Мат Гитлеру

Глава 1

Мат Гитлеру

Повесть

1 Человек на полях

В ту ночь Герасим Пешков собирался победить только бессонницу. Противник был знакомый, упорный и обычно выигрывал по очкам.

Он сидел на кухне в Москве, пил остывший чай и рассматривал на экране двух мужчин за шахматной доской. Подпись утверждала, что это Ленин и Гитлер, Вена, 1909 год.

Человек справа напоминал Ленина, но с волосами у него было подозрительно благополучно. Человек слева напоминал Гитлера, но скорее того, которого современный зритель знал по фотографиям следующего десятилетия. История, судя по всему, собралась за столом заранее и забыла согласовать возраст участников.

Внизу стояло: «Подлинность оспаривается».

Ему было сорок шесть. Он редактировал чужие тексты, время от времени писал свои и подрабатывал описанием старых бумаг для небольшого магазина. Не эксперт, не историк, не человек, способный отличить чернила 1909 года от чернил, которыми вчера заполнили квитанцию. Зато он умел замечать, когда из «возможно» постепенно получалось «несомненно».

Днём знакомый торговец Павел прислал ему сканы папки. В папке лежали копии писем, фотографии оборота гравюры и машинописное заключение без последней страницы. Нужно было составить красивую историю для покупателя.

«Не утверждай лишнего, — написал Павел. — Просто сделай убедительно».

В заключении неизвестный автор подтверждал, что бумага могла быть изготовлена в начале двадцатого века. Из этого продавец вывел, что изображённая встреча действительно состоялась.

Герасим написал на полях: «Старый лист не доказывает старую историю».

В левом углу изображения что-то мешало разглядеть ножку стула. Несколько штрихов, тень, кусочек ткани. При большом увеличении тень стала похожа на человека у двери.

Герасим наклонился к экрану.

На человеке были очки. Одна дужка сидела чуть выше другой. Герасим носил очки именно так: однажды сел на них и с тех пор считал асимметрию частью характера.

Он проверил время. Без семи два.

Из соседней квартиры донеслось, как кто-то уронил металлический предмет. В кухне пахнуло мокрой шерстью, хотя шерстяных вещей рядом не было. На экране между шахматистами вдруг проступило белое пятно — не блик, а маленькая чашка.

Герасим потянулся за своей.

Пальцы коснулись холодного толстого фарфора.

Его чашка была тонкой, с отколотым краем. Эту он держал впервые.

Под рукой лежала не гладкая столешница, а дерево с глубоким ожогом. Экран исчез. Вместо него стоял человек с усами и белым фартуком.

— Закрываемся, господин, — сказал человек по-немецки.

Герасим понял слова не сразу. Сначала услышал незнакомый звук, потом смысл пришёл с опозданием, словно внутри головы включили переводчик с плохим соединением.

— Уже? — спросил он.

Собственный ответ прозвучал по-русски.

Человек в фартуке вздохнул с профессиональным терпением того, кто всю жизнь объясняет очевидное.

За окнами шёл дождь. По стеклу ползли жёлтые отражения фонарей. На стене висела газета в деревянном держателе, а под потолком чернела труба печи. В комнате было душно, пахло табаком, кофе и мокрыми пальто.

Герасим обернулся.

За столиком у стены сидели двое.

Один, светлобородый, положил руку на доску так, будто хотел одновременно сделать ход и проверить, не украли ли её. Другой, худой и очень молодой, крутил между пальцами чёрную пешку.

Мужчина с бородкой поднял глаза.

Герасим узнал лицо.

Потом перестал узнавать.

Потом узнал опять.

В школе такие лица смотрели на него со стен. Но школьные лица не морщились от остывшего кофе и не чесали ногтем шею под воротником.

— Вам дурно? — спросил бородатый по-русски.

Герасим попробовал сказать «нет», но получилось:

— Вы здесь откуда?

— В данный момент — с этого стула.

Молодой человек что-то резко спросил по-немецки. Герасим разобрал только слово «игра».

— Не волнуйтесь, Адольф, — ответил бородатый. — Ваш ход никто не украл.

Герасим посмотрел на молодого человека.

Тот был без знакомых коротких усов. Волосы, намокшие у висков, лежали неровно. На рукаве пиджака темнел след краски. Левый ботинок был аккуратно зашит.

— Господин Пешков, — произнёс кто-то у двери. — Вы наконец пришли.

Герасим повернулся так быстро, что задел чашку.

У двери стоял высокий мужчина в сером костюме. Слишком хорошо сшитом для этого помещения. У него был кожаный портфель, сухие плечи и лицо человека, которому дождь не смеет портить планы.

— Мы вас ждали, — сказал он на чистом русском.

— Кто мы?

— Пока достаточно, что я.

Герасим сунул руку в карман. Телефон был на месте. Экран не зажёгся.

Серый мужчина заметил движение и улыбнулся.

— Здесь эта вещь бесполезна.

— Я ещё даже не проверил.

— У вас будет время для проверки. А сейчас постарайтесь ничего не менять.

Герасим посмотрел на доску, на человека, которого назвали Адольфом, на бородку его противника.

— Где я?

— В Вене.

— Когда?

— Именно это нам предстоит установить.

2 Почти Владимир Ильич

За окном прошёл трамвай. Герасим увидел свет в вагоне, мокрые спины людей на площадке и искры под проводом. Колёса с визгом ушли за угол. Всё было слишком вещественным для сна: даже грязь на мостовой выглядела убедительно, без художественных сокращений.

— Кто вы? — спросил он серого человека.

— Кесслер. Занимаюсь собраниями и их происхождением.

— Я тоже иногда. Только обычно происхождение заканчивается фразой «досталось от бабушки».

— Бабушки спасли от забвения немало замечательных предметов.

— И обеспечили алиби некоторым совершенно новым.

Кесслер улыбнулся, словно оценивал не шутку, а сопротивление материала.

Хозяин кафе принёс счёт. На бумажке стояли цифры, которых Герасим не понял, и слово «кроны». Он достал кошелёк. Банковские карты вызвали у хозяина выражение оскорблённого любопытства.

Кесслер положил на стол монету.

— Пока запишем на меня.

Светлобородый мужчина тем временем снял с доски фигуру.

— Не эту, — сказал Адольф.

— Вы поставили её на поле, где я имею право её взять.

— Я ещё не отпустил.

— Теперь отпустили.

— Потому что вы потянули.

— Господа, — вмешался хозяин, — если пешка принадлежит вам обоим, я могу включить её в счёт.

Бородатый рассмеялся. Молодой человек не оценил. Он спрятал пешку возле ладьи, словно спасал собственное достоинство от конфискации.

Стол стоял вплотную к стене. На гравюре между мужчиной справа и занавеской оставалось свободное место.

— Простите. Как вас зовут?

Бородатый посмотрел внимательно, с прежней усмешкой.

— Владимир.

— Ильич?

— Здесь достаточно Владимира.

— Вы меня узнали? — спросил Владимир.

— Не уверен.

— Полезное качество. Сохраните его.

На макушке у него были волосы. Не густая шевелюра, но их хватало, чтобы противоречить привычному образу. Возле левого уха виднелась светлая полоса кожи. Парик? След от шляпы? Неровный пробор? Герасим попытался посмотреть ещё раз, однако Владимир уже повернул голову.

Адольф сложил руки на груди.

