Мама, папа, я и Перестройка

1.

Вечером мать позвонила мне и сообщила о смерти деда.

– Бедненький... Всю жизнь работал, – прорыдала она в трубку. -– Света белого не видел... И всё ради семьи, ради единственного внука...

Последнее время сам по себе голос матери вызывал у меня рефлекторное чувство вины, как свет лампочки – отделение желудочного сока у собаки Павлова. Но сейчас это был просто выстрел в сердце. Я мгновенно возненавидел себя за то, что недостаточно ценил деда, недостаточно проводил с ним времени, недостаточно внимательно выслушивал пересказы любимых им книжек про попаданцев... Не принёс деду арбуз в этом году. Не купил новый планшет, хоть собирался. Не сумел уговорить его обследоваться вовремя. И, главное, не мог теперь исправить ничего уже!

– Обои собирались переклеить, – добавляла мать, тем временем. – Ждали-ждали, когда ты поможешь... Да так дед и не дождался! И правнуков тоже не дождался. А ведь он так мечтал о них!

Что и говорить, в вопросе производства правнуков я оказался просто полным бездарем. В свои сорок лет ни разу не женился. Даже серьёзные отношения у меня были всего одни-единственные: с Иркой Поляковой из соседнего подъезда. Одно время мы с ней даже жили вместе, но не заладилось. Ирка была слишком уж повёрнута на своей внешности: видимо, насмотревшись глянцевых журналов, она без конца говорила о том, что должна похудеть, садилась на «пэпэ», потом срывалась, потом снова начинала, а заодно принималась ещё морить голодом и меня – типа для профилактики. Ещё хуже было то, что её загоны по поводу своего тела распространялись на нашу интимную жизнь: находиться при мне голой Ирка не могла категорически, да и вообще была в сексе удручающе стеснительной. Впрочем, я и сам-то не сказать, чтобы гигант... Но это я понял уже много позже, когда мы расстались. А тогда поначалу надеялся, что найду кого-нибудь получше. Потом с удивлением обнаружил, что очередь из девчонок ко мне не строится, потом пробавлялся случайными связями, потом загрустил, а потом и забил на всё это, придя к выводу, что никакая женщина не сравнится с правильно подобранной кинолентой из интернетика и своей родной рукой... Так что в этом плане я и правда всех подвёл.

– Я, наверно, тоже уже внуков не дождусь, – расходилась мать больше и больше. – У Наташки Супруновой уже двое... У Гали уже старший в школу пошёл... Да вон, твоя сестра, уж на что непутёвая, тоже родит через месяц! Будет внук у Кольки... Одна я вечно последняя, брошенная и ненужная никому!

Моей сестрой, отчего-то избегая её имени, мать называла Юлю – дочь моего отца от второго брака. Развелись родители в девяносто первом году, в последние месяцы жизни СССР. Юлька родилась уже в новой России, в девяносто третьем, то есть, была меня младше на десять лет. Думаю, мать раздражало то, что вторая семья у отца получилась удачней, чем первая: жили они до сих пор, не скандалили (по крайней мере, Юлька так рассказывала), да и в материальном плане, похоже, были довольны. Правда, пришло это довольство далеко не сразу: за полгода до развода с матерью отца сократили со старой работы, и несколько лет он, инженер с красным дипломом, вынужден был то наниматься на сбор апельсинов в какие-то тёплые края, то делать за деньги ремонты, то писать курсовые оболтусам, то ходить по центру города с рекламой подозрительной конторы по сбору ваучеров, кинувшей в итоге и его тоже... Лишь в конце девяностых он с приятелем решился открыть небольшую фирму, занимавшуюся сборкой и ремонтом компьютеров и оргтехники. Теперь эта фирма переросла в интернет-магазин – не самый раскрученный, но приносящий достаточный доход для того, чтобы досрочно выплатить ипотеку за трёшку, а теперь ещё и Юльке взять квартиру в новостройке... Я же после того, как мать переехала к деду, чтобы за ним ухаживать, жил всё в той же однушке, куда меня сорок лет назад принесли из роддома, и даже не помышлял о ремонте.

– И вовсе ты не ненужная, – ответил я матери то, что она, очевидно, хотела услышать.

– Да речь сейчас вообще не обо мне! Ты, что, не понимаешь?!

– Ну ты же сама начала...

– Не цепляйся к словам!.. Ох... Да что там... Тебе ж говорить бесполезно! Для тебя деда давно не существовало! Есть он, нет ли – всё равно!

Признаюсь, последнее время дед не был моим излюбленным собеседником. Да и то, что он скоро умрёт, было ясно. В свои восемьдесят восемь он уже постоянно всё забывал, путался кого и как зовут, часто называл мать именем бабки, умершей от рака в девяносто втором году, и всё хуже различал прочитанное в книгах, увиденное по телевизору и произошедшее в реальной жизни. Признаюсь, последнее время я редко навещал их с матерью в том числе потому, что с трудом переносил злобные вопли, несущиеся из постоянно включённого телевизора и бесконечные разговоры деда о том, как он спас бы СССР, если бы перенёсся на несколько десятилетий назад. Кстати, он и мать на попаданцев подсадил. Они вместе обожали пересказывать мне разные сюжеты про мужиков, оказавшихся в брежневских временах и прокручивавших там разные мутные схемы с перепевом чужих песен, переписыванием чужих книг и даже строительством бизнес-империи при развитом социализме. На мои замечания о том, что эти схемы как-то не айс, они дружно злились. И всё же это вовсе не означало, что о смерти деда я не горевал. Просто от того человека, который во многом вырастил меня и даже заменил мне отца, по сути уже мало оставалось...

– Мне не всё равно, – сказал я спокойно, как мог.

– Да конечно! «Не всё»... Три недели почти тебя не было! Дед же о тебе только и спрашивал! Всю жизнь положил на твоё воспитание, можно сказать! Во всём себе отказывал... На море сколько не был!

– Я вам летом предлагал поехать в Турцию.

– Какую ещё Турцию?! Смеёшься? В его возрасте! Тоже мне, вспомнил!

Я просто вздохнул, не стал спорить.

– Машину тоже так и не купил, – продолжила мать, всхлипывая. – Всю жизнь о ней мечтал! Говорил: «Вот будет у меня машина, посажу вас всех в неё и повезу в путешествие на Кавказ!».

– Для машины он уж старый был, – заметил я.

– Причём тут это?! Старый или нет – какая разница?! О, Господи! Естественно, сейчас это было бы уже невозможно! Я тебе о чём талдычу?! Про его мечту вообще! По жизни!!! Ясно?

– Ясно.

– Так вот, – сказала мать, чуть успокоившись. – О машине он мечтал всю жизнь. Сколько я себя помню. Но жили-то мы бедно, уж какая там машина... Я когда росла, мне то пальто надо новое, то сапоги... А потом стал откладывать, заявку отправил, накопил в основном, вроде... В январе девяностого года пришло приглашение. Пришлось отказаться. И всё...

– Почему пришлось отказаться? – Спросил я в надежде увести разговор с критики моей личности на безобидные семейные воспоминания.

– «Почему, почему»?! Потому что денег не было, почему же ещё-то! Он на «Москвич» рассчитывал, а пришло почему-то на «Жигули».

– И поменяться нельзя было?

– Нет, конечно! – Мать фыркнула. – Ты вот этого не знаешь ничего! Раньше-то машины просто так не продавали! Очереди иной раз годами ждать приходилось! А как придёт – со всех ног надо бежать и покупать! Иначе пропадёт! Ну а дед купить не мог.

– Взял бы в долг.

– Постеснялся. Папа очень скромный человек был... Решил: «Ладно, не судьба сейчас, займу очередь снова, а тем временем скоплю уже на «Волгу»!». Скопил! Как же! Через год дерьмократы украли всё! Всё прахом пошло! Все запасы! Из-за этого чёртова Ельцина деньги, на которые машину купить можно было, стали стоить как две палки колбасы!

– Грустно, – сказал я.

– «Грустно»! Тебе грустно вот, а у людей вся жизнь под откос пошла! Ты мелкий был, не знал ничего этого, не чувствовал... Мы тебя оберегали... На себе экономили... Старались, чтобы ты ни в чём нуждался... А машина, думали, ну ладно, ну потом... И так и всё... Мои все накопления в «МММ» сгорели...Папа твой нас бросил, как ты знаешь, положиться было не на кого... А притом ещё мамин диагноз...Нам сказали, что лечиться уже поздно...

Мать снова зарыдала. Не знаю, зачем, но она принялась перебирать в памяти все беды, постигшие её за последние тридцать пять лет. Мне было больно, что она на меня нападает, больно от смерти деда, больно от того, что больно ей, но я не смог придумать ничего лучше, чем молча выслушивать поток её самоистязательных речей. Она словно била меня словами подобно тому, как иные люди в бессильном отчаянии бьют кулаком стену, дверь или что-нибудь вроде того. Оставалось лишь надеяться, что так ей было легче. Что об меня она вроде как притупляла своё горе.

Наконец, я услышал в трубке дверной звонок, взволнованное материно «кто там?», лязг замков и обращённое ко мне:

– Это из морга. Забирать его приехали... Хотя тебе, конечно, наплевать... Сейчас по телевизору как раз была передача про молодёжь. Вам сейчас вообще на всё плевать. Вам всё – игрушки...

***

Когда разговор закончился, у меня не осталось сил ни на что, кроме как упасть на свой продавленный диван и сделать то, чему я, казалось, давно разучился – заплакать. В интернетах пишут, что плакать якобы полезно, что воздерживаться от этого чревато сердечно-сосудистыми заболеваниями, что от слёз бывает легче... Ну, не знаю. Лично я только почувствовал себя ещё большим ничтожеством, чем перед этим. Хотя – куда уж больше...

Я был главным проектом в жизни и моей матери, и деда, и бабки, пока та была жива. Они хотели видеть меня успешным, семейным, способным обеспечить продолжение рода для себя и приятную старость для них... И я всех их подвёл! Они сложили все яйца в одну корзину, а эта корзина оказалась ни на что не годным куском говна, которому лень даже найти потрахаться, не говоря уж о бизнесе или о просто толковой работе!

Чёртов неудачник! Ненавижу!

Если бы только можно было вернуться обратно и всё исправить!.. Да что там... Исправить хоть что-нибудь! Пойти после школы в другой институт. Активнее искать себе девчонку, пока внешность позволяла. Или, в конце концов, деду машину купить, пока тот ещё мог сам водить её!

Надо же, он всю жизнь мечтал о машине, и так и не вышло...

Всю жизнь вкладывался в меня и так ничего и не получил взамен...

Господи! Если Ты есть! Дай возможность вернуться назад! Хоть немного улучшить жизнь деда! Клянусь, я бы не вернулся обратно, пока не нашёл бы способ раздобыть ему хотя бы «Запорожец»...

Ох, блин, что я несу? Я же в бога не верю.

Какое я чмо. Ещё чмее, чем думал до этого.

Я столько раз слушал россказни деда про попаданцев, что тоже сдвинулся разумом на этой почве...

Всё же, Господи, прошу тебя, пожалуйста...

Я жалок.

Если б всё начать с начала!

Если б только...

С этой мыслью я, заплаканный, как маленький, уснул.

2.1

Проснулся я от того, что меня гладили чьи-то огромные руки. А потом нежный голос, знакомый и незнакомый одновременно, произнёс:

– Вставай, Андрюшенька! Надо в садик идти! Зубки чисть, одевайся, давай!

Я открыл глаза и увидел маму. Только не ту, с которой разговаривал накануне, не ту, которую разочаровал и которая десятками минут объясняла мне тот факт, что со мной говорить бесполезно, а молодую. У неё были белые руки без морщин, объёмные химические кудри под Пугачёву на природно рыжих волосах, и улыбка – не жалобная старушачья, а искренняя, энергичная, полная оптимизма. Огромные висячие серьги доставали почти до надставленных ватными увеличителями плеч кокетливой блузки с большими воланами на груди... Я помню эту ткань, я же ей стол на кухне вытирал совсем недавно!

Или это мне приснилось?

На вид маме не было ещё и тридцати. А мне, выходит... Я оглядел свои непривычно нежные руки странной формы, заметил, что наша единственная жилая комната стала вдруг непривычно просторной, потом обратил внимание, что лежу в детской кроватке, окружённой со всех сторон деревянными рейками. Правда, я из неё уже вырос, поэтому в противоположном от головы конце этой напоминающей звериную клетку конструкции, часть палок была спилена и приделан кусок ДСП. Так что мои ноги высовывались сантиметров на десять за границы этого младенческого лежбища...

