным движением работу педалей.

Менелик, облаченный в свой индиговый балахон с вышитыми золотом оками Гора и зодиакальными созвездиями, сидел на своем месте, неподвижный, как изваяние. Его руки с длинными тонкими пальцами лежали на столешнице ладонями вниз. Впечатляет! Я кивнул ему, мы отошли с ним в угол. Последний инструктаж, «предпремьерный прогон» — премьера будет в Царском Селе.

— Помни все, что мы репетировали, — тихо, на ухо сказал я ему, делая вид, что изучаю вышивку на его рукаве. — Никаких лишних движений, в конце упадешь в обморок.

— Я помню, Итон, — его голос был беззвучным шепотом, губы едва шевелились.

— Сегодня все должно быть безупречно!

Первыми вошли кайзер Вильгельм II и его супруга, Августа Виктория. Он — в строгом военном мундире, она — в темном, закрытом платье, с кружевной накидкой на плечах. Лицо императрицы выражало благочестивую тревогу, смешанную с надеждой. За ними следовала небольшая свита — кронпринц, пара адъютантов и пожилая фрейлина, которую я ранее не видел. Всего восемь человек. Идеальное число — достаточно для создания групповой динамики, но не настолько, чтобы потерять контроль.

Мы поклонились, кайзер разрешил нам не церемониться с титулами на время сеанса.

— Мы готовы, граф, — произнес Вильгельм, его голос прозвучал чуть хрипло. — Вызовите моего отца.

Я просигнализировал Калебу, тот «впал в транс», начал вещать. Никакого отца Вильгельма нам тут и рядом не нужно было, но к подобному сценарию мы были готовы. Я сделал вид, что сосредоточенно выслушал медиума, затем медленно покачал головой, изображая легкую озабоченность.

— Ваше Величество, духи — не слуги. Их нельзя призвать по первому требованию, как лакея. Мы можем лишь открыть дверь и позвать. Кто войдет в нее — решают они. Сила и искренность нашего намерения, чистота наших помыслов — вот что служит ключом.

Я дал знак прислуге, и последние канделябры были погашены. Комнату поглотил мягкий, трепещущий полумрак, освещенный лишь тремя восковыми свечами, стоящими в центре нашего столика. Пламя отбрасывало на стены гигантские, пляшущие тени.

— Соединим руки, — произнес я тихим, ритмичным голосом, создавая необходимый гипнотический эффект. — Образуем круг. Энергия должна течь беспрепятственно.

Я почувствовал, как рука Августы, лежащая в моей левой, слегка дрожит. Волнуется! Это хорошо, так и надо.

— Мы взываем к тем, кто обитает за завесой, — начал я, нараспев. — Мы, собравшиеся здесь с открытыми сердцами, просим вас — явитесь. Дайте нам знак.

Я нажал правой педалью. Раздался чистый, металлический стук, прозвучавший прямо из-под столешницы. Августа вздрогнула, фрейлина рядом испуганно ахнула. Менелик в это время снова запрокинул голову, его капюшон откинулся назад, обнажив матово-белое, почти светящееся в полумраке лицо. Его глаза закатились, оставив лишь белки, прорезанные тонкими алыми прожилками. Даже для меня, привычного — это было жуткое, завораживающее зрелище. Что уж говорить про аристократов…

— Мы взываем, — повторил я, и снова раздался стук — на этот раз двойной.

Менелик начал издавать низкие, гортанные звуки. Сначала это был просто протяжный стон, затем он перешел в поток слов на суахили. Его голос изменился, стал более глубоким, дребезжащим, словно исходящим не из человеческих легких.

— Дух здесь, — перевел я. — Кто ты? Назовись!

Новый стук, новый «перевод» Менелика:

— Это Агнесса фон Орламюнде!

— «Белая женщина» Гогенцоллернов — ахнула Августа, попыталась выдернуть руку из моей, но я не дал! Нет уж… Так легко вы не отделаетесь.

Это был рискованный ход, но необходимый. Личный разговор с отцом был чересчур опасен — слишком много нюансов, слишком велика вероятность провала. А вот Белая женщина у нас может вещать, что угодно.

— Она говорит, что здесь много теней — нагнетал я — Они тянутся к живым.

Менелик подыграл мне — перешел на «ультразвук». Он чуть ли не женским голосом кричал нам. Аристократы очень побледнели, фрейлина покачнулась. Как бы она в обморок не упала… Все-таки в Калебе большой актер пропадает! Хотя почему пропадает? Сейчас его самый главный бенефис.

— Почему она поселилась во дворце? — неуверенно спросил Вильгельм. Даже его проняло.

Я нажал педаль, заставляя стукнуть молоточком по ноге Менелика — сигнал для развернутого ответа. Тот, войдя в раж, закатил глаза еще сильнее, его пальцы затряслись на столешнице.

— Она… она плачет. Она — невольный дух этого места. Проклята и заточена.

— Кем? Когда⁇

— Сто с лишним лет назад… Она говорит, что убила своих детей! И теперь безуспешно ищет покоя! А еще она готова сделать предсказание! О будущем. Слушайте все.

Глава 20

Сразу после предсказания, я дал условный знак Менелику — два коротких нажатия на педаль. Альбинос тут же отреагировал безупречно. Его тело затряслось в сильнейшей конвульсии, он издал короткий, сдавленный крик и рухнул на столешницу, словно подкошенный.

— Доктора, доктора! — крикнул я, разрывая круг.

Началась суета, все испуганно толпились вокруг стола, спрашивали, что с духом Агнесс:

— Вернулась в свою реальность — отмахивался я. Прибежал придворный эскулап, осмотрел Калеба. Тот уже моргал, делал вид, что идет на поправку.

— Приступ неясной этиологии — заумно произнес доктор — Медиуму требуется отдых!

— Выделите графу и Менелику Светлому покои во дворце — отреагировал кайзер. Потом подошел ко мне, начал выяснять насчет предсказания. Боксерское восстания я помнил не очень ясно, но точно знал, что в Пекине, через год, полтора китайцы убьют немецкого посла. Что, собственно, и станет финальной каплей — терпение у великих держав кончится, начнется полномасштабная интервенция в Поднебесную. Вот про смерть посла призрак и сообщил в ходе сеанса.

— Деталей, не знаю — развел я руками перед Вильгельмом — Да и призрак может ошибаться — будущее неопределенно, мы сами создаем его своими руками. Иначе нарушается догмат церкви о свободе воли.

Это кайзеру было понятно. Он покивал, отошел прочь. Нас с Артуром, который ждал в соседнем зале, позвали на фуршет.

Он проходил в гнетущей, нервозной атмосфере. Аристократы столпились вокруг меня, задавая вопросы о Белой женщине, о ее пророчестве. Я отмазывался, говорил общими фразами, делая вид, что все еще потрясен и обеспокоен силой проведенного сеанса. Менелика, который «пришел в себя», но выглядел истощенным и бледным, даже на его фоне, усадили в кресло в углу, и он отрешенно смотрел в пространство, отказываясь от еды и вина. Я стоял рядом, исполняя роль переводчика.

— Медиум говорит, что дух был могущественным, но его послание было фрагментарным, — переводил я его молчаливые взгляды и едва заметные кивки. — Он нуждается в покое. Силы покинули его.

В этот момент, пронося бокал с шампанским мимо группы придворных, я краем уха уловил обрывок разговора между кайзером и его супругой. Они отошли к высокому окну, задрапированному темно-бордовым бархатом.

— Чушь! — сдавленно говорил Вильгельм, стараясь, чтобы его не слышали другие. — Театральное представление для простаков. Этот американец и его урод-негр ловко водят нас за нос. Немецкий посол имеет охрану, живет в защищенном квартале, под гарантии китайского правительства. Я не верю, что с ним что-то может случиться.

— Но, Вилли, Менелик сделал много сбывшихся предсказаний в Париже! Мы должны прислушаться. И должны провести еще один сеанс, узнать больше!

— Каких предсказаний⁈ Чушь!

Я сделал себе пометку в памяти — выпустить книгу предсказаний. Что-то в стиле Нострадамуса. Много мрачного и неопределенного, про звезду Полынь и проч.

— Никаких больше сеансов! — отрезал кайзер, его голос прозвучал резко и окончательно. — Суеверия и ерунда. Я не позволю каким-то шарлатанам влиять на политику Германии.

Он резко развернулся и отошел, оставив супругу одну у окна. Она смотрела ему вслед с выражением глухой тревоги и бессилия на лице, а затем ее взгляд упал на меня. Я тут же отвел глаза, сделав вид, что внимательно слушаю какого-то пожилого графа, но в уме уже прокручивал только что услышанное. Семя было посеяно. Оно упало не на каменистую почву скепсиса кайзера, но на благодатную, суеверный чернозем его жены. И этого пока было достаточно. Остальное должна была сделать сама жизнь, вернее, та кровавая воронка, что вскоре должна была разверзнуться в Поднебесной и которая получит название Боксерского восстания.

На следующее утро я проснулся в разбитом состоянии. Снилась какая-то тревожная хрень, которую я впрочем, списал на вычурную спальню с балдахином, что мне выделили во дворце. Ничуть не сомневаясь, я поднял сонного Менелика, заставил его быстро умыться и одеться. Оставаться тут я не планировал — дворцовая жизнь имеет свойство затягивать. Лучше исчезнуть по-английски. Впрочем, дань вежливости отдать нужно было. Пока Калеб приводил себя в порядок, я набросал несколько строк по-английски супруге кайзера. Извинился за срочный отъезд, намекнул, что «звезды зовут». Обещал написать из Петербурга.

Чувствуя себя выжатым лимоном, я приказал кучеру доставить нас к центральному почтамту. Мне требовалось связаться с Нью-Йорком, получить известия из дома.

Несмотря на утро, в массивном здании из красного кирпича было полно народу. Клерки в строгих серых мундирах быстро перебирали ленты, их пальцы ловко бегали по клавишам, передавая и принимая сообщения со всего мира. Я подошел к окошку, попросил прямой канал с Нью-Йорком, назвав код. С меня взяли денег, провели к аппарату.

Первым делом я связался с Кузьмой. Пришлось его разбудить — в Штатах была ночь — но нас ждал поезд в Россию и неизвестно, когда теперь будет возможность узнать последние новости. А они не радовали. Джон заболел ветрянкой и все поместье на карантине. Опасности нет, врач был, осмотрел, прописал какие-то микстуры, которые я тут же запретил давать. Неизвестно, что там намешано.

Точнее известно — какой-нибудь кокаин.

Ветрянка. Это слово, такое обыденное в моей прошлой жизни, сейчас прозвучало как серьезная угроза. Нормальных лекарств нет, только покой, постельный режим и надежда на собственный иммунитет маленького, беззащитного ребенка. Мой сын… Я представил его крошечное личико, покрытое красными пятнами, его хрупкое тело, борющееся с болезнью. Меня охватило острое, почти невыносимое чувство вины и беспомощности. Я находился за тысячи миль, в чужой стране, занимаясь политическими интригами, в то время как мой ребенок страдал.

Ехать обратно в Нью-Йорк? Пока я буду плыть неделю с лишним болезнь либо пройдет, либо…. О плохом думать не хотелось. Да и чем я могу помочь? Своим присутствием?

В тяжелых раздумьях, я послал телеграмму Форду, узнать, как обстоят дела. Потом по прямой линии связался с мистером Дэвисом, директором «Нового Орегона». Этот работает до поздна, небось еще в офисе. Нужно было отвлечься от личных переживаний, погрузиться в холодный, расчетливый мир бизнеса.

Лента телеграфа вновь затрещала, выплевывая новые знаки. Дэвис, как всегда, был краток и деловит — к нему приходил Роберт Пинкертон. Спрашивал, в силе ли договоренности по Рузвельту? Тот уже демобилизовался и приехал в Нью-Йорке. Начинается борьба за пост губернатора штата.

Меня посетило чувство, что я везде опаздываю. Пока сижу здесь, в Берлине, и пытаюсь манипулировать кайзером, история движется вперед, и люди, на которых я делал ставку, уже начинали свою игру. Теодор Рузвельт, этот динамичный, амбициозный политик, был краеугольным камнем моей американской стратегии. Если я не поддержу его сейчас, он может уйти к другим спонсорам, и мои шансы на влияние в американской политике будут потеряны.

— Открыть финансирование немедленно, установить лимит полмиллиона долларов. Пусть начинает кампанию.

Закончив со срочными делами, я вышел из почтамта. Улицы Берлина были полны жизни — грохот конных экипажей, голоса прохожих, гудки трамваев — все это сливалось в единую, многоголосую симфонию.