— Если вы намерены говорить на своём языке, я мог бы идти.

— Могли бы, — сказал Владимир по-немецки. — Но ваша шляпа лежит под моей рукой, а вы слишком вежливы, чтобы её выдернуть.

Кесслер подвёл Герасима к вешалке.

— Сегодня они согласились зайти в мастерскую. Там лучше свет. Художник делает зарисовку. Ваша задача — наблюдать.

— Почему моя?

— Вы способны описать то, что видите, не добавляя лишнего.

— Это сомнительное преимущество в такой компании.

— Тем ценнее ваш рассказ.

— Я ни на что не соглашался.

— Конечно. Сейчас вам трудно ориентироваться.

Владимир поднялся. Он оказался ниже, чем ожидал Герасим. Привычные портреты плохо сообщали рост.

Молодой человек взял бумажную папку, затянул тесёмки и проверил их дважды. На обложке был карандашный набросок фасада. Герасим вспомнил, что юный Гитлер пытался стать художником. Память подсовывала ещё десяток сведений, но почти у каждого была незаметная приписка: «кажется».

Он не помнил, в каком именно месяце тот жил в ночлежке. Не знал, как говорил в двадцать лет. Не мог отличить действительную привычку от актёрской работы в кино.

Он хорошо помнил лица людей на фотографиях освобождённых лагерей.

Эта память была тяжелее всей комнаты.

Адольф задержался у двери. Шарф не желал укладываться под воротник. Герасим машинально придержал край пальто, чтобы тот мог поправить ткань.

Герасим отдёрнул руку.

Он только что помог человеку застегнуться. Событие было настолько маленьким, что от него становилось страшно.

На улице дождь мгновенно промочил плечи. Кесслер раскрыл зонт, Владимир поднял воротник. Хозяин погасил половину ламп в кафе.

Герасим поднял глаза на табличку улицы. Буквы дрожали под мокрым стеклом фонаря. Он прочёл название, но через секунду не смог его повторить.

— В каком году мы? — спросил он ещё раз.

Владимир посмотрел на него без улыбки.

— В тысяча девятьсот девятом. А вы рассчитывали на другой?

Кесслер взял его под локоть.

— Не утомляйте Владимира расспросами. Дорога короткая.

— Вы ведь сами сказали, что год ещё предстоит установить.

— Я говорил о дате изображения.

Герасим не поверил. Рука Кесслера лежала на его локте достаточно твёрдо, чтобы спор пришлось отложить.

По другую сторону улицы мальчишка в картузе поднял с земли ящик. Из ящика выпали деревянные рамки. Адольф обошёл их, Владимир перешагнул. Герасим нагнулся и помог собрать.

— Спасибо, — сказал мальчишка по-русски.

Герасим замер.

— Вы русский?

— Нет. Я Якоб.

Он произнёс это так, будто имени достаточно для объяснения всех вопросов.

Кесслер позвал их обоих.

Мальчишка взял ящик и пошёл следом. У него не было пальто. Под тонким пиджаком торчала рубашка, а пальцы были красными от холода.

Герасим снял свою куртку.

— Держи.

Якоб посмотрел на молнию с тем недоверием, с каким хозяин кафе смотрел на банковские карты.

— Это для меня?

— До мастерской.

Кесслер повернул голову, заметил куртку и нахмурился впервые за вечер.

3 Женщина за рамой

Мастерская находилась на втором этаже дома с узкой лестницей. На первом торговали бумагой; через стекло было видно большие листы, сложенные веером, и коробки карандашей. На стене у входа красовалась табличка «М. Рот».

Наверху пахло краской, горячим металлом и супом. В одной комнате стоял печатный станок, в другой — столы, шкафы и большое кресло, обитое зелёной тканью. Женщина в тёмном платье закрывала форточку. Волосы были заколоты, на запястье оставалась полоска чёрной краски.

— Поздно, — сказала она Кесслеру.

— Наш русский гость задержался.

— Дождь никого не делает пунктуальнее. Якоб, поставь ящик. Что это на тебе?

Мальчишка осторожно расстегнул молнию.

— Господин дал.

Женщина посмотрела на Герасима, потом на куртку.

— Спасибо. Я Марта Рот.

— Герасим Пешков.

— Геррасим. Снимайте мокрое. У нас здесь и без вас достаточно воды.

Кесслер снял пальто. Под ним костюм оставался сухим.

Владимир подошёл к печи. Адольф разложил папку на свободном столе и положил рядом два небольших рисунка. На одном была церковь, на другом — дом с аркой.

— Вы обещали посмотреть, — сказал он Марте.

— Посмотрю.

— Сегодня.

— Сегодня ещё не закончилось.

В мастерской стояли часы. Их минутная стрелка двигалась рывками, но секундная отсутствовала. Герасим вдруг понял, как сильно привык к постоянным цифрам на всех поверхностях. Здесь время приходилось спрашивать у одного предмета. Предмет отвечал без особой охоты.

Кесслер отодвинул кресло и велел Якобу принести шахматный столик.

Марта остановила мальчика:

— Сначала поешь.

— Это займёт минуту, — сказал Кесслер.

— Поэтому столик подождёт минуту.

Она поставила перед Якобом миску. Тот сел у печи и начал есть быстро, пряча локти.

Герасим снял очки, вытер их полой рубашки. Мир приобрёл ясность, которой он сейчас не заслуживал.

На стене висел портрет женщины с собакой, несколько городских видов и лист с изображением двух людей за шахматами. Незаконченный. Светлые лица были обозначены несколькими штрихами, зато складки занавески уже выглядели как на экранной гравюре.

— Кто рисует? — спросил Герасим.

— Здесь бывает несколько художников, — ответила Марта. — Я готовлю бумагу и печатаю. Сама рисую хуже, чем хочу.

— Этот лист чей?

— Рабочий набросок. Пока не смотрите. Предварительное знакомство искажает свидетельство.

— Тогда зачем вы привели меня к нему?

— Вы привели себя сами, когда подошли к стене.

Владимир обернулся от печи.

— Вы обращаетесь со свидетелем так, будто он уже обвиняемый.

— Я соблюдаю точность.

— Точность обычно не требует хватать человека за рукав.

Кесслер отпустил Герасима. Тот только теперь заметил, что его действительно удерживали.

Адольф раздражённо переложил рисунки.

— Мы будем играть или говорить?

— Сначала говорить, потом играть, — ответил Владимир. — Приятно иногда делать это в таком порядке.

Герасим тихо спросил Марту:

— Вы знаете этих людей?

— Русский здесь впервые. Молодой человек приносит виды на продажу. Не всегда берём.

— Как его фамилия?

Она указала на рисунок.

В углу стояла подпись: A. Hitler.

Герасим почувствовал вкус железа во рту.

Он ожидал какого-нибудь дополнительного знака. Тени в форме свастики. Грома. Неслышного оркестра, объявляющего злодея. Но за окном всего лишь скрипела водосточная труба, Якоб ел суп, а молодой человек обиженно проверял, не запачкали ли его работу.

— Вам снова дурно? — спросила Марта.

— Немного.

— Сядьте. Вы весь вечер держитесь за вещи, которые могут упасть.

Она налила ему воды.

— А Владимир? — спросил Герасим, выпив.

— Его привёл господин Кесслер.

— Сказал фамилию?

