Марусины записки

Глава 1. Начало.

Глава 1. Дверь.

Всю ночь под окном орали лягушки или это был сон?

Утренний требовательный пуньк кошачьей лапой традиционно запустил новый день Марусиной жизни. Ну, как новый? Обычный день. Сонно бубня про «три кота, три хвоста» наполнила три миски мохнатой банды. Кофе, как всегда сбежал из турки, образовав на белой эмали плиты невнятный архипелаг. Дальше - выпить кофе под разбор почты и работать, работать.

Почта бухгалтера на удалёнке – это микс из деловой почты, третьего тома «Мёртвых душ», который хочется бросить в горнило карантина, и случайно утерянной части старинной книги, про то, что нас вот-вот настигнет налоговый потоп, который смоет весь бизнес, особенно малый, но «если купить наш спасательный курс» - билет на ковчег эконом-класса обеспечен.

Маруся вспомнила про свой реальный потоп. Дожди отыгрывались за бесснежную зиму, весна баловала градом и грозами, грунтовые воды поднялись и начали заливать подвал под всем домом. Свой дом – большое удовольствие и ежедневная забота. Дренажный насос привезут сегодня. Надо бы пойти посмотреть: добавилось ли за ночь воды?

Спускаясь по старым бетонным ступеням для храбрости напевала «я водяной, водяной…». Вода дошла до третьей ступени снизу. Вода холодная, прозрачная, а на дне лежит старая дверь. Стоп! Какая дверь?! От неожиданности поскользнулась, уронив тапок в воду, зажмурилась, открыла глаза. Тапок величаво швартовался к ступеням, а на дне внепланового подпольного бассейна был обычный бетонный пол, кусочки штукатурки и ничего такого.

Глава 2. Нежданчик

«Так, сегодня я лягу спать пораньше! Вижу невидимое, тапки запускаю», — подумала Маруся. Она каждый день себе обещала лечь пораньше — ещё одна традиция. «Срочно в душ, одеваться и цигель-цигель-ай-лю-лю!» — скомандовала она себе.

Газовая колонка хмыкала, цокала, но никак не зажигалась. В конце концов она чихнула и показала сине-розовый язык. Маруся с удовольствием принимала душ, размышляя о том, что вода в подвале, может, и минеральная. Она уже нарисовала в голове схему: линия розлива — богатство — ремонт забора и сарая — список Forbes — покупка кроликов. Тут она заметила, что и правда сегодня какая-то особенная вода — гуще, что ли. Хотя само словосочетание «густая вода» рассмешило её.

Нужно было заехать в банк, отнести документы в налоговую и купить корм для кошачьей банды.

Дорога до города обычно занимала сорок минут, но в тот день всё шло не так. Маруся несколько раз сверялась с навигатором — тот упорно показывал, что она едет правильно, но знакомые ориентиры куда-то исчезли. Вместо привычного поворота к центру города дорога вывела её к реке, которую она раньше не замечала в этой части округа.

Маруся припарковалась у обочины и вышла из машины. Прямо перед ней, перекинутый через реку с мутной водой, возвышался мост. Не простой, а деревянный, изогнутый, словно дуга лука, собранный из тёмных, отполированных временем балок. Перила украшала тонкая резьба: рыбы, плывущие сквозь волны, ветви сакуры, чьи лепестки будто только что сорвались с веток, и силуэты журавлей, застывших в полёте. На карте его не было — ни в офлайн режиме, ни в онлайн.

«И откуда он взялся?» — пробормотала Маруся, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Природное любопытство и страсть ко всему необычному и красивому победили: она ступила на мост. Доски под ногами слегка прогибались, но держали уверенно, издавая едва слышный мелодичный скрип. С каждым шагом пространство вокруг менялось: воздух стал гуще, наполнился ароматами незнакомых растений и влажной коры. Казалось, вот-вот пойдёт дождь.

В центре моста, на резном постаменте в виде раскрытой раковины, лежал ключ — красивый, необычный.

«Что это? Розыгрыш какой-то? Может, кино снимают?» — покрутив головой, Маруся сделала шаг вперёд и замерла.

Это был не просто ключ, а маленькое существо, похожее на морского дракона из японских легенд. Чешуя отливала тусклым серебром, полупрозрачные плавники трепетали, а узкие глаза щёлочки были цвета тёплого моря. Казалось, оно спит, вальяжно растянувшись в раковине и разложив свой длинный хвост с тремя лепестками бородками. «Совсем как наш Тоширу — тоже любит занять полкровати: четверть для кота, четверть для хвоста. Какая изящная работа! Интересно, из чего он сделан?!»

Маруся замерла, не решаясь прикоснуться.

— Бери, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Позади стоял пожилой азиатский мужчина — старец в хаори тёмно синего цвета с вышитыми на спине хризантемами. Его седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а покрытое морщинами лицо выглядело спокойно и умиротворённо. В руках он держал посох из чёрного бамбука, увенчанный резным изображением кирина.

— Он тебя выбрал. Или ты его, — добавил старец с лёгкой улыбкой, и его голос звучал так же плавно, как течение реки под мостом. — Это уже не так важно. Важно то, что будет дальше.

— Что это? — спросила Маруся, глядя на существо ключ.

— Это рю:дзин но каги — ключ морского дракона. Можешь называть его Тацуо. Он живой, ибо хранит в себе дыхание океана и волю древних ками. А ещё он открывает пути к тем местам, что скрыты от обычных глаз. Помни: мир вокруг будет откликаться на твои чувства, словно сад камней на прикосновение ветра. Радость расцветит его, как сакура весной, тревога поднимет густой туман, гнев вызовет шторм. Сила требует спокойствия сердца.

Маруся осторожно протянула руку. Существо ожило, металлически звякнуло: «Ки!», чуть выгнуло спину, словно кошка, проверяющая незнакомца, а потом мягко скользнуло в её ладонь. Оно оказалось тёплым, а мягкие чешуйки щекотали руку. Как только оно коснулось её кожи, чешуя вспыхнула мягким голубым светом, похожим на сияние светлячков в летнюю ночь. Ветер унёс тучи, и солнце разбрасывало нежные блики, обещая погожий июньский день.

— Что это? Розыгрыш? Кино? Я сплю?

— Когда придёт время, ты поймёшь, куда идти. А пока — береги то, что получила.

Старец слегка поклонился, коснулся пальцами края хаори, сделал шаг назад и исчез.

«Эй, а кормить-то его чем?!» — заорала Маруся в пустоту.

Маруся оглянулась и поняла, что привычный город снова виден за поворотом дороги, а она стоит на обочине.

«Поздравляю, мать! Уже предметные галлюцинации начались от недосыпа!» — подумала женщина и аккуратно опустила ключ в траву.

— Ки?

— Беги, малыш, ищи хозяина! Я ничегошеньки в этом не понимаю, я не могу тебя взять! Мне, видимо, вообще нужен доктор.

Женщина села за руль и бросила взгляд в зеркало заднего вида: моста не было — только кусты, трава и дорога, которая выглядела совершенно обычно.

Стараясь не думать о случившемся, она поехала по делам. Её терзала не столько мысль о том, насколько всё это необычно и невероятно, сколько то, что она оставила маленькое существо. Но она успокаивала себя тем, что, возможно, старик всё видел и забрал свой подарок.

Погода испортилась: надвигалась гроза, лишь бы града не было. В банке и налоговой не случилось ничего необычного. Почти успокоившись, Маруся купила кошачий корм и хотела плюхнуть пакет на заднее сиденье, но на нём, растянувшись, лежал Тацуо.

Маруся опустила пакеты и протянула руку — дракончик сделал «кусь».

«Что я дома скажу? Эх, поехали домой, нежданчик!» — вздохнула женщина.

Глава 3. Я с тобой.

Дома никого не было. Маруся усадила дракончика на подоконник, рядом с горшком герани, и достала из шкафа коробку с бабушкиными вещами — там хранились пожелтевшие письма, сломанная брошь, монетки, фотографии, пара книг на незнакомых языках. Почему-то ей вдруг показалось, что именно там может найтись что-то, способное объяснить, откуда взялся Тацуо.