На обратном пути во гостиницу, я приказал кучеру сделать остановку возле берлинского агентства Пинкертона. Офис располагался на втором этаже в неприметном здании из серого камня. Там же в цокольном этаже базировался банк Беренберг из Гамбурга. Я поднялся к Пинкертонам, меня встретил руководитель отделения, невысокий, худощавый мужчина с цепким взглядом и проницательными глазами по фамилии Кауфман.

— Доклад по ситуации в Германии готов, граф, — произнес он, протягивая мне папку с бумагами. — Наши агенты собрали по вашему запросу все, что могли.

Я поблагодарил, задерживаться не стал. Прочту доклад в экипаже.

Судя по информации в папке, численность германской армии мирного времени была доведена до полумиллиона человек. Одних только генералов — 349! За предыдущие 20 лет численность армии выросла почти на 62%, что значительно опережало рост населения (25%). Это свидетельствует о приоритете сухопутных сил в германской военной доктрине.

Армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности. Германия имеет уже под пять миллионов военнообученных резервистов. Количество армейских корпусов почти сорок. Кайзер делает в стране огромного военного монстра. Особенно в сфере ВМФ — тут принята целая программа строительства. Незадолго до этого германский флот считался третьеразрядным и занимал в мире лишь шестое место по тоннажу. Он насчитывал всего 10 легких бронепалубных крейсеров типа «Газель». Закон о флоте предусматривал строительство 19 линейных кораблей! Выделена значительные средства на ВМФ, во главе Имперского морского ведомства встал энергичный адмирал Альфред фон Тирпиц.

Германия, этот молодой, но агрессивный колосс, переживала бурный экономический рост. Промышленность, словно гигантский паровой котел, набирала обороты, выбрасывая в атмосферу клубы дыма из бесчисленных фабричных труб. Вездесущий «орднунг» пронизывал каждую сферу жизни, от чистоты на улицах до эффективности на производстве.

Плюс недавно, это было отдельно помечено в докладе, закончилось строительство Кильского канала. Он позволит быстро перебрасывать броненосцы из Северного моря в Балтийское.

Это была стратегически важная артерия, которая давала Германии огромное преимущество, позволяя быстро маневрировать своим флотом между двумя морями, концентрируя силы там, где это было необходимо.

Вся страна превращается в одну большую военную машину.

Я думал о моей идее с «Русмобилем» и «Русавиа». Это были предприятия, призванные модернизировать Россию, создать новую индустриальную базу, но даже они требовали времени, а время, как я чувствовал, было на исходе. Если Россия не успеет укрепиться, провести реформы, подготовиться к грядущему конфликту, она будет обречена на катастрофу начала XX века. Это осознание жгло меня изнутри, создавая острую, почти физическую боль. Моя задача была не в том, чтобы предотвратить войну — судя по всему это было невозможно, а в том, чтобы спасти Россию от её ужасных последствий. Но что для этого нужно? Сильная экономика, стабильное общество, дееспособное правительство. А что есть? Архаичная монархия, сословные предрассудки, экономическая отсталость. Разрыв с европейскими странами был слишком велик, чтобы успешно воевать.

Мировая бойня мне виделась неизбежной. Французы никогда не смирятся с потерей Эльзаса и Лотарингии, а Балканы, этот «пороховой погреб Европы», уже начинал мощно дымиться от этнических и религиозных конфликтов. Сербы и прочие славянские «братушки» будут тащить Россию в свои разборки с соседями, прямых противоречий с Германии у нас нет, но есть с союзником кайзера — Австро-Венгрией.

И разумеется, еще одна заноза — Англия. Она проводит политику «блестящей изоляции» Германии и России. Дружит с Францией, Бельгией, Данией и Швецией против первой. И будет дружить с Японией против нашей страны, науськивать ее на войну.

Британия, эта старая, опытная лисица, всегда играла на противоречиях, не допуская появления доминирующей силы на континенте.

Я закрыл папку. Вся картина была предельно ясна. Германия представлялась мне дрожжевым тестом, которое прет из кадки наружу, с неумолимой силой, готовое смести все на своем пути. Остановить его было невозможно. Можно было лишь попытаться направить эту энергию в другое русло, но как? Сделать Германию союзником России в боксерском восстании? Да и так воевали вместе против китайцев. Слишком много переменных, слишком много амбиций, слишком много ненависти и исторических обид, накопленных веками.

Тяжелые думы давили на меня, словно огромный пресс, каждый факт, каждое наблюдение лишь усиливали ощущение безысходности. Война была неизбежна. Я это чувствовал. Я видел её очертания в каждой цифре экономического роста, в каждой строчке отчёта о судостроении….

Как можно остановить поезд, несущийся на полной скорости, если ты не машинист и не владеешь путями? Моя роль, казалось, сводилась к роли провидца, обречённого видеть грядущий крах, но не способного его предотвратить.

Уже в экипаже, Калеб заметил мою озабоченность, спросил в чем дело.

— В Гринвиче корь. Сын заболел. Но с твоей семьей все в порядке — поспешил я успокоить медиума — Вот, держи.

Я подписал чек на пятьдесят тысяч долларов, отдал его Калебу.

— Отработал в Шпрееинзеле на пятерку, заслужил. Выплачивать всю сумму буду траншами, каждый квартал. Чтобы ты чувствовал отдачу, не сомневался в моей честности.

— Я и не думал, мистер Итон — смутился Калеб — Пока все идет так, как вы и предсказывали! Аристократы очень падки на все мистическое. Это вы у нас настоящий медиум-предсказатель!

— В России будет тяжелее — покачал головой я — Там мы полезем в настоящую политику, будем снимать министров, назначать новых. Сразу предупреждаю — никаких экспромтов! Идешь строго по сценарию. У нас там будет куча врагов, слежка, провокации… Готовься.

Калеб покачал головой, убрал чек в кошелек:

— Вы так уверены в своих силах? Я почитал про Россию. Великие князья, мать царя…

— Вдовствующая императрица нас не должна заботить. Она в ссоре с августейшей супругой Николая, плюс ее сын не забыл требование передать престол младшему брату — Михаилу. Она подолгу гостит у родственников в Дании. А вот великие князья, да… с ними придется побадаться.

— Почему же такая несправедливость? — удивился медиум — Родная мать требует отдать трон…

— Она думает, что ее сын не предназначен править такой большой и сложной страной. Слишком слабый, безынициативный. Но Михаил не сильно лучше. Абсолютная монархия, как строй, в принципе уже не справляется с управлением России. Приближающий 20-й век слишком быстрый — ты же видишь, как стремительно идет научный прогресс?

Я махнул рукой в сторону перекрестка, на котором стояла «Виктория» Бенца — четырехколесный автомобиль с двумя большими фарами. За рулем сидел шофер в крагах, в очках, курил сигару.

— И каков же план?

Я задумался, говорить Калебу или нет… Потом все-таки решился.

— Подтолкнуть Россию к конституционной монархии. Помочь провести реформы, которые укрепят страну.

— Это какие же?

— В первую очередь ответственное правительство и парламент. Военная реформа, земельная. В России огромный навес безземельного крестьянства. Регулярно случается голод, обстановка взрывоопасная. Представь себе пороховую бочку, к которой подведен фитиль. И он уже горит.

— И мы по приезду сядем на эту бочку?

— Именно так!

Глава 21

Наш состав, укутанный в сырой туман ноябрьского утра, медленно вползал на пограничную станцию. За окном вагона, мы еще недавно наблюдали аккуратные немецкие поля и чопорные городки, теперь проносились совсем иные пейзажи — польские деревеньки, шляхи… Привислинский край, встретил нас сильным ветром и ощущением глубокой провинциальности.

Едва поезд окончательно остановился, издавая шипящий, протяжный вздох, в купе постучали. Дверь отворилась, и на пороге возникла высокая, статная фигура в парадном мундире. Это был офицер, совсем еще юный, лет двадцати пяти, с гладким, безукоризненно выбритым лицом и розовыми, словно спелое яблоко, щеками. Его светлые, аккуратно зачесанные волосы блестели в тусклом свете вагона, а в голубых, широко распахнутых глазах читались любопытство. Мундир, расшитый золотыми аксельбантами, плотно облегал его подтянутую фигуру, на лице красовались маленькие усики. В руках, обтянутых белыми перчатками, визитер крепко держал толстую папку из красной кожи, украшенную двуглавым орлом.

— Разрешите представиться — его голос был звонким, но чуть дрожащим от волнения. — Флигель-адъютант Его Императорского Величества, ротмистр Василий Александрович Орлов. По поручению Государя Императора и Государыни Императрицы, имею честь встретить вас, граф ди Сан-Ансельмо и вас… господин Менелик — взгляд ротмистра остановился на Калебе, зрачки расширились — И препроводить до Санкт-Петербурга.

— Из каких же вы Орловых? — поинтересовался я, пожимая руку ротмистру — Тех самых?

— Нет, нет — смутился Василий, отмирая — Дальняя ветвь

— Очень рад, ротмистр, — ответил я, стараясь придать своему голосу максимально доброжелательный тон. Мне теперь с этими людьми работать.

В этот момент, словно по сигналу, в коридоре показались пограничники и таможенники. Их суровые лица при виде флигель-адъютанта мгновенно преобразились. Глаза расширились, спины выпрямились. Василий Александрович, не говоря ни слова, достал из папки какой-то официальный документ, показал его. Все формальности были тут же отброшены. Никто не потрудился проверить наши вещи, никто не задавал лишних вопросов — лишь проверили паспорта. Слишком много власти оказалось у одного розовощекого Орлова с именным приказом.

— Ваше купе уже готово, ротмистр, — произнес проводник, пожилой мужчина с густыми усами, низко поклонившись. — Сразу за купе графа.

Орлов кивнул, еще раз взглянул на меня, на Менелика, удалился в свой вагон привести себя в порядок. Он был молод, неопытен, и я чувствовал, что им можно будет… да, легко манипулировать.

Через полчаса, когда поезд уже набрал ход, равномерно покачиваясь на стыках рельсов, я велел проводнику спросить Орлова не хочет ли он «откушать чаю» со мной. На столик я выставил коробку с монпансье — вдруг ротмистр окажется сладкоежкой — ну и бутылку французского коньяка пятилетней выдержки. Кто же откажется от подобного угощения?

Василий Александрович появился в дверях купе спустя пару минут. Он выглядел чуть более расслабленным, без той излишней официальности, что была при первой встрече. Его мундир был расстегнут, а в руках он держал аккуратно свернутую газету.

— Вы очень любезны, граф, — произнес он, улыбаясь. — Я был бы не прочь разделить с вами этот приятный досуг. Вот, читаю, что про вас пишет немецкая пресса!

Флигель-адъютант помахал берлинской газетой Aviso.

— Вас принимал сам кайзер⁈

— И не только он — туманно ответил я, разливая коньяк по рюмкам

Проводник, быстро расставив фарфоровые чашки и блюдца, разлил ароматный, крепкий чай, добавив ломтики лимона и сахар. Воздух в купе наполнился тонким, чуть терпким запахом.

— Расскажите, Василий Александрович, — начал я, делая глоток чая. — Какие новости в столице? Как там двор?

Орлов еще шире улыбнулся, его щеки вновь порозовели. Ну чисто кисейная барышня… Он был явно рад возможности поговорить с кем-то, кто не требовал от него постоянной строгости и официальности.

— О, граф, — начал он. — В столице все только и говорят о вашем с Менеликом приезде. Весь Петербург буквально гудит. Наша аристократия записывается в очередь на ваши сеансы.

— У кого же⁈ — удивился я

— Самые популярные спиритические сеансы в салонах Великих княгинь Станы и Милици. А также у госпожи Матильды Кшесинской.

Ага, знакомые все лица. Значит, я все правильно просчитал по столице.

Ротмистр сделал паузу, затем, чуть понизив голос, добавил:

— Его Императорское Величество, Государь Николай Александрович, и особенно Государыня Императрица Александра Федоровна, очень ждут вашего приезда. Последние дни Государыня, нужно сказать, не в лучшем расположении духа. Ее Величество чувствует себя неважно, раздражена, и, по слухам, снова страдает от своих обычных недугов. Ей очень не хватает душевного равновесия, и она возлагает большие надежды на господина Менелика.

Я внимательно слушал. Информацию о состоянии императрицы, о ее «недугах», я уже знал из досье Пинкертона. Все это было благодатной почвой.