Но от этого было не легче.

Я, значит, ребёнок?..

Значит, бог, в которого я не верю, всё-таки типа услышал мою типа молитву, так, что ли, получается?

Приколоться решил?!

В детских сад меня кинуть?!

Это что же, всё теперь с начала? Первый раз в первый класс? Десять лет сидеть в школе?! Потом снова не спать ночей и зубрить, поступая в ненужный мне институт?! Пересиливать стеснение, первый раз подходя к девушке, а потом ругать себя последними словами после отказа?!

Нет, нет, только не это!!!

Это, блин, злая шутка какая-то!!!

Бог, верни меня немедленно обратно!!!

От ужаса случившегося внутри у меня что-то переклинило, и я неистово зарыдал: не просто заплакал слезами, как это случилось со мной взрослым после смерти деда, а прямо-то истошно завопил. Более того, от звука собственного рёва мне вдруг сделалось так жутко и накатило такое чувство беспомощности и безнадёжности, что я стал рыдать ещё сильнее.

– Ну-ну, – сказала мама. – Ну не надо. Я понимаю, что в садик не хочется. Но что поделаешь? Нам с папой тоже не хочется на работу. Но, Андрюша, есть же слово «надо»! И потом, сегодня четверг, завтра пятница. Всего два дня осталось, потом будут выходные!

– Ну потом-то снова будет понедельник! – Прорыдал я.

– Так это нескоро!

С этими словами мама обняла меня, почесала спинку, прижала к себе. Удивительно, но ужас отступил. Я почувствовал, как будто то кошмарное, что угрожало мне минуту назад, отступило, и я спасён. Мне стало легче. Прижавшись к тёплой маме, я подумал, что, быть может, жить жизнь заново -– не так уж это плохо.

2.2

Из зеркала в ванной на меня посмотрел белобрысый ребёнок с заплаканной рожей – тот самый, фотография которого стояла у мамы на тумбочке, когда я последний раз навещал их с дедом. Подумалось, что это тело подходило мне даже больше, чем прежнее: я ведь и в сорок лет предпочитал игры всем остальным занятиям, женщинами особо не интересовался, карьерных устремлений не имел...

А может, в том и дело, что мне, детсадовцу, просто приснилось, что я взрослый дядька? Может, у меня не было взрослой жизни и взрослых достижений именно тому, что им просто ещё неоткуда взяться было?

Сорок лет, надо же... Это почти как сто. Или миллион.

Я поелозил во рту зубной щёткой и только потом вспомнил, что забыл положить на неё пасту. Увидел жёсткий алюминиевый тюбик «Чебурашки». Выдавил немного себе на язык – оказалось вкусно. Чистить зубы второй раз мне было лень, поэтому я начал просто размазывать комок пасты по рту языком, одновременно играя зубной щёткой с красивой струёй воды, разбивающейся о поверхность старой толстой синей раковины, и наблюдая за тем, как здорово сыплется время в песочных часах, находящихся здесь же. Мне стало спокойно. Паста во рту съелась, я лизнул ещё комок и очень захотел сделать ещё что-нибудь интересное с этой волшебной субстанцией. Было бы неплохо, например, намазать кран и посмотреть, как она будет пениться, а потом...

– Андрюша! Ты снова ешь пасту?!

– Нет, я просто...

– Мы же договаривались! Зубную пасту едят только маленькие детки, а ты уже взрослый, ведь правда?

– Я взрослый, – повторил я.

Кажется, детский организм пытается взять верх над моим взрослым разумом. Надо почаще себе повторять, что я взрослый! Раз уж так вышло, что я попал в прошлое, надо всё-таки суметь как-то воспользоваться преимуществами своего послезнания...

2.3

После водных процедур мама велела одеваться. Честно скажу: больше всего смутили меня колготки. Не носил я их уже примерно тридцать лет и три года – и надеялся, что больше не придётся. Однако главную премудрость детсадовского одевания моя память сохранила превосходно: одна полоска – спереди, две – сзади.

Блин, я чувствую себя как извращенец...

Надо будет как-нибудь аккуратно разузнать, нельзя ли ходить в садик без колготок... Но это потом, не сейчас. Сейчас главное освоиться и не вызывать лишних вопросов.

Натянув поверх колготок шорты, а на верхнюю часть тела – фланелевую рубашку с жёлтыми уточками, я отправился на кухню. Старый белый гарнитур с красными часиками, пузатый холодильник с ручкой-рычагом, разноцветные эмалированные кастрюли и такой же чайник для плиты, огромная бело-оранжевая лампа над столом, похожая на летающую тарелку и позволяющая опускать или поднимать себя... Ничего этого я, оказывается, не помнил, но узнал тотчас же, как увидел – это словно были вещи из старых, забытых, но сохранённых в укромном уголке моего мозга снов.

За столом сидели родители и доедали перловую кашу. Сейчас, продрав глаза, я заметил, что мать ещё краше и улыбчивее, чем мне это казалось из кровати. Отцу на вид было лет тридцать. Среди его чёрных волос ещё не было ни одного седого; странная рубашка с мелкими психоделическими рисунками и странными длинными концами воротника обтягивала его стройную фигуру и точно не налезла бы мне в сорок; огромные квадратные очки в толстой оправе к удивлению не портили лица. Но главное – отец был вместе с матерью. А ведь я почти не помнил, как всё было до развода...

Я подошёл к отцу и уткнулся ему в подмышку.

– Сейчас-сейчас, Андрейка, – сказал он. – Две минуты доедаю и идём.

Я не стал говорить ему, что вовсе не тороплюсь в свой дурацкий садик, а просто ужасно рад видеть. Просто чуть-чуть подышал ему в бок, пощипал, потом обнял... Потом снова огляделся. Над головами родителей висел календарь на 1989 год с Аллой Пугачёвой. Интересно, актуальный или старый?..

В поисках ответа на этот вопрос я обратил взор туда же, куда вместе смотрели родители – на маленький чёрно-белый телевизор в то ли деревянном, то ли имитирующем дерево корпусе. Там под надписью «120 секунд» и рядом экраном, показывающим часы, как в программе «Время», сидели какие-то люди и не по-телевизионному тихими, расслабленными, я бы даже сказал, задушевными голосами обсуждали проблему возвращения советских пленных из Афганистана. Один из участников передачи сказал, что его коллеги уже обращались за посредничеством к госпоже Беназир Бхутто, а вскоре планируют говорить и с товарищем Наджибуллой.

– Бросили наших ребят, – буркнул папа. – Затеяли эту дурацкую войну и бросили их там...

– Ничего, – сказала мама. – Это в прошлом. Теперь новое мышление, и больше так не будет.

А я сперва сразу напрягся от того, какие опасные политические разговоры они водят, а потом осознал, что надо будет осваиваться не только в новом-старом теле, но и в новой-старой реальности. Внутри заворочались воспоминания. Кажется, мне знакомы эти ведущие, эта картинка из телевизора, этот тон, это название...

– Сто двадцать минут... – пробормотал я, таращась в ящик.

– Молодец, Андрейка, – сказал папа. – Ты, оказывается, уже все буквы знаешь!

– И все цифры, – ляпнул я.

– То есть, в школу уже можно не ходить, – сострила мама, и родители засмеялись.

– А сто двадцать минут это сколько часов? – спросил папа.

– Сколько часов? – Растерянно переспросил я.

Всё ещё взбудораженный тем, что со мной случилось, я не очень хорошо соображал.

– Три... Нет, десять!.. А, нет, два.

Я почувствовал себя идиотом, но родители, похоже, ожидали от детсадовца чего-то в этом роде – и довольно засмеялись.

– А что больше: сто двадцать минут или шестьсот секунд? – Продолжал допытываться папа.

– Шестьсот секунд?.. – Пробормотал я, соображая, что как будто где-то слышал это словосочетание. Но где же?

– А вот и неправильно! – Тут же среагировал отец.

– Коля, прекрати ребёнка мучить, – встряла мама. – Это слишком сложные вопросы для шестилетнего.

2.4

Десять минут спустя я, одетый в детский вариант ботинок «прощай, молодость», именуемый «валашками», тяжёлое негнущееся пальто и дурацкую синюю шапку с завязками и белой полосой вдоль лба, уже шёл вместе с папой в детский сад. От мысли о том, что придётся провести среди малышни целый день, меня подташнивало. Кроме того, по рукам и загривку очень уж неприятно елозила резинка, на которой крепились варежки: собственно, они и не требовались ещё, судя по погоде, был сентябрь или начало октября, и температура, кажется, пока не опускалась ниже нуля... Но родители считали по-другому.

Жёлтые листья, покрывающие деревья и землю, показались мне самым ярким элементом пейзажа, такого знакомого и незнакомого одновременно. Одинаковые серые девятиэтажки, идущие друг за другом и опирающиеся одним концом в серый асфальт, а другим -– в столь же серое, низко висящее небо, выглядели чистыми и новыми, но какими-то пустыми без знакомых глазу вывесок «Пятёрочки» и «Вилдберрис», без реклам на окнах, стендах и трамвайных остановках, без натыканных почти что в каждом доме барбершопов и кофеен. Ярких пластиковых горок и качелей во дворах, как я с сожалением обнаружил, тоже не было. Вместо них стояли облупленные металлические агрегаты, смотревшиеся ввиду моего нового размера грандиозно, но уныло. В одном из дворов незнакомая девочка с утра пораньше уже качалась на больших, когда-то бывших красными качелях, оглашая всю округу зловещим скрипом. В общем, немудрено, что надпись «Прячьте спички от детей» на одном из домов показалась мне очень красивой и интересной: она так интригующе светилась красным в утренних сумерках!

Мы с папой миновали несколько одинаковых серых дворов и подошли к железной дороге. Неподалёку от неё стоял релейный шкаф: я вспомнил, как обычно до дороге в сад любил прислушиваться к тому, что гудит он внутри или не гудит, и, чтобы папа не заподозрил, что в теле его ребёнка теперь сидит разум какого-то сорокалетнего мужика, повторил этот ритуал. Для перехода через пути имелся большой серый мост, но по нему надо было долго подниматься, а потом долго спускаться, так что мы предпочитали прямой путь, если конечно, дорогу не загораживал какой-нибудь стоящий товарняк. Так было и сегодня. Держа меня за руку, папа перешёл через первый путь в расчёте что состав, идущий по второму, вот-вот закончился. Мы встали между двух пар рельс, дожидаясь, когда иссякнет бесконечно движущаяся перед нами цепь бензиновых цистерн. Но тут оказалось, что сзади, по первым рельсам, уже тоже приближается состав. В общем, пару минут мы стояли между двух едущих поездов, слушая их равномерный грохот, наслаждаясь ароматом креозота и надеясь, что оба железных зверя не надумают остановиться. Я крепко сжал папину руку. Потом немного подумал и обхватил его всего руками за пояс. Как много лет у меня уже не было этой возможности!

– Страшно было? – спросил папа, когда поезд из цистерн, наконец, кончился, и мы двинулись через второй путь.

– Ну так, – сказал я, глядя на переливающееся всеми цветами радуги масляное пятно в луже между рельсами. – А вот знаешь, у нас у одного мальчика в садике что случилось?

– Что?

– Родители разошлись, – осторожно произнёс я то, о чём размышлял почти непрерывно с той секунды, как проснулся в этом теле. – Его папа к другой тётеньке ушёл.

– Ну надо же!

– Вот так вот.

– Так случается, Андрейка, – сказал папа.

– И у нас так может быть? – спросил я тихо.

– Нет, у нас-то нет, конечно! – был ответ.

Я знал, что это наглое враньё, но не стал спорить. Было бы, конечно, интересно знать, не крутит ли он уже сейчас с той бабой, со второй женой, мамашей Юльки... Но как нормальный ребёнок без послезнаний и разумный попаданец, я смолчал.

2.5

Детский сад встретил меня запахом мокрых колготок, манной каши, ячменного «кофе» и скверно работающей канализации. От вида «собратьев по разуму», копошащихся в раздевалке, мне стало жутковато. Целый день в компании полутора десятков шестилеток! Бог, которому я молился вчера перед сном, точно решил приколоться надо мной за моё нытьё и неверие одновременно...