Среди бумаг лежал потрёпанный блокнотик без обложки, исписанный неровным, прыгающим почерком. Маруся раскрыла его на середине — и замерла. На странице был набросок: такой же изогнутый мост, резные перила, а в центре, на постаменте-раковине, — существо, почти как Тацуо, только крупнее, с расправленными плавниками. Под рисунком шла строчка на незнакомом языке, а ниже — корявый перевод карандашом: «Тот, кто хранил врата, пока море не забыло его имя».

Маруся подняла глаза на Тацуо — и вдруг её окружила тьма: пронзительная тёмная вода. Дыхание перехватило, но она не тонула; было холодно, жутко и… величественно.

На границе мира, там, где море встречалось с тенью, стоял огромный морской дракон. Серебряная чешуя светилась даже в кромешной тьме, плавники были похожи на тонкие паруса, улавливающие течения судеб. Он был стражем врат.

Рядом с ним, на грани видимости, стоял другой — тот, кому Тацуо когда-то служил. Маруся не могла разглядеть его лица, но чувствовала его присутствие: холодную уверенность, твёрдую и ровную, как лёд на озере. Он носил в себе тяжесть чужих решений, знал цену каждому слову и каждому поступку. Это был не хозяин, который выбрал путь, требующий жертв, поклонения, беспрекословного подчинения; он не приказывал — он был частью Тацуо.

Внезапно появился чужак. Сущность, тень, человек? Маруся почувствовала, как ускоряется время, нагревается вода, меняются течения, приливы и отливы, меняется и гибнет мир. Чтобы удержать врата, стражу приходилось отдавать свою силу. Маруся физически ощутила этот момент: как тело Тацуо сжимается, как огромная мощь сворачивается в крошечный узел, как дыхание океана просачивается внутрь, чтобы не дать чужой воле прорваться сквозь брешь. Она почувствовала его усталость — не ту, что проходит после сна, а глубокую, вековую, когда кажется, что ты держишь на себе весь вес воды, неба, земли, зла и добра разом. И ещё — его решимость: он знал, что станет похож на безделушку, но не отступил. Маруся без слёз плакала, ощущая эти конвульсии и эту невыносимую страсть в попытке защитить, спасти, остановить. Волна прокатилась по его телу, сжимая, уменьшая, превращая могучего дракона в маленькое существо, похожее на изящную безделушку. Он уменьшился, стал таким, что его можно было оставить на мосту, в траве у обочины и забыть, но суть его не изменилась: он по-прежнему хранил границу, пусть теперь и в иной форме.

Вспышка. За окном металась гроза, словно просила впустить её в дом. Герань на подоконнике, пожелтевший блокнот, едва заметная солёная пыль на оконном стекле. Тацуо сидел неподвижно, и только в его узких глазах-щёлочках будто ещё мерцали отблески той бескрайней тёмной воды.

Они смотрели друг на друга. Слова будто застряли где-то между этими двумя мирами. Маруся тихо произнесла:

— Я с тобой.

Тацуо чуть склонил голову и ткнулся носом в запястье, на котором Маруся носила красную нить с деревянной бусиной. Он принадлежал не хозяину и не месту — он принадлежал границе, той самой невидимой черте, которая удерживает порядок вещей.

Маруся аккуратно закрыла блокнот, ощутив, как в груди смешались тревога и странное спокойствие — так бывает, когда принимаешь решение.

На мокром оконном сливе деловито чистился воробей, подставляя пёрышки вечерним солнечным лучам.

Глава 4. Граница.

Маруся сидела у окна, не сводя глаз с Тацуо. Тот замер, будто прислушивался к чему-то далёкому, — только плавники чуть подрагивали, словно ловили какие-то потоки.

Солнце садилось. Погода за окном вела себя, как влюблённый подросток: внезапные слёзы сменялись торжеством нежного, тёплого вечернего трепета.

Маруся резко выпрямилась. Она вдруг поняла: это не было миражом. Всё было реальным — и дверь. Дверь никуда не исчезла — она просто ждала, пока её заметят по-настоящему.

— Ты знаешь про неё, да? — тихо спросила Маруся, глядя на дракончика.

Тацуо не ответил, но в его глазах-щёлочках на миг вспыхнул тот самый голубоватый свет, что был на мосту. И Маруся почувствовала: чтобы пройти дальше, придётся сделать то, чего точно не стоит делать. Старец на мосту говорил про спокойствие сердца, про то, что мир откликается на чувства. А ещё он сказал: «Когда придёт время, ты поймёшь, куда идти». Но Маруся не хотела ждать. Тревога, усталость, груз бесконечных дел и страхов за родных, за её мир, который всё быстрее сходит с ума, — всё это вдруг стянулось в тугой узел. Ей захотелось просто разорвать его. Прямо сейчас.

Она сжала Тацуо в ладони, ощущая, как чешуйки щекочут кожу, и прошептала:

— Веди. Или покажи, где дверь. Я хочу её увидеть по-настоящему.

Это было запретное действие: не ждать знака, не сохранять спокойствие, а требовать. И мир ответил мгновенно.

Воздух в комнате стал вязким, как «густая вода» её утренних мыслей. Глицериновые капли дождя повисли в воздухе, словно стеклянные бусины.

Тацуо в её руке задрожал, потом мягко высвободился и взлетел, оставляя за собой шлейф серебристых пузырьков, будто плыл не по воздуху, а сквозь толщу воды.

Маруся успела подумать: «Зря я так. Это какой-то особо изощрённый квест. Где тут кнопка „отмена“?»

Маруся почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она снова была в подвале. Вода поднялась ещё выше и теперь доходила почти до середины лестницы. И на дне действительно была дверь, но не старая, а словно отлитая из тёмного стекла.

Тацуо завис перед дверью и тихо произнёс:

— Ки.

Звук был не словом, а вибрацией, от которой заныло в затылке. Маруся замешкала, понимая: стоит коснуться ручки — и пути назад не будет. «Ну вот, — подумала она, — сейчас я либо проснусь, либо попаду в какой-нибудь мир, где, возможно, сразу на входе мне откусят голову, хотя, может, потом выдадут новую».

Она нырнула и толкнула дверь. Вода хлынула вверх и оглушила.

Очнувшись, Маруся, не открывая глаз, втянула воздух — пахло морем, влажной корой и чем-то совсем незнакомым.

Песок был чёрным и блестящим, как антрацит, а волны накатывали бесшумно, окатывая на кромке берега маленькие стеклянные бусины. Небо казалось многослойным, будто кто-то накинул на мир несколько полупрозрачных занавесей.

— Ой, — сказала Маруся, разглядывая свои руки, покрытые серебристыми узорами, словно это были чужие конечности, которые ей временно выдали напрокат. — Это что, апгрейд? Или побочный эффект? Я теперь русалка без хвоста? Как-то неполноценно получается!

Тацуо опустился ей на плечо, уткнулся носом в шею:

— Теперь ты видишь границу. Ты стала её частью.

Маруся почувствовала, что и речь здесь работает иначе. Мысли складывались не в предложения, а в образы и ощущения.

«Ну супер, — подумала Маруся. — Сначала руки-рыбьи, теперь ещё и говорить нормально нельзя. Эй, оставьте мне хотя бы чувство юмора — оно было моей суперсилой в моём мире».

Вдоль берега тянулась цепочка следов — странных, будто оставленных чем-то, что одновременно шло и плыло. Они вели к невысокому холму, на вершине которого мерцал слабый свет. Маруся почувствовала, что именно туда ей нужно идти.

— Что это? — спросила она, стараясь облечь мысль в привычную форму.

Тацуо чуть склонил голову:

— Там то, что потерялось между мирами. То, что удерживает равновесие. Ты можешь помочь вернуть это на место.

— Ага, — пробормотала Маруся, делая первый шаг по холодному песку. — Сначала дверь в подвале, потом руки с узорами, теперь ещё и мировой баланс спасать. А ведь утром я всего-то хотела спокойно выпить кофе! Ну почему всегда так: только решишь, что день будет обычным, как Вселенная подкидывает квест повышенной сложности!

С каждым шагом она ощущала, как меняется не только мир вокруг, но и она сама. Её слух обострился настолько, что она различала, как перекатываются песчинки, как дышит море и как где-то далеко бьётся чьё-то чужое, тревожное сердце.

Глава 5. Знакомство.

— Ну, дракоша, у тебя и знакомые! — Маруся устало опустилась на огрызок лавовой породы.