— Да, — произнес я, вздохнув. — Мир духов очень требователен к медиуму. А господин Менелик… он очень чувствителен к чужим страданиям. Ему необходимо будет некоторое время привыкнуть к России.

В этот момент я постучал по двери соседнего купе. Через пару секунд дверь распахнулась, и на пороге появился Калеб. Он был облачен в свой индиговый балахон с золотыми вышивками, его лицо было скрыто глубоким капюшоном, а в руках он держал золотой анк, который загадочно поблескивал в тусклом свете вагона. Если при первой встрече с ротмистром медиум был в обычном костюме, то для второй я попросил надеть парадное облачение. Было любопытно, как отреагирует Орлов.

Василий Александрович, до этого спокойно пивший чай, уронил чашку. Благо она оказалась пустой. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Он смотрел на Калеба, словно на призрака, явившегося из иного мира. Его розовые щеки мгновенно побледнели, а в глазах читался почти детский ужас, смешанный с восхищением. Менелик, до этого лишь стоявший на пороге, медленно шагнул вперед, его глаза, едва различимые в тени капюшона, скользнули по Орлову, словно оценивая. Затем, он кивнул мне, произнес на суахили: «Какой молоденький, небось чей-то любимчик при дворе». Я честно сказать, тоже так подумал, подтвердил.

— О чем… о чем вы говорили? — Орлов аж привстал. Есть эффект!

— О вашей сильной ауре. Менелик сказал, что она притягивает духов.

— Но… я не замечал подобного.

— Это потому, что вы не владеете высшими знаниями — снисходительно объяснил я — Заглядывать в потусторонний мир не так-то просто.

Калеб, сохраняя свое бесстрастное выражение лица, протянул ему анк. Василий Александрович осторожно, почти трепетно, коснулся золотого символа, и в этот момент его глаза расширились еще больше. Он, кажется, ощутил некую энергию, некое прикосновение к неизведанному. Или скорее всего придумал ее себе.

— Господин Менелик обладает даром видеть то, что скрыто от обычных глаз, — продолжил я, стараясь говорить максимально убедительно. — Он — мост между мирами, и его присутствие… всегда оставляет глубокий след.

— Да, да, я что-то чувствую…

— Прошу вас, извинить Менелика, — произнес я, давая знак Калебу удалиться. Наша тренировка явно удалась. — Ему нужно отдохнуть.

— Все понимаю. Очень рад знакомству. Я… я никогда не видел ничего подобного, граф. Это… это невероятно.

Калеб бесшумно вышел из купе, закрыв за собой дверь. В купе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колес. Василий Александрович, кажется, все еще был под впечатлением. Его дыхание было учащенным, а взгляд — затуманенным. Я налил ему еще одну рюмку, мы выпили не чокаясь.

Отмякнув, Орлов начал расспрашивать меня о Менелике, о его даре, о том, какие духи являются ему. Я отвечал уклончиво, придерживаясь нашей легенды, но время от времени вбрасывая интригующие детали, которые должны были еще больше закрепить веру придворных в необыкновенный дар африканского провидца.

Распив со мной полбутылки, Орлов откланялся:

— Прошу прощения, граф, — пробормотал он, пошатываясь. — Мне… мне пора. Отдохнуть. Завтра будет тяжелый день.

А я глядя ему в спину, вдруг вспомнил кое-что важное о царской семье. Хотелось не просто впечатлить Николая и Аликс, но полностью покорить ее, заставить поверить в то, что Менелик — это их луч света. Это должно было быть нечто большим, чем просто сеанс, нечто более тонким, более глубоким. Может быть ключом к их сердцам. И эту идею нужно было немедленно отрепетировать с Менеликом. Надеюсь он еще не спит.

Николаевский вокзал встретил нас привычной суетой. А еще оцеплением из казаков на перроне, на который прибывал наш поезд.

— Дабы газетчики не надоедали — пояснил нам одетый с иголочки Орлов.

Выйдя из вагона, я почувствовал на своем лице холодный, пронизывающий ветер, который нес мокрый снег, который, впрочем, тут же таял. Санкт-Петербург, этот город на болотах, предстал передо мной во всей своей мрачной, осенней красе.

Едва мы вышли с вокзала, я увидел дворцовые экипажи, выстроившиеся в ряд, словно на параде. Лакированные кареты, запряженные четверками вороных. Гривы лошадей, украшенные перьями, развевались на ветру. Кучера, в расшитых золотом ливреях и высоких цилиндрах, стояли навытяжку, словно солдаты. Возле них, словно тени, сновали офицеры в парадных мундирах. Все это выглядело торжественно, но в то же время слегка нервировало. Чем дальше — тем выше ставки.

— Граф, — произнес Орлов, подойдя ко мне. — Дворцовые экипажи ждут вас.

Я окинул взглядом наш небольшой отряд: Калеб, облаченный в свой балахон, стоял чуть позади, его лицо было скрыто капюшоном. Артур и Картер, сопровождаемые охраной, подгоняли носильщиков багажа и нашего спиритического столика. Мне предстояло принять решение.

— Артур! — я подозвал к себе парня, принялся инструктировать его — Отправляетесь в Гранд-отель — там для вас забронирован целый этаж. Как разместитесь, ищи маклера — нам нужно арендовать собственный дом в центре города. Мы здесь надолго, так что…

— Я все знаю — покивал Артур — Мы обговаривали планы, займусь поиском сегодня же.

— Можешь слать мне телеграммы в Царское Село — во дворце есть собственный телеграф, думаю, мне разрешат им пользоваться.

Раздав все инструкции, я вместе с Калебом направился к одному из экипажей. Его двери распахнулись, и мы поднялись внутрь. Мягкие сиденья, обитые бархатом, поглотили нас. Кучер, не дожидаясь команды, тронул лошадей, и карета плавно, бесшумно, тронулась с места.

Мы довольно быстро выехали из города, покатили по Царскосельской дороге. Я смотрел в окно, поражаясь контрасту. Сразу после блестящего, парадного города, с его величественными дворцами и широкими проспектами, начались маленькие деревеньки. Их темные, покосившиеся избы, дымящиеся трубы, бегающие беспризорные собаки — все это выглядело убого, неприглядно, словно выхваченное из другой, более далекой эпохи. Это было не просто соседство роскоши и бедности, это была бездна, разделяющая два мира, два измерения, существующие в одной стране. Мой взгляд цеплялся за детали: завалившиеся плетни, грязные, обветшалые стены, бородатые лица крестьян.

И спустя пару часов, словно по мановению волшебной палочки, снова началось блестящее Царское Село. Дорога, до этого грязная и ухабистая, внезапно стала ровной, вымощенной камнем. По обеим сторонам от нее выстроились аккуратно подстриженные деревья, их кроны, до этого голые, теперь были усыпаны первой изморозью, которая искрилась в тусклом свете дня. Ухоженный парк, его широкие аллеи, чистые дорожки, величественные скульптуры, покрытые тонкой коркой льда, создавали ощущение величия. Мы въехали на территорию дворца, к карете подошли казаки из конвоя ЕИВ. Осмотрели все, раскрыли ворота.

Наконец, перед нами предстало парадное крыльцо Александровского дворца — массивное, с широкими ступенями, отделанное белым мрамором. Его колонны, увенчанные резными капителями, уходили высоко вверх, поддерживая балкон.

Едва экипаж остановился, лакеи распахнули двери, и мы вышли наружу. На крыльце нас уже ждали. Высокий, грузный мужчина в генеральском мундире, с аксельбантами, с орденами на широкой груди.

— Разрешите представиться, граф, — произнес он, его голос был низким, почти бас. — Генерал-лейтенант Петр Павлович Гессе. Комендант Царского Села, возглавляю дворцовую полицию. Рад вас приветствовать!

— А это знаменитый Менелик Светлый? — Гессе с удивлением разглядывал Калеба, одетого в свой индиговый балахон — Хорош, хорош… Мне сообщили, что вы говорите по-русски, а вот медиум владеет только суахили?

— Да, это так. Ну еще и языком духов.

— Весьма любопытно!

Мы прошли внутрь дворца, слуги начали заносить наш багаж и упакованный столик.

— Ваше сиятельство, — продолжил Гессе, его голос стал чуть мягче, но в нем все еще чувствовалась стальная твердость. — Прошу прощения за неудобства, но я вынужден велеть обыскать вас и вашего спутника. Таков заведенный порядок.

— У меня в багаже револьвер Кольт.

— Придется на время изъять. Как соберетесь выходить в город — буду вам лично его возвращать.

Гессе дал команду полицейским агентам, которые, не теряя ни секунды, приступили к делу. Они не только тщательно прощупали нашу одежду, но и досконально досмотрели саквояжи, переворачивая каждую вещь, проверяя каждый карман. Забрали револьвер и патроны к нему. А вот трость с кинжалом внутри пропустили. Не нашли тайной кнопки.

Калеб, до этого державшийся с показным спокойствием, заметно напрягся. Его пальцы, лежащие на золотом анке, чуть подрагивали.

— И еще одно, граф, — произнес Гессе, когда досмотр был закончен. Его голос стал тише, почти доверительным. — Прошу вас, не прикасайтесь к Его Императорскому Величеству и Его Августейшей Супруге. Только поклоны. Рукопожатия — только по личному желанию Николая Александровича. Это строгое правило. Переведите медиуму.

Я произнес на суахили:

— Все хорошо, Менелик, не нервничай. Веди себя, как мы репетировали.

Парадные двери распахнулись, мы пошли по коридорам. Они были украшенны лепниной и позолотой, на каждом шагу, куда бы я ни бросил взгляд, была роскошь, невероятное богатство. Лакеи в старомодных ливреях и напудренных париках бесшумно скользили по коридорам, словно привидения.

Мы шли по анфиладам — бесконечным чередам комнат, расположенных на одной оси, так что двери одного зала открывались прямо в следующий, создавая перспективу, уходящую вдаль. Высокие, арочные окна, завешанные тяжелыми бархатными шторами, чередовались с огромными зеркалами в золоченых рамах, которые отражали свет хрустальных люстр, висящих под потолком, и бесконечное количество картин. На стенах, отделанных шелковыми обоями, висели портреты императоров, сцены из охотничьей жизни, батальные полотна. В воздухе витал тонкий аромат старого дерева, воска и дорогих духов. Каждый зал, каждая комната были уникальны, но в то же время объединены единым стилем, единым ощущением величия.

Наконец, мы подошли ко входу в Палисандровую гостиную. Долговязый, чопорный дворецкий, с церемониальным посохом в руках стоял у двери. Створки распахнулись, дворецкий громким голосом сообщил присутствующим:

— Их Императорским Величествам представляются… граф ди Сан-Ансельмо и господин Менелик Светлый.

Мы вошли, поклонились. Николай, невысокий, с аккуратной бородкой, производил впечатление сельского учителя. Он был ухоженным, в мундире, с дымящейся папиросой в руке. Его глаза были добрыми, но слегка уставшими. Рядом с ним, на небольшом диванчике, сидела Александра Федоровна. Она была холеной, ее тонкие черты лица, породистый нос, капризные, нервические губы выдавали в ней аристократку до мозга костей. Я не мог оторвать взгляд от нее. В Аликс было явно что-то притягательное, какая-то скрытая сила, которая, несмотря на ее внешнюю хрупкость, завораживала. В то же время она была очень бледна, ее глаза, окруженные темными кругами, казались большими, печальными, и было видно, что она явно чувствовала себя не очень хорошо.

Царская чета встала, подошла к нам. Начали разглядывать Менелика, который поглаживал свой анк на груди.

Николай, чуть улыбнувшись, произнес по-английски, его голос был мягким, но уверенным:

— Господин граф, мне сообщили, что вы владеете русским.

— Да, ваше величество. У меня русские корни, из староверов, что переехали на Аляску.

— У вас очень чистое произношение — заметила Александра Федоровна. Сама то она кстати, говорила с явным акцентом.

Сценарий светской беседы нужно было ломать, шокировать царское семейство, выбить их из привычной колеи, и мы были готовы к этому с Менеликом. Не дожидаясь окончания моей речи, Калеб внезапно, словно по невидимому сигналу, вышел вперед. Его движения были быстрыми, но плавными, лишенными суеты. Он наклонился к животу царицы, как бы что-то рассматривая. Затем он резко повернулся ко мне и быстро заговорил на суахили, размахивая руками, его голос был низким, гортанным.

Все присутствующие напряглись. Николай так и вовсе впал в ступор, даже уронил папиросу на пол. Гессе, раздувая ноздри, рванул вперед и схватил Менелика за локоть.