Зато шкафчик свой узнал я сразу: уверенным шагом дошёл до него, находящегося в самом конце длинной пеналообразной комнаты и обнаружил внутри смутно знакомые коричневые сандали. Папа остался у входа и лишь одобрительно помахал, глядя, как ловко я раздеваюсь и обуваюсь самостоятельно. Малышня никак особо на меня не реагировала: значит, выглядел я нормально, не примечательно, и шкафчик выбрал правильно, при том, что заметьте, не знал, что на нём нарисовано! Да-да, мой шкафчик один на всю группу был, можно сказать, без рисунка: дело в том, что его дверца когда-то давно застряла между стеною и батареей в открытом виде, так что узнать, что там изображено с другой стороны, было невозможно, равно как и закрыть шкаф... Как видите, я с детства был «везунчиком».

Вид помещения группы вызвал у меня желание заплакать и засмеяться одновременно. Эту комнату я помнил превосходно. Дело было, наверное, в том, что когда мы в садике изучали понятия «лево» и «право», воспитательница сказала, что первое – это в сторону окна, а второе – в сторону туалета. С тех пор, соображая, куда повернуть и в какой стороне что находится, я был вынужден снова и снова представлять себя в детском саду и припоминать расположение отхожего места. Кстати говоря, оно тут было примечательным: со стенкой, наполовину нормальной, а на вторую, верхнюю, половину, сделанной из стекла. Возможно, это помещение с этим туалетом предназначались для каких-то совсем маленьких детей, я без понятия: наша подготовительная группа базировалась именно здесь и играми «в доктора» по понятным причинам не увлекалась.

На завтрак были, как все, вероятно, уже поняли, манная каша с кофейным напитком, а также хлеб с маслом. Попрощавшись с папой, я уселся над тарелкой и стал грустно месить наполняющую её комковатую субстанцию. Повздыхал, потом съел одну ложку. Разгрызать комочки было любопытно: я бы сказал, они чем-то напоминали паровые булочки из корейского ресторана. В целом же вкус был уныло-противным: именно таким, какого я надеялся никогда больше испытывать, став взрослым в прошлой жизни. Чем есть это, уж лучше было просто посмотреть по сторонам: я переводил взгляд с одного ребёнка на другого, силясь сообразить, кого как зовут, но почти что безрезультатно: вроде, вспомнил только парочку имён. Сами лица одногруппников по большей части казались мне смутно знакомыми, но не ассоциировались ни с чем. Интересней, чем детей, было разглядывать располагавшуюся недалеко от моего стола кукольную комнату с роскошными игрушечными вещами – шкафом, кухонным гарнитуром, столом, стульями, посудой как настоящая – и тремя куклами ростом почти что как мы. «Вот это великолепие! – Подумалось мне невольно. – Всё большое, всё как настоящее! Не то, что дурацкая Барби и её дурацкий розовый мирок!». В таком домике и мне, парню, поиграть было бы не западло! «Если девчонки на роль папы позовут, то соглашаюсь», – решил тут же про себя. Правда, в кукольной комнате царил подозрительно идеальный порядок и даже куклы сидели так, словно позировали для фотографий, а не служили игрушками...

– Голосов, активнее едим, ворон не считаем! – Крикнула из-за спины воспитательница.

Я вздрогнул. Все дети тут же уставились на меня, а я обернулся и, в свою очередь, уставился на неё. Звали её Илиада Михайловна – это я помнил великолепно – и лицо её было таким же пугающим как перспектива читать поэму Гомера в переводе Гнидича (или как его там зовут?), а не в пересказе для детей.

– Что уставился как баран на новые ворота? Первый раз в жизни увидел? – Тут же выдала она.

Вся группа засмеялась над этой остротой, а я, получив, на всякий случай, напоминание, что, если каша не будет съедена, то окажется у меня за шиворотом, повернулся обратно к тарелке, решив, так и быть, поесть, но потом освоиться, собраться с силами, может быть, вырасти и отомстить воспиталке... Минуту спустя Илиада и нянечка уже забыли обо мне и обсуждали цены на колготки в кооперативном магазине, а я уже проглотил три ложки проклятой каши, решив покончить с ней как можно быстрее, когда вдруг оказалось, что девочка, сидящая за столом рядом со мною, хлюпает носом.

– Ты чего? – спросил я её тихо и вдруг понял, что лицо этой девочки выглядит для меня знакомее, чем все остальные.

– Я испугалась, что она и правда тебе на голову... – Зашептала соседка испуганно.

Её прервал суровый возглас Илиады:

– Полякова! Почему опять ревём?!

От этого страшного звука моя соседка заплакала во весь голос.

Под новый взрыв ругани воспитательницы ко мне пришло осознание: это же Ирка! Моя бывшая... В смысле, будущая! Надо же, а я-то и не помнил, что мы вместе в сад ходили, думал, во дворе уже в пятнадцать познакомились... Хотя, конечно, ровесники, из одного дома – мы же просто обязаны были оказаться и в одной группе детского сада! И уже тогда Ирка была не в меру мнительной и нервной... Зато она получалась вроде как самым близким для меня человеком в этом заведении. Стоило держаться к ней поближе: ведь хоть с кем-то мне надо общаться.

Я погладил Ирку по руке и сказал, как мог ласково, что воспитательница на самом деле не будет никому ничего выливать за шиворот: это она так шутит. Ирка помаленьку успокоилась. Воспиталка постепенно оставила её в покое. Я кое-как доел кашу и решил вознаградить себя за это хлебом с маслом: уж они-то не могли быть настолько невкусными! Правда, засада оказалась в том, что масло выдавалось в виде холодного твёрдого кубика, а никакого ножа для намазывания его на бутерброд не выдавалось: очевидно, из опасений, как бы мы друг друга не порезали. Мазать ложкой было жутко неудобно: куб выскальзывал. Я решил, что попробую пальцем: от тепла тела масло как раз же и размягчится.

– Явно он с моста-то неспроста упал! – Послышалось сзади, от воспитательского стола. – Утопить хотели!

– Кто? – Спросила нянечка.

– Известно кто! Враги демократии и плюрализма! Те, из-за кого сейчас в магазинах шаром покати! Белых детских носков днём с огнём на найдёшь! Специально их прячут! Мне одна женщина рассказывала, что в лесу гору таких носков видела гниющих дефицитных – их там вывалили, чтоб они народу не достались...

– Чёртовы спекулянты, – вздохнула нянечка. – В общем, да. Наверно, так и есть. Я слышала, когда он в Свердловске работал, то по магазинам ходил, продавщиц всё заставлял из-под прилавка доставать и отпускать народу...

– Точно! – Поддержала Илиада. – Потому враги Перестройки его и ненавидят! Перестройка это ведь что? Это продолжение Октября! А он за народ, коммунист настоящий... ТАК! Голосов! Ты зачем там пальцем масло ковыряешь?! Ешь нормально!

2.6

После завтрака были занятия. Столы, сдвинутые попарно для еды, были разъединены и превращены в парты.

Блин, а как я радовался, когда закончил свою идиотскую «академию менеджмента», что мне никогда больше не придётся сидеть за партой!

Ладно, по крайней мере, у меня впервые в жизни есть реальный шанс стать лучшим в классе... Выделиться умом среди шестилеток...

Первой шла математика. Илиада Михайловна велела нам по очереди придумывать задачи на сложение, а потом решать то, что придумали другие. Честно скажу: это было скучнее, чем самые ненавистные логарифмы! Сначала один мальчик предложил сложить одно яблоко и ещё одно. Потом одна девочка предложила прибавить одну куклу к двум. Следом шла очередь Ирки:

– В очереди на бесплатный санаторий стояло сначала три ликвидатора, а потом к ним подошёл ещё один, – принялась сочинять Полякова.

Задача зашла хорошо, её быстро решили. Я тоже решил выдать актуалочку и, подняв руку, начал:

– Булка хлеба стоила три рубля, а потом стала на два рубля дороже. Спрашивается: сколько...

Илиада Михайловна сразу меня перебила. Оказалось, моя задача ни на что не годится: во-первых, булка стоит слишком дорого, во-вторых, подорожать она не может, потому что цены вечны, в-третьих, задачи нужно придумывать только на прибавление единицы, поскольку двойку прибавлять уметь детсадовцам ещё не полагается. И хоть сосед по парте и шепнул мне «пять рублей», я пришёл к выводу, что нужно не выпендриваться.

Дальше было рисование. Нам раздали акварельные краски, кисти, наполненные водою баночки из-под белковой икры и велели нарисовать, как мамы следующей осенью поведут нас в первый класс. Пожалуй, это было пока что самое приятное за день. Рисование здорово оттягивало, а притворяться более ребёнком, чем я есть на самом деле, во время этого занятия не приходилось: обращаться с красками я толком не умел никогда, да к тому же новые детские пальцы оказались крайне неуклюжими. Тем не менее, фигурки мамы и моя к концу занятия на моём листке появились: они шли, взявшись за руки, с портфелем и гладиолусами из правого конца бумажки в левый. Доволен своим рисунком я был ровно до того момента, как сосед, ещё недавно ловко сложивший три и два, не начал над ним смеяться, вопрошая почему у моих персонажей по одному глазу и носы не посередине, а сбоку. Его собственная мать и он, конечно, шли, вывернув лица в анфас к наблюдателю. О том, что такое «профиль», в нашей группе никто не имел понятия, а над тем, что я изобразил уродов, вскоре хихикал весь ряд. Так я понял, что не выпендриваться надо ещё уметь.

2.7

После занятий мы кое-как оделись, выстроились парами на крылечке и отправились гулять на свою площадку. Чтоб гулять было не скучно, нам была выставлена пластиковая корзина с потасканными, порой сломанными игрушками: я вспомнил, как по мере их полной утраты нам время от времени велели приносить из дому новые и сдавать в общее пользование. Таким образом, прогулочная корзина была чем-то вроде пенсии для разлюбленных или обещавших в скором времени прийти в негодность игрушек. Впрочем, нет, скорее эти игрушки были рекрутами, сданными в солдаты, потому что их не жалко: перед неминуемой гибелью эксплуатировались они нещадно.

Играть без компьютера я разучился, так что, хотя и не стал пренебрегать содержимым корзины, чтобы не выделяться, но лучшие игрушки уступил братьям по разуму, практически опустошившим хранилище в течение пары десятков секунд. В итоге мне досталась пластмассовая лягушка с двигающимися, похожими на таблетки в блистерах, глазами. Я немного поковырял ей как совком в песочнице, но быстро заскучал и отправился на лазалки, на которых в течение следующих нескольких минут повисел вверх головой, вниз головой, боком, другим боком, дважды застрял, но сам выбрался и пришёл к выводу, что в этой жизни непременно буду вести самый что ни на есть активный образ жизни, чтобы к сорока годам быть огурцом, а не тощим жирдяем с хилыми ручонками и мягким белым пузом... Кстати, наблюдение: если в прошлой взрослой жизни от любой активности сразу хотелось лечь и поотдыхать, то в этой, детской, от любой пассивности, напротив, накатывало желание поскорее вскочить и побегать.

Наскучив лазаньем, я заметил, что Ирка играет одна и решил к ней прибиться: одиноко было очень, если честно, да и странным необщительным типом прослыть раньше времени не хотелось (к сорока всё равно таким стану, но в эту вторую попытку попробую быть дружелюбным). У Ирки был резиновый медведь в резиновом народном сарафане и с огромной дыркой посередине морды.

– Хочешь, поменяемся? – Галантно предложил я. – Смотри, у меня есть лягушка. И она совсем не сломанная. Она лучше, чем рваный медведь. Хочешь?

– Нет, – сказала Ирка.

Она потрясла своего медведя вверх ногами, и вскоре из дыры в его башке выпал маленький обрывочек бумаги. Ирка подняла его и гордо показала мне: это было изображение ягодки, вырванное из фантика от конфеты «Клубника со сливками».

– Медведь ягоду ест, понимаешь? – сказала она. – Покормить его хочешь?

Я не стал отказываться и несколько раз покормил медведя бумажной ягодой, а потом достал её обратно. Наверно, опыт сорока лет, прожитых в предыдущей жизни меня испортил, но эта милая изобретательная игра наводила меня на мысли о пищевом расстройстве... Или это Ирка уже в этом возрасте показывала склонность к отклонениям в этой сфере?