Чёрный песок под ногами дрожал, будто кто-то бил в гигантский барабан глубоко под землёй. Маруся вскинула руку, узоры на коже вспыхнули — не ровным светом маяка, как раньше, а рваными вспышками, похожими на молнии над штормовым морем.

— Тац, у меня, похоже, зарядка села.

— Ты помнишь всё, что произошло сейчас?

Маруся прикрыла глаза. Огромная зеркальная зияющая рана на вершине холма. Вырастая из рваной зеркальной бреши, появилось что-то необъяснимое — громадное, расплывчатое, будто сотканное из тягучих сумерек и обрывков забытых дел. Его очертания постоянно менялись; осталась одна огромная пасть, и оттуда хлынул гул — не звук, а сама пустота, пожирающая смысл. В этом гуле тонули мысли, исчезали воспоминания: Маруся на секунду забыла, зачем она здесь, кто такой Тацуо, почему её руки покрыты серебристыми узорами. Она покачнулась, мир вокруг начал выцветать, превращаясь в пустые пятна.

— Сгинь! — выкрикнула Маруся, хотя не знала, к кому обращается: к чудовищу, к бреши, к самой судьбе, которая вдруг перестала притворяться дружелюбной.

Тацуо взмыл в воздух. Он старался что-то сказать, но она никак не могла услышать, воспринять.

Из-за спины чудовища выползли мелкие прозрачные существа, похожие на крабов, — те самые нелепые, пузатые, с деловитыми клешнями. Они щёлкали, будто отсчитывали секунды, и каждый щелчок отдавался в висках тупой болью. Маруся видела, как они откусывают кусочки реальности: вот исчезла линия горизонта, вот стёрся край холма, вот поблекли цвета. «Они едят не нас, — пронеслось в голове сквозь гул. — Они едят время. А без времени нет ни мира, ни границы, ни меня».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и эта короткая вспышка боли вернула ей ясность. «Моё время, — подумала она с неожиданной злостью. — Моё. Я его не отдам. И вообще, у меня и так дедлайны горят, ещё вы тут со своими клешнями!»

Она услышала Тацуо: «Назови, назови его по имени. Это пожиратель времени, его зовут Таймуита!»

Узоры на руках вспыхнули ярче, и Маруся вдруг почувствовала, как к ней стекается то, что она так ценила в обычной жизни: утренний «пуньк» кошачьей лапы, запах герани, даже упрямый чих газовой колонки перед тем, как дать горячую воду. Эти мелочи, такие смешные и такие родные, вдруг стали тяжёлыми, как камни, и твёрдыми, как сталь. Она собрала их внутри себя, швырнула вперёд — не как оружие, а как щит, сотканный из её собственной жизни, — и прорычала: «Таймуита-ааа!»

Щит столкнулся с волной пустоты, и воздух взорвался брызгами света. Крабы взлетели в воздух, беспомощно щёлкая клешнями, а потом рассыпались горстками песочной пыли, оставив после себя лишь ощущение упущенных минут.

Пожиратель времени не исчез. Он лишь отступил, перетекая из одной формы в другую, и в этот момент из бреши появилось существо, следы которого Маруся заметила у кромки прибоя. Его ноги оставляли на чёрном песке влажные следы, тут же растворявшиеся, а тело то вытягивалось в длинную волну, то собиралось в плотный силуэт.

— Эпическая сила! Ну вот, только один успокоился, а тут уже кто-то новенький, — пробормотала Маруся, стараясь, чтобы голос звучал скучающе, будто она просто обнаружила, что в магазине закончился её любимый кофе. — Что же вы страшненькие такие?! Тац, почему мне не выдали эту, как её, саблю, меч, катану?!

Существо чуть склонило голову, будто прислушиваясь. Тацуо тихо зашипел; казалось, чешуя на спине встала дыбом.

— Это Микуги, — прозвучал голос дракончика у неё в голове, непривычно напряжённый. — Он не нападает сам. Он измеряет, насколько ты истощена. Тянет за ниточки усталости, сомнений, страха.

«Микуги, значит, — подумала Маруся, внутренне передёрнувшись от того, как мягко и скользко звучит это имя. — Звучит так, будто это название какого-нибудь милого десерта. „Попробуй наш фирменный Микуги с ванильным кремом!“ А на деле — чистый кошмар для тех, кому и так спать некогда».

Маруся почувствовала, как существо сканирует её изнутри: оно тянулось к её усталости, к её сомнениям, к тому самому страху, что она никогда не вернётся домой. «Я не знаю, смогу ли вернуться», — мелькнула предательская мысль, и Микуги чуть подался вперёд, словно услышал её, а его очертания стали чуть плотнее, будто он подкрепился этим страхом.

«Ага, щас, — зло подумала Маруся, вспоминая, как однажды умудрилась сдать квартальный отчёт в последний час даты икс, параллельно успокаивая котов, которые устроили ночной тыгдык и нечаянно уронили телек. — Ты думаешь, я устала? Да я после тех ночей вообще неубиваемая!»

Она рассмеялась — не истерически, не от страха, а с той самой самоиронией, которая всегда выручала её в самых дурацких ситуациях. «Ну вот, — подумала она, глядя на расплывчатую громаду пожирателя времени и на текучий силуэт Микуги, — а я-то думала, что самое страшное — это налоговая проверка! А тут, оказывается, целый ассортимент монстров: одни минуты воруют, другие усталость высасывают. Прямо как в офисе в пятницу вечером, только масштаб эпичнее!»

Узоры на руках засияли ровным, спокойным светом, и этот свет начал вытеснять сумрак. Пожиратель времени зашипел, его очертания стали ещё более зыбкими, а потом он начал распадаться на отдельные фрагменты: обрывки календарей, сломанные будильники, пустые чашки, в которых когда-то был кофе, но время выпило его досуха.

Микуги сделал плавный жест рукой-волной, и Марусе снова показали рваные картинки: вот она растворяется в границе, вот её мир исчезает, вот Тацуо остаётся один. Но на этот раз она не смотрела на них. Она смотрела на Тацуо — на его решимость, на его древнюю усталость, на то, как он держится, несмотря ни на что.

Микуги замер на мгновение, будто что-то вспоминая, а потом растворился в ряби на поверхности границы, оставив после себя влажный след.

— Да, я всё помню, — произнесла Маруся, открыв глаза.

— Это хорошо. Значит, сейчас сила вернётся.

— Значит, это не конец?

— Это только начало, — ответил Тацуо, и в его голосе слышалась усталость, которая была старше этого мира.

Маруся подняла глаза, и ей показалось, что зеркальная гладь вокруг провала стала кипящей ртутью… И в её глубине уже проступали смутные силуэты.

Глава 6. Без тени.

Маруся стояла на вершине холма, вглядываясь в зияющую брешь — ту самую, что напоминала треснувшее зеркало. Кипение прекратилось, но казалось, что от разлома побежали новые маленькие, похожие на водомерок трещинки.

Маруся огляделась. Холм оказался не просто насыпью вулканического песка: его склоны покрывали странные растения — полупрозрачные, с листьями, похожими на тонкие пластинки стекла. При каждом порыве ветра они издавали тихие мелодичные звуки, словно крошечные колокольчики. У подножия росли грибы с голубыми шляпками, мерцающими в полумраке, а между ними скользили маленькие существа, напоминающие светлячков, но с крыльями, как у стрекоз. И всюду были моллюски, похожие на земных улиток, но каких то замысловатых форм и расцветок.

Сквозь лёгкую шёлковую ткань многослойного неба проступали очертания других небес — с салатовыми облаками, огромной изумрудной луной и россыпью незнакомых созвездий.

Маруся машинально опустила взгляд на землю — и замерла. Её тени не было. Ни расплывчатого силуэта на мерцающем песке, ни вытянутой формы — ни-ка-кой.

«Так, — подумала она, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. — Сначала руки с узорами, потом брешь в мире, пожиратели времени, а теперь ещё и тень пропала. Может, это и есть „мир иной“, и я уже мертва? А это и есть мой персональный Ад?»

Она повернулась к Тацуо, который сидел на ближайшем стеклянном листе, слегка подрагивая плавниками:

— Тац, ты видишь мою тень?

Дракончик склонил голову, внимательно посмотрел на песок, потом на Марусю, затем снова на песок.