— Сказал, что фамилии будут на подписи. Меня интересует, кто оплатит бумагу.

Якоб принёс столик. На одной ножке была медная заплата. Он поставил его перед занавеской, проверил, не качается ли, и подложил кусочек картона.

— Отойдите левее, — велел Кесслер Герасиму. — Вас не должно быть в композиции.

— Тогда кто у двери?

Кесслер замер.

— О чём вы?

— На изображении есть человек у двери. Едва заметный.

— Дефект печати.

— У дефекта очки.

— Вы переутомились, господин Пешков.

Герасим отступил к двери. Половица под ногой прогнулась. Он машинально проверил, не осталась ли подошва в щели.

В зеркале на стене отражались Марта, часы, угол печи и человек в очках.

У человека в очках было лицо Герасима.

А за его плечом, в глубине отражения, стояла московская кухня.

Он обернулся.

За плечом находилась только дверь на лестницу.

Когда он снова посмотрел в зеркало, кухня исчезла. В стекле остались мелкие тёмные пятна, похожие на следы дыхания, хотя никто на него не дышал.

Марта подошла и сняла зеркало со стены.

— Не смотрите долго, — сказала она почти неслышно.

— Почему?

— Потому что господин Кесслер смотрит на вас.

4 Правила для свидетеля

Кесслер вывел Герасима в соседнюю комнату. Здесь стояли шкаф с ровными стопками бумаги, коробка инструментов и стол с медными пластинами. На одной пластине фигуры уже были выгравированы. Свет шёл от лампы с молочным колпаком.

— Мне нужно домой, — сказал он.

— Это возможно.

— Тогда начнём с этого.

— Сначала закончится партия.

— Что, последний трамвай привязан к шахматам?

Кесслер открыл портфель.

Внутри лежали фотографии, стеклянная лупа и лист, на котором Герасим узнал собственный утренний почерк: «Старый лист не доказывает старую историю».

Слева внизу была жирная клякса. Герасим сделал её, когда встряхнул плохо пишущую ручку.

— Откуда это у вас?

— Вы уже участвовали в работе, хотя считали, что просто читаете.

— Я читал скан.

— Значит, начинали со скана.

— Вы привели меня сюда?

— Мне нужен точный свидетель.

— Свидетеля нельзя сначала похитить, а потом назвать точным.

— Оставим слова. Запомните несколько простых правил. Не называйте вслух будущие даты. Не показывайте свой прибор. Не перемещайте предметы, которых нет на исходном изображении. Когда вас попросят, опишите людей за доской. Затем поставьте подпись.

— Под чем?

— Под тем, что видели.

Герасим посмотрел на пластину. Мужчина справа имел густые волосы. На подготовительном листе в соседней комнате контур головы был другим.

— Ваш художник умеет рисовать заранее?

Кесслер закрыл портфель.

— Наш разговор затянулся.

— Где Ленин жил в 1909 году?

— Вы ведь знаете ответ.

— В Париже, насколько помню. Не здесь. И я не помню, чтобы он приезжал в Вену именно тогда.

— Отсутствие записи не равняется отсутствию события.

— А наличие рисунка не равняется наличию Ленина.

Кесслер посмотрел на него уже без улыбки.

— Вы действительно хороший редактор.

— Пока живу скромно.

— Вам предлагают выйти за пределы скромной жизни.

— Обычно после такой фразы предлагают вложить деньги.

— Вам предлагают увидеть то, чего не видел никто из ваших современников.

— Почему именно я?

— Вас будут считать независимым. У вас нет репутации, которую нужно защищать. Нет учреждения, которое вы обязаны представлять.

— И достаточно мало денег, чтобы я обрадовался предложению.

— Я этого не говорил.

— Вам не обязательно говорить всё.

Из соседней комнаты донёсся голос Адольфа. Он жаловался на свет: лампа слепила, тень падала на доску. Владимир что-то ответил. Якоб засмеялся и тут же замолчал.

Кесслер достал небольшой конверт.

— Вознаграждение не связано с содержанием вашего свидетельства.

— Тогда оно может дождаться моего отказа.

Кесслер положил конверт на стол.

— Отказ тоже содержание. Подумайте внимательно.

Он ушёл, оставив дверь открытой.

В окне напротив женщина вытряхивала скатерть. За её спиной на миг возник телевизор. Герасим моргнул — осталось тёмное кресло.

В мастерскую вошла Марта с сухой жилеткой.

— Наденьте. Рубашка не высохнет, если вы всё время вздрагиваете.

— Здесь что-то не так, — сказал Герасим.

— Здесь многое не так. Вы про что именно?

Он показал на пластину.

— Когда это сделали?

Марта коснулась края, не рисунка.

— Мне принесли вчера. Велели напечатать вечером. После того как закончат.

— Что закончат?

— Сидеть.

— Но они ещё не сидели.

— Я поэтому и не печатала.

Герасим посмотрел на неё. Она держала жилетку обеими руками, как человек, которому хочется закончить неприятный разговор, но нельзя.

— Кесслер должен вам деньги?

— Кесслер выкупил долг за эту мастерскую. Три дня назад. У прежнего кредитора были неприятные привычки. У нового приятные слова.

— Он угрожает?

— Он предлагает выбрать.

— Между чем?

— Между выполнением заказа и тем, что завтра мы с Якобом окажемся на улице.

Из соседней комнаты раздался стук: поставили часы возле доски.

Марта опустила жилетку на стул.

— Если будете подписывать, прочитайте последнюю строку.

— Что там?

— Вчера там было написано, что никто посторонний в комнате не находился.

Герасим услышал, как Якоб кашляет возле печи.

Он вдруг понял, почему Кесслер нахмурился, когда увидел куртку.

Вещь попала не туда, куда ей следовало. А мальчик, который её носил, по условиям заказа вообще не должен был существовать.

5 Год на обороте

Владимир играл белыми. Он сидел вполоборота к лампе и поглядывал не столько на доску, сколько на Кесслера. Адольф, напротив, старательно занимал видное место: расправил плечи, поправил воротник и убрал под стол испачканный рукав.

Герасим остановился возле дверного косяка. В жилетке Марты он выглядел как провинциальный учитель, которого случайно пригласили на важное заседание. Такой вид ему подходил больше роли путешественника во времени.

Якоб раскладывал карандаши. Один покатился по столу; мальчик поймал его прежде, чем тот коснулся рисунка.

— Не суетитесь, — сказал Кесслер. — Художница скоро будет.

— Какая художница? — спросил Герасим.

— Вы читали подпись.

— Эмма Лёвенштамм?

Марта подняла голову.

Кесслер кивнул.

— Она придёт сюда?

— Я ожидаю её.

— Вы с ней знакомы? — обратился Герасим к Марте.

— Мне попадались её работы. Лично нет.

Адольф сдвинул пешку. Владимир ответил почти сразу.

— Не нужно торопиться, — заметил Кесслер. — Нам важно сохранить положение.

— Какое именно? — спросил Владимир. — Мы пока ещё играем.

— Положение людей.

— Люди неудобно устроены. Без движения затекают.

Он откинулся и попросил воды. Герасим вдруг услышал его интонацию иначе. Раньше короткие фразы звучали как цитаты, которые он не успел выучить. Теперь это был голос обычного раздражённого мужчины.

— Вам что-то обещали за эту встречу? — спросил он.

— А вам?

— Домой.