– Ир, а ты конфеты любишь? – Спросил я.

– Люблю, а что? – Произнесла настороженно моя будущая бывшая.

– Да так просто... А колбасу любишь? Копчёную, например?

– Очень... – Ответила Ирка мечтательно.

В будущей жизни конфеты и колбаса будут для неё едва ли не ядом, причиной скандалов, источником нервяков и вечно угрожающими врагами.

– А тебе их много есть дают? – Спросил я следом.

– Нет. Не очень.

– А когда вырастешь, станешь сама себе главная, будешь их есть, сколько влезет?

Ира посмотрела на меня с непониманием. Не ответила.

– Ну когда станешь взрослая, ты будешь есть много конфет и колбасы? Или не будешь? – Сформулировал я заново, попроще.

– Конфет и колбасы много нельзя есть.

Узнаю свою сожительницу!

– Это почему же?

– Потому что дефицит! – Сказала Ирка, заставив меня почувствовать себя мелким, сопливым, не знающим жизни придурком.

Решил сменить тему:

– Ирка, угадай, а вот что больше: сто двадцать минут или шестьсот секунд? – Загадал я ей папину утреннюю загадку.

– Шестьсот секунд больше, – утверенно ответила собеседница. Чуть позже добавила: – Бабушке.

– Что значит «бабушке»?

– Моей бабушке больше нравится «Шестьсот секунд». Потому что там про веру и народ русский, – явно не своими словами сказала Ирка. – А ты что, не смотрел?

Я растерянно почесал репу и тут же сделался Ирке неинтересен. Сообразил только, что речь, видимо, шла о какой-то телепередаче, которой я категорически не помнил. Кажется, в эту эпоху для молодёжи не смотреть телевизор это всё равно, что в мою эпоху – смотреть. Моя будущая бывшая опознала во мне отсталого человека и, не мешкая, умчалась на веранду – играть с более продвинутыми детками. Я не сдался и поплёлся следом.

Оказалось, что на веранде – так, если кто не знает, называлась крытая деревянная площадка со скамьями, где с малышнёй можно было проводить какое-нибудь мероприятие на свежем воздухе, – сидел какой-то парень, которому Илиада Михайловна велела там оставаться в наказание за бросание песка в лицо товарищам. Когда я приблизился к месту заключения, оказалось, что Ира и её подружка затеяли игру в зоновскую столовую и уже угощают сидельца (они называли его «тюремником») песочными куличиками. Мне было сказано, что в тюрьму, то есть, на веранду, я заходить не могу, если не сижу и не работаю там, и так как повар – это женская работа, мой единственный шанс подключиться к игре – это охранять заключённого, пока тот «ест» из пластиковой формочки. Я не захотел быть вертухаем и ушёл.

Следующим моим развлечением стало наблюдение за завозом товара в овощной магазин, находящийся около садика. Вместе с троими другими любителями зрелищ мы стояли, прижавшись лицами к детсадовскому забору и смотрели, как из огромной машины происходит выгрузка картошки. В ходе этого процесса начал накрапывать дождь. Воздух вокруг запах мокрой землёй, подгнившими овощами и тленом. Впрочем, моих товарищей это совершенно не огорчило: они начали по очереди цитировать фразу из «Винни-Пуха»: «Кажется, дождь собирается», причём делали это с каждым разом всё громче и громе, всё возбуждённее и возбуждённее.

Дождь усиливался тоже.

В конце концов, нас всех погнали прочь с площадки, не дождавшись положенного по расписанию момента окончания прогулки.

2.8

Обед был ещё не готов, так что в ожидании его нам было велено посидеть на выставленных в два ряда стульях и поиграть в молчанку. Правила этой увлекательно игры были несложны: все молчат, а ведущий смотрит, кто молчит лучше других, молча указывает на него пальцем, а потом меняется с ним местами.

– Обожаю эту игру! – Промолвила Ирка,услышав задание.

Честно говоря, мне она тоже понравилась: целых десять минут можно было сидеть в тишине, прерывавшейся разве что пару раз чьими-то шепотками и суровыми окриками Илиады.

На обед был рассольник, хвост жареной рыбы с пюре и компот.

– Суп едим ложкой, а рыбу руками. Припиваем компотом, – проинструктировала всех нас воспитательница.

К концу обеда тех, кто с ним не справился, соседи не столам немного покормили насильно, а потом воспиталка с позором оправила доедать на мойку – маленькую комнатку при группе, куда мы были приучены относить грязную посуду и где имелась большая кастрюля с объедками. Запах в этой комнате стоял примерно такой же, какой бывает из посудомоечной машины, куда несколько дней назад насовали тарелок и так и не вымыли.

Те же, кто как я, ел эффективно, отправились в спальню.

Ненавижу тихий час!

Вернее, всегда его ненавидел и знаю ни одного человека, придерживавшегося в детском саду иного мнения.

Но делать было нечего. Пришлось раздеться, лечь и замереть. Последнее было необходимо для того, чтобы не привлекать внимания и грубых замечаний Идиады. В начале тихого часа она обычно сидела рядом со своей любимицей девочкой Олей (которую вообще-то всегда называли Ольгой, полным именем, как бы отдавая должное тому, что она выше остальных детей), орлиным взором озирала нас, лежащих, и время от времени делала замечания:

– Маша, не шевели рукой! Петя, не шевели ногой! Вася, глаза не закрыты, ты думал я, что, не увижу?!

Между собой воспитательница и нянечка называли этот процесс: «Пойду усыплять этих».

Я зажмурился, застыл и стал обдумывать случившееся. Раз уж так вышло, что разум мой помещён в тело ребёнка, а тело ребёнка – в детсадовскую кровать, надо было как-то с пользой провести это время вынужденной пассивности. В общем, я дождался, когда все уснули, а воспиталка ушла, и стал строить план действий, задумчиво выдёргивая из сурово жёсткой подушки колючие перья одно за другим...

Если бог действительно существует и он услышал мою молитву, то, наверное, он принял во внимание и клятву не возвращаться обратно, пока я не обеспечу деду автомобиль. Скорее всего, на это должны были уйти годы... Мне придётся еще много месяцев таскаться в этот проклятый садик, десять лет оттрубить в школе, пять лет в институте, потом устроиться на работу, позволяющую каким-то образом накопить на машину деду в ускоренном темпе... И это в начале двухтысячных... Может, заделаться в какие-нибудь профессиональные патриоты? Вступить в «Идущих вместе» или «Наших»? Нет, морока... Лучше просто уйти после девятого класса, поступить в техникум и потом сразу же на работу – так и быстрее и денег уж точно не меньше, чем я зарабатывал после своей «академии менеджмента», служа то продавцом в «Связном», то звонильщиком и предлагальщиком кредитов в колл-центре банка, то рекламщиком рекламных же услуг, то выдавальщиком заказов в пункте выдачи заказов... Хотя не факт, что толковый сварщик или автомеханик из меня выйдет. Кроме того, в любом случае на то, чтобы встать на ноги и начать зарабатывать, уйдёт не менее пятнадцать лет, а дед к этому времени станет уже слишком старым, чтобы учиться водить машину...

Значит, надо добыть её здесь и сейчас: уже в детском саду, в СССР. Но каким образом? Мама что-то рассказывала о том, что для приобретения автомобиля надо было занимать очередь за несколько лет и ждать какого-то там приглашения... Но это если новую. А с рук? Что, если дать объявление, что дедушка купит машину б.у.? Пускай это даже будет «Запорожец»! Если ему позвонит какой-нибудь человек, увидевший это объявление и желающий эту самую машину продать, дедушке наверное будет психологически не так-то просто отказаться. Ну, а если откажется – ему потом позвонит и ещё один продавец! В том же случае, если дедушка примется отказываться упорно, надо будет как-то повоздействовать, намекнуть ему, что жизнь не вечная и советские цены – тоже не навсегда. Шестилетке, конечно, никто не поверит... Но, может, я всё же придумаю, как убедить его?..

Я принялся прокручивать в голове различные изощрённые интриги, при помощи которых можно было убедить деда потратить скопленные на машину деньги уже сейчас, да так, чтобы эта идея бы исходила не от детсадовца, от кого-нибудь умного, взрослого. Увы, ни одна из идей не выглядела реализуемый теми средствами, которые имелись у меня в распоряжении: без Интернета, компьютера, телефона и взрослых связей. Я, однако, не сдавался: думал, думал снова, так и этак...

И уснул в конце концов.

Кажется, едва стоило мне уснуть, как тихий час закончился и пришлось подниматься.

На полдник была булочка с запечённой внутри карамелькой.

2.9

Вечером, к тому времени, как папа пришёл забирать меня, мне казалось, что я уже год как тусуюсь в этом дурдоме с идиотской малышнёй. Две последние попытки весело провести время на вечерней прогулке кончились фиаско.

Сперва я попытался сорганизовать ребят на игру в прятки и даже первым вызвался водить. Когда они спрятались, первым моим желанием было проверить хорошенький маленький деревянный домик, расположенный на площадке нашей группы. Однако как только воспитательница – это уже была не Илиада Михайловна, а другая, пришедшая работать после тихого часа, – сразу же стала кричать на меня: оказывается, ходить в этот домик строжайше запрещалось. Я понятия не имею, почему. Подозреваю, что дело было в общем угнетательски-тоталитарном характере СССР. А мне же ещё досталось за то, что воспитательнице с нянечкой пришлось искать попрятавшихся детей всю следующую четверть часа.

Когда вся эта тема успокоилась, я предложил поиграть в догонялки и сам же в процессе её навернулся и шмякнулся в лужу всем своим вновь обретённым двадцатикилограммовым существом. Это тело было слишком неуклюжим! Да ещё и обращаться с ним я толком не умел ещё...

В общем, папа забрал меня из садика расстроенным, мокрым и по уши вымазанным в грязи.

Впрочем, кричать на меня он не стал. Он вообще словно думал о чём-то своём всю дорогу. Наверное, о той бабе, к которой он скоро свалит от нас с маманей.

Перед тем, как идти домой, мы зашли в тот самый овощной магазин, завоз в которой я сегодня наблюдал. Товаров там было немного: несколько печальных вилков белокочанной капусты в больших металлических клетках, сотни банок капусты морской, расставленной по всем доступным витринам и полкам, почему-то веники на стенах и картошка. Последняя подавалась по специальной трубе откуда-то недр магазина, высыпаясь с диким грохотом прямо на весы к продавщице. При этом от картошки отфильтровывалась – хотя и не полностью – земля, которая ссыпалась в специальную коробку, выставленную прямо в торговом зале. Я, решив, раз грязный уже по уши, и терять особо нечего, присел над этой коробкой и принялся изучать её содержимое, пока папа ходил на кассу и рассчитывался за суровые плоды советской земли. В куче гумуса мне удалось отыскать оброненную кем-то двухкопеечную монету, а также крохотную, размером с помидорку черри, картофелинку, проскочившую сквозь фильтр. Лишней не будет, решил я и спрятал добычу в карман.

Возле магазина была будка с телефоном-автоматом.

– Пап! – Попросил я. – Можно деду с бабой позвонить? Смотри, у меня как раз есть две копейки!

– С чего это вдруг? – Удивился отец.

– Ну соскучился просто, – ответил я честно.

Папа не стал возражать. Он набрал номер (это позволило мне проследить и вспомнить, каким был у родителей моей матери в 1989 году: 23-32-55) и сунул мне трубку. Вскоре в ней раздался голос бабушки.

Услыхав его, я сразу же расплакался. Я не слышал её тридцать лет.

– Баба, я тебя люблю, – пробормотал я, стараясь, чтобы на том конце не было слышно моих слёз.

– Я тоже тебя люблю, Андрюшенька! – Отозвалась бабка. – А что ты такой грустный-то?

– Ночью снилось плохое, – сказал я туманно.

– Что ж такое тебе снилось-то?

– Как будто вы с дедушкой умерли, – выпалил я.

– Ты мой заинька! Не плачь, это всё глупости! Мы с дедом ещё долго будем жить! Ещё очень-очень долго, понимаешь?

– Угу, – сказал я.

Ей осталось три года.

– Дай деда.