— Нет, — коротко ответил он. — Тени нет. Это нехороший знак. Тень — часть границы. Когда она исчезает, брешь растёт.

— То есть моя тень сейчас где то там, в этой зеркальной дыре? — Маруся кивнула в сторону бреши. — Ну конечно. Потому что просто потерять ключи от машины — это слишком банально. Потерять тень в параллельном мире — вот это по нашему!

— Возможно, — перебил её Тацуо. — Или она стала частью бреши. Тень — это связь с миром, с домом. Без неё невозможно вернуться.

— О, отлично. То есть теперь я не просто без тени — я ещё и без навигатора.

Маруся вздохнула, потёрла лоб и вдруг почувствовала лёгкое покалывание на запястье. Опустив глаза, она снова увидела свою красную нить с деревянной бусиной — та слабо светилась, пульсировала, будто сердце, и мягко тянула в сторону моря.

— Это ещё что?! — пробормотала Маруся. — Бабушкина нить. И куда она меня зовёт? В воду?

Нить дёрнулась сильнее, не потянув её за собой.

— Она ведёт домой, — пояснил Тацуо.

— Ты видишь её? — удивлённо спросила Маруся, показывая запястье.

— Что вижу? — дракончик склонил голову, в его глазах читалось искреннее недоумение.

— Нить! Красную, с деревянной бусиной. Она светится и пульсирует, как… как маленькое сердце!

— Маруся, — Тацуо подплыл ближе и внимательно посмотрел на её руку, — на твоём запястье ничего нет. Просто кожа и узоры, которые появились раньше.

— Как… ничего нет? — она поднесла запястье почти к самому носу дракончика. — Вот же она, прямо здесь! Видишь, как мерцает?

— Прости, Маруся, — мягко ответил Тацуо, — но я не вижу никакой нити. Совсем. Может, это что то, доступное только тебе? Какой то личный проводник?

Маруся нахмурилась, разглядывая светящуюся нить, которая отчётливо виднелась для неё — алый шёлк с тёплым свечением и деревянная бусина, чуть потемневшая от времени.

— Но она же такая яркая… — пробормотала она. — Ладно, видимо, это только моё видение. Значит, придётся доверять ей на слово.

— Она всё ещё тянет в сторону моря? — уточнил Тацуо.

— Да, — кивнула Маруся, чувствуя, как нить мягко, но настойчиво ведёт её вперёд. — И, похоже, не собирается останавливаться.

— Тогда мы пойдём за ней, — решительно сказал дракончик. — Даже если я не вижу проводника, я вижу тебя. А этого достаточно.

— Спасибо, Тац, — улыбнулась Маруся. — То есть сначала надо починить брешь, потом найти тень, потом вернуться домой. План понятен. Осталось понять, как всё это сделать. У нас есть инструкция «Как починить мироздание за 5 минут»?

— Ня! Простите, что напугал! — раздался звонкий голос.

Из за скопления мерцающих грибов появился забавный, мелкий персонаж с большими, чуть раскосыми глазами цвета морской волны. Перламутровые волосы — длинные, собранные в два хвостика по бокам, с несколькими свободно падающими прядями. Лёгкое кимоно, а на поясе болтаются несколько мешочков и свитков.

Глава 7. Хранитель пути, зонта и Момо.

— Я — Киёри! — представился он, слегка поклонившись с улыбкой, которая казалась одновременно озорной и доброй. — Хранитель путей и нитей судьбы! Ну, почти хранитель — я ещё учусь. Но я точно знаю, что эта нить — особенная! Она ведёт к дому, но путь закрыт.

— Хранитель путей? — переспросила Маруся, приподняв бровь. — И что ты делаешь?

— Ня! — Киёри хлопнул в ладоши и тут же прикрыл рот рукой, смущённо хихикнув. — Ой, простите. Я чувствую связующие нити — все нити мира. Я всегда жил в Междумирье.

Тацуо медленно подплыл ближе к Киёри, словно хотел просверлить взглядом этого нежданного жителя Междумирья.

— Хранитель путей, говоришь? — прорычал дракончик. — Что-то я тебя не помню. И почему мы должны тебе верить?

Киёри, будто не замечая подозрительности Тацуо, лучезарно улыбнулся Марусе и слегка поклонился.

— Потому что я знаю путь! — звонко ответил он. — И я вижу, куда ведёт твоя нить. Но прежде чем идти дальше… — он сделал паузу и заговорщицки подмигнул, — может, вы проголодались? У меня как раз готов свежий нарем! Настоящий, по старинному семейному рецепту. Ня!

— Нарем? — Маруся нахмурилась, склонив голову набок. — Это грибы, рыба или моллюск? Я тут столько всего странного видела…

— Ня-ня-ня, нет! — Киёри звонко рассмеялся, прикрыв рот рукой. — Это еда! Вкусная, горячая, с бульоном, лапшой, овощами… и всем-всем-всем!

— А, то есть суп, — облегчённо вздохнула Маруся.

— О, это не просто суп! — Киёри всплеснул руками. — Это возможность отдохнуть, собраться с мыслями и… — он понизил голос, — возможность найти подсказку, как вернуть твою тень. Ня!

Только теперь Маруся заметила, что в руке Киёри — не обычный зонт, а причудливый, с ручкой в виде полураскрытого лотоса и куполом из переливающегося шёлкового полотна, расшитого серебряными нитями-паутинками. Зонт был закрыт и выглядел скорее как трость с секретом.

— Мой дом совсем рядом, — продолжил Киёри. — Под холмом, в уютной пещерке. Там тепло, тихо, и никто не помешает нам поговорить. Ня!

Он подошёл к неприметной расщелине у подножия холма, поднял зонт над головой и медленно его раскрыл. В тот же миг камни у входа в пещеру зашевелились, словно живые, и раздвинулись, открывая проход, освещённый мягким мерцанием грибов.

— Вау, — выдохнула Маруся. — Так это что, ключ? Магический зонт — ключ?

— Можно и так сказать, — подмигнул Киёри. — Он открывает не только двери, но и пути. Ня!

Из пещеры, потягиваясь и зевая, вышел пушистый полосатый жаб размером с кошку. Он был покрыт мягким зелёным мехом, а его большие круглые глаза напоминали две луны. Жаб потянулся, выгнул спину, как кот, и громко курлыкнул.

— О, это Момо, — представил его Киёри. — Мой домашний помощник. Он любит греться на камнях и есть. Ня!

Момо подошёл к Марусе, обнюхал её ботинок, затем неожиданно подпрыгнул и потёрся боком о её ногу, издав ещё один глубокий курлыкающий звук.

— Он… он ведёт себя как кот, — удивлённо сказала Маруся, осторожно погладив жаба по спине. Тот тут же перевернулся на бок, подставляя пузико для почёсывания.

— Да, — рассмеялся Киёри. — Момо считает, что все должны его любить и кормить. Особенно кормить. Ня!

Тацуо издал короткий шипящий звук и отплыл на пару шагов назад.

— Не нравится мне это, — прошипел он. — Спускаться в жилище незнакомца, ещё и под этим самым холмом? Ты слишком доверчива.

— Но он же предлагает помощь, — возразила Маруся. — И суп… то есть нарем… звучит заманчиво. К тому же он видит мою нить — или её отсутствие — так же, как и я. Может, он действительно знает что-то важное?

— Суууп, по-моему, он эту лапшу вешает тебе на уши! Маруся, будь осторожна, — предупредил Тацуо. — Мы не знаем, кто он на самом деле.

— О, мой осторожный и мудрый дракон, обещаю, что не стану рисковать, — улыбнулась она. — Но и отказываться от помощи тоже. Пойдём, проверим, что за чудо-еда у нашего нового знакомого. Вдруг это какой-то магический суп, который возвращает тени? Было бы очень кстати.

— Отлично! — Киёри поманил их рукой. — Сюда, сюда! Ня!

Маруся шагнула внутрь. Момо тут же побежал следом, тёрся о её ноги и время от времени подпрыгивал, пытаясь дотянуться до руки, чтобы его снова погладили.

Пещера оказалась уютной: стены украшали светящиеся грибы, на полу лежали мягкие дорожки из лилового мха, а в центре стоял низкий столик, накрытый для трапезы. На нём дымилась большая миска с лапшой, от которой шёл аппетитный пар. Рядом лежали палочки и стояли три маленькие чашки с чаем.