— Что, что происходит? — удивилась Аликс

— Ваше величество, — я повернулся к Николаю, развел руками. — Не знаю, уместно ли такое говорить, но духи сообщили Менелику, что, похоже, ваша августейшая супруга беременна.

Надо было видеть лицо Аликс. Она еще больше побледнела, ее глаза широко распахнулись от шока, а затем она поднесла платок к губам, пытаясь сдержать подступивший к горлу крик. Похоже, она и сама не знала об этом.

Глава 22

От стыда и шока, внезапно охвативших Палисандровую гостиную, царское семейство спас Гессе. Генерал-лейтенант и так до этого державшего Менелика за локоть, почти силой, потянул его ко входу. Николай же и Аликс лишь хлопали глазами, пребывая в глубоком ступоре. Лицо императрицы, до этого бледное, теперь покрылось ярким, пунцовым румянцем, а ее грудь часто вздымалась от прерывистого дыхания. Вот-вот в обморок упадет… Это я удачно вспомнил про Марию. Последняя дочка Николая должна родиться в июне следующего года. А значит, в ноябре, плюс минус случилась беременность. Теперь лишь бы врачи все подтвердили!

Я дал возможность Гессе увести нас из гостиной — первый акт этого «марлезонского балета» мы с Менеликом отыграли на пять с плюсом. Едва мы пересекли порог и за нами закрылась дверь, я тихо и грозно поинтересовался у генерал-лейтенанта, не много ли он на себя берет, прерывая высочайшую аудиенцию?

И тут же, в узком коридоре, у нас с ним состоялась перепалка. Генерал повернулся ко мне, его лицо пылало от гнева:

— Вы ведете себя совершенно недопустимо, граф! Это скандал. Настоящий скандал… Нельзя допускать подобные шарлатанские выходки!

Он указал на Менелика, который с любопытством поглядывал по сторонам. Вот уж кто был спокоен, как слон…

— Шарлатанские выходки? — спокойно переспросил я, стараясь сохранять внешнее хладнокровие, хотя внутри меня все кипело. — Позвольте, генерал, но это было пророчество. Не вам судить о мотивах высших сил. Которые находятся за пределами вашего понимания! Впрочем, если есть сомнения, вы можете вызвать докторов…

Гессе аж побледнел. Представил, что вызывает докторов для Аликс в таком деликатном вопросе…

— Не лезьте не в свое дело, граф! — отрезал он, и его голос, до этого лишь рычащий, теперь прозвучал как удар кнута. — Мои обязанности — это охрана их Величеств, а не обсуждение их здоровья. И тем более не ваших… спиритических откровений. Ясно?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась угроза. Что же… Это было даже отлично. У менять есть первая цель. Маленькими шагами, по чуть-чуть.

Мы продолжали идти по длинному, гулкому коридору, и каждый наш шаг отдавался эхом в этой величественной тишине. Стены, украшенные портретами в позолоченных рамах, казалось, наблюдали за нашей перепалкой с немым укором.

Наконец, мы и дошли до наших покоев. Рядом с ними, у массивной, резной двери, стоял лакей, с виду молодой, рослый, «рязанский» голубоглазый парень а-ля Есенин в ливрее. Он поклонился, его взгляд был полон любопытства. Он явно слышал обрывки нашего разговора, но, как хорошо вышколенный слуга, не подал виду.

— Это Ждан — коротко представил лакея Гессе — Назначен вам для решения всех бытовых вопросов.

Генерал резко развернулся на месте, ушел не прощаясь.

— Не угодно ли чего вашему сиятельству? — Ждан не мог оторвать взгляда от Калеба — Могу на стол накрыть, если вы голодны? Только что есть господин Менелик? Повара ждут указаний. Буфет також работает, если что принести хмельного, все сделаем. Вещи отгладить, постирать…

Я почувствовал, как внутри меня вновь поднимается волна усталости. Выпить хотелось, но не стоило. Так и спиться недолго. Последние события, нервное напряжение от первой встречи с царской семьей — все это истощало. Но алкоголь — это путь в никуда. Мне нужна была ясность ума, а не туманное забытье.

— Проводи в покои, — я тяжело вздохнул

— Сей секунд, — сказал лакей и распахнул дверь. Нам выделили две комнаты рядом, моя была первой.

Покои оказались шикарными. Большая кровать под балдахином, отделанным тяжелым, пурпурным бархатом, возвышалась посреди одной из комнат, словно трон. На прикроватных тумбочках, инкрустированных перламутром, стояли массивные канделябры со свечами — впрочем в комнате было проведено электричество. Стены были обтянуты шелковыми обоями с изображением пасторальных сцен, а на полу лежал толстый, мягкий персидский ковер, по которому ноги ступали бесшумно.

А еще в комнате были словно случайные гости из другого мира, дорогие вазы эпохи Мин — их тонкий фарфор, расписанный синими и белыми узорами, казался хрупким и невесомым. Такую уронишь и все, ущерб на тысячи. Неподалеку, на небольшом столике, стояла коллекция миниатюрных китайских статуэток, изображавших драконов и божеств.

Богато живут Романовы. Сколько же у них денег? Этот вопрос, до этого лишь мелькавший на задворках моего сознания, теперь вспыхнул с новой силой.

А и правда, сколько? Я хорошо помнил, что сразу после революции 1905 года Романовы эвакуировали часть своих капиталов из России, переводя их в более стабильные и безопасные активы за рубежом. Они вложили эти деньги в бумаги Прусского консолидированного займа, открыв секретные счета в Германском имперском банке. И было тех ценных бумаг на десять миллионов золотых рублей! Это была астрономическая сумма, которая даже по меркам европейских монархий казалась крупной.

И это ведь только малая часть их капиталов, очень-очень малая. Я знал, что у них были и другие вложения — в английские, французские, американские банки, в недвижимость, в акции промышленных компаний. Кто говорил, что деньги — это кровь экономики? Маркс? Энгельс? Да, кажется, кто-то из них. И это было правдой. Много крови высосали Романовы из народа. И страна то и не простит им такого «вампиризма».

Я погнал эти мрачные мысли прочь, осознавая, что сейчас не время для подобной политэкономии. Что английские короли меньше высосали из всего мира? Там счет на сотни миллионов. Неважно, кто как себя вел в прошлом. Важно будущее!

Мне нужно было действовать. «Экспромт» с беременностью императрицы был, мягко говоря, рискованным. Но я надеялся сходу взять «Царское село». Наскоком. Можно проводить десятки спиритических сеансов, постепенно ломать психику Аликс и Никсы. Но не факт, что мне бы дали. Вокруг Романовых полно придворных группировок. Это и православные иерархи, с которыми мне только предстоит схлестнуться — поди они не одобрят «бесовщину» Менелика, эта и великие князья, чиновники… Нам надо было опережать события, идти на шаг впереди. И сейчас, после такого заявления, у меня было окно, которое я должен был использовать.

Вопрос первый: правильно ли я рассчитал беременность Аликс? Вторая мысль была куда более интригующей. Если она беременна, и об этом пока никто не знает, то это заявление Менелика было чудом, способным утвердить его авторитет раз и навсегда. Если нет — то это катастрофа, которая обернется нашим разоблачением и, возможно, чем-то куда более серьезным.

Я зашел в комнату к Менелику, тут тоже все было на высшем уровне. Калеб сидел на краю массивной кровати, золотой анк он снял и положил рядом. Лицо, до этого бледное, теперь порозовело. Я присоседился рядом, сказал на ухо шепотом:

— Здесь могут подслушивать. Не говори лишнего. Если что-то надо, напиши записку, я ее сожгу.

Медиум кивнул, зевнул. Я ему жестом показал, чтобы поспал, сам же отправился приводить себя в порядок в ванну. Да и насчет обеда надо было разузнать.

Уже под вечер, когда начали сгущаться сумерки, я занял наблюдательный пост возле окна. За ним уже сгущались сумерки, и огни Царского Села, освещение в парке, едва пробивались сквозь пелену мокрого снега, который опять повалил во дворе. Мой взгляд скользнул по горизонту. Где-то там, за тысячами верст, был Нью-Йорк, мой сын Джон, мои дела. Но сейчас все это было далеко. Я находился в самом сердце русской империи, на пороге великих, быть может, катастрофических событий. И мой ход, сделанный сегодня, мог решить все.

Окна комнаты выходили на задний подъезд дворца и было видно, что началась какая-то суета. Сначала приехал некто профессорского вида, бородка клинышком, пенсне, врачебный саквояж. Явно доктор. За ним прикатил второй, очень похожий. Неужели Боткин? Нет, вряд ли… Пробыли в Царском они где-то час, уехали вместе, в одном экипаже. Причем один из врачей бурно размахивал руками, явно чем-то впечатлен.

А когда уже принесли отутюженный фрак, все стало понятно — шоу быть.

Когда я с Менеликом спустился в Полукруглый зал анфилады, меня окутал плотный воздух, наполненный ароматами дорогих духов и чего-то еще, едва уловимого — возможно, запахом предвкушения, витающего над собравшимся обществом. Электрический свет заливал залы золотистым сиянием, отражаясь в зеркалах, в позолоте, в бриллиантах, украшавших шеи дам.

Портретный зал тоже был заполнен до отказа. Здесь собрались сливки петербургского общества — мужчины в мундирах с золотым шитьем, женщины в вечерних платья из тонкого шелка и бархата, переливающиеся всеми цветами радуги. Каждое движение сопровождалось шуршанием юбок, шелестом подолов, легким перезвоном драгоценностей. Их смех смешивался с низкими голосами мужчин, создавая гул, похожий на жужжание растревоженного улья.

Едва мы появились у входа шум в зале мгновенно стих. Это была не просто тишина, это было почти благоговейное молчание, наполненное изумлением и любопытством. Все взгляды, до этого рассеянные, теперь были прикованы к Менелику — к его высокой, худощавой фигуре, к его лицу, скрытому глубоким капюшоном, к золотому анку, что загадочно поблескивал на груди. Тут-то я понял. Нас ждет фурор.

Женщины, до этого погруженные в светские беседы, теперь завороженно смотрели на него, их глаза расширились, а губы приоткрылись. Мужчины обменивались недоуменными взглядами, пытаясь понять, кто перед ними — диковинный артист или истинный провидец. В воздухе повисло невысказанное напряжение, смешанное с благоговением и почти детским любопытством. Многие, кажется, невольно отступили на шаг, словно опасаясь прикоснуться к чему-то потустороннему, к чему-то, что выходило за рамки их привычного, рационального мира.

Менелик, сохраняя свое бесстрастное выражение лица, медленно двинулся вперед, его шаги были бесшумными, словно он не касался пола. А еще он делал вид, что принюхивается. Я шел рядом, чуть позади, словно тень, готовый в любой момент вступить в игру, но пока позволяя Менелику насладиться своим триумфом. Мы почти физически ощущали волну изумления, которая накрыла публику.

В этот момент, сквозь толпу к нам направились две женщины. Их платья, более яркие и смелые, чем у большинства дам, были украшены броскими цветами, а в манерах чувствовалась непринужденность, граничащая с вызовом. Они были высокими, статными, с темными, как вороново крыло, волосами, уложенными в сложные, но элегантные прически. Я узнал их по фотографиям из газет. Это были Стана и Милица — черногорские княгини, дочери короля Черногории Николы I, прозванные в обществе «черногорками» за свой неординарный характер, за свое увлечение мистицизмом и за свою способность влиять на императрицу Александру Федоровну. Первая мне уже писала в Париж, но я тогда не ответил.

— Граф ди Сан-Ансельмо! — воскликнула Стана, ее голос был звонким, прямо сопрано — Боже, как долго мы ждали вашего приезда! А это ваш знаменитый протеже Менелик Светлый⁈

Я поклонился, представил медиума. Тот как и договаривались, не проявил никакого интереса, прошел к накрытым столам, опять принюхался. Небось у Калеба слюнки текут — обедали мы скромно, борщ, да холодец.

— Наверное, Менелику у нас тут непривычно — в разговор вступила Милица. Она была постеснительнее своей сестры.

— Да, мерзнет — согласился я

Началась светская беседа ни о чем. Все окружающие внимательно прислушивались, но нам никто не мешал. Очень быстро беседа перешла на дар Менелика, его пророчества.

— Он — мост между мирами, и его прозрения… они часто поражают своей точностью — вещал я, наклоняясь вперед и даже незаметно заглядывая в вырез платьев княгинь. Зря они заказывали такое низкое декольте швеям? — Думаю, его пророчества очень скоро начнут сбываться!