Владимир задержал взгляд на его лице.

— Мне обещали показать письмо. Я приехал не ради шахмат.

Кесслер постучал пальцем по портфелю.

— Все обещания будут исполнены после работы.

— Вы развели столько работы вокруг двух стульев, — сказал Владимир, — что пора приглашать профсоюз.

Герасим сел на подоконник. От окна тянуло холодом. За стеклом кто-то звякнул ведром, потом выругался. Владимир сделал ход конём.

— Вы играете? — спросил он Герасима.

— Когда хочу убедиться, что думать и думать правильно — разные занятия.

— Полезная игра.

— Сегодня мне попадался очень молодой соперник. Он называл меня старым пнём.

— После победы?

— В процессе. Это позволяло экономить время.

Владимир улыбнулся. Адольф, уловив, что разговор идёт о возрасте, потребовал перевода. Герасим пересказал коротко, насколько позволял странный внутренний переводчик.

— Молодые чаще бывают правы, — заявил Адольф.

— Чаще бывают молодыми, — ответил Владимир. — Это пока единственное доказанное преимущество.

Адольф покраснел. Он сделал ход слишком резко; фигура ударила о доску.

Герасим видел такую раздражительность в очередях и на совещаниях: человека поправили по мелочи, а он уже защищал весь жизненный путь. Но миллионы людей сердились, не становясь убийцами. И убийца мог когда-то совершенно обыденно промочить ноги.

Герасим не находил в молодом лице ответа, почему одни люди останавливаются, а другие идут дальше.

На столе у Марты лежал пробный оттиск. Она проверяла края, подняв лист к свету. Герасим увидел оборот.

1909.

Четыре цифры были написаны карандашом. Поверх первой девятки шёл более слабый штрих. Раньше на её месте могла стоять тройка.

— Покажите, — попросил он.

Марта не успела ответить: Кесслер забрал лист.

— Это не относится к вашему наблюдению.

— Относится к дате.

— Исправление в черновике ничего не доказывает.

— Сегодня вы очень любите эту формулировку.

Владимир перестал двигать фигуры.

— Покажите человеку бумагу.

— Я сам разберусь со своей собственностью.

— Разбирайтесь. Но меня на этой собственности собираются изображать. Мне можно посмотреть?

Кесслер положил оттиск на стол лицевой стороной вверх.

У Герасима сжалось горло.

Композиция была закончена. Два человека сидели над доской. Молодой слева выглядел лет на тридцать пять, правый имел высокий лоб и более тяжёлую бородку, чем мужчина у печи. Оба были узнаваемее живых оригиналов.

— Я так не сижу, — сказал Владимир.

Адольф наклонился.

— У меня нос другой.

— Особенности печати, — объяснил Кесслер.

Марта подошла к листу, провела пальцем вдоль поля и сказала:

— Печать не меняет нос. И на медной пластине эта линия была другой.

Кесслер повернулся к ней.

— Вы забыли условия.

— Я помню цену бумаги.

— Бумага оплачена.

— Работа ещё нет.

За столом стало тихо. Адольф продолжал смотреть на изображение и постепенно переставал хмуриться. На рисунке у него были уверенный подбородок, хорошая осанка, дорогой костюм. Там он оказался человеком, к которому прислушиваются.

— Не худший портрет, — произнёс он наконец.

Герасим увидел, как довольство вытесняет вопрос.

— Он делает вас старше, — сказал он.

— Некоторые люди рано созревают.

— А некоторые поздно проверяют подписи.

Адольф не понял или сделал вид, что не понял.

Кесслер свернул лист.

— Партия прервана. Продолжим после небольшого перерыва.

Владимир поднялся и отошёл к окну. Герасим последовал за ним.

— Вы действительно Владимир Ульянов? — спросил он тихо.

Мужчина не ответил.

— Я не полицейский.

— Обычно именно с этого они начинают.

— У меня другая проблема. Я узнаю вас по изображениям. Но вы то похожи, то нет.

— Изображения бывают удобнее людей.

— Это ответ?

— Это то, что я знаю точно.

Владимир коснулся стекла. Герасим заметил на безымянном пальце след от кольца и маленький шрам возле ногтя.

— У вас волос больше, — сказал он и тут же почувствовал себя идиотом.

Владимир посмотрел на него с усталостью.

— Вы ехали так далеко, чтобы сообщить мне это?

— Я не ехал.

— Тогда тем более.

Он наклонил голову. Лампа ударила сверху; лоб неожиданно стал выше, светлая полоса возле уха исчезла. Герасим снова увидел именно Ленина. Через секунду Владимир повернулся — и сходство распалось на подбородок, глаза, чужие волосы.

— Вы кому-нибудь нужны здесь? — спросил мужчина.

— Кесслеру.

— Я спросил не о том, кто вами пользуется.

Герасим посмотрел на Марту. Она убирала со стола оттиски, а Якоб завязывал его куртку на гвоздь возле печи, чтобы та быстрее сохла.

— Возможно, — сказал он.

— Тогда выясните, что им нужно. Это разумнее, чем разглядывать мою голову.

6 Люди без подписи

Кесслер закрыл дверь мастерской на ключ. Он сделал это без демонстрации, спокойно, словно поправил собственный галстук. Но Марта увидела. И Владимир увидел. Адольф смотрел на свой новый портрет.

— Внизу сквозняк, — объяснил Кесслер.

— Замок его впечатлит, — сказал Герасим.

Он начал запоминать комнату. Два окна выходили на улицу. Третье, в помещении со станком, — во двор. Печь стояла справа от входа. Возле шкафа была низкая дверца, за которой, вероятно, хранили уголь. До ключа в жилетном кармане Кесслера было пять шагов и одна очень неприятная беседа.

Марта принесла хлеб и сыр. Герасим ел стоя, стыдясь аппетита. Желудок не проходил школьную программу и не знал, кого следует узнавать за столом.

Адольф отодвинул тарелку.

— Сейчас не могу есть.

Через минуту взял сыр и съел, не глядя ни на кого.

Якоб показал Герасиму устройство молнии. Мальчик уже изучил её лучше владельца: знал, где ткань попадает под зубцы и как поднять бегунок одним движением.

— Как это называется?

— Молния.

— У вас дождь застёгивается молнией?

— Обычно он застёгивает меня. Но эту вещь придумали люди.

— Я тоже хочу придумывать вещи, — сказал Якоб.

— Какие?

— Чтобы машина не могла схватить руку. Здесь один человек потерял два пальца. Станок плохой не потому, что злой. Ему всё равно.

Мальчик посмотрел на Герасима, проверяя, понял ли тот разницу.

— Понял, — сказал Герасим.

Это была первая мысль за вечер, в которой он не сомневался.

Марта позвала Якоба за чистой водой. Герасим прошёл вместе с ним в комнату со станком.

Там было холоднее. У стены стоял таз, над ним висело полотенце. Мальчик набирал воду из кувшина.

— Ты её сын?

— Сестры.

— А мама?

Якоб выровнял кувшин двумя руками.

— Умерла. Два года назад. Лёгкие.

Герасим кивнул. На слова сочувствия язык не повернулся. В этой комнате они прозвучали бы как чек без денег.

— Сколько тебе?

— Шестнадцать. Скоро семнадцать.

В старой одежде, с грязными руками, Якоб казался младше. Московские школьники в этом возрасте сидели по вечерам за компьютерами и ругали медленный интернет.