— Прошу! — Киёри гостеприимно указал на столик. — Ешьте, отдыхайте. А потом… — он сделал многозначительную паузу, — мы поговорим о том, как вернуть твою тень. Но сначала — нарем. Он помогает думать. Ня!

Тацуо расположился у входа, не сводя настороженного взгляда с Киёри. Маруся села за стол и неуверенно взяла палочки.

— Э-э… а как этим пользоваться? — она неловко покрутила их в пальцах. — Я обычно ем суп ложкой.

Киёри тут же подскочил к ней и ловко показал, как держать палочки. Момо запрыгнул на соседний пуф, уселся и уставился на миску с таким выражением, будто не ел целую вечность.

Маруся зачерпнула немного бульона, подула и сделала глоток. Вкус оказался неожиданно глубоким: в нём чувствовались и сладость, и лёгкая горечь, и что-то неуловимо знакомое, будто воспоминание из детства, но она не могла вспомнить, отчего ей так знаком этот вкус.

— Вкусно, — признала она, удивлённо подняв брови. — Очень вкусно. Это точно не какой-то гипнотический суп? Вдруг я сейчас начну танцевать или петь? Эти местные травки и грибы такие странные.

— Конечно, вкусно! — Киёри сел напротив, сложив руки на коленях. — Потому что это не просто еда. Это… — он снова сделал паузу, — начало пути. Ня!

Маруся подняла взгляд.

— Пути к чему?

Киёри улыбнулся и уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Момо, решив, что пора действовать, резко прыгнул с пуфа прямо на стол — и зацепил лапой край миски с наремом.

— Момо, нет! — вскрикнул Киёри, пытаясь поймать миску.

Но было поздно: миска опрокинулась, а сам Киёри, потеряв равновесие, начал падать вперёд — прямо в сторону Маруси. В последний момент она рефлекторно вытянула руки и подхватила его, не дав упасть лицом в разлитый суп.

Они замерли в странной позе: Киёри почти лежал на Марусе, их лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга.

— Ой… — выдохнул Киёри, густо краснея. — Простите! Это всё Момо… он такой… непредсказуемый.

— Ничего страшного, — Маруся осторожно помогла ему выпрямиться, стараясь скрыть улыбку. — Похоже, у вас тут всё происходит с размахом.

Тацуо громко фыркнул у входа.

— Вижу, у вас тут всё очень… драматично, — язвительно заметил он.

Киёри поднялся, смущённо поправил кимоно и посмотрел на разлитый нарем.

— Ох, — вздохнул он. — Придётся готовить ещё порцию. Но не волнуйтесь, это недолго! Ня!

Момо, как ни в чём не бывало, уселся рядом с лужей бульона и принялся аккуратно слизывать длинным языком капли с края стола, довольно курлыкая.

Маруся рассмеялась.

«— Ну что ж», — сказала она, — это тоже часть приключения. И, знаете, я даже рада, что не я одна падаю.

— Тогда я мигом! — он подхватил миску и направился к небольшой нише в стене, где, видимо, была кухня. — А вы пока отдохните. Ня!

Пока Киёри хлопотал у ниши, тихонько позвякивая посудой, Маруся машинально опустила взгляд на запястье — и вдруг заметила, что от места, где бусина касалась кожи, по руке растекалось прохладное покалывание — не неприятное, а такое, будто сквозь неё медленно просачивалась чужая, древняя память. Маруся коснулась нити кончиками пальцев и вздрогнула: перед глазами на миг вспыхнула череда странных образов — перевёрнутые буквы, выцарапанные на мокром песке, чей-то тихий шёпот, похожий на перезвон ветряных колокольчиков, и смутный силуэт женщины, которая стоит спиной к разлому и будто удерживает его края руками. «Это не просто подсказка, — пронеслось в голове, — это след». Тацуо, уловив перемену в её настроении, приподнял голову и настороженно втянул воздух, а Момо вдруг перестал облизывать стол и замер, уставившись в тёмный угол пещеры, откуда медленно, капля за каплей, просачивалась густая, мерцающая тьма…

Глава 8.Цена равновесия.

Маруся смотрела в угол пещеры и думала: «Ну вот, опять. Когда уже будет просто чашка кофе без этого экзистенциального ужаса на дне?»

Киёри застыл, будто его только что поймали за руку в коробке с новогодними конфетами, — ни игривого «ня», ни поклона, ни даже попытки сделать вид, что он тут просто мимо проходил.

Тацуо замер в воздухе, его чешуя поблёскивала так тускло, словно кто-то взял яркую картинку и поставил её на самый экономный режим яркости.

Маруся перевела взгляд на гостеприимного хозяина, и, неожиданно для неё самой, картина сложилась.

Она огляделась вокруг: сквозь завесу тьмы всё приобрело свой истинный вид.

Миска — не посуда с остатками супа, а крошечная воронка, втягивающая в себя звуки и мысли; в ней кружились обрывки фраз, чьи-то забытые имена и тусклые блики решений, о которых люди потом жалели. Ловушка для памяти. Нарем был не едой, а зельем забвения — эдакий «антистресс суп» для тех, кому лучше не помнить.

Палочки ловили остатки света, как полированный обсидиан; на гранях проступали тонкие насечки, похожие на руны, которые удерживали силу в узде. Киёри подал их ей не случайно — они были созданы, чтобы приглушить её связь с границей, пока она ест, пока расслабляется, пока верит, что всё под контролем. Прямо как те «безопасные» рабочие чатики, где все пишут «всё ок», хотя на самом деле всё далеко не ок.

Светящиеся грибы: внутри полупрозрачных шляпок мелькают не споры, а застывшие мгновения чьих-то прощаний. Это не источники света, а капсулы утраченного времени, и они питались теми минутами, которые люди считали потерянными навсегда, — вроде тех пятнадцати минут, когда ты просто сидишь и смотришь в окно, потому что мозг уже отключился, а тело ещё нет.

Мешочки на поясе Киёри казались милыми кармашками для свитков и безделушек, но, когда он коснулся их, ткань разошлась, и Маруся заметила: внутри нет объёма, они не хранят вещи, а втягивают в себя звук и свет, как чёрные дыры. Это были не хранилища, а поглотители: в них исчезали голоса тех, кого стёрли из памяти мира, — папка «Козина» на компьютере, куда скидываешь всё, что пугает, а потом делаешь вид, что этого не было.

Маруся опустила взгляд, и увидела, что мох сплетается в сложный узор, похожий на карту течений между мирами, и каждый стебелёк заканчивается не пушистой кисточкой, а крошечным крючком. Это была не дорожка, а сеть: она удерживала тех, кто начинал вспоминать слишком много, и мягко, почти ласково, возвращала их к забвению. Совсем как рутина, которая каждый день аккуратно укладывает тебя обратно в привычные рамки: встать, покормить котов, сварить кофе, открыть ноутбук и работать бесконечно и муторно, забыть, что ты вообще когда-то мечтал о чём-то большем, — времени нет.

— Знаешь, Киёри, — Маруся произнесла его имя так, будто пробовала на вкус что-то кислое и твёрдое одновременно, — когда ты в первый раз сказал: «Я хранитель путей», я подумала: милый парень, немножко нелепый, но добрый. Потом решила: ну, может, он просто стажёр, путается в маршрутах. И только сейчас дошло: ты не стажёр. Ты тот, кто протаскивает Тьму сквозь щели в границе? Ты помог отправить в небытие хозяина Тацуо — человека, которого я когда-то любила? И ты скормил мою тень тьме?

Киёри чуть заметно коснулся мешочков на поясе. И в этом жесте не было ни капли той забавной суетливости, которая раньше казалась такой безобидной.

«— Я думал, равновесие можно немножко исправить», — сказал он тихо, без привычной звонкости. — Хозяин Тацуо держал границу так крепко, что она задыхалась. Я думал, если чуть ослабить хватку, Тьма выйдет наружу и её можно будет собрать, как разлитый суп бумажной салфеткой. Но салфетка промокла насквозь, а суп всё равно растёкся, — скороговоркой промолвил Киёри и добавил: — А твоя тень там, где твой мир, твои близкие. Там она — ты.

Тацуо глухо зарычал.