Когда дед взял трубку, я тоже первым делом признался ему в любви. Мы поболтали о том, о сём: про то, чем кормили в саду, про игрушки, про прятки, про мои археологические изыскания в земле из-под картошки. Голос деда был бодрый, не то, что в той жизни, где я две недели назад говорил с ним. Общаться с ним было легко и уютно: я с приятным удивлением заметил, что за пять минут общения дед ни разу не принялся пересказывать мне свои книжки про попаданцев, теленовости, план Даллеса или ещё какую-нибудь очередную теорию заговора. А потом я спросил:

– Дед, о чём ты мечтаешь?

– Мечтаю, чтобы ты вырос хорошим человеком и был счастлив, – сказал дед.

Вот так задачка! Это будет посложнее автомобиля!

– А я думал, ты мечтаешь о машине.

– О машине само собой, – усмехнулся дед. – Кто ж о ней не мечтает-то?

– А очередь за ней ты уже занял? – спросил я.

– А как же! Полгода назад.

– А как думаешь, когда она дойдёт?

– Ну, к концу следующего года, наверное. А может, уже в девяносто первом. Или даже в девяносто втором. А что? – Спросил дед.

– Да я так. Скажи, а раньше может?

– Раньше вряд ли.

– А вдруг она дойдёт, например, уже в январе?

– Нет, Андрюша, в январе она ещё не дойдёт. Так быстро не бывает. К тому же, ещё денег накопить надо. А к январю мы с бабулей ещё не накопим. Знаешь, сколько машина-то стоит?

– Сто тыщ!

– Нет, не сто. Восемь тысяч – «Москвич». У нас только пять с половиной пока. Это, Андрюша, большие деньги, но надо ещё подкопить. Пока рано.

– А если не «Москвич», а что попроще? «Запорожец»?

-- Ну зачем нам «Запорожец»? Мы с бабушкой работали всю жизнь не для того, чтобы в старости ездить на «Запорожце»! Нет, Андрюша, мы уж лучше подождём. Знаешь, в серьёзных делах лучше не торопиться! Не брать, что попало! Уж пока пешком походим, а потом... – А если не получится потом?

– Ну что ты говоришь? Как «не получится»? Что может этому помешать?

– Ну мало ли... Случится что-нибудь...

– Ничего не случится, Андрюша. Не переживай. Знаешь, плохие сны бывают у всех. Но если такой сон рассказать, то он уже не сбудется, знаешь?

– Ясно... Дед, а если бы прямо завтра кто-нибудь предложил купить машину? Ну, допустим, не такую, как ты хочешь, но дешевле...

– Ну что ты заладил одно и то же?! – Дед начал злиться. – Никто мне не предложит, не выдумывай. Я занял очередь на «Москвич», значит, его я и жду. Вот и всё.

Я решил не доставать его вопросами, а просто пообещал, что, если найду ещё одну двухкопеечную монетку в земле или, например, в песочнице, то добавлю к его накоплениям, а не стану просаживать на телефонные разговоры. Потом трубку опять взяла бабка:

– Андрюша! Я чуть не забыла! Передай маме: в воскресенье по телевизору будет выступать один очень интересный человек! Как Чумак, только лучше! Врач-психотерапевт! Целитель из Киева! Если посмотреть его выступление, то у твоей маме может рассосаться рубец от аппендицита! В девять-сорок вечера по первой! Ты запомнил?

– Угу, – сказал я, очень сильно подозревая, что уже знаю, что за «врач» это такой.

После этого мы распрощались и пошли вместе с папой домой.

***

По дороге обратно я, уже немного пообвыкнувшийся в новом теле и новой реальности, подмечал всё новые и новые детали окружающего меня мира. Любопытно было, например, как мало машин стояло во дворах и как странно выглядело то, что они были субъективно старинными для меня и при этом объективно новыми сами по себе. Если в привычном мне мире бесконечные ряды чёрно-серых автомобилей всегда были тем, что загромождает двор и мешает по нему перемешаться, то здесь редкие коробочки красных, жёлтых, зелёных и синих легковушек были скорее украшениями, приятными цветовыми акцентами в сером пейзаже.

Ещё повсюду почему-то было голубятни. Я не знал, зачем советской власти нужно столько голубей. Спросил даже у папы – он не знал. Тем не менее, факт остался фактом: эти синие и зелёные кубы на ножках были практически в каждом дворе. По дороге из детского сада я насчитал четыре штуки.

Очень непривычно выглядели и не закрывающиеся на замок подъезды. В наш, к примеру, вела обычная деревянная дверь с висевшим на ней объявлением «Меняю 5 стиральных машин «Малютка» на одну пишущую». В том, как колыхались на ветру множество хвостиков с телефонами этого объявления, было что-то очень трогательное, очень мимолётное и очень одинокое. Если бы я был каким-нибудь писателем-пошляком, то непременно сморозил бы что-нибудь наподобие: «язычки объявления, как руки, махали, прощаясь с уходящей эпохой».

Внутри подъезда было много облупленной голубой краски, много подпалин от спичек на стенах и потолке, много толстой дерматиновой обивки на дверях. На стене напротив первого пролёта было написано «Света я тебя люблю ты самая лучшая». Почтовые ящики тоже ещё не закрывались на замки: некоторые из них просто висели распахнутыми настежь. В большинстве этих открытых ящиков, а также в тех, что были закрыты, но позволяли понять, что внутри, благодаря нескольким дыркам в нижней части, лежал один и тот же экземпляр журнала. Не знаю, что за журнал такой: назывался он «Семена» или как-то так. Но вместо семян на обложке был изображён советский воин-интернационалист в зелёном бушлате, закрывший лицо руками и будто плачущий. От вида целого взвода этих солдат, плачущих из почтовых ящиков, мне стало малость не по себе.

Впрочем, папу это зрелище совсем не впечатлило. Он просто взял свой журнал, и мы двинулись к лифту.

2.10

Дома после ужина родители уселись смотреть телевизор, а я потребовал принадлежности для рисования и уединённо разместился с ними за кухонным столом. Половина тонкого альбома, выданного мне мамой, оказалась уже изрисована тем, настоящим ребёнком, чьё создание было теперь выдавлено из этого тела моим. Танчики... камазы... иллюстрация к недавно прочитанной сказке... первомайская демонстрация... Работы меня мелкого так вдохновили меня теперешнего, что я взялся малевать про сегодняшний день в детсаду: сперва думал, что делаю это, чтобы меня не разоблачили, но потом так увлёкся процессом, что с ужасом поймал себя на том, что детский мозг, кажется, снова пытается взять верх над моим взрослым сознанием. А что, если со временем я окончательно растворюсь в этом шестилетке, забуду всё, что знал про XXI век и свою взрослость?.. С одной стороны, это, конечно, будет неплохо: стану хоть своим среди детсадовцев и больше претворятся не придётся... С другой же, получится, что я буду обречён снова и снова повторять свои ошибки взросления, и в конце концов снова окажусь перед смертью деда одиноким сорокалетним оболтусом.

На случай такого исхода событий я решил сам себе набросать план действий будущие годы – тут как раз и альбом пригодился, и карандаши. Надо сказать, что писал я как курица лапой: неуклюжие детские пальцы, кажется, впервые выводили буквы, тем более, не печатные, а письменные. Однако взрослый разум, тоже малость отучившийся писать из-за компьютера, всё же помнил этот навык и решительно диктовал маленькой руке делать неведомое... В общем, вышло вот что:

1. Заставить деда купить машину до 91 года.2. Заставить мать не класть деньги в МММ.3. Убедить купить на ваучеры акции «Газпрома».4. Купить биткоинов, как только их придумают.5. Не поступать в академию менеджмента6. Не начинать играть в WOW7. Учить английский! И вообще учиться.8. Не покупать пейджер.9. Не давать Толяну свою игру про волка с яйцами: он её не вернёт.10. Когда Таня Козлова предложит мне секс, не стесняться.

Наверное, это были не все пункты, которые не следовало иметь в виду в последующие годы, но, по крайней мере, основные. Ладно, ещё вспомню и дополню, если в голову придёт. Надо сделать теперь объявление...

Я вырвал из альбома два куска листа: со своими заметками и с пустой. На втором ярко-розовым карандашом написал:

«КУПЛЮ ЛЕГКОВУЮ МАШИНУ. ТЕЛЕФОН 23-32-55. ЗВОНИТЬ ВЕЧЕРОМ»

Я хотел ещё добавить, что машина должна быть не дороже пяти с половиной тысяч, но решил, что, если в объявлении будет эта информация, то дед догадается, что разместил его именно я. Пусть уж лучше думает, что это какое-то необыкновенное совпадение, чудо, волшебник на голубом вертолёте или ещё что-нибудь в том же духе. О цене и так, пожалуй, сговорятся.

После этого я спрятал свой список в коробку с игрушками, объявление положил в карман пальто, надеясь завтра улучить какой-нибудь момент, чтобы повесить его, и пошёл к родителям.

Пришёл я как раз вовремя: по телевизору начинались «Спокойной ночи, малыши!». Пропустить эту передачу было никак нельзя: родители знали, что, если я соглашусь лечь спать, не посмотрев её, со мной что-то не так. И дело было, конечно, не в том, что меня интересовали всякие глупые хрюши-каркуши: думаю, и настоящий шестилетний я уже вырос из них; просто «СНМ» было единственным местом, где можно было увидеть мультики. Кроме этой передачи, их показывали только рано утром в воскресенье, когда ради просмотра могли встать разве что самые решительные. Больше мультиков увидеть было негде. Кажется, уже сейчас, после каких-то двенадцати-четырнадцати часов в новом теле, я ощущал их такую нехватку, что с интересом смотрел даже пластилиновую заставку малышовой передачи.

Вместо обычных «тёть» и «дядь» в этот раз передачу вёл Эдуард Успенский, и снималась она, кажется, у него на даче. Как выяснилось, в предыдущей серии Хрюша приехал к нему в гости и остался ночевать. Я подумал, что это звучит как-то странно, двусмысленно и даже, не побоюсь этого слова, предосудительно, но промолчал. Потом выяснилось, что на следующий день, проснувшись в доме литератора, телеведущий ещё и помогал ему по хозяйству: подметал пол, ходил по магазинам и сбрасывал снег с крыши. Я подумал, что эта странная передача зачем-то учит взрослых эксплуатации детского труда, а детей и того хуже – слепо доверять незнакомым взрослым мужикам, если они всего-навсего знаменитости, и не только ночевать у них в домах, но и прислуживать, позволяя нарушать свои границы, а также подвергать себя опасности, зимой лазая по крышам без страховки... Да, я понимаю, что всё это было не по-правде, но этой передаче определённо требовалась пометка «18+».

Мультик был интересный, такого я раньше не видел. Назывался он «Ивашка из дворца пионеров». Главный герой, попаданец в какое-то Тридевятое царство, ловко нагибал всех тамошних Кащеев и Змеев Горынычей с помощью прихваченных собою технологий из века двадцатого. В общем, мода на сюжеты за прошедшие десятилетия не поменялась. Да и на одежду не особенно: главгерой в круглых ботанских... нет, дизайнерских очочках и хипстерских кедиках показался мне классово близким.

После «Спокойной ночи» предполагалось, что я сразу пойду спать, но я и в настоящем детстве не ложился в девять вечера, и в этом, втором, разумеется, не собирался. Тем более, комната у нас была одна на всех, телевизор тоже, а от просмотра программы «Время» отказаться родители не могли. Так что, когда на экране возникли часы, а потом под музыку Свиридова стеклянная звезда с верхушки кремлёвской башни понеслась вокруг земли, мы сидели возле ящика втроём.

– Добрый вечер, – сказала ведущая.

– Здравствуйте, товарищи, – ответил я ей тут же.

– Здравствуйте, товарищи! – Подтвердил мою догадку диктор Кириллов.

Чего только ни хранится в моей памяти!

Новости были душевные, неторопливые. Меня вновь поразили спокойные, родительские интонации ведущих и убаюкивающе-домашние – репортёров. В привычном мне будущем мире, где магазины ломились от продовольствия, шмоток было носить — не переносить, а благодаря интернету имелась возможность вообще не вылезать из-под одеяла целыми днями, телевизор обычно давил, запугивал, накручивал и оставлял ощущение последних времён. Здесь же, где магазины стояли полупустыми, детсадовцы уже знали слово «дефицит», а впереди была полная катастрофа, телевизор намекал, что всё в порядке, что процесс идёт, всё ладится, хотя работы много: голоса из него были задушевными, уютными; в худшем случае серьёзно-озабоченными; но не агрессивными – конечно, не считая, тона Хрюши-гопника.