— Кесслер давно приходит?

— Три дня. Первый раз утром, когда тётя ушла к кредитору. Он знал, где лежат письма. Сразу открыл правильный ящик.

— Какие письма?

— Дедушкины. Из других городов. Печатники пишут друг другу. Иногда там рисунки.

— Он их забрал?

Якоб кивнул.

— Сказал, что вернёт после заказа. Тётя согласилась, потому что он заплатил долг. Только я не думаю, что он вернёт.

Мальчик поставил таз на скамью. Вода отразила потолок.

— Вчера был другой русский, — сказал он.

— Какой?

— Этот же. Но другой.

Герасим ощутил усталость, словно ему опять предлагали неразрешимую шахматную задачу.

— Объясни.

— Когда приехал, был с волосами. После лампы почти без. Я подумал, что он снял что-то. Потом волосы снова были. Тётя сказала не смотреть. А молодой вчера выглядел старше.

— Он здесь был вчера?

— Я видел его через стекло двери. Кесслер сказал, что сегодня они придут впервые.

Мальчик вынул из кармана маленький бумажный прямоугольник.

— Я это нашёл у станка.

Это был фрагмент визитной карточки. Плотная белая бумага, тонкие буквы. Герасим прочёл: «Кесслер. Частные собрания». Ниже виднелись последние цифры московского телефонного номера.

Шрифт был современный. Он видел такие карточки сотни раз.

— Отдай мне.

Якоб протянул.

— Вы знаете его?

— Не уверен. Но, кажется, знаю, откуда он.

В коридоре заскрипела половица. Герасим сунул карточку в карман.

Кесслер остановился в дверях.

— Вы помогаете мальчику?

— Он помогает мне.

— Весьма трогательно. Пора вернуться.

Он посмотрел на Якоба так, будто отмечал предмет, который позже нужно убрать со стола.

Мальчик взял таз. Герасим пропустил его вперёд и задержался.

— Что будет с ними после работы?

— Они получат деньги.

— И останутся здесь?

— Где им ещё быть?

— А где будут на изображении?

Кесслер помолчал.

— Вы привязались к деталям.

— Деталь весит килограммов пятьдесят и кашляет.

— Послушайте, Пешков. Эта работа уже существует. Она обсуждается, продаётся, вызывает споры. Вы не меняете историю. Вы помогаете восстановить её происхождение.

— Из заранее готовой картинки?

— У каждого свидетельства есть предел. Вы не обязаны отвечать за всё.

Герасим думал, как легко эта фраза могла бы облегчить жизнь. Не отвечать за всё. Просто посмотреть. Просто подписать. Просто получить деньги и вернуться туда, где есть горячая вода и телефон заряжается от розетки.

— Вы человек разумный. Сейчас вам кажется, что вы должны спасти мир. Поверьте, мир не просил.

— А Якоб?

— Якоб занят водой.

Кесслер вернулся в большую комнату.

Герасим провёл ладонью по стене. Штукатурка была шершавой. Возле пола имелась тонкая трещина. Она уходила за печатный станок и поднималась вверх, как царапина на медной пластине.

Из трещины пахнуло московским чаем.

Это был не образ и не воспоминание. Герасим узнал гречишный мёд, который положил в чашку ночью. Он приблизил лицо, словно надеялся увидеть за стеной кухню.

Вместо кухни услышал глухой удар.

В соседней комнате упала фигура.

— Он поставил часы, — сказал Якоб, вернувшись. — При нём они всегда идут быстрее.

Герасим подошёл к окну во двор. Внизу лежали мокрые доски. На противоположной стене была пожарная лестница, но до неё нельзя было дотянуться. Слева проходил узкий карниз к окну кладовой. Внутри кладовой темнели уголь и старые рамы.

— Оттуда есть выход?

— На чёрную лестницу. Тётя дверь заложила, чтобы не лазили воришки.

— Чем заложила?

— Шкафом.

— Хорошо.

Якоб посмотрел на него.

— Для воришек плохо.

— Сейчас мы постараемся быть лучше воришек.

Герасим понял, что впервые за вечер принял решение. Сначала он хотел выяснить, попал ли в прошлое. Потом — кто сидит за столом. Теперь у него было простое дело: открыть дверь для двух людей, которые могут в неё выйти.

История пока могла посидеть без него.

7 Письмо без адресата

Владимир стоял рядом со шкафом и держал раскрытый конверт. Кесслер наконец показал ему обещанное письмо.

На лице мужчины исчезла насмешка. Он читал медленно, время от времени возвращаясь к уже прочитанному. Адольф наклонился через его плечо, но Владимир отодвинулся.

— Чужое письмо, — сказал он.

— Всё равно я не понимаю по-русски.

— Тогда вам будет легче не читать.

Герасим успел заметить на бумаге три строки. Название города не разобрал. Увидел «арестован» и дальше — дату, которая ещё не наступила, если в мастерской действительно шёл 1909 год.

Владимир сложил лист.

— Откуда у вас это?

Кесслер протянул руку.

— Всё имеет происхождение.

— Я спрашиваю о происхождении этой бумаги.

— Из частного собрания.

Владимир не вернул письмо.

— Ваша любимая привычка — отвечать так, чтобы человек сам придумал продолжение?

— Довольно.

Марта вышла из комнаты со станком. Герасим встал так, чтобы закрыть от Кесслера низкую дверцу. За ней Якоб уже двигал угольные мешки.

Шкаф в кладовой оказался тяжелее, чем они думали. Мальчик успел вытащить полку и две пустые рамы; пока этого было недостаточно. Герасим должен был отвлекать остальных.

— Покажите мне свидетельство, — сказал он.

— Вы решили?

— Я решил прочесть.

— Для вас подготовлен русский текст.

Кесслер достал два листа. На первом стояло: «Я, нижеподписавшийся, Герасим Пешков, настоящим подтверждаю...»

Дальше говорилось, что он лично наблюдал в Вене в 1909 году шахматную партию Владимира Ульянова и Адольфа Гитлера в присутствии художницы Эммы Лёвенштамм.

— Её здесь нет, — сказал Герасим.

— Она будет.

— Удобное время глагола для документа о прошлом.

Он дочитал. Внизу действительно значилось: «Иных присутствующих, способных повлиять на обстоятельства встречи, не было».

— А вы?

— Организатор не влияет на обстоятельства уже состоявшегося события.

— Особенно когда закрывает дверь на ключ.

— Вы опять уходите в сторону.

Герасим перевернул лист.

На обороте имелась ещё одна строка: «Приложенные изображения соответствуют наблюдавшемуся событию».

— Здесь написано больше, чем я видел.

— Вы видите этих людей.

— Я вижу человека, который назвался Владимиром, и рисунок с подписью Гитлера. Это разные виды свидетельства.

— Молодой человек подтвердит фамилию.

— Пусть подтвердит. Тогда я смогу написать, что он её назвал.

Кесслер выдохнул.

— Вам нужна полная биографическая проверка?

— Мне нужна точная фраза.

Владимир подошёл к столу.

— Дайте посмотреть.

Кесслер забрал листы из рук Герасима прежде, чем тот успел передать их.

— Это касается нашего свидетеля.

— А в письме, которое вы мне показали, говорится, что я умер, — сказал Владимир.

В комнате стало тихо.