— Ты не собирал, — голос дракончика звучал устало, будто он объяснял одно и то же сто раз, и ни разу его не услышали. — Ты расширял щели. Ты давал Тьме дорогу. Хозяин понял это и шагнул в пустоту, чтобы перекрыть поток, а она держала края, сколько могла, пока такие, как ты, не вытолкнули её в иномирье. Ты стёр память о нём и о ней в этом мире, а теперь заменил её тенью там…

Маруся почувствовала, как внутри щёлкает что-то важное, будто наконец-то встал на место последний кусочек пазла, который она упорно пыталась впихнуть не в то место. Перед глазами вспыхнула картинка: берег, серый, бесконечный; женщина в мокром кимоно шепчет: «Я вернусь». И Маруся вдруг поняла: это не чужой сон. Это её память. Её голос. Её обещание.

— Ну конечно, — сказала она, вытирая щёки и удивляясь, как дрожат руки. — Я думала, мой потолок испытаний — это когда в последний день квартала интернет решает устроить себе отпуск. А оказывается, я уже стояла на краю этой бездны, уже выбирала, решала, теряла. А красная нить? — голос Маруси звучал неожиданно твёрдо. — Ты ведь говорил, она ведёт домой. А на самом деле она ведёт в ловушку, так?

— Она ведёт к нише, — сказал Киёри тихо. — Ниша — это часть разлома. Там граница тоньше всего. Там Тьма может дотянуться и забрать всё, что ей нужно. Нить не спасает. Она указывает путь к точке, где проще всего прорваться. Я думал, если провести тебя туда, можно будет… Но я не знал, я не знал, что ты… что ты — её реинкарнация.

Маруся кивнула, будто услышала не откровение о судьбах миров, а объяснение, почему опять не работает принтер.

— Понятно. То есть я всю жизнь думала, что просто пытаюсь успеть всё сразу, а на самом деле я отрабатываю чужую карму. Супер.

Из темноты потянуло холодом, который не бывает у обычного сквозняка, — это был холод пустоты, когда исчезает не тепло, а смысл. Микуги не спешил показываться целиком; он просачивался в комнату, словно вода в подвал во время паводка. Маруся уже чувствовала, как он тянет за ниточки её усталости, её сомнений, её страха, что она никогда не вернётся домой.

Тацуо заслонил собой Марусю; в этот момент он показался ей крошечным и бесконечно древним одновременно — как старый кот, который всю ночь отгонял мышей от хозяйской постели и теперь просто хочет лечь и закрыть глаза.

«— Уходи, Маруся», — сказал он, и голос его звучал так, будто он уже принял какое-то решение. — Беги. Найди свой путь. Ты сможешь.

— Без тебя — нет, — отрезала Маруся, и в этом «нет» было столько злости на весь этот мир с его ловушками и забытыми обещаниями, что даже мох на полу будто съёжился и перестал цепляться за воздух.

— Именно поэтому я и говорю, — Тацуо повернул к ней голову, — я сейчас ударю по нише, чтобы разорвать связь нити с разломом. Брешь станет меньше. Ты сможешь найти дорогу, которая не ведёт в ловушку, но я исчезну. Полностью.

Маруся почувствовала, как внутри всё сжимается, будто кто-то туго затянул пояс на животе, а потом ещё раз подтянул.

— Не надо, — прошептала она, и голос её дрогнул, выдав то, что она так старательно прятала за сарказмом и шутками про дедлайны. — Мы что-нибудь придумаем, мы вместе что-нибудь придумаем! Я с тобой.

Микуги сделал плавный жест, и Марусе снова показали картинки: она растворяется в границе, становится частью узора на стенах пещеры, безымянным голосом волн, едва уловимым ароматом сухих листьев. «Останься, — шептал голос, похожий на шёпот волн. — Будь частью равновесия. Не сопротивляйся».

Маруся рассмеялась — громко, на грани истерики, и смех эхом ударил по стенам пещеры, разбивая застывшие мгновения в грибах.

— Нет, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, с которой она когда-то кричала на берегу, пытаясь удержать уходящего хозяина. — Я не хочу быть узором на стене! Я хочу быть собой, ошибаться и потом героически всё исправлять! Это моя жизнь! Даже если она маленькая и нелепая, она моя! Весь мир, который стоит за моей спиной, даёт мне силы и крылья. Я его не отдам на съедение.

Тацуо закрыл глаза, будто ему было больно смотреть на неё.

— Тогда дай мне силу, — прошептал он. — Ту, что ты прячешь за шутками. Ту, которая заставляет тебя улыбаться, когда внутри ревёт буря. Ту, что заставляет тебя бросаться на помощь, хотя сил нет помочь даже самой себе. Отдай её мне. На секунду. На вечность.

Маруся раскрыла ладонь и положила её на прохладную чешую. В этот момент её накрыло потоком воспоминаний. Энергия хлынула из неё — не как свет, не как огонь, а как плотный поток бытовых мелочей: запах кофе и свежего хлеба, ощущение тёплого полотенца на плечах после душа, дурманящий земляничный настой летнего полудня, кошачье мурлыканье, объятия близких, детский смех и всё то, что делало её Марусей.

Тацуо принял этот поток. Его тело вспыхнуло ослепительно-белым светом, который не грел, а выбеливал тени. Он начал расти — стремительно, неудержимо. Всех выбросило из пещеры — швырнуло наружу, в пространство, где не было ни верха, ни низа, — только разлом, зияющий, как рваная рана на теле мира.

Тацуо стал огромным — таким огромным, что его силуэт закрыл собой почти весь разлом. Он расплавлялся, теряя очертания дракона, превращаясь в текучую, сияющую преграду. Его сила растекалась по краям бреши, словно расплавленный металл, запечатывая прорехи, стягивая края пустоты.

Маруся висела в пустоте, чувствуя, как её тянет то вверх, то вниз, будто она попала в невидимые воздушные течения. Она видела, как Тацуо растворяется в разломе, как его энергия заполняет пустоту, вытесняя Тьму, как края бреши темнеют, обугливаются и медленно сходятся.

— Тацуо! — беспомощно крикнула она, и крик её утонул в гуле, который издавала сама пустота, не желая сдаваться.

Ответ Тацуо вернулся к ней эхом, но не словами, а ощущением тепла и заботы, словно чашка чая, которую кто-то молча ставит рядом, когда тебе совсем плохо: «Я навечно становлюсь границей. Я рад, что смог освободить тебя и уйти к Хозяину. Теперь ты выбираешь свой путь сама».

Разлом дрогнул, сжался, и в тот миг, когда его края почти сомкнулись, последняя хлёсткая волна пустоты швырнула Марусю прочь — туда, где было больше воздуха и меньше бездны.

Она упала на твёрдую поверхность, больно ударившись о землю спиной и затылком. Вокруг было тихо — не уютная тишина, а напряжённая, звенящая, будто мир затаил дыхание. Маруся приподнялась на локтях. Узоры на её руках стали ярче, и они изменились: на правой руке вырисовывался такой знакомый силуэт маленького, но очень сильного духом дракона.

Киёри оказался рядом — его тоже выбросило из пещеры. Он сидел на земле, обхватив колени, и выглядел совсем маленьким, будто вся его прежняя суета вдруг потеряла смысл.

— Куда теперь? — спросил он тихо, не поднимая глаз.

— Туда, где моя тень, — ответила Маруся, чувствуя, как впервые за долгое время её тянет вперёд не чужая нить, а собственное решение. — И где я смогу наконец разобраться, кто кого должен спасать. Может, это я её спасу. Может, мы друг друга. Хотя подожди, нужно кое-что проверить. Мы возвращаемся к разлому.

— Мы? — Киёри вздрогнул.

— Да. Ты идёшь со мной, — твёрдо сказала Маруся.

Из ближайших лилово багряных кустов с громким гортанным ором вылез Момо и поковылял за Марусей и Киёри.

Глава 9. Лепестки сакуры.

Путь к разлому оказался не таким, как Маруся ожидала. Она думала, что придётся карабкаться по осыпающимся склонам, прорываться сквозь вязкий туман или уворачиваться от призрачных теней. Но дорога легла перед ними ровной, чуть мерцающей тропой — будто кто-то заранее расчистил её, оставив лишь лёгкую рябь в воздухе да едва заметные акварельные разводы.