Михаил Сергеевич Горбачёв посетил Малайзию с дружественным визитом и Раисой Максимовной: этот визит должен был укрепить дело мира и разоружения. Верховный совет СССР обсуждал новый налог на кооперативы и предлагал ежемесячно публиковать списки трудовых коллективов, которые не выполняют план и тем самым несут ответственность за нехватку товаров народного потребления. Верховный совет РСФСР упорно работал над укреплением суверенитета республики и демократизацией выборов. Рабочие ЗИЛа были недовольны медленным выполнением продовольственной программы, но надеялись, что второй Съезд Народных депутатов с этим разберётся. Шахтёры бастовали, но не ставили под сомнение достижений социалистического строительства. Азербайджанцы отстаивали свой национальный язык, но отнюдь не высказывали сепаратистских настроений. Заводы переходили на хозрасчёт, но вовсе даже не отказывались от госзаказа...

В общем, честно признаюсь: слушая программу «Время» в детстве, я не просекал смысла и половины слов; теперь, со взрослым разумом, история не сильно поменялась. Что именно происходит в стране, я из этих новостей ни черта не понял. Осталось ощущение, что раньше всё было плохо, теперь ещё хуже, но очень скоро станет иначе, хотя неизвестно – как именно. Разве что на чемпионатах и шахматам и по художественной гимнастике всё было более-менее ясно и не пугающе.

***

Когда программа «Время» кончилась, и по телеку пошёл какой-то скучный концерт памяти неизвестного мне мужика, родители принялись раскладывать диван, а меня погнали чистить зубы.

После того, как все улеглись и свет был выключен, я стал, как вчера, молиться богу, чтоб вернул меня обратно. Обещал устроить деду самые шикарные похороны, лишь бы не переться в детский сад снова и снова, лишь бы в школу не идти на десять нет, лишь бы заново не переживать всю эту тягомотину... Господи, да, я всё понял! Можно мне обратно моё тело? Я и к бабушке на могилку обязательно съезжу, и на отца дуться больше не буду и сам позвоню ему, и вместе с матерью буду смотреть Киселёва... Ой, нет, это слишком! Я того, что не смогу, не обещаю. Лучше повезу её в санаторий! Ты слышишь, Господи!? В самый лучший, дорогой! Чтобы с бассейном! И без телека!

-- Он уснул? – Спросил шёпотом папа.

-- Да вроде.

-- Так может, мы это? А?

-- Ну тебя! Спи давай лучше! Придумал ещё тоже: при ребёнке! Вдруг проснётся?

-- Отец отвернулся.

Чёрт возьми, подумал я, да у них в однушке со мной шестилетнем и правда нет никакой возможности! Наверно, поэтому каждые выходные родители настойчиво предлагали мне съездить к деду и бабке. А я, мелкий эгоист, почти всегда отказывался, упирался: игрушек на той квартире было мало, все друзья оставались в родном дворе, а бабушка любила иногда начать скандалить попусту. Вот болван я! Бедные родители! В эти выходные надо будет непременно отправиться к бабке с дедом как можно раньше: пусть тут предки без меня повеселятся, а я, может быть, заодно предприму какие-нибудь действия для приобретения дедом машины – ведь решать задачу на месте всегда удобнее, нежели на расстоянии.

3.1

На следующее утро я проснулся в том же теле. Бог, видимо, считал, что я раскаялся недостаточно. Либо ему просто нравилось со мной играться и смотреть, что из этого выйдет. В общем, так или иначе, мне опять было шесть лет, над моей кроваткой вновь стояла мама и, как прежде уговаривала встать, чтоб пойти в садик. Делать нечего.

Умывшись и одевшись, я, как и вчера зашёл, на кухню. Родители снова завтракали, сидя перед телевизором, по которому шёл репортаж об экономических проблемах чукотских костерезов. Через несколько секунд он уже кончился – стал петь Валерий Леонтьев. Кстати, одет он был почти прилично: в полосатую футболку и такие же лосины. Эту пижаму дополняли суровые элементы из чёрной кожи: широченный ремень, наколенник, байкерская перчатка в единственном экземпляре и ещё непонятная штука на тулове, нечто среднее между фартучком, жилеткой и портупеей. Цепи на шее певца колыхались к такт жёстким гитарным риффам. В общем, выглядел он как непримиримый глэм-рокер или, может, даже панк. Я даже засмотрелся. Ничего так! Хорошо ведь пел, зараза!

– Будем ждать балет и клоуна смешного, пусть они весной приедут сно-о-о-ова! – Вывел Леонтьев.

На этих словах меня настигло отрезвление, и я даже испугался. Что такое? Мне, что, нравится, Леонтьев? А что, если при переносе моей души в это детское тело во мне повредилась часть разума, отвечающая за ориентацию?! Или в этом альтернативном СССР изначально родился альтернативно одарённый и альтернативно ориентированный я?..

Впрочем, и папа, и мама взирали на ревущего, извивающегося и трясущего рокерскими патлами певца благосклонно, так что я сделал вывод, что зря волновался. Пришло время спросить то, зачем пришёл:

– Пап, мам, а у нас клей есть где-нибудь?

– ПВА на балконе полбанки, – ответил отец. – Только там кисть присохла.

– А тебе зачем? – спросила мама.

– В детсаду велели принести, – соврал я.

На самом деле клей, конечно, был мне нужен для объявления, изготовленного вчера и по-прежнему ждавшего своего часу в кармане пальто.

– Довели коммунисты страну! – Буркнул папа. – Детсады не могут клеем обеспечить! На днях только бумагу покупали, пластилин... А дальше что?! Прикажут идти со своей манной кашей?

– Ну Коля, перестань! – Сказала мама. – Ты зачем при ребёнке говоришь такое? А если он в садике повторит?.. И вообще. Сам знаешь: это всё вышло из-за чрезмерной бюрократизации, недостаточной механизации и неправильного планирования! Вот скоро перейдём на хозрасчёт все...

– Ну-ну, – сказал папа.

– Вот тебе и «ну-ну»! Перейдём на хозрасчёт, станут трудовые коллективы сами руководить производством, как то Ленин завещал – и заживём! Будет у нас как в Америке – тридцать сортов колбасы, покупай не хочу. Осталось потерпеть ещё немножко.

– Ну-ну, – сказал папа ещё раз. Потом обратился ко мне: – Ты что раньше молчал-то? Магазины сейчас все закрыты...

– Да как-то не сообразил раньше, – уныло признался я.

– Ты, Андрюша, не грусти, – сказала мама. – Можно, знаешь, мылом клеить. Бумагу оно держит! Не отлично, но сгодится для поделок. Мы же окна им заклеиваем...

– Кстати, их заклеивать пора, - заметил папа.

– Да, пора. – Сказала мама. – А я и газет накопила. Андрюша, ты же любишь резать белые газетные поля, да?

Я кивнул. Попросить у родителей кнопок? Нет, точно решат, что хочу положить их на стул Илиаде... Придётся придумывать что-то ещё с тем, как вешать моё объявление...

***

В саду на завтрак в этот раз была ячневая каша и такой же замороженный кубик масла к хлебу, как и прежде. Не оставив попыток намазать его по-человечески на бутерброд, я решил в этот раз использовать не палец, а тепло кофейного напитка для размягчения: положил масло в ложку и стал держать над стаканом. К сожалению, оказалось, что напиток не такой уж и горячий, чтоб быстро дать нужный эффект. Замаявшись ждать, я попробовал наклонить стакан, чтобы опустить дно ложки в жидкость, но неуклюжие детские пальцы опять подвели: масло выскользнуло, плюхнулось в напиток, забрызгав частью стол, частью меня, и стало плавиться внутри.

– Эльвира Равильевна! А Андрюша с едой играется! – Тут же проинформировала воспитательницу сидящая напротив меня девочка Алёна.

Моих объяснений про то, что размягчённое масло можно было бы худо-бедно намазать ложкой Эльвира Равильевна слушать не стала, а просто сразу же наехала на меня со словами, что надо ценить труд тех, кто делает масло, и что при царе у детей его не было вовсе. После этого мне пришлось даже встать в угол. Правда недолго: пять минут спустя я объявил, что всё осознал и очень сильно хочу кушать. Так как каша моя была ещё совершенно нетронутой, лишить ребёнка завтрака воспитательница не посмела. Правда, эта склизкая субстанция досталась мне на этот раз ещё и совершенно остывшей.

Первым занятием на этот раз у нас шла политинформация. Да-да! А я к сорока годам-то почти и забыл, как нам в детском саду регулярно втирали различные байки про дедушку Ленина. Особенно воспитательница упирала на то, что Ильич придумал детские сады и школы, до него их якобы и не было: работницы, уходя на фабрики запирали детей одних дома, вешали на дверь большой замок, а дети без присмотра непременно устраивали пожары, повествовала Эльвира Равильевна. Судя по лицам моих одногруппников, эта история мало кого впечатляла: подозреваю, что они слушали таковую уже не в первый, не второй и не в третий раз. Разве что у Иры, сидевшей со мною за партой, вид был более-менее заинтересованный.

– И компьютер тоже Ленин изобрёл, – шепнула она вскоре мне на ухо.

– Какой ещё компьютер? – Удивился я. – Ты о чём? Ты, что, решила, он изобретатель? Он политик!

– Сам ты политик, – ответила Ирка. – Вчера по телевизору сказали, что скоро везде будут компьютеры, и поэтому всё станет очень по-ленински, ясно?

Я не выдержал и засмеялся. А Ирка обиделась:

– Что тут смешного?! Дурак ты! Ты даже не видел компьютер! Я вот видела у мамы на работе! А ты вообще и не знаешь, как он выглядит!

Разумеется, уже в следующую секунду нам обоим влетело от воспиталки. Правда, Ирка стала ныть и очень сильно извиниться, так что ей удалось усидеть на стуле. Я же дальше слушал из угла.

Остаток лекции про Ленина сводился в целом к следующему. Раньше люди делились на богатых и бедных, причём богатые были злые, а бедные добрые. Под командованием Ленина бедные однажды собрались все вместе и выгнали богатых. И так стало хорошо. «И все стали только бедные», – хотел добавить я, но промолчал. Выяснение того, что тебе сделают, если ты похулиганишь в тот момент, когда УЖЕ стоишь в углу, решил отложить.

А потом мне наконец стало везти.

Вторым занятием оказалась лепка! Это означало, что нам выдали пластилин! Я благополучно слепил кота, которого на этот раз даже не засмеяли и не признали каким-то неправильным, а по ходу дела припрятал немножечко пластилина к себе в карман. На него ведь, как на жвачку, тоже можно было клеить объявление!

Оставалось улучить момент во время прогулки. Дыру в заборе сада я нашёл ещё вчера: она была за верандой, возле дорожки, по которой мы шли на площадку и с обратной стороны от того места, где был вид на продуктовый.

На прогулке нас внезапно озадачили работой: надо было вырыть из песочниц все игрушки, потерянные там в течение тёплого сезона. Через пару дней ящики с песком надо было закрывать до весны. Так что поначалу прогулка состояла в том, что все мы разместились по периметру песочниц и отчаянно копались в них, как горе-египтологи в болоньевых штанах. Находок было не то, чтобы много, хотя один совок и одно колёсико от машинки всё-таки обнаружились и были встречены с бурным восторгом. Потом большинству надоело копаться в песке, и народ разбрёлся кто – висеть на лазалках, кто – кто крутить скрипучую карусель, кто – через ограду переговариваться с узниками соседней детсадовской площадки. Рыться в песочнице осталась одна Ирка: я ещё когда жил с ней, заметил, что она любит всё скучное и монотонное, но только теперь осознал, насколько сильно. С самого начала прогулки она снова возилась со своим дырявым резиновым медведем, и, по-моему, как раз закапывала его вместо того, чтобы откапывать игрушки.

Я подошёл и дружелюбно поинтересовался, что это она делает.

– Изаура в берлогу спать ложится, – пояснила моя будущая бывшая. – Медведи же спят зимой, знаешь?

Иркина игра была логичной, не возразишь. А вот Алёна, которая настучала на меня воспитательнице сегодня утром, отыскала в песочнице пятикопеечную монету и уже минут десять без устали полоскала её в луже, гордо сообщая каждому проходящему мимо ребёнку:

– Мне с тобой играть некогда! Видишь: деньги отмываю!