— Уже начали… — Милица покраснела, тоже наклонилась ко мне, понизила голос — Лейб-медики все подтвердили! Аликс непраздна.

Бинго! Я попал в яблочко и сорвал джек-пот.

— Она даже сама не знала о своей беременности — поддакнула Стана тоже понизив голос — Невообразимый дар! Дорогой, граф! Вы просто обязаны привести своего протеже в наш салон. Мы по четвергам собираем журфиксы в Николаевском дворце. Умоляю!

Когда тебя просит такая хорошенькая, черноокая фея — как отказать? Дал согласие.

— Мы хотим присутствовать на сегодняшнем сеансе! — почти в один голос воскликнули обе княгини, их глаза загорелись еще ярче.

— Ваши светлости, — начал я, стараясь найти подходящие слова. — Список приглашенных уже составлен. Его утверждала сама императрица.

— Мы уверены, что для нас найдется место, — перебила меня Стана, ее улыбка была ослепительной. — Мы же друзья Аликс Нам просто необходимо там быть!

Я посмотрел на подошедшего Менелика. Он, кажется, был совершенно безразличен к происходящему — русского то он не знал, хотя и начал учить. Калеб продолжал играть на публику. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он уже видел нечто, скрытое от наших глаз. Или просто умело изображал отстраненность. В руках медиум постоянно теребил анк, пуская зайчики в глаза окружающим.

— Что ж, — произнес я, понимая, что сопротивление бесполезно. — Раз уж вы так настаиваете… Я уверен, мы найдем возможность.

— Отлично! — воскликнула Стана, ее лицо сияло от удовольствия. — Это будет незабываемый вечер! Мы должны, просто обязаны познакомиться с вами обоими ближе! И, граф, — она чуть понизила голос, ее взгляд стал еще более интригующим. — Вам понравится мой салон! Там собираются все самые интересные люди Петербурга. Мы могли бы устроить там еще один сеанс. Более… интимный, что ли. Без этой толпы, без лишних глаз.

— Я… я подумаю об этом, ваша светлость, — ответил я, стараясь выиграть время. Мне не нравилось, когда меня так явно подталкивали к действию. Да так настойчиво. Насколько я помнил, Стана уже не живет с мужем, герцогом Лейхтенбергским — тот предпочитает обитать в Ницце. А вот супруг Милицы — великий князь Петр Николаевич — мне вполне пригодится. Он хоть и болеет туберкулезом, но живо интересуется техникой, наукой, занимается архитектурой. Пожалуй, единственный стоящий человек из всех великих князей. Такими не разбрасываются.

— Итак, граф! — Стана положила руку на мою ладонь, ее пальцы, тонкие и сильные, сжали ее. Ничего себе нравы… — Вы должны пообещать! Это очень важно. Я буду ждать вас с Менеликом уже в этот четверг. Непременно!

В ее голосе звучала такая убежденность, такая неотвратимая сила, что я понял: отступать некуда. Она не отстанет, пока не получит то, что хочет. И вряд ли это все закончится только спиритическим сеансом… Но возможно, было даже к лучшему. Прямой контакт с «черногорками» — это именно то, чего я добивался. Они станут моими «агентами» при дворе. Я еще раз изучил вырез платья Станы. Да, тут крепкая трешка! Что же… Одним выстрелом — сразу двух зайцев.

— Хорошо, ваша светлость, я обещаю.

Стана улыбнулась, ее глаза сияли. Она, кажется, была абсолютно уверена в своей победе.

В Полукруглый зал зашел знакомый дворецкий, стукнул посохом, объявил: «Их Императорские Величества!».

Глава 23

Когда я с Менеликом появился в Палисандровой гостиной, там уже собрались Николай с Аликс и «черногорки». Гардины были задернуты, горели свечи, в центре стоял наш спиритический столик. Его инкрустированная перламутром поверхность, изображающая зодиакальные созвездия и фазы Луны, загадочно мерцала в полумраке.

Напряжение витало в воздухе, словно едва уловимый аромат. Царь выглядел бледным, его глаза были слегка воспалены. Императрица сидевшая рядом, была еще бледнее, ее тонкие руки нервно сжимали кружевной платочек с монограммой, а взгляд был прикован к Менелику. Она смотрела на него буквально, как кролик на удава.

— Граф, — начал Николай — мы… мы очень впечатлены. Ваши слова, утром… они оказались правдой.

— Духи, Ваше Величество, — произнес я, стараясь придать своему голосу максимально торжественный и загадочный тон, — они не обманывают. Они лишь открывают то, что скрыто от наших глаз. Правда, не всегда. Иногда духи бывают капризны, даже недобры. Хочу сразу об этом предупредить.

— Но… как? — прошептала Александра Федоровна. — Как господин Менелик… смог узнать… о моей ситуации без спиритического сеанса? Так быстро?

Я пожал плечами, изображая глубокую задумчивость. Мне нужна была красивая, но туманная легенда, которая бы еще больше возвысила Калеба в их глазах.

— Это, Ваше Величество, — начал я, — тайна. Такие медиумы, как Менелик видят скрытое от нас — нити судьбы, эманации тонких энергий. Они видят свет новой жизни, которая только зарождается.

Наступила тишина. Николай и Аликс переглянулись с «черногорками», их лица выражали смесь удивления и глубокой, почти благоговейной веры.

— Мы хотим узнать больше, граф, — произнесла Александра Федоровна. — О господине Менелике. О его даре, о его происхождении. Расскажите все, что знаете.

К этому разговору я был готов:

— Ваше Величество, — начал я, — господин Менелик, необыкновенный человек. Он родился в глубинах Африки, в племени балуба. Его мать, великая жрица, произвела его на свет во время великой грозы, когда небо раскололось молнией. В тот миг ослепительная вспышка озарила хижину, и все присутствующие увидели, как дух-молния на мгновение вошел в тело младенца. Старейшины истолковали его альбинизм не как проклятие, а как знак. Он был отмечен самим небом. Его кожа и волосы — цвет облаков и лунного света, а глаза — как вода, в которой отражается небо. Он был неприкасаем для солнца, но стал родным для духов. С детства Менелик видел то, что было скрыто от других: тени предков у костра, шепот духов в листве. Его дар был одновременно благословением и тяжким бременем.

Я говорил медленно, размеренно, словно читая древнюю легенду, вгоняя царскую чету в некое подобие транса. Лица Николая и Аликс были полны благоговения. Черногорки тоже «поплыли».

— Он обучался у слепой целительницы, которая говорила: «Ты видишь мир таким, каким его видят духи, без цвета плоти, только цвет души». Однажды, когда в деревню пришли чужеземные охотники за слоновой костью, старейшины попросили Менелика обратиться к духам предков за защитой. В трансе он объявил, что духи требуют, чтобы чужеземцы ушли, иначе река высохнет. Охотники, насмехаясь, остались. На следующее утро река и впрямь обмелела. Испуганные и разгневанные чужеземцы обвинили мальчика в колдовстве. Племя, опасаясь мести белых людей, было вынуждено изгнать его, дабы он не навлек на них гибель. Дар Менелика спас его жизнь, но лишил дома. Изгнанный, он бродил по саванне, живя предсказаниями. Его путешествия затронули всю Африку. Он посетил копии царя Соломона, был в Гизе. Там он в полнолунье, поднялся на пирамиду Хеопса, прося у духов предков благословения. Заночевал на вершине. В ту же ночь ему явился дух-сфинкс и даровал вот этот анк, — я указал на золотой символ на груди Калеба.

Дальше я рассказал о нашем «знакомстве» во время моего визита в Египет, о приглашении посетить Европу. Все присутствующие слушали, не отрывая от меня глаз, их лица были полны изумления. Они, кажется, полностью погрузились в эту историю, приняв ее за чистую монету.

— А… а он не может… — начал Николай, его взгляд скользнул по черногорским княгиням, затем по жене, — не может ли он призвать… кого-то из… наших предков? Например, моего отца?

Вот он! Самый опасный, самый рискованный запрос. Но мы были готовы. Я медленно покачал головой, изображая легкую озабоченность.

— Ваше Величество, духи — не всегда приходят по зову. Но мы можем попробовать. Сила и искренность нашего намерения, чистота наших помыслов — вот что служит ключом.

— Граф, — перебила меня Александра Федоровна, ее голос был полон отчаяния, — мы так нуждаемся в его совете. Так нуждаемся в наставлении!

— Менелик сделает все, что в его силах.

В этот момент Николай, видимо, решив подстраховаться, произнес:

— Может быть, нам стоит пригласить кого-то из ученых? Специалистов по Африке, кто владеет суахили? Они может быть могли бы нам помочь. Я пошлю флигель-адъютанта в Академию наук.

Мое сердце ухнуло в пятки. Так… Спокойствие, только спокойствие. Вряд ли в Питере быстро найдется специалист по суахили.

— Ваше Величество, — произнес я, стараясь говорить максимально убедительно, — ученые… слишком привязаны к рациональному миру. Они не понимают тонких материй, они не верят в загробный мир. Вы и сами знаете, сколько среди ученых атеистов. Их присутствие лишь отпугнет духов.

Я сделал паузу, затем, не дожидаясь ответа, повернулся к лакеям:

— Погасите все светильники, — произнес я, — Пусть останется лишь одна свеча на столе. И зажгите ладан.

Слуги, словно подчиняясь невидимой команде, поспешно принялись выполнять мои указания. Запах ладана, терпкий и сладкий, наполнил воздух, смешиваясь с ароматами старого дерева и дорогих духов. Мы сели за столик, приготовились. Я откинул педали, медленно кивнул Менелику:

— Соединим руки. Образуем круг. Энергия должна течь беспрепятственно.

Я почувствовал, как рука императрицы, лежащая в моей левой, слегка дрожит. Волнуется! Рядом с ней сидела Стана, ее взгляд был прикован к Менелику, а на лице читалось лихорадочное предвкушение. Справа от меня, через Милицу, сидел Николай. Калеб закатил глаза, оставив лишь белки, прорезанные тонкими алыми прожилками, начал говорить гортанным голосом. Все дружно вокруг вздохнули.

— Мы взываем к тем, кто обитает за завесой — начал «переводить» я — Мы, собравшиеся здесь с открытыми сердцами, просим вас — явитесь. Дайте нам знак.

Я нажал правую педаль. Раздался чистый, металлический стук, прозвучавший прямо из-под столешницы. Александра Федоровна вздрогнула, черногорки ахнули. Николай тоже слегка дернулся.

— Мы взываем императора Александра Третьего, — повторил я, и снова раздался стук — на этот раз двойной.

Менелик начал издавать низкие, гортанные звуки. Сначала это был просто протяжный стон, затем он перешел в поток быстрых фраз. Его голос изменился, стал более глубоким, дребезжащим, словно исходящим не из человеческих легких.

— Дух здесь, — перевел я, и тут же «вдарил» по аудитории:

— Никса, несчастный, зачем ты вызвал меня из небытия?

Глаза Николая расширились, он затрясся, попытался вырвать руку из захвата, но Милица ему не дала. Смелая!

— Papa, почему я несчастный⁈ — его голос был полон испуга.

Я дал педалью знак Менелику на долгую, пространную тираду. Тот, войдя в раж, закатил глаза еще сильнее:

— Страшные испытания ждут тебя и Россию, — начал я вещать, стараясь придать своему голосу максимально мрачный, пророческий тон. — Умолкнет слово истины, и останется лишь эхо в медных устах. И будет эхо то звать к славе, но слава обратится ржавчиной. Перестанут плакать матери, ибо слезы их превратятся в лед в очах. И возьмут сыновей на страшную, небывалую войну. Остановятся реки, и обратятся они в кровь. Все твоим безволием Никса.

В гостинной воцарилась гробовая тишина. Николай затрясся еще сильнее, начал кусать губы. Моя цель — напугать их до смерти — была достигнута. Как бы даже не переборщить…

— Что… что же мне делать⁇

— Молиться. Бог милосерден, может простит.

— Я молюсь! Почти каждый день хожу к причастию, прошу Бога о помощи.

— Проси о просветлении ума! Много зла вокруг тебя, много порчи.

— Порчи⁈

— Наговоры и проклятия. Берегись сглаза!

— Дух… дух уходит, — произнес я, стараясь придать своему голосу драматизма. — Ему тяжело находиться в нашем мире.

В этот момент Александра Федоровна, до этого сидевшая в оцепенении, внезапно проявила смелость. Ее лицо, бледное и осунувшееся, было полно решимости.

— Родится ли летом наследник⁈ — воскликнула она, ее голос был сдавленным, но твердым.