Киёри шёл чуть позади, не поднимая глаз, и время от времени нервно теребил край кимоно. Момо семенил рядом с Марусей, то и дело подпрыгивая, будто пытался поймать что-то невидимое в воздухе. Один раз он замер, вытянул шею и издал протяжное курлыканье, от которого по спине пробежал холодок, — но потом встряхнулся, фыркнул и боднул Марусю в лодыжку, словно говоря: «Ну что ты напряглась? Пошли уже! У меня, между прочим, график прогулок!»

Маруся машинально опустила руку и почесала Момо за ухом.

— Что он ест? — спросила Маруся, не оборачиваясь к Киёри. Голос прозвучал суше, чем ей хотелось, но она пока не готова была смягчиться.

Киёри вздрогнул, будто его окликнули посреди тяжёлого сна.

— Момо? Ему… ему подойдёт всё, что пахнет жизнью, — тихо ответил он. — Грибы с мерцающими шляпками, капли росы, в которых отражается небо, даже обрывки чьего-нибудь смеха, если они застряли в складках мира. Он собирает то, что другие теряют.

Маруся покосилась на Момо. Тот в ответ деловито облизнулся, будто уже прикидывал, сколько росы можно собрать по дороге, и при этом так комично шевелил ушами, что Маруся едва удержалась от смешка. «Прямо как коты, когда слышат, что открывают пакет с кормом, — подумала она. — Только этот ещё и курлычет». Маруся остановилась и достала из кармана куртки горсть кошачьего корма, маленький зип-пакет всегда был на всякий кошачий случай. Она высыпала его на землю у ног.

— На, Момо. Попробуй.

Момо удивлённо уставился на корм, потом на Марусю, потом снова на корм. Он понюхал его, смешно сморщил нос, будто решал сложную задачу, а потом принялся есть корм с видом сосредоточенного эксперта, Маруся невольно улыбнулась.

— Он никогда такого не пробовал, — пробормотал Киёри. — Это же из твоего мира.

— Пусть попробует, — сказала Маруся, и в её голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Пусть знает, что там тоже есть жизнь. И что она вкусная, даже если иногда кажется, что всё идёт не так.

Внезапно вокруг закружились лепестки сакуры.

Они не летели сверху, как обычные цветы, сорванные ветром. Они возникали прямо в воздухе — сначала один, потом ещё два, потом целая горсть, — повисали на мгновение, переливаясь всеми оттенками розового и лилового, а потом растворялись, оставляя после себя едва уловимый аромат, похожий на запах остывшего чая и старых писем.

Маруся поймала один лепесток на ладонь. Он был холодным и на ощупь напоминал тонкую бумагу, на которой кто-то едва заметно вывел чернилами несколько строк. Она прищурилась, пытаясь разобрать буквы, но они расплывались, складываясь то в знакомые слова, то в причудливые завитки, похожие на морские волны.

— Это чьи-то воспоминания, — тихо сказал Киёри, глядя на лепестки.— Они выпадают из разлома, когда граница дышит. Каждый лепесток — это чья-то маленькая правда, которую мир решил отпустить.

Маруся сжала ладонь, и лепесток рассыпался в пыль, которая тут же впиталась в узор на коже. В груди опять шевельнулась та самая грусть по Тацуо — тёплая, щемящая, похожая на воспоминание о солнечном дне, который уже никак не вернуть, хотя запах солнца ещё держится где-то на одежде. «Он бы сейчас наверняка сказал что-нибудь сдержанное и важное, — подумала Маруся. — Или просто ткнулся носом в запястье, давая понять, что всё под контролем. А мне всё равно страшно. И от этого стыдно, будто я подвожу его память».

Разлом показался впереди — не как зияющая рана, а как огромное тусклое зеркало, в котором ничего не отражалось. Его края подрагивали, будто кто-то водил по стеклу мокрым пальцем, и от этого по поверхности расходились круги, похожие на рябь от брошенного камня. А ближе к центру виднелась тонкая трещина — похожая на шрам, который остался после того, как кто-то попытался грубо зашить распоровшуюся ткань мира.

Момо прижался к ноге Маруси и тихо закурлыкал, будто пытался её успокоить. Киёри остановился, вцепившись пальцами в ткань кимоно так, что побелели костяшки.

— Я могу не идти дальше, — сказал он, глядя куда-то мимо разлома. — Я пойму, если ты не захочешь, чтобы я был рядом.

Маруся хотела сказать что-то резкое — напомнить про пещеру, про «нарем», про прошлое и настоящее предательство …Но вместо этого она выдохнула и произнесла:

— Иди. Ты тоже часть этого. И, может, тебе нужно увидеть, чем всё закончится, не меньше, чем мне.

Киёри кивнул, не поднимая головы, и они шагнули к разлому.

Чем ближе они подходили, тем отчётливее Маруся чувствовала, как граница пульсирует — рваными толчками, будто ей было больно. Маруся, сама не зная зачем, потянулась к тонкой трещине-шраму и осторожно коснулась её кончиками пальцев.

Именно в этот момент, будто само прикосновение сняло какую-то невидимую преграду, из узора на руке мягко вынырнуло что-то крошечное и тёплое. Маруся отдёрнула и перевернула руку: на её ладони сидел маленький дракончик. Он встряхнулся всем тельцем, чихнул и уставился на Марусю большими круглыми глазами, в которых читалось что-то до боли знакомое — смесь упрямства и лёгкой паники, с которой Маруся обычно открывала налоговую переписку.

— Кэцу, — представился дракончик тоненьким голоском, похожим на звон чайной ложки о край чашки. Он расправил крылышки, которые оказались непропорционально большими для его размера, и слегка покачнулся, будто сам не верил, что решился появиться вот так, без предупреждения.

Маруся моргнула, потом ещё раз, будто пыталась переключить фокус зрения, как переключаешь зум на камере, когда никак не можешь поймать резкость.

— Э-э… привет, Кэцу, — сказала она, стараясь не выглядеть так, будто у неё внезапно завелось карманное чудовище. — А ты откуда?

— Я часть тебя — просто ответил Кэцу, будто это было самое очевидное объяснение на свете. — А то выходишь не вовремя — люди пугаются, начинают креститься или искать инструкцию «Как обращаться с внезапно материализовавшимися дракончиками».

Маруся невольно рассмеялась, и смех вышел немного хриплым, будто сквозь него всё ещё пробивалась та самая грусть по Тацуо. «Ну вот, теперь у меня ещё и внутренний голос обрёл форму и характер, — подумала она с самоиронией. — Сначала узоры на руках, потом красная нить, а теперь вот — миниатюрный дракон с чувством юмора. Осталось только завести говорящий кофе и окончательно сойти с ума. Хотя, учитывая последние пару дней, это уже не “сойти”, а “дойти до логического финала”».

— Не переживай, — сказал Кэцу, заметив, как Маруся нахмурилась. — Это не груз. Это… как архив старых фото, которые ты годами не открываешь, а потом вдруг смотришь и думаешь: «А ведь это было неплохо». Они не тянут вниз, они напоминают, ради чего ты вообще идёшь вперёд. Ну и заодно заряжают батарейку. У тебя, кстати, заряд на три четверти. Я проверял.

Маруся фыркнула, на этот раз уже вслух:

— Спасибо, встроенный индикатор жизненных сил. Очень вовремя. Прямо как уведомление о том, что ноутбук скоро разрядится, когда ты на середине важного отчёта.

Кэцу гордо выпятил грудь, отчего стал похож на воробья, который решил напугать кота:

— Всегда пожалуйста. Моя работа — напоминать, что ты не одна. Ну и иногда чихать, когда вокруг слишком много мистики. От неё, знаешь ли, чешуя чешется.

Маруся вдруг ощутила ту самую связь, о которой раньше знала лишь по рассказам о Тацуо и его Хозяине: не подчинение, не долг, а родство, в котором сила одного становится продолжением силы другого. Кэцу был частью её — такой же неотъемлемой, как привычка напевать дурацкие песенки, когда страшно, или как умение находить выход из ситуаций, где, казалось бы, никаких выходов нет. И пусть он не был Тацуо, пусть его голос звучал тоньше, а повадки были куда более суетливыми, в нём чувствовалось то же самое тихое, упрямое желание быть рядом. «Может, так и работает память о тех, кто был важен, — подумала Маруся. — Они не исчезают целиком. Они оставляют после себя тех, кто напоминает: ты справишься».