Закончилось это тем, что мальчик Рома подбежал к Алёне с игрушечным пистолетом и выкрикнув, что он комиссар Каттани и борется с мафией, выстрелил в отмывательницу денег несколько раз.

– О-о-о, я умерла! – Простонала Наташка, поддержав новую игру и повалившись наземь.

К её несчастью, повалилась она прямо в лужу, в которой только что проворачивала свои тёмные делишки. Через несколько секунд её пальто насквозь промокло, и Алёнка во весь голос заревела. На её крик подбежала воспитательница...

Тут-то я и понял, что настало моё время!

Пока Эльвира Равильевна отчитывала Рому и выясняла, можно ли ещё просушить Алёну, или надо тащить её в группу обратно, я просился прочь. Вышел из детсада через дырку и пластилином прилепил объявление к ближайшему гаражу. Потом сделал шаг назад, полюбовался... Вечером, когда пойдём домой, надо будет глянуть, не отвалится ли. Если будет висеть, то, пожалуй, к понедельнику мне стоит изготовить и развесить ещё с десять экземпляров. Если уж браться за дело, то надо масштабно, не так ли?..

Вернувшись на площадку не замеченным, я увидел, что Рома сидит на веранде наказанный, Алёны нет, а Ирка исступлённо ковыряется в песочнице.

– Что, уложила Изауру на зиму? – Спросил я, подойдя.

– Да, – грустно ответила Ирка. – Но я передумала... Соскучилась по ней. Найти поможешь?

Я повёл себя как джентльмен и откопал свой будущей бывшей её медведя, а потом, за обедом, ещё и помог ей достать из волос большой ком пластилина, который, как оказалось, находился там в течение всей прогулки.

3.2

В этот раз программу «Время» мы с родителями смотрели, отрезая от газет длинные белые поля. Я, как быстро стало ясно, резал криво, поэтому сгодился лишь для складывания бумажных лент более-менее аккуратной стопкой. Горбачёв, тем временем, посетил с визитом ГДР, литовский завод микросхем вышел из подчинения союзного министерства, челябинские металлурги жаловались в Верховный совет на отсталую технику и отсутствие механизации, Азербайджан объявил себя суверенным, Латвия планировала выйти из союза, где-то что-то взорвалось, где-то фонило, где-то утекло, а на чемпионате мира по шахматам царили нешуточные страсти.

Когда я сообщил родителям, что очень хочу поехать к бабке и деду на выходные, они удивлённо переглянулись, но, конечно, отговаривать не стали. Не стали они и спешить с тем, чтобы лечь спать. Ведь сегодня была пятница! А что это значит? Значит, во-первых, завтра суббота и можно поспать подольше. А, во-вторых, ближе к ночи по телевизору будет программа «Взгляд»!

По-моему, ни на одного видеоблогера, ни на одного инфлюэнсера в моё время не будет смотреть молодёжь с таким пиететом и упоением, как мои родители на Листьева, Любимова и всю эту компанию! Они вперились в ящик ну чисто какой-нибудь геймер в «Варкрафт» или в «Доту»! Даже велели мне перестать играть заводным петухом, который после пары поворотов ключика полминуты мог ритмично добить клювом пол, как перфоратор: дескать, шумно, им мешает. Пришлось занять руки резиновым красным богатырём на такой же лошади и аналогичным зеленым рыцарем: честно говоря, я соскучился по компьютерным играм и пытался заменить их хоть чем-нибудь. Между тем, от острых тем деваться было некуда. За следующий час я поневоле выяснил, что вся еда отравлена нитритами-нитратами, экологическая обстановка в некоторых районах Москвы несовместима с жизнью, аварийных домов с каждым годом всё больше, а товаров на полках всё меньше, СПИД не спит, а Моссовет ещё и притесняет кооператоров. Всё это перемежалось музыкальными клипами самого странного свойства: в лучшем случае это был какой-нибудь второразрядный западный софт-рок 80-х, в худшем же – похожие на вызов дьявола крики на эстонском языке на фоне пламени, безмолвно движущихся людей и сломанных манекенов. Когда во время сопровождавшегося тревожными звуками бас-гитары репортажа о кооперативном абортарии мурашки побежали по спине моей, я сам не мог сказать, откуда это: от холодного осеннего ли воздуха, задувающего через не заклеенные окна или от общего ощущения приближающегося конца света. Кажется, зайди сюда сейчас странник из будущего да скажи мне: «Ой, ладно тебе, нулевые не за горами: гламур, смс-ки, свобода, еда!..» – не поверил бы!

Чтобы хоть как-то отвлечься от всей эту дичи, я начал играть в бегемота. Ну, знаете, желтый, пластмассовый, с булкой во рту? Если вытащить булку и оттянуть её на верёвке как можно дальше, бегемот начинал дрыгать всеми ногами, притягивая её назад, пока не заглатывал обратно. Делал это он с ужасным стрекотом – таким, что после третьего захода папа не выдержал и накричал на меня. Было это как раз в тот момент, когда в телевизоре какой-то мужик демонстрировал электрический термопот как чудо техники, которое стоит освоить военным заводам.

– Ну, это наше далёкое будущее, – скептически заметил ведущий, глядя на круглые, напоминающие робота из «Звездных войн», бока чайника-термоса.

– Коля, не кричи на ребёнка, – попросила мама папу.

– Ведь сказали ему не шуметь, – буркнул тот.

– Ты злишься из-за чайника.

– Неважно.

– Конверсию не он придумал.

Папа промолчал.

А, я сорокалетний дошкольник, даже и не врубился, о чём они говорили. Конверсия... Ну надо же... Конверсия это же доля купивших товар от зашедших на сайт! Но здесь нету Интернета... Вот загадка! И при чём вообще тут чайники?..

Я не стал допытываться, а отложил бегемота и, забившись в уголок за дальним креслом, стал листать вчерашний журнал с плачущим солдатом. Первая же статья, которая мне попалась, была про проблему распространения наркомании среди проституток, манерно именовавшихся «ночными бабочками». С этим журналом я провозился до того момента, как в телевизоре появилась настроечная таблица. После этого родители, наконец, погнали спать и меня, и себя самих, не забыв заметить, что журналы – не игрушка, а картинки смотреть лучше в книжке про Буратину.

В темноте, когда все улеглись, и прошло время, за которое я должен был уснуть, мама спросила:

– Ты вчера хотел... Сегодня хочешь?.. Я подумала, что можно...

– Давай в другой раз, – буркнул папа. – А то он и правда проснётся... Да и настроения нет от этих новостей...

4.1

Утром субботы я подтвердил своё пламенное желание оказаться у деда с бабкой. За прошедший день мне и правда искренне захотелось туда поехать: если честно, я устал от полного отсутствия личного пространства в родительской квартире. У старшего же поколения квартира была, по крайней мере, двухкомнатной, и меня там клали спать в гостиной на диване, так что хотя бы ночью можно было побыть одному.

После телефонного звонка через соседей и выяснения, что бабушка с дедом не против принять меня, я был отправлен к ним. Родители остались дома заклеивать окна и, надеюсь, веселиться.

***

Увидев живых деда с бабкой, я снова расчувствовался. Думал, что уже привык к реальности восьмидесятых годов и себя шестилетнего – но оказалось, что нет. Только тогда, когда я обнял бабушку, почувствовал под руками её тёплые, живые бока, до меня дошло, что всё по-правде, что игра, в которую я играл два последних дня с родоками и Илиадой Михайловной, это вовсе даже не игра, а настоящая реальность. Мне дан второй шанс. Я запорол прохождение жизни, но, к счастью оказалось, что кто-то умный сделал сейв, тогда, когда главные квесты ещё не провалены, а спутники живы...

В общем, я опять чуть не заплакал. Чтобы дед и бабка не подумали, что внук слетел с катушек, пришлось убежать в ванную и долго-долго, пока лицо не примет нормального вида, плескаться там под предлогом, что в детском саду рассказали о важности гигиены, и теперь я решил подходить к ней ответственно.

Собственно, квартира деда с бабки не так уж и изменится за следующие тридцать с чем-то лет. Когда три недели назад, в прошлой жизни, я был тут последний раз, то видел ту же стенку, те же кресла и диван, то же трюмо, тот же кухонный гарнитур... Правда, обои ещё не так выцвели, и неровность в коридоре ещё не была завешена предвыборным плакатом из нулевых. Ретрофутуристические часы из 60-х, венчающие стенку из ГДР, ещё выполняли своё назначение – ходили, а не просто оставались, потому что жалко выбросить. Ковёр в спальне был новым, и даже тот факт, что висит он на стене, почти не портил его. Кровать пружинила. С кресел не свисали куски обивки. Безделушки в серванте сами по себе не изменились ничуть, но то ли из-за того, что не были покрыты пылью, как в будущем, то ли из-за детского мозга в моей крошечной головёнке выглядели не как давно знакомый мне пластмассовый мусор, а как красивые и интересные вещи. Пузырьки с советским лаком для ногтей возле трюмо смотрелись так, словно ещё не засохли; словно ими правда можно было что-то красить, а не только использовать в играх в качестве пассажиров моих машинок. Словом, вся квартира была та же, но другая. В ней чувствовался не дух безнадёжной старости и запустения, заставлявший меня взрослого сводить визиты к деду к минимуму, а созданный ещё не растерявшим энергии опытом бабушкинский уют. Уж не знаю, было ли дело в объективных фактах или в моём восприятии... Может, просто день сегодня выдался солнечный. Может, мне из-за размеров моего нового тела эта квартира казалась просторнее, а потому и роскошнее. А может, дело было в запахе блинов, которые я потребовал тотчас же, как бабушка спросила, что приготовить...

Со сметаной и сгущёнкой уже были перебои, но варенья в бабушкином «хрущёвском холодильнике» ещё оставалось хоть отбавляй, а один из неочевидных плюсов моего нового возраста состоял в том, что можно было есть что угодно, не боясь потом не влезть в очередные штаны. В общем, к двум часам, когда из телевизора заиграла знакомая музыка Поля Мориа, открылись кованые ворота, заплясали аисты, промчались антилопы, затем обезьяны принялись летать между лианами, словно птицы, а потом ещё только начинавший стареть Николай Дроздов заговорил про лежбища сивучей на Курилах, я ел блины со сливовым вареньем и был счастлив.

После еды бабушка повела меня гулять. Сначала в свой двор. Там я чуть-чуть покачался на скрипучих качелях, а потом решил было залезть в маленький домик на площадке – оказалось, что нельзя. Бабушка почему-то запретила мне забираться в это самое привлекательное для игр место на всей площадке – так же как это было с воспитательницей и аналогичным домиком в детском саду. После этого в домик не захотелось, естественно, ещё больше. Однако спрашивать, почему туда нельзя, я не стал, подозревая, что за этим может крыться какой-то секрет эпохи, незнание которого разоблачит меня как чужеродную душу внутри дошколёнка. В общем, я сказал, что этот двор неинтересный, и мы с бабушкой пошли по направлению к другому, где имелись не скрипучие качели.

По дороге мы зашли на рынок, где с недавних пор осуществляли индивидуальную трудовую деятельность соседские бабушки. Одна продавала маленькие алоэ и фикусы в майонезных баночках; вторая – самовязаные носки и пинетки; третья – собрание сочинений Аркадия Первенцева. Возле четвёртой торговки мы остановились. Это была бабушкина подруга. Она продавала пойманную мужем рыбу, а также полученные по талонам её непьющей и некурящей семьёй водку и сигареты. Старушки разговорились. Пока они обсуждали катастрофический дефицит белых ниток, а также рациональность продажи водки за рубли по сравнению с возможностью использовать её как валюту, я скучал и таращился по сторонам. В итоге мой взгляд зацепился за книжки, выложенные на прилавок соседней женщиной. Назывались они «Источник вечного наслаждения», «Бхагават-гита как она есть» и «Кришна – верховная личность бога». На обложках был синий индийский мужик. Я задумался о том, что, если в самой читающей стране мира такое кто и купит, то исключительно от дефицита нормальной литературы. Однако продавщица опиума для народа приняла мой взгляд, от скуки скользящий по её товарам, за увлечённый.

– Вот ребёнок книжечками интересуется! – Обратилась она к моей бабушке. – Чувствует, где правда! Дети, они же не испорченные, у них чистая душа, они всё чуют!