Это был явно,ее главный вопрос, самая сокровенная мечта и надежда. И я был готов дать ей ответ, который она запомнит надолго.

Я нажал педаль, заставляя столик стукнуть один раз. Менелик издал короткий, гортанный звук.

— Будет еще одна девка, — произнес я, стараясь сохранить максимально бесстрастное выражение лица. Александр 3 был грубоват, должно зайти. Так и случилось, никто даже не возмутился.

— Дух почти ушел, — произнес я, пользуясь замешательством. — Можно задать последний вопрос.

Николай, словно очнувшись от транса, поднял голову. Его глаза были полны отчаяния.

— Папа! Не уходи! — громко прошептал он. — Что мне делать? Мне так трудно одному… Что мне делать⁈

Это был его крик о помощи, крик потерянного ребенка. И я был готов дать ему «отеческий» совет. Я просигнализировал Менелику, тот, словно по команде, издал пронзительный крик, согнулся, изображая нестерпимую боль.

— Медиум уже не может удерживать дух Александра, — перевел я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально трагично. — Он на пределе своих сил.

Менелик продолжал корчиться, его тело сотрясалось от «боли». Калеб явно переигрывал, но в полумраке этого никто не замечал. Или не хотел замечать.

Что же… Как говорил Штирлиц, всегда запоминается последняя фраза.

— Вестники посланы! Услышишь ли ты их глас?

Туманно, но сойдет. Остальное Никса сам додумает.

Едва я закончил говорить, Менелик, словно сраженный молнией, разорвал круг и рухнул со стула на ковер. Аликс вскрикнула, Николай вскочил на ноги.

В гостиной началась суматоха, забегали лакеи.

— Унесите его — скомандовал я, чувствуя, как внутри меня все ликует. Сработало! — Ему необходим покой!

Слуги осторожно подняли Калеба, вынесли его из гостиной. Я, пользуясь всеобщим замешательством и не спрашивая разрешения, скользнул за ними. И правильно сделал. Ибо лакеи вызвали доктора. Не кого-нибудь, а лейб-медика двора — Николая Александровича Вельяминова. Лысый, с казацкими усами доктор оказался весьма деловым, активным. Послушал сердце Калеба, замерял пульс.

— Частит — вынес вердикт Вельяминова, поинтересовался кто я такой. Представился другом Менелика, обрисовал его приступы.

— Покой. Только полный покой — вынес диагноз врач — Никаких посетителей, сеансов. Выпишу настойку пустырника, еще успокаивающих препаратов. Как встанет на ноги — прогулки по парку, рыбалка. Сеансы запрещаю, да-с. Эта экзальтация не доведет до добра!

Как лейб-медик ушел, я пожал руку Калебу, прошептал на ухо:

— Отлично сработано. Ты был великолепен. Отдыхай, теперь ты не скоро понадобишься.

— Что же мне делать⁈

— Читай книги, гуляй, ты вроде писать планировал? Только давай, на суахили. Я уверен, что все бумаги тут досматривает Гессе.

— Вот тебе моя «микстура»! — я достал из кармана небольшой пузырек — внутри, разумеется, был дорогой французский коньяк.

— Выпей, — произнес я. — Тебе сейчас это необходимо. Восстановить силы.

Калеб сделал большой глоток, его лицо тут же расцвело.

— Благодарю, Итон. Это как никогда кстати.

Я оставил его на попечение охраны и слуг. Сам же, глубоко вздохнув, вернулся в гостиную. Предстоял второй тайм нашего матча.

Атмосфера в Полукруглом зале была наэлектризованная. В центре образовалось несколько кружков. Самый большой — вокруг бледного и осунувшегося Николая. Он, с трясущимися руками, размахивая горящей папиросой, рассказывал, как прошел сеанс. Рядом его дублировала супруга. Возле окна щебетали «черногорки».

Стоило мне появиться в дверях, как вокруг меня образовался общий круг. Все взгляды были прикованы ко мне, аристократы ловили каждое мое слово.

— Граф, граф! — восклицали они, — Что это было? Невероятно! Потрясающе!

— Как себя чувствует Менелик? — самый главный вопрос задал Николай

— Его осмотрел лейб-медик. Он очень истощен. Сказал мне, что таких тяжелых сеансов у него еще не было. Да и духов императоров он еще не вызывал. Думаю, ему понадобится неделя на восстановление.

Меня начали знакомить с аристократами, генералами, великими князьями. Каждый хотел узнать о своем будущем, каждый хотел договориться, как и черногорки, о сеансе с Менеликом. Тут же составили «лист ожидания» — кто первый получит медиума, кто второй… Сразу стала понятна местная иерархия.

От обещал никто не обнищал. Я всех расплывчато обнадеживал: все будет, ко всем заглянем, но энергия Менелика не безгранична, прошу понять и простить.

Лакеи начали разносить шампанское. Струнный квартет, до этого тихо сидевший в углу, заиграл легкую, ненавязчивую музыку. Напряжение, до этого витавшее в воздухе, немного спало, но общая атмосфера все еще не соответствовала празднику. Никто не пошел танцевать, все разбились опять на несколько кружков, но на сей раз по гендерному признаку. Женщины окружили царицу и черногорок, обсуждая пророчества и свои надежды. Мужчины же потащили меня в курительную комнату.

Она оказалась огромной, с тяжелыми кожаными креслами и резными дубовыми панелями, украшающими стены. На низких столиках, расставленных по периметру, стояли хрустальные графины с темным ромом «Гавана», коробки с кубинскими сигарами.

Камин, сложенный из темного мрамора, уютно потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени.

Все присутствующие четко разделились на две группы. Первую составляли великие князья. Слева, рядом с царем, сел великий князь Владимир Александрович — дядя Николая. Высокий, громогласный, командующий гвардией, он подавлял присутствующих своим напором. Рядом с ним, словно противовес, сидел толстый и отдышливый великий князь Алексей Александрович — генерал-адмирал, хозяин русского флота. Его лицо было красным, а дыхание — прерывистым. Он постоянно вытирал пот со лба платком и очень быстро начал наливаться ромом. Еще быстрее, чем Николай. Третьим был председатель Государственного совета — великий князь Михаил Николаевич. Седой, самый старший из всех присутствующих. Он, кстати, больше всех интересовался спиритизмом и мистикой — сразу попробовал меня «на зуб». Начал задавать мне вопросы о Менелике, его даре, происхождении.

Вторая группа — высшие чиновники империи — четко отделилась от великих князей, засев в креслах напротив них. Это был председатель Комитета министров Иван Николаевич Дурново, настоящий патриарх с густой бородой а-ля Ной, расчесанной на две стороны. Рядом с ним сидел барон Фредерикс — министр императорского двора. Растительность на его лице тоже впечатляла — усы были распушены и вытянуты в сторону, как у персонажа мультфильма про барона Мюнхгаузена. Эти двое мало интересовались Менеликом, больше расспрашивая о страшных пророчествах Александра III. Оба были настроены крайне скептически, пытаясь подловить меня на противоречиях.

— Граф, — начал Дурново, его голос был низким, раскатистым, — вы говорите о великой войне, о крови, о реках, которые остановятся. Но ведь это, как бы сказать, это слишком обще. Такое можно сказать о любой войне. Неужели дух Императора не мог быть… более конкретным? Какая война? С кем и когда?

Глава 24

Я чувствовал, как внутри меня нарастает раздражение. Эти двое высших чиновников империи были настоящими скептиками, их было трудно переубедить. Они не верили в мистику, не верили в пророчества, они верили только в факты и цифры. И я понял, что каши с ними не сваришь, от обоих нужно избавляться. Интересно, а почему тут нет Витте? Он в опале?

— Духи, господа, — произнес я, стараясь говорить максимально убедительно, — они видят не конкретные детали, а общую картину. Они видят энергию, мистические потоки, которые направляют мир. А детали… детали мы создаем сами. Бог даровал нам свободу воли ведь не просто же так…

Надо сказать, я уже поднаторел выдавать в эфир эзотерическую чушь, но так, чтобы она звучало красиво и авторитетно.

— Ну а что насчет «ржавчины»? — вмешался Фредерикс, его усы, казалось, дернулись. — Что это значит? Неужели это про власть⁇

Я уже начал терять терпение. Но, как ни странно, меня спас сам Николай. Царь, до этого сидевший в углу, погруженный в свои мысли, принимая стакан за стаканом, очень быстро набрался рому и захмелел. Его лицо раскраснелось, глаза затуманились.

— Граф, граф! — воскликнул он, поднимаясь с кресла. — Вы c Менеликом настоящие провидцы! Я вам… я вам так благодарен!

Николай, с трудом держась на ногах, снял с пальца руки кольцо с большим бриллиантом, попытался его вручить мне в качестве благодарности.

— Это… это вам! — произнес он, протягивая драгоценность.

Но кольцо, не удержавшись в его пальцах, выскользнуло, упало на пол и покатилось под стол.

Началась суматоха. Два лакея, бросившись к столу, столкнулись лбами, пытаясь достать кольцо. Все присутствующие почувствовали неловкость, натужно засмеялись. Великий князь Владимир Александрович, спасая ситуацию, подхватил Николая под руку, увел из курительной.

Я, воспользовавшись моментом, забрал кольцо у лакея, слегка поклонился оставшимся гостям и не дожидаясь реакции, поспешно вышел из курительной комнаты. Моя миссия на сегодня была выполнена — можно было отдохнуть.

Я проснулся с первыми лучами ноябрьского солнца — они осветили тяжелый балдахин над моей головой. Воздух в комнате был прохладным, чуть спертым, справа от кровати тикали большие напольные часы. Почти девять. Проведя рукой по шелковому одеялу, я на мгновение почувствовал себя чужим в этом мире. Здесь все чересчур роскошное. Мои мысли, еще не до конца освободившиеся от сновидений, возвращались к Джону, к делам поместья и банка… Я дал себе обещание, сегодня же связаться с Кузьмой и узнать все насчет ветрянки. Прошло улучшение или нет…

Однако, отгоняя эти тяжелые мысли, я осознал: теперь я здесь, в сердце Российской империи, и самое вадное еще только впереди, я уже не смогу свернуть с пути, который выбрал.

Служба при дворе началась уже с самого утра. Едва я успел подняться с кровати, надеть халат, как в дверь моей спальни постучали.

— Ваше сиятельство, — раздался приглушенный голос Ждана. — Доброе утр. Изволите ли чего?

— Да, Ждан, — отозвался я, поправляя халат, что лежал на спинке кресла. — Принесите ка мне кофе. Надо проснуться.

Вскоре на пороге появился Ждан, сопровождаемый двумя другими слугами. Один нес серебряный поднос с кофейником, молочником и хрустящей выпечкой, другой — таз с горячей водой и свежими полотенцами. Утро в Царском Селе начиналось с церемоний, даже для гостя. Мне принесли английские бритвы, душистое мыло, одеколон.

Я побрился, умылся. Потом пил кофе, глядя в окно, за которым виднелись заснеженные деревья парка — ночью похолодало и все затянуло инеем. Вновь и вновь возвращался мыслями к вчерашнему вечеру. Дух Александра III, пророчество о беременности императрицы произвело на дворцовую публику эффект разорвавшейся бомбы. Теперь все будут верить Менелику, и, что не менее важно, мне. Это было очень хорошо.

Едва я закончил с кофе, как в дверь вновь постучали. На этот раз это был дворецкий, высокий, чопорный мужчина в черном фраке. Он держал в руках небольшой серебряный поднос, на котором лежал запечатанный конверт.

— Граф, Ваше сиятельство! — произнес он, его голос был низким и совершенно лишенным каких-либо эмоций. — Его Императорское Величество Государь Николай Александрович и Ее Императорское Величество Государыня Императрица Александра Федоровна приглашают вас к завтраку.

Я принял конверт, поблагодарил. Дворецкий, поклонившись, остался стоять в дверях. Открыв конверт, я прочитал текст приглашения, написанный на тонкой, плотной бумаге, с вензелями императорской семьи.

— Мне надо написать ответ или достаточно устного согласия?

— Достаточно устного, я передам — дворецкий ушел, я отправился

к Калебу. Мой медиум, как оказалось, тоже наслаждался своим новым положением. Он читал один из медицинских журналов, что я ему посоветовал. Его лицо выражало глубокую сосредоточенность, он даже что-то записывал. Когда я вошел, он отложил карандаш, посмотрел на меня с ожиданием.

— Все идет отлично, Менелик, — произнес я, запинаясь, на суахили. — Завтракаю с императорской семьей. Вот держи.

Я передал вчерашний перстень Калебу.