Адольф перестал разглядывать портрет.

— Все мы когда-нибудь, — ответил Кесслер.

— Там написан год. Вы меня приглашаете подтвердить свою смерть?

Герасим посмотрел на него. Лицо снова было почти знакомым, и теперь сходство делалось мучительным. Он не мог решить, кто перед ним: настоящий исторический человек, артист с заранее выученными реакциями или собственное представление, которому придали плоть.

За дверцей негромко скрипнуло.

Кесслер повернул голову.

— Что там?

— Уголь, — сказала Марта.

— Он ходит?

— Мы его иногда переносим.

Адольф вдруг спросил Герасима:

— Вы знаете, кем я стану?

Вопрос был произнесён с такой надеждой, что Герасим ощутил отвращение к самому себе: мгновение назад он готов был рассказать. Выложить будущее, испугать, уличить, доказать собственную осведомлённость. Получить власть над человеком через знание, которого у того нет.

— Не художником, — сказал он.

Молодое лицо дёрнулось.

— Почему?

Герасим не ответил.

— Вы даже не посмотрели мои рисунки.

— Посмотрел.

— И?

— Вы хорошо проводите линии зданий. Людей почти нет.

— Люди портят композицию.

Герасим слышал её прежде. От дизайнеров, от фотографов, от хозяев красивых мест, которым мешали случайные прохожие. Сама по себе она ничего не предсказывала. Но здесь, возле рисунка, откуда собирались убрать мальчика, прозвучала как разрешение.

— Люди просто не обязаны становиться там, где вам удобно, — сказал он.

— Если художник создаёт порядок, он выбирает место.

— На бумаге.

— С чего-то начинают.

Кесслер положил ладонь на плечо Адольфа.

— Наш гость устал. Не принимайте близко.

Молодой человек выпрямился под этой рукой. Герасим заметил, насколько легко покупается достоинство, когда его долго не хватает: достаточно показать хорошую версию лица и назвать обиду признаком большого будущего.

Владимир поставил письмо на стол.

— Кто автор?

— Это копия сообщения, — сказал Кесслер.

— У сообщения должен быть отправитель.

— Оригинал утрачен.

— Разумеется.

Он взял шахматного коня и повернул к свету.

— Здесь ухо сломано.

— Старый набор, — объяснила Марта.

— Не в этом дело. На вашем изображении ухо целое.

Герасим наклонился к фигуре. Светлое дерево, потемневшее основание, свежая неровная выемка слева. Он не замечал её раньше.

Владимир поставил коня обратно.

— Когда вы успели его починить на рисунке?

— Художник вправе опустить мелкую подробность.

— Мелкая подробность, — повторил Владимир. — Мальчик, мастерская, подпись, год. Сколько подробностей можно опустить, чтобы вещь ещё считалась свидетельством?

Кесслер наклонился над столом.

— Вы все задаёте вопросы, на которые вам не нужны ответы.

Из кладовой донёсся удар.

Марта закрыла глаза.

Кесслер пошёл к дверце.

Герасим шагнул ему наперерез, но опоздал. Кесслер распахнул дверцу, пригнулся и вытащил Якоба за ворот рубашки.

Мальчик споткнулся, упал на колени. В ладони у него осталась деревянная щепка.

— Пытаетесь испортить чужую работу? — спросил Кесслер.

Марта встала рядом.

— Отпустите.

Кесслер не ударил мальчика. Он даже не повысил голоса. Просто поставил его в углу, возле занавески, и велел не двигаться.

— Госпожа Рот, вернётесь к станку. Пешков, вы сядете на место. Сейчас мы всё закончим.

Герасим посмотрел на ключ в его кармане и впервые отчётливо понял: если все продолжат разговаривать, разговор закончится именно так, как хочет Кесслер.

— Сыграем, — сказал он.

Кесслер медленно повернулся.

— Что?

— Партию. С ним.

Герасим указал на Адольфа.

Владимир чуть приподнял брови.

— Вам ведь нужно, чтобы я видел его за доской, — продолжил Герасим. — Хочу видеть поближе. Тогда прочту ваш документ ещё раз.

— Вы затягиваете время.

— Вы обещали дождаться конца партии.

Адольф поднялся.

— Пусть играет. Если умеет.

Кесслер посмотрел на часы.

Герасим видел, как тот считает. Ему требовалась подпись, и добровольная подпись была ценнее принуждения. Ему нужна была законченная сцена. Ему нравилось, когда человек сам садился на отведённое место.

— Одна партия, — сказал он. — Без новых условий.

Герасим сел на стул Владимира.

В комнате что-то едва слышно щёлкнуло.

На миг занавеска стала похожа на серую штриховку. Лицо Адольфа напротив вытянулось, губы сделались тоньше, а под носом возникла тёмная прямоугольная тень.

Герасим моргнул.

Перед ним опять сидел молодой человек с пятном краски на рукаве.

Он посмотрел на белые фигуры.

Ни разу в жизни у него не было такой причины выиграть.

8 Цена ферзя

Герасим передвинул королевскую пешку на два поля. Он чувствовал пот под жилеткой и боялся, что рука выдаст всё раньше первой ошибки.

Адольф ответил симметрично.

— Не записывайте, — сказал Кесслер Владимиру, который взял карандаш. — Партия не имеет значения.

— Тем проще вам не обращать внимания.

Владимир сел у края стола. Якоб оставался в углу. Марта стояла возле дверцы кладовой.

Герасим вывел коня. Адольф подвинул пешку, защищая центральную. Затем на доску вышли слоны.

Герасим знал эту расстановку. Он сотни раз видел её в учебниках: чёрный слон связывает белого коня, за конём стоит ферзь. Слон обещает, что конь не уйдёт. Обещание выглядит убедительным, если смотреть только на ферзя.

Но противник мог свернуть в любую сторону. Герасим не был мастером, умевшим заказать красивую комбинацию у реальности. Сейчас он получил знакомую позицию случайно — и чуть не испортил её, обрадовавшись.

Он остановился, пересчитал фигуры.

— Вы слишком долго думаете, — сказал Адольф.

— Привычка. У меня нет других способов.

Герасим вывел второго коня. Адольф сделал то же со своей стороны.

Кесслер подтянул к себе документ. Положил рядом перо и чернильницу.

— После партии вы подписываете, — напомнил он.

— После партии читаю, — сказал Герасим.

— Это не игра словами.

— Слова тоже требуют правил.

Он подвинул крайнюю пешку, нападая на чёрного слона. Адольф отвёл слона назад, сохранив связку.

Положение совпало с учебным.

Герасим поднял голову. Якоб смотрел на него, не понимая, чего ждать. У Марты руки были спрятаны за спиной. Владимир держал карандаш над листом и явно видел больше доски.

Герасим взял коня, которого нельзя было уводить, и поставил в центр, забрав пешку.

Ферзь оказался под ударом.

Адольф не сразу потянулся к слону.

— Вы оставили ферзя, — сказал он.

— Да.

Кесслер усмехнулся.

Герасим хотел, чтобы Адольф взял. Но тот мог просто забрать белого коня своим конём и разрушить замысел. Такая возможность была ясна обоим, если не торопиться.

Адольф посмотрел на Кесслера. Тот уже смотрел на Герасима как на окончательно проигравшего человека.

Этого оказалось достаточно.

Чёрный слон прошёл по диагонали, взял белого ферзя и остановился в его углу.