Она повернулась к разлому и опять коснулась его ладонью. Сквозь неё, как тонкая, но прочная нить, протянулась память о Тацуо — о том, как он доверился ей, как выбрал её, как стал частью её пути. Маруся представила его силуэт — серебристый, величественный и в то же время такой родной, — и почувствовала, как эта память придаёт ей сил. Память превратилась в поток, который устремился в разлом, заполняя трещины, словно замазка заполняет щели в старом окне.

Граница вздрогнула. Лепестки сакуры закружились в бешеном вихре, сливаясь в сплошную розовую пелену. Маруся закрыла глаза и представила дверь — ту самую, из подвала, отлитую из тёмного стекла. Она видела её так ясно, будто стояла прямо перед ней: холодная, гладкая, с едва заметной ручкой, которая ждала, когда её коснутся.

«Она здесь, — подумала Маруся. — Не в подвале, не в воде. Она здесь, в самой границе. И она ведёт домой».

И вдруг увидела, как на зеркальной поверхности вырисовывается силуэт той самой двери. В этот момент Кэцу тихонько чихнул ей прямо в ухо, и от неожиданности Маруся едва не рассмеялась вслух.

— Извини, — смущённо пробормотал Кэцу, пряча мордочку. — Просто тут такой сквозняк между мирами. Сразу хочется чихать.

Маруся улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие:

— Ничего. Знаешь, это даже хорошо. Иногда нужно просто чихнуть, чтобы сбросить лишнее напряжение. Как будто нажал кнопку «сброс» на каком-нибудь глючном гаджете.

Маруся оглянулась: позади стоял Киёри, всё такой же маленький и растерянный. Момо сидел рядом с ним, доедая последние крошки кошачьего корма и время от времени облизываясь с таким видом, будто только что попробовал что-то невероятно экзотическое.

— Ты можешь остаться здесь, — сказала Маруся Киёри, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Или пойти со мной, если хочешь научиться жить с тем, что ты сделал или исправить то, что ты сделал, – хотя бы вернув мне мою тень.

Кэцу важно кивнул, будто подтверждал её слова, и тут же чуть не свалился с плеча Маруси, пытаясь одновременно кивнуть и поправить крылышки.

— А я буду помогать, — заявил дракоша, уцепившись когтями за ткань куртки. — Ну, или хотя бы отвлекать, когда станет совсем тоскливо. У меня отлично получается чихать в самые неподходящие моменты. Я с тобой.

Киёри посмотрел вокруг, взял Момо на руки и шагнул к Марусе.

Глава 10. Возвращение по всем правилам.

Проступившая на зеркальной глади разлома дверь была точь в точь такой же, какой запомнилась Марусе: из тёмного стекла, с тонкой каймой по краю, будто кто то обвёл её контур дрожащей рукой.

Маруся коснулась её — и мир ответил мгновенно. Воздух сгустился, в ушах зашумело, а потом поток воды подхватил их всех — Марусю, Кэцу, Киёри и Момо — и швырнул вперёд с той небрежной силой, с какой жизнь ставит тебя обратно на ноги, даже если ты не просил.

«Держитесь!» — крикнула Маруся и тут же подумала: «Ну вот, опять без инструкции. И где кнопка „отмена“?» Кэцу вцепился коготками в куртку и пробормотал что то про «бытовые мелочи и их коварство». Киёри вскинул руки, будто хотел оттолкнуть волну, но опустил их, признавая бессмысленность жеста. Момо издал протяжное курлыканье, в котором смешались испуг и достоинство, и вжался в бок Маруси так плотно, что она почувствовала, как колотится его сердце.

Вспышка. Хлопок воздуха. И вместо звенящей пустоты Междумирья — родной запах сырого подвала и едва уловимый аромат герани.

Все почувствовали облегчение — густое, плотное, будто можно зачерпывать ладонями, как тёплую воду. Маруся удивилась, насколько странно ощущать его без примеси вины, будто наконец закрыла все вкладки в браузере и можешь просто посидеть в тишине. Кэцу шумно выдохнул, сложил крылья и уткнулся носом в воротник её куртки. Киёри втянул воздух, словно пробуя на вкус сам факт существования обычного воздуха, и на его лице проступила настоящая улыбка. А Момо съёжился, встряхнулся — и превратился в зеленополосатого камышового кота с кисточками на ушах и обиженным видом.

Они стояли на тех же ступенях; вода убывала, оставляя на бетоне тёмный прямоугольник — след того, что здесь что то было.

В доме первым их встретил сын, с тем самым наследственным, слегка язвительным, но тёплым юмором. За 23 года жизни с Марусей он научился ничему не удивляться. Он стоял с тарелкой бутербродов и разглядывал компанию так, словно любые чудеса для него — просто забавные бытовые неурядицы.

— Мам, это что, кастинг для фэнтези блокбастера? И зачем вы искупали кота в зелёнке? А этот, с крыльями, он в резюме указывал, что кусачий? Ой, прости, я опять со своими шуточками…

Маруся фыркнула:

— Знакомься: это Кэцу, он дракон. Это Киёри, он пока учится быть обычным человеком. А это Момо, бывший кот жаб, или жаб кот — тут мнения расходятся. И да, Кэцу кусачий, так что бутерброды держи при себе.

Сын хитро прищурился:

— То есть это теперь наша семья в расширенном составе? Типа апгрейд до версии «с элементами азиатского фэнтези»?

— Похоже на то, — кивнула Маруся, ощущая, как легко стало на душе. — Добро пожаловать домой, ребята.

Вскоре сын и Кэцу уже сидели на подоконнике и обсуждали, можно ли использовать листья герани в качестве парашютов.

— Смотри, — говорил Кэцу, — если сложить вот так, получится аэродинамическая поверхность. Почти как плавник!

— Ага, — подхватывал сын, — а если добавить скотч, выйдет межпланетный модуль. Недолговечный, но эффектный!

Киёри тем временем с недоумением разглядывал турку на плите.

— Это оружие? Или музыкальный инструмент?

— Это турка, — рассмеялась Маруся. — Она сбегает, если за ней не следить.

— О, как босс финальный уровень в игре, — подхватил сын. — Отвлёкся — и «game over», кофейная империя по всей плите.

Киёри осторожно потрогал турку:

— Понятно. Значит, нужно договариваться.

Момо облюбовал кресло у окна и время от времени курлыкал с царственным видом: мол, наконец то нормальный дом.

Тут в коридор высыпала «мохнатая банда» — три кота. Рыжий выгнул спину и зарычал, чёрно белый принялся вылизывать лапу, а молодой, склонив голову набок, с любопытством принюхивался.

Момо курлыкнул — мягко, уютно, — и рыжий кот вдруг перестал шипеть, а молодой осмелел и боднул Момо в бок, словно проверяя, настоящий ли он.

— Ну вот, — усмехнулась Маруся, — похоже, ты прошёл кошачий фейсконтроль.

Сын покосился на котов:

— Кажется, у нас теперь не просто семья, а отряд по борьбе с обыденностью. Осталось придумать девиз.

Пока готовился кофе, Маруся выглянула в окно. Дождь рисовал на стекле причудливые узоры. Ей почудилась тонкая трещина, похожая на шрам, но Кэцу махнул крылышком:

— Это просто дождь тренируется быть художником.

Вдруг Момо поднял голову и тревожно курлыкнул. Коты замерли и уставились в угол комнаты — туда, где тень от лампы дрогнула и вытянулась в густую человеческую форму.

Сын проследил за взглядом Маруси, присвистнул:

— А я уж надеялся, что, хотя бы день проживём без загадок. Вы мне ещё не успели прошлых подробностей рассказать, а Вселенная решила, что нам уже скучновато.

Маруся посмотрела на его ироничную полуулыбку, в которой читалась готовность подставить плечо, и подумала: «С таким напарником хоть в Междумирье, хоть в погоню за собственной тенью».

Она крепче сжала чашку. Аромат кофе казался ей щитом — маленьким, домашним, но надёжным. Она оглядела своих спутников — сына, Кэцу, Киёри, Момо — и поняла: что бы ни ждало впереди, они справятся. Вместе.