— Мне⁈

— Думаю, царь хотел, чтобы этот бриллиант был у тебя. Почти уверен в этом.

Я посмотрел на часы — пора было идти. Опаздывать нельзя.

Ждан проводил меня Малую белую столовую, где уже был накрыт завтрак. Высокие окна, выходящие в парк, были занавешены легкими кисеями, сквозь которые проникал мягкий, рассеянный свет. Стены были окрашены в нежно-голубой цвет, украшены акварелями с изображениями видов Царского Села, а на полу лежал толстый, мягкий ковер с восточным узором. В центре зала стоял большой овальный стол из светлого дерева, покрытый белоснежной скатертью. На нем были расставлены серебряные приборы, тончайший фарфор с имперским вензелем, хрустальные графины с соками и молоком, а также разные паштеты, холодная телятина, свежий хлеб…

Почти сразу пришел Николай с императрицей, я поклонился. К моему удивлению за стол посадили старшую дочку царской семьи — Ольгу. Девочка явно дичилась меня, но няня быстро заняла ее завтраком.

Николай выглядел бледным, глаза были слегка воспалены, а движения чуть замедленными. Похмелье, несомненно, давало о себе знать. Аликс была поживее, обмахивалась веером, шутила. Спросила, как мне спалось на новом месте.

— Замечательно, Ваше Императорское Величество! Спал как ребенок.

— В узком кругу, можно без титулов — тут же отреагировала Аликс. И этому удивился даже Николай.

Слуги, в безупречно накрахмаленных фраках, бесшумно скользили по залу, подавая блюда. Завтрак в царской семье, как я быстро понял, был обильным, но не слишком изысканным. Помимо паштетов, хлеба, на столе стояли тарелки с кашами — гречневой, и овсяной, — а также традиционные русские блины с икрой и сметаной. Еще были сыры, мед, домашнее варенье. Горячее подавали отдельно: яичница с беконом, сосиски, мясные рулеты. Все это выглядело очень по-домашнему, но в то же время чувствовалась рука профессионального повара и изобилие, присущее императорскому столу. Николай, как мне показалось, предпочитал простые блюда — кашу, яичницу, и лишь в конце принялся смаковать кофе. В процессе, царская семья устроила мне вежливый допрос.

— Граф, — произнесла Александра Федоровна — Мы вчера… очень много говорили о вас. И о вашем… друге. История Менелика удивительна, но вы нам ее поведали. Расскажите немного и о себе. Вы ведь американец?

Ее взгляд был внимательным, проницательным, словно она пыталась заглянуть в самые глубины моей души.

Я коротко рассказал о себе, избегая излишних подробностей.

— Мои предки были русскими староверами. Переехали на Аляску, когда она еще принадлежала России. Затем я жил в Штатах, занимался бизнесом, осваивал новые земли. Много путешествовал, повидал свет. Поучаствовал в золотой лихорадке на Юконе.

— Неужели? — удивился Николай. — Она ведь еще продолжается? Я слышал, что на Аляску едут новые старатели.

— Прииски работают — согласился я — Но основное, легко добываемое золото уже намыто. Боюсь, чечеко — так называют молодых старателей — уже нечего делать на Юконе и Клондайке. Продовольствие очень дорогое, дрова зимой тоже…

От царской семьи посыпались новые вопросы и я почувствовал себя увереннее. С удовольствием рассказал о Доусоне, о старателях, о трудностях добычи, о человеческой жадности, о безумных богатствах, которые сваливались на головы вчерашних бродяг. Я говорил о том, как дикий, нетронутый Юкон превратился в кипящий котел страстей, где каждый день был борьбой за выживание и за место под солнцем.

— А были ли какие-то забавные истории на вашем поприще старателя? — поинтересовалась Аликс

Я задумался.

— Да была. Жил в Доусоне один прохиндей. Звали его Джим Уэсли.

Он заходил в бар с красивой собакой и рассказывал бармену, какая она замечательная — чистокровный представитель породы и победитель выставок. Потом Уэсли просил бармена последить за собакой, пока он сам будет на деловой встрече. Пока старателя не было, в бар заходил его компаньон и просил бармена продать ему собаку, потому что именно такую он ищет уже несколько лет. Бармен отказывался: «Дождитесь хозяина». Компаньон говорил, что будет ждать в отеле через дорогу с тремя сотнями долларов, и уходил. После этого возвращался Уэсли — якобы прогоревший на деловой встрече. «У меня совсем нет денег. Может, вы купите у меня собаку? Отдам за жалкие 250 долларов!», — предлагал он бармену, а тот, зная, что совсем недалеко его ждут 300, быстро соглашался.

В отеле его, конечно, никто не ждал, а собака была обычной дворнягой.

Николай с женой засмеялись, а я продолжил:

— Этот Уэсли умудрился продать богатому старателю, куриные кусочки по цене золотого самородка. Именно из этой истории пошел термин «куриный наггет», т.е. самородок.

Беседа стала более непринужденная, Николай и Аликс слушали меня очень внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы.

— А у нас ведь тоже есть богатые прииски, — произнес царь, задумчиво поглаживая бородку. — На Урале, на Лене. Там тоже золотая лихорадка. И много беспорядка. Были даже вынуждены привлечь казаков их охранять.

Я кратко, но емко рассказал о своем опыте шерифа на Юконе, о том, как удалось навести порядок, обуздать преступность, организовать добычу. Николай слушал, кивал каждому моему слову. Спросил, как я получил графский титул. Скрывать не стал, но и вдаваться в подробности тоже. Все-равно ему доложат — рассказал про тесные связи с римским престолом. Чем явно набрал еще очков в глазах царской семьи.

— Очень интересно, граф, — произнес он, когда я закончил свой рассказ. — Очень. Мне кажется, у вас есть талант к организации дел.

Завтрак, оживленный рассказами о золотой лихорадке, пролетел незаметно. Няня поклонившись, увела Ольгу, Николай встал.

— Граф, — произнес он, обращаясь ко мне. — Если вы не возражаете, я хотел бы пригласить вас в свой кабинет. У меня есть несколько вопросов, которые мне хотелось бы обсудить с вами приватно.

Я кивнул, понимая, что это — продолжение вчерашнего сеанса.

Александра Федоровна, до этого молча наблюдавшая за нами, внезапно улыбнулась.

— Дорогой, — произнесла она, ее голос был мягким, но в то же время в нем читалась некая властность, — Как закончишь, зайди ко мне, я хочу узнать все первой!

Николай, слегка кивнув, повел меня по коридорам дворца. Мы миновали несколько залов, затем поднялись по широкой мраморной лестнице. Наконец, лакей распахнул тяжелую дубовую дверь, и мы вошли в его кабинет. Мнда…

Комната оказалась не такой, какой я ее себе представлял. Я ожидал увидеть пышный, богато обставленный кабинет, с массивной мебелью, дорогими картинами, книжными шкафами. Вместо этого я попал в относительно скромное, но очень функциональное помещение. Стены были отделаны светлыми деревянными панелями, а на полу лежал простой, но добротный ковер. В углу, у окна, стоял большой письменный стол, заваленный бумагами, картами, книгами. Рядом с ним — несколько стульев, обитых зеленой кожей. И, как для меня не странно — приемной не было, секретаря тоже. Это было поразительно. Царь, правитель огромной империи, работал в одиночестве.

— Ваше Величество, — произнес я, не сдержав удивления, — я вижу, вы работаете без секретаря. Это довольно необычно.

Николай, слегка улыбнувшись, пожал плечами.

— Меня так приучили, граф. С самого детства. Мой отец, император Александр Третий, — его голос стал чуть мягче, — считал, что я сам должен вести записи встреч с чиновниками. Для поручений есть флигель-адъютанты. Они же помогают мне иногда с документами.

— И архив тоже самостоятельно⁇

— Да. Мне очень помогает дневник. Я записываю туда все свои мысли, свои решения, наблюдения. Это позволяет мне систематизировать сведения и обдумывать решения.

Он указал на толстый кожаный томик, лежавший на столе, рядом с письменными принадлежностями.

Я внутренне усмехнулся. Дневник… да, тот самый, знаменитый дневник Николая II, который впоследствии будет опубликован и не содержащий ни единой ценной мысли. «Стрелял ворон и проч.», — эти слова, ставшие символом его правления, мелькнули в моей памяти.

— Ваше Величество, — произнес я, стараясь говорить максимально деликатно, — Я не представляю себе свою работу без секретаря. Если позволите…

Я дождался кивка, продолжил:

— Думаю, что вам следовало бы завести личного секретаря. Человека, который бы вел журнал посещений, планировал встречи, делал стенограммы, систематизировал ваш архив. Это бы значительно разгрузило вас, позволило бы сосредоточиться на более важных вопросах.

Я говорил медленно, тщательно подбирая слова, чтобы мои предложения не звучали как критика его работы. Николай слушал, его лицо выражало задумчивость.

— Возможно, вы правы, граф, — произнес он, поглаживая бородку. — Я и сам об этом думал. Но кого же взять? Это должен быть человек надежный, преданный, способный хранить тайны. И, разумеется, компетентный. Кого не приблизь — это будет представитель той или иной группировки при дворе.

Понимает ситуацию. Не безнадежен. Я выдержал паузу, затем, словно невзначай, произнес:

— Если вы позволите, Ваше Величество, я мог бы предложить вам одного человека. Моего шурина, Артура Корбетта. Он молод, но энергичен, обладает острым умом, отличными организаторскими способностями. Он был моим личным секретарем в Америке, полностью вел мои дела. И он очень предан мне. Полностью ручаюсь за него. К тому же… он человек новый в России, не принадлежит ни одной группировке.

Николай посмотрел на меня, его взгляд был прямым, пытливым.

— Ваш шурин знает русский?

— Он учит его уже второй месяц, Ваше Величество. И уже довольно сносно говорит, отвечает. Мы с ним много занимаемся.

— Что же — произнес Николай, его голос был задумчивым. — Давайте его посмотрим. Батюшка сказал, что вы с Менеликом вестники мира духов и я должен вас слушаться…

Я не смог сдержать легкого изумления. Вот прям так слушаться⁇ Мои брови непроизвольно поползли вверх.

— Ваше Императорское Величество, — ответил я, стараясь придать своему голосу соответствующую ситуации торжественность, — духи избирают своих вестников по неведомым нам путям. Если же они возложили на нас священную ношу помогать вам во всем, мы не можем ей противиться.

Николай кивнул, его лицо просветлело. Он, кажется, ощутил глубокое облегчение, словно тяжесть свалилась с его плеч. Для него мои слова были не просто вежливой фразой, а подтверждением некоего божественного плана.

— Очень хорошо, граф, — произнёс он, уже более уверенно. — Именно так я все и чувствую. Мне нужна ваша помощь. Много сложных вопросов, требующих решения. Слишком много.

Царь слегка нахмурился, его взгляд скользнул по стопкам бумаг, лежавших на его письменном столе — да у него похоже завал с делами.

Николай позвонил в звоночек, явился дворецкий.

— Вызовите дежурного флигель-адъютанта, — приказал император. — Мне необходимо сделать распоряжения.

Дворецкий удалился, и через несколько минут в кабинет вошел ротмистр Василий Орлов, тот самый, что встречал нас на вокзале. Он был одет в строгий, безупречно отглаженный мундир, его обычно румяные щеки были чуть бледнее обычного, похоже он вчера тоже злоупотреблял. Увидев меня рядом с императором, он едва заметно вздрогнул, но быстро взял себя в руки, вытянувшись во фрунт.

— Ваше Императорское Величество! — звонко произнёс Орлов.

— Василий Александрович, — начал Николай, — Граф ди Сан-Ансельмо отныне будет моим личным советником по многим вопросам. Прошу вас, немедленно выделите и подготовьте ему кабинет рядом с моим. Чтобы мы могли работать сообща. Выполняйте все его просьбы.

На лице Орлова отразилась смесь изумления и замешательства. Он, кажется, не мог поверить своим ушам. Личный советник? Да ещё и американец? И кабинет прямо под боком у Государя? Это было настолько из ряда вон выходящим событием, что его воспитанное спокойствие пошатнулось.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он, слегка заикаясь, — но… Граф? Личный советник?

Николай, заметив его растерянность, слегка улыбнулся.

— Да, Василий Александрович. Граф и его протеже — Менелик — будут помогать мне по различным вопросам. Они оба — люди глубокого ума и широких познаний. Прошу вас, немедленно приступить к исполнению моих распоряжений.