— Вы слишком озабочены чужими вещами, — сказал Адольф. — Поэтому теряете свои.

— Вероятно.

Герасим подвинул белого слона к чёрному королю, забрав пешку. Объявил шах.

— Не спешите, — сказал Владимир, но непонятно было, к кому он обращается.

Чёрному королю оставался один ход вперёд.

Адольф поставил его на свободное поле.

Герасим пошёл вторым конём.

— Мат.

Тишина была короткой. Адольф начал искать ход, потом другой. Переставил взглядом ладью, приподнял короля, поставил обратно. Клетки, которыми минуту назад владели важные чёрные фигуры, оказались недоступны. Белые кони и слон держали их вместе.

Ферзь лежал за доской, бесполезный и тяжёлый.

— Вы отвлекали, — сказал Адольф.

— Я делал ходы.

— Вы специально оставили ферзя.

— Специально.

Герасим не почувствовал торжества. Молодой человек был побеждён в короткой партии и остался тем же человеком. Никакие лагеря не исчезли из его памяти. Смерти не отменились. Мир даже не вздохнул.

Зато Якоб отступил от занавески на шаг.

Кесслер не заметил. Он смотрел на доску и на Владимира, который записал последний ход.

— Достаточно, — сказал Кесслер. — Подписывайте.

Герасим взял перо.

Первую строку он перечеркнул. Затем написал под ней:

«Я наблюдал двух мужчин, называвшихся Владимиром и Адольфом. Их личности и дату встречи подтвердить не могу. В комнате находились Марта Рот и её племянник Якоб. Художницы, указанной в подготовленном тексте, я не видел».

Кесслер вырвал лист так резко, что чернила брызнули на стол.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Теперь понимаю лучше.

Герасим держал перо над вторым листом. Кесслер схватил его запястье. Владимир встал и перехватил руку Кесслера.

Никто не произнёс угрозы. Оттого всё произошло быстрее.

Адольф отодвинул стул, испугавшись движения, и толкнул столик коленом. Подложенный картон вылетел из-под ножки. Чернильница упала. Герасим рванул руку на себя, перо сломалось. Кесслер ударился бедром о край стола.

Якоб бросился к портфелю.

— Не туда! — крикнула Марта.

Но мальчик уже схватил пачку писем. Кесслер отпустил Герасима, потянулся за ним.

Владимир шагнул между ними.

На мгновение его лицо стало другим — выше, старше, с более тяжёлым взглядом. Герасим не понял, изменилось ли оно или изменился свет. Лампа качнулась, тень ушла с головы, и снова перед ним стоял человек с неясным сходством.

Марта взяла лампу за ручку и отвернула фитиль. Комната погрузилась в полутьму. Свет остался только возле печи.

— Якоб, дверь!

Мальчик протиснулся в кладовую.

Кесслер попытался обойти Владимира, но поскользнулся на чернилах. Он поймал край столика, и тот наклонился ещё сильнее. Фигуры посыпались на пол.

Герасим нагнулся за конём с отбитым ухом. Только подняв его, понял, что ищет не фигуру, а хоть один предмет, который сможет вынести отсюда.

Из жилетного кармана Кесслера выпал ключ.

Герасим поднял и его.

— Долговая бумага, — сказал Владимир. — В портфеле, красная обложка.

Марта схватила папку. Затем потянула Герасима к кладовой.

Кесслер поднялся.

— Вы всё равно вернётесь, Пешков. Вам захочется узнать, кто это был.

Герасим остановился на пороге.

Очень захочется. Кесслер опять говорил правду именно там, где она могла пригодиться ему.

— Пусть захочется, — ответил Герасим.

Он пригнулся и полез вслед за Мартой.

9 Выход со двора

Якоб успел отодвинуть шкаф ровно настолько, чтобы за ним пролез человек. Во время партии он работал с другой стороны дверцы, по одному вынимая ящики. Угольная пыль стояла в воздухе. Герасим кашлянул, упёрся плечом в дерево и прибавил ещё несколько сантиметров.

Чёрная лестница оказалась сухой и почти тёмной. Марта спускалась первой. Якоб держал письма под рубашкой, прижимая к животу.

— Где Владимир? — спросил Герасим.

— Не пошёл, — ответила Марта.

Он оглянулся. В щели между шкафом и стеной был виден только оранжевый край печного света.

Герасим хотел вернуться. Человек помог им. Его следовало позвать, вытащить, убедить. Но снизу уже донёсся шаг Якоба: мальчик поскользнулся на ступеньке и тихо выругался.

Герасим пошёл вниз.

Во дворе дождь стал мельче. На стене висели мокрые верёвки. Марта открыла калитку; та упиралась в землю, и Герасиму пришлось приподнять её за железную скобу.

На улице было почти пусто.

Якоб наконец натянул куртку. Он просунул письма во внутренний карман и пощупал молнию.

— Вы заберёте?

— Потом.

Марта раскрыла красную папку под фонарём. Там лежали расписка прежнего кредитора и договор передачи долга. На второй бумаге подпись Кесслера была зачёркнута, а возле суммы стояло слово, которое Герасим не сразу понял.

— Погашено, — перевела Марта. — Он приготовил это для меня. После печати.

Она посмотрела на Герасима.

— Значит, мы украли оплату своей работы.

— Возможно, предоплату за испорченную.

— Я завтра пойду к прежнему кредитору. Нужно проверить, есть ли эта сделка у него. Бумаги тоже могут лгать.

Герасим впервые улыбнулся без усилия.

Сверху открылось окно. Кесслер стоял в нём, держась за раму. Позади двигался кто-то ещё, но в темноте нельзя было разобрать лицо.

— Вы не сможете ничего доказать! — крикнул он.

Герасим поднял голову.

— Вы поэтому меня и позвали?

Кесслер не ответил.

По соседней улице быстро прошёл Адольф. Он держал папку под пальто и придерживал шляпу. В какой момент ушёл из мастерской, Герасим не видел. Вероятно, воспользовался парадной дверью, когда все отвлеклись; ключ был не единственным.

Герасим сделал движение вперёд.

До молодого человека было метров двадцать. Можно было догнать. Сказать. Ударить. Рассказать названия мест, которых тот ещё не знал. Потребовать повернуть назад.

Но желание возникло настоящее. В нём было слишком мало размышления и слишком много готовой правоты.

— Господин Герасим, — позвал Якоб.

Мальчик стоял у калитки. У него разошёлся зашитый ботинок; подошва загнулась, и на мокрых камнях он едва удерживал равновесие.

Герасим смотрел то на него, то на удаляющуюся фигуру.

Адольф свернул за угол.

Герасим присел на корточки и оторвал длинную полоску от подкладки собственной жилетки.

— Поставь ногу сюда.

Он обвязал ботинок. Получилось грубо, зато подошва перестала отставать.

Марта наблюдала молча. На секунду Герасиму захотелось оправдаться перед ней: объяснить, почему упустил человека, которого мог бы остановить. Но для Марты человек за углом был художником, принёсшим рисунки, а Якоб — племянником с мокрой ногой.

Ему стало стыдно не за выбор, а за потребность превратить его в подвиг.

— Куда вы пойдёте? — спросил он.

— К сестре мужа. На другую улицу. Переночуем там. Завтра вернёмся за вещами и вызовем хозяина дома.