Орлов, ещё раз бросив на меня удивлённый взгляд, поклонился и поспешно удалился. Похоже, моя карьера при русском дворе начиналась весьма стремительно.

Через час я уже осваивал свой новый кабинет. Он располагался всего в нескольких шагах от личных покоев Николая. Комната была просторной, светлая, окна смотрели на главное крыльцо — можно было наблюдать, кто приехал на прием, кто уехал… Стены были отделаны тёмными деревянными панелями, искусно украшенными резьбой, был свой камин и книжные шкафы. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из красного дерева, инкрустированный позолотой. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, была безукоризненно чиста, лишь стопка свежих бумаг и письменный прибор с пресс-папье ожидали своего нового хозяина. За столом стояло кресло, обитое дорогой зеленой кожей, а по бокам — два таких же кресла для посетителей.

Я оглядел комнату. Жить можно. Работать тоже. Мой взгляд скользнул по массивным книжным шкафам, занимавшим одну из стен. Книги в них были старые, некоторые в кожаных переплётах с золотым тиснением. Я подошёл ближе, вытянул один из томов. Это была толстая энциклопедия по русской истории, изданная ещё при Александре III. Открыв её, я обнаружил, что страницы даже не были прорезаны. Это означало, что книга никогда не открывалась, никогда не читалась. То же самое было и с другими томами: справочниками по географии, философии, иностранным языкам. Похоже, кабинет использовался скорее для вида, чем для реальной работы.

— Василий Александрович! — я повернулся к Орлову, который стоял в дверях, прислонившись к притологке и разглядывал мои передвижения по кабинету.

— Да, ваше сиятельство!

— Можно просто Итон. Так вот, мне необходима своя телеграфная линия. Телефон, я вижу, уже есть. Но телеграф — это первейшая необходимость. И хотелось бы обзавестись подробной картой России и мира. Чтобы я мог их повесить на стенах. И, пожалуйста, пусть слуги по утрам приносят мне все основные русские газеты — Ведомости и так далее. Я хочу быть в курсе событий.

Орлов кивнул, в его глазах стоял скепсис. Похоже он был не рад такому активному началу моей деятельности. Ничего, привыкнет. Тут многих теперь ждут сильные перемены.

Через несколько часов телеграфист закончил монтаж аппарата, заглянул ко мне и телефонист — выдал адресную книгу, включая номера государственных служащих в разных ведомствах. Чуть позже принесли и карты. Я лично помог их развесить: одна, с подробным изображением Российской империи, заняла всю центральную стену, другая, карта мира, расположилась напротив, открывая обзор на все континенты.

Сразу после этого отправил телеграммы. Кузьме, затем в банк. Еще одну послал в отель Артуру и Картеру. Последнего попросил «знакомую вам персону» и доставить ее в Царское Село. Речь шла про Волкова из агентства Пинкертона. Тот должен был кое-что для меня подготовить, и я с нетерпением ждал встречи. Ответных телеграмм не было, надо было чем-то себя занять. Я сходил проверить Калеба, вернулся обратно.

А тут Ждан занес стопку свежих газет. «Новое время», «Петербургский листок», «Русское слово». Я попросил себе крепкого чая и погрузился в чтение. Мой взгляд быстро скользил по заголовкам, выискивая знакомые имена и события. И о сюрприз: уже на первых страницах «Петербургского листка» я обнаружил то, что ожидал.

«В Петербург прибыл известный американский магнат — Итон Уайт. Его имя связывают с феноменальным успехом на золотых приисках Юкона, где он сумел превратить дикий, нетронутый край в процветающий центр добычи золота. Однако, не только деловые интересы привели графа в столицу Российской империи. Он привез с собой восходящую звезду спиритизма — Менелика Светлого. Провидец из далёкой Танганьики, отмеченный духами с самого рождения, чьи пророчества уже потрясли Париж и Берлин, теперь готов предстать перед петербургским обществом. Как сообщают наши источники, его дар способен приоткрыть завесу над тайнами прошлого и будущего, указать путь заблудшим душам. Среди тех, кто уже имел честь присутствовать на его сеансах, называют имена виднейших представителей европейской аристократии, включая членов британской и французской высшего света…». Дальше шла порция домыслов, к счастью, информация про вчерашний сеанс в прессу не просочилась. Да и не могла — цензура!

Отложив газеты, я дернул в кабинет Орлова. Вместе с графиком приема царя на сегодня. Как только адъютант появился, я предложил ему присесть:

— Василий Александрович, — произнес я, указывая на одно из кресел. — Как вы уже слышали, я буду помогать Его Величеству. А для этого мне необходимо знать его распорядок дня. Что у Государя на сегодня?

Орлов сел, разложил бумаги на столе, его взгляд скользнул по моим новым картам, затем по телеграфному аппарату. Он, кажется, всё ещё пытался осмыслить происходящие перемены.

— Распорядок дня… В полдень — доклад министра иностранных дел Михаила Николаевича Муравьёва. По поводу обращения Его Императорского Величества к правительствам Европы с предложением о созыве конференции для обсуждения вопросов сохранения мира и сокращения вооружений.

Это было очень важное событие. Я хорошо помнил, как это вылилось в Гаагские мирные конференции. Инициатива, хоть и не приведшая к полному разоружению, но заложившая основы международного права и стремления к мирному урегулированию конфликтов. Полезное начинание.

— После доклада и обсуждения, — продолжил Орлов, — прогулка по дворцовому парку с детьми и августейшей супругой. Затем обед. После обеда работа с документами, подписание бумаг. И далее приём члена Государственного совета — Николая Ивановича Бобрикова. В пять пополудни служба в дворцовом храме. Ужин с семьёй.

Я внимательно выслушал весь распорядок. Николай Иванович Бобриков. Кто это? Имя мне было незнакомо. Очевидно, нужно будет узнать о нём подробнее. Я отметил про себя, что график царя действительно был весьма щадящим, если не сказать расслабленным. С этим надо что-то делать.

— Спасибо, Василий Александрович, — произнёс я, отпуская его. — Можете быть свободны.

Вскоре, около полудня, Ждан сообщил, что Его Величество ожидает меня в своём кабинете. Я поправил галстук, внутренне собравшись, и направился к императору. Мой первый бенефис.

Когда я вошёл, в кабинете уже сидел Михаил Николаевич Муравьёв, министр иностранных дел. Он был мужчиной лет пятидесяти, с аристократическими чертами лица, аккуратно подстриженной бородкой и проницательными глазами. На нём был безупречно сшитый мундир, украшенный орденами. Он выглядел как воплощение русской дипломатии — явно умный, образованный, себе на уме.

— Граф, — произнёс Николай, едва я вошёл, — прошу вас, присаживайтесь. Михаил Николаевич, разрешите представить вам моего нового советника по особым вопросам, графа ди Сан-Ансельмо.

На лице Муравьёва отразилось едва заметное удивление. Он, кажется, не ожидал увидеть меня здесь, да ещё и в такой новой роли. Но, как опытный дипломат, он быстро взял себя в руки, лишь слегка кивнув мне в знак приветствия.

— Михаил Николаевич, — продолжил Николай, — прошу вас, начинайте ваш доклад. Я хотел бы, чтобы граф также ознакомился с ситуацией.

Царь взял карандаш, приготовился делать пометки у себя в блокноте. Ну чисто ученик на уроке…

Министр, подчиняясь приказу, начал свой доклад. Он говорил о международной обстановке, о сложных отношениях с Германией и Австро-Венгрией, о союзнических обязательствах перед Францией. Затем перешёл к сути — к инициативе Императора о созыве мирной конференции. Он представил проект меморандума, который должен был быть направлен к европейским дворам, призывая их к сокращению вооружений и мирному урегулированию споров. Я внимательно слушал, не вмешиваясь, лишь изредка поглядывая на Николая. Тот, казалось, был полностью погружён в слова министра, но время от времени его взгляд скользил по мне, словно он искал моего одобрения, моей реакции. Но я сохранял невозмутимость. Не сейчас — тут лезть не стоит. Муравьев явно большой профессионал, ему мои советы не нужны.

Когда министр закончил, Николай взял на подпись меморандум, поглядывая вопросительно на меня. Я лишь слегка кивнул головой, едва заметно. Пусть подписывает. И Николай быстро завизировал. Муравьев сразу же откланялся.

Второй приём был назначен на три часа дня. Я знал, что это на встречу придет Николай Иванович Бобриков. Недавно назначенный генерал-губернатор Финляндии. У меня было время собрать о нем информацию. И я сразу понял. «Тут богато». Здесь явно зарыто «золото».

Бобриков был известен как убеждённый государственник, сторонник жёсткой политики в отношении Финляндии, которая, по его мнению, пользовалась слишком большими свободами и привилегиями, имея собственную конституцию и сейм. Его предложения по реформе политического устройства Финляндии вполне разумными, но… недостаточно радикальными.

Я сидел в кабинете Николая, когда Бобриков вошёл. Он был высоким, крепко сложенным мужчиной лет пятидесяти, с коротко стриженными волосами, суровым, волевым лицом и жёстким, пронзительным взглядом. На нём был мундир с генеральскими эполетами, украшенный орденами. Он производил впечатление человека цельного, напористого. Увидев меня рядом с Императором, он, как и Муравьёв, заметно удивился, но быстро скрыл своё замешательство.

Царь нас познакомил, вновь представил меня, как своего доверенного советника.

— Боюсь вопросы будут обсуждать конфиденциальные — обострил генерал-губернатор — Я прибыл с исправленным докладом и хотел бы приватной аудиенции…

Я незаметно покачал головой. Царь тяжело вздохнул — ну вот не любил он подобные ситуации — мягко отказал:

— Граф будет весьма полезен, поверьте Николай Иванович. Прошу докладывать в его присутствии.

Бобриков, ещё раз бросив на меня удивлённый взгляд, сел. Он разложил на столе бумаги, затем начал свой доклад. Он говорил о необходимости укрепления российской власти в Финляндии, об «излишних привилегиях» финнов, о необходимости приведения их законодательства в соответствие с имперским.

Его предложения были именно такими, как я и читал в досье: упразднение финляндского статс-секретариата, принятие русского языка как официального в Сенате, в учебных заведениях и администрации, облегчение русским поступления на службу в Финляндии, установление надзора за университетом; пересмотр учебников всех финляндских учебных заведений. И самое важное — упразднение финляндской таможни и денежной системы.

Это была политика, которая неизбежно приведёт к эскалации. Николай слушал доклад равнодушно. Похоже, после работы с документами, он уже устал и был готов подписать бумаги Бобрикова без обсуждения. Тот закончив, с надеждой посмотрел на императора.

— Что ж, Николай Иванович, — начал Николай, уже потянувшись за пером. — Ваши предложения…

Тут я уже явно, не скрываясь, покачал головой.

— У вас есть какие-то соображения, граф? — удивился Николай

— Этого мало! — резко произнес я. В кабинете воцарилась полная тишина. Николай и Бобриков вздрогнули, их взгляды были прикованы ко мне. На лице Императора отразилось недоумение, Бобриков же, напротив, смотрел на меня с нескрываемым интересом. В его глазах мелькнула какая-то искорка.

— Что вы имеете в виду, граф?

— Предложения Николая Ивановича важные, — продолжил я, глядя Бобрикову прямо в глаза, — но половинчатые. Нельзя решать проблему полумерами. Нужно идти до конца. Надо ставить вопрос об отмене финляндской конституции и сената.

На лице Николая отразилась паника.

— Но… но как же так⁈ Их же даровал сам Александр I, а дедушка созвал Сейм! Это же исторические привилегии! Они одобрены всеми европейскими дворами!

Я посмотрел на Бобрикова. Тот был сильно удивлен.

— Не может быть ситуации, Ваше Величество, — произнёс я, стараясь говорить максимально убедительно, — когда часть империи имеет конституцию и сейм, а большая часть не имеет таких прав. Это бомба под политическим устройством страны. Рано или поздно это приведёт к взрыву. Надо либо всем дать Конституцию, либо уравнять финов в правах со всеми. Нельзя иметь два стандарта в одном государстве. Это противоречит здравому смыслу.

Бобриков, не дожидаясь ответа Николая, вмешался, его голос был твёрдым:

— Если мы отменим уложения Александра II, Ваше Величество, — произнёс он, — это сразу восстание. Ноты от немцев и шведов!

— И может и война с ними, — заключил я, глядя Николаю прямо в глаза.

Император, побледнев, перекрестился.

— Все, как вчера предсказал батюшка… — прошептал он, его голос был полон отчаяния.

Конец 4 тома, начало 5-го уже на АТ, жмите на кнопку =