— Мастерскую оставите?

— Нет. Почему я должна оставлять мастерскую человеку, который не умеет обращаться с лампами?

Герасим отдал ей ключ. Не зная, какую дверь он открывает, Марта всё равно спрятала его: ключи в любом году имели убедительный вид.

Мальчик протянул выломанную щепку.

— Забыл выбросить.

— Оставь. Для новой дверцы.

Якоб спрятал её в карман.

Они ушли медленно. Марта несла папку, Якоб прихрамывал. На углу он обернулся и поднял руку. Никакого исторического жеста. Просто прощание.

Герасим остался у фонаря.

Свет в мастерской погас. Он посмотрел на окно и попытался представить Владимира. Где тот сейчас? Почему не назвал фамилию? Что прочёл в письме? Каждая догадка уже протягивала к нему длинную руку.

В кармане лежал шахматный конь.

За спиной открылась дверь кафе. Герасим узнал белый фартук хозяина. Возле порога стоял тот самый столик с ожогом.

— Ваш чай остыл, господин, — сказал хозяин.

Кафе не могло находиться здесь. Они шли до мастерской несколько кварталов.

Герасим посмотрел на улицу. Табличка над дверью была пуста.

Он вошёл.

На столе стояли две чашки. Одна толстая, незнакомая. Вторая — тонкая, с отколотым краем.

Он взял вторую.

И услышал, как в соседней квартире снова падает металлический предмет.

10 После мата

Герасим проснулся — если это было пробуждение — от собственной руки, затёкшей на краю кухонного стола.

На экране стояла гравюра. За окном темнел обычный московский двор. В холодильнике что-то щёлкнуло, и компрессор начал гудеть.

Без семи два.

Герасим посмотрел на часы ещё раз. Потом на телефон. Он лежал возле чашки, подключённый к зарядке. Экран послушно зажёгся.

Владимир. Адольф. Марта. Якоб.

Имена всплывали ясно, но их ясность ещё не была доказательством. Во сне он однажды разговаривал с покойным отцом и три дня помнил каждое слово. От этого разговор не становился записью для архива.

Герасим встал. Куртка висела в прихожей. Подкладка жилетки — у него вообще не было жилетки — осталась там, где ей полагалось оставаться: в невозможной комнате.

Он вернулся на кухню и засунул руку в карман брюк.

Пальцы наткнулись на дерево.

Маленький светлый конь. Потемневшее основание. Сломанное левое ухо.

Герасим положил его на стол.

Он мог быть из собственного старого набора, который хранился в коробке на антресоли. Герасим не помнил, какие там были фигуры. Мог когда-то сунуть коня в карман, забыть, увидеть его ночью и построить вокруг целый сон.

Он полез на антресоль.

Коробка нашлась за зимними ботинками. В ней лежали пластиковые шахматы. Белые были скорее жёлтыми. У одного коня отсутствовал хвост.

Деревянной фигуры там не было.

Это тоже ничего окончательно не доказывало. В жизни вещи появлялись из мест, которые человек забывал. Однако Герасим сел только после того, как дважды проверил карманы.

На экране он увеличил левый угол гравюры.

Человек у двери исчез.

Вместо него были неровные штрихи. Или они всегда были такими, а ночью ему захотелось увидеть очки. Герасим сравнил изображение со сканом из папки Павла. На скане угол был обрезан.

Он написал знакомому: «Не делай описание встречи как установленного события. Подлинность бумаги, изображения и самой истории нужно проверять отдельно».

Ответ пришёл утром:

«Ты ночью работал? Отлично. Но покупателю нужен сюжет».

Герасим перечитал сообщение.

«Сюжет будет, — написал он. — Только не заключение эксперта».

Он сохранил отдельный файл и начал записывать всё, что помнил. Не улучшал реплики, не добавлял запахов для красоты. Возле неточных мест ставил вопросительный знак. Больше всего знаков получилось возле лица Владимира.

На записанной шахматной партии сомнений было меньше. Он проверил ходы на доске. Белые играли пешкой, конём, слоном, вторым конём; потом подогнали слона противника и оставили ферзя. Комбинация существовала задолго до 1909 года. Она не доказывала ни встречи, ни путешествия. Даже во сне память могла воспроизвести знакомую ловушку.

Герасим написал над записью: «Мат Гитлеру».

Название выглядело громче самого события.

За окном дворник толкал мокрый снег вперемешку с листьями. Из магазина внизу вышел парень с пакетом, остановился возле старушки, поднял упавшую варежку и отдал ей. Всё заняло несколько секунд. Никто не составил свидетельства.

Герасим позвонил в мастерскую, где иногда печатал небольшие тиражи. Там работал ученик, которого обычно называли «этот новый». Неделю назад парень пожаловался, что защитный кожух заедает. Начальник ответил, что сперва нужно закончить заказ.

— Как там кожух? — спросил Герасим.

— Всё ещё заедает, — ответил знакомый печатник. — А что?

— Пока его не починят, я заказ не привезу. И скажи новому, пусть не лезет рукой.

— У нас новый умный.

— Как его зовут?

— Илья.

Герасим записал имя рядом с телефоном.

Днём он опять открыл присланную папку. В ней нашёлся файл, который он раньше пропустил: чёрно-белая фотография печатной мастерской, без даты и пояснений. На переднем плане стоял станок. Возле окна виднелась женщина. Дальше — мальчик, слишком размытый, чтобы узнать лицо.

На мальчике была тёмная куртка.

Между её краями проходила светлая зубчатая линия.

Герасим увеличил фотографию. Детали распались на квадраты. Светлая линия могла оказаться складкой, царапиной, поздней ретушью. На вывеске за окном читалась одна буква — Р.

Он спросил Павла, откуда снимок.

«Из той же папки. Без оборота. Мне всё передал посредник».

«Какой?»

«Кесслер. Ты его знаешь?»

Герасим не ответил сразу.

Он посмотрел на деревянного коня. Затем подошёл к зеркалу в прихожей. В отражении были пальто, дверь и человек, который выглядел старше, чем вчера. За его плечом стояла только московская квартира.

Телефон подал короткий сигнал.

Новое сообщение Павла:

«Если он позвонит, поговори сам. Я ничего не подтверждал».

Герасим вернулся на кухню, открыл запись и написал последнюю строку:

«Я не могу подтвердить, что видел Ленина. Не могу подтвердить, что поставил мат Гитлеру. Но я помню, как мальчик сказал своё имя».

Он сохранил файл.

В дверь позвонили.

Герасим не поднялся сразу. Сначала закрыл шахматную коробку и положил деревянного коня сверху, отдельно от остальных фигур.

Потом спросил:

— Кто там?

За дверью помолчали.

— Вам письмо, господин Пешков.

Голос был незнакомый.

Или Герасиму очень хотелось, чтобы он был незнакомым.

Послесловие

Это художественная повесть. Предполагаемая шахматная встреча Ленина и Гитлера в Вене в 1909 году не установлена как исторический факт. Офорт, приписываемый Эмме Лёвенштамм, его датировка и личности изображённых людей вызывают споры. Герасим Пешков, Марта Рот, Якоб и Кесслер, а также обстоятельства встречи и все разговоры в повести вымышлены. Приведённая шахматная ловушка известна как мат Легаля; её использование здесь не означает, что сохранилась реальная партия Ленина или Гитлера с такими ходами.