Бабушка посмотрела на продавщицу, потом на книги: сперва недоверчиво, потом с любопытством. Советские издания редко баловали яркостью красок, так что индийское разноцветие поневоле приковывало внимание.

– Говорят ведь: устами младенца глаголит истина. Это потому что у детей с рождения часто бывает открыт третий глаз, который со временем закрывается. Ну, в смысле, многие дети экстрасенсорными способностями обладают.

Я хотел было сказать, что, во-первых, уже не младенец, а, во-вторых, ничего не глаголил, а просто смотрел. Не успел: заговорила моя бабушка.

– А это кто такой синий? – Спросила она.

– Иисус Христос, – ответила продавщица, не моргнув глазом.

– Да ладно!

– Вы не верите, а так оно и есть. Сегодня многие иностранные учёные говорят о том, что у Христа был голубой цвет кожи. А в СССР информация об этом только-только начала просачиваться.

– Ну да, – вздохнула бабушка, – от нас же всё скрывали! И про НЛО, и про бога! Мы боялись ведь!

– Угу, – сказала женщина. – Берите, пять рублей.

– Я когда у родителей спрашивала про бога да про религию, они мне ведь не рассказывали даже! Говорили – засмеют! И страшно было! Так и выросли мы неучами!

– Теперь-то уж можно. Берите, берите! Смотрите, ребёнок вот тянется!

– Так, что, это детская Библия?

– Вроде того. Но для всех. Детям тоже подходит. Я у своей дочки в детсаду читаю, в группе, с удовольствием все слушают! Все три – за двенадцать рублей.

Я не выдержал:

– Вы зачем неправду говорите? Никакая это не Библия. Вот, русским языком же написано: «Бхагават-гита». И какой-такой Иисус, когда тут Кришна?

– Батюшки! – Ахнула бабка. – Читать, что ль, умеешь? Да ещё такие сложные слова! Когда это ты научился-то? Где?

– Ну так в садике... – Ляпнул я первое, что пришло в голову, досадуя на себя за то, что так прокололся. – С нами там занимаются, знаешь? Цифры, буквы, Ленина показывают...

– Буквы я тебе ещё в три года показала, только проку от этого было как от козла молока... А теперь – вот те на те!

– Так это у ребёнка сверхспособности проснулись от общения со святыней! – Тут же вклинилась торговка. – Бог наш Кришна не то ещё может. Такие творит чудеса!..

– Чудеса? – Бабушка даже растерялась. – Что, Андрюша, это правда что ли чудо? Или всё же ты сам научился?

– Да сам, сам! Пошли, баб, – сказал я. – Двенадцать рублей это дорого. Я лучше «Чиполлино» почитаю.

С тем, что двенадцати и даже пяти рублям можно найти лучшее применение, бабушка согласилась, и с рынка мы ушли. Правда, она по дороге принялась рассуждать о том, что я демонстрирую очевидную тягу к вере, и меня, наверно, надо покрестить, лучше до школы:

– Чтобы Бог тебя в школе берёг. И потом, пока можно! А то могут опять запретить... Ты только крестик потом не носи. А то дети засмеют, когда увидят.

Мне все религиозные разговоры надоели в ту же секунду, как начались, поэтому я стал думать, как бы мягко отвлечь бабушку от них. Сперва попробовал рассказать что-то из вчерашних событий в садике; но бабушка не унималась, продолжая жаловаться на то, что информацию о синеве Иисуса от неё сперва всю жизнь скрывали, а теперь заламывают за неё такие цены, что только спекулянтам по карману.

– Уж лучше я эти двенадцать рублей тебе на будущее отложу!

– Деду на машину, – сказал я, прекрасно зная, что такое будут в будущем эти жалкие советские рубли.

– Или так, – сказала бабушка. – А всё же тебе надо покреститься. Больно часто болеешь... Сейчас-то хоть соплей нет?

– Здоров я.

– Хорошо. Чуть не забыла! У меня же для тебя вода заряженная! Дед хотел её выпить, но я не дала. Надо в нос тебе будет закапать для профилактики. Соседка ей рассаду поливает, говорит, она растёт как на дрожжах! Они всей семьёй закаляются этой водой...

– Баб, может, в магазин вон в тот зайдём? – Почти безнадёжным голосом предложил я, кивнув на галантерейный.

Женщины ведь любят магазины, верно? Может, бабушка начнёт там всё рассматривать и хоть на время прекратит нести всю эту ахинею?..

– Да ну, что там делать? Я на днях заходила, так резинок для трусов, и тех нет в продаже. Белых ниток вообще днём с огнём не найдёшь в наше время...

– А вдруг появились?

– Да как же! Если бы их выбросили, Андрюша, тут бы уже очередь стояла до самой до трамвайной остановки!

– Всё равно давай зайдём! – Канючил я.

Мне показалось, что я уже сбил бабушку с дурацкой темы, и, если она окажется в магазине, то уже точно не вернётся к ней, по крайней мере, до конца прогулки. Пусть хотя бы говорит о дефиците. Это всё же адекватнее.

Дальше я стал апеллировать к тому, что на магазинных окнах очень красивые рисунки с мужчиной с портфелем и женщиной в бусах, так что пройти мимо него, не зайдя внутрь, мне уж никак нельзя. Потом пообещал, что не проведу внутри больше пяти минут и не буду просить ничего-ничего, даже ножик складной. Если будет, и я им просто полюбуюсь...

В общем, бабка согласилась.

4.2

– Нет, ты представляешь, – рассказывала она деду за ужином несколько часов спустя. – Сперва к богу потянулся. Дальше оказалось, он читать уже умеет! А потом уговорил меня зайти в магазин, где, оказывается, только что выбросили в продажу белые нитки! Там ещё даже очередь выстроиться не успела! Я подозреваю, что Андрюшка – вундеркиндер!

– Да ну, глупости. Просто совпало.

– А вот и не совпало! Сердцем чую: это не случайно! У него есть способности.

– Способности у всех есть, да, Андрюшка? – Отозвался философски дед. – Другое дело, надо ещё вырасти, чтобы понять, какие именно из них тебе достались. А читать я тоже начал в шесть.

– Вундеркиндерам не надо вырастать, – сказала бабушка. – Их по-особенному воспитывать надо, а не грести под одну гребёнку со всеми, как в наше время делали! Между прочим, ты бы тоже это знал, если бы прочитал ту статью в «Огоньке», которую я тебе тогда подсовывала! Шире надо на вещи смотреть! Прогрессивнее! А то закоснел в своём материалистическом мировоззрении как мамонт и думаешь, что лучше всех всё знаешь!

– Да про этих вундеркидов я давно знаю! – Ответил дед. – Тоже мне, новость! Их ещё в пятидесятые в МГБ разводить пытались, чтобы против ЦРУ потом использовать! Мне Анатолий Степаныч рассказывал.

– Ну вот. А от нас как всегда всё скрывали, – резюмировала бабушка. – В общем, ты как хочешь, а к ребёнку надо будет приглядеться. Он у нас несколько месяцев не был, а так измениться успел, повзрослел прям!

– Ну так что же, растёт! – Сказал дед. – Толковый, весь в меня, Андрюша, да? На прочитай-ка! Что написано?

Он сунул газету мне под нос.

– Настучу хуш сызду касс, – прочёл я по слогам, стремясь вернуть себе реноме нормального шестилетки.

– Сызду касс! – Дед рассмеялся. – Про хуш никому не скажи, смотри! Тут написано «На встречу двадцать восьмому съезду КПСС», понял? Видишь, Машка, никакой не вундеркинд, обычный парень!

Бабушка хотела сказать что-то недовольное в ответ, но тут зазвонил телефон. Аппарат висел тут же, на кухне.

– Алло! – Сказал дед, снявший трубку.

Несколько секунд он что-то слушал, а потом как закричал:

– Хватит звонить! Что за шутки дурацкие?! Вы думаете, кто тут, спекулянты?! Мандаринщики?! Я милицию вызову, ясно?! Нашлись шутники!

– Это кто? – спросил я не без страха после того, как он в раздражении бросил трубку и вернулся к нам за стол.

– Да придурки какие-то! Второй раз уже звонят, машину какую-то предлагают! Якобы я объявление где-то повесил, что с рук покупаю! Понятия не имею, что это за идиотские розыгрыши! Что я им, миллионер подпольный, что ли?

– Почему миллионер? – Не понял я. – Ты же хочешь машину купить? Они, что, какую-то роскошную предлагают? Иномарку?

– «Иномарку»! – Усмехнулся дед. – Ишь, слов-то понабрался в детском садике! Я не знаю, что они там предлагают. Я нормальный человек и коплю на то, чтобы купить нормальную машину у государства по нормальной государственной цене!

– Машина с рук, Андрюша, это очень дорого, – пояснила бабушка. – Сам-то подумай, кто будет продавать свою ласточку, в очереди на которую числился много лет? Если только за огромные деньжищи! За такие могут покупать только грузины-мандаринщики или кооператоры-спекулянты.

Вот я лохонулся! Полез помогать, называется! Это ж надо быть таким болваном! Одно слово: шестилетка! Сунулся не в своё дело, так перед этим даже мозгой не пошевелил, в реалии эпохи не врубился! Тьфу, дурила!

– А что, если из органов звонили? – Спросил дед внезапно.

– Ну тебя! Какие ещё органы?

– Обычные. Я думаю, взялись за спекулянтов! Вон, слышала во «Взгляде», что за деньги у них крутятся? Эти хапуги себе миллионные зарплаты выписывают в своих кооперативах и хоть бы хны! Вот Гдлян и Иванов их так и ловят. Звонят кому попало, предлагают купить что-нибудь роскошное и тех, кто согласился – хвать за шиворот!

– Но мы же не узбеки... И потом, этих Гдляна и Иванова съезд ещё летом изобличил в нарушении социалистической законности...

– Ну а это, что, не нарушение?! – Дед кивнул на телефон. – Изобличай, не изобличай, а такие у них нынче методы! Выполняют план, как могут! И доказывай потом, что ты не узбек...

– Батюшки! – Охнула бабушка. – Думаешь, это из-за того, что я тогда швейную машину продала?..

– А я откуда знаю? – Буркнул дед. – Говорил же: не верь этой «гласности»! Народ начнёт болтать чего попало, тут болтливых и повяжут! Как в Китае! Зря они, что ли, с Китаем-то, вон, задружились? И с торговлей всей такая же ловушка! Спекулянты носы повысунут, кооперативов наоткрывают – да тут им и крышка! Увидишь!

Не знаю, как далеко завели бы деда его фантазии, если бы тут не раздался опять телефонный звонок.

– Чёртовы шутники! Ну, сейчас я всё им выскажу! – Взревел дед и кинулся к телефону.

Впрочем, через несколько секунд после свирепого «Алло» его тон поменялся на расслабленно-виноватый. Оказалось, в этот раз звонили не насчёт машины: это была тётя Зоя Буренкова, бабушкина подруга. Дед отдал трубку жене и вскоре ушёл в комнату к телевизору. Я остался на кухне, поближе к варенью, и сделался невольным слушателем разговора. Беседовали бабушка и Зоя обо всём: о Чумаке, о дефиците, о нитритах и нитратах, о летающих тарелках, о болячках; об испортившихся нравах молодёжи, которая взяла манеру трясти нечёсаными длинными волосами и всё время ждать каких-то перемен. Эта последняя тема логически повлекла за собой разговор о Наташке – младшей дочке тёти Зои, на которую та обожала жаловаться.

– Из училища хочет отчислится? С ума сошла! – Поддакивала бабушка. – Она за своего этого-то замуж-то собирается выходить? Или так позориться и будет?.. Ой, не говори, как можно слушать эту чушь, не понимаю! Огурец алюминиевый, ну! Наркоманы поют, одно слово! Про таких по телевизору недавно говорили, в вену колются... Твоя-то хоть не колется ещё?.. Проверь, проверь!

Я с грустью подумал о том, что, наверное, скоро тёте Зое уже не придётся жаловаться на дочь: в прошлой жизни я несколько раз видел бабушкину подругу живьём и знал, что её Наташка погибла – разбилась на машине, когда ехала с нетрезвыми друзьями ночью на какой-то рок-концерт. Подробностей я не знал. Помнил вроде только, что за рулём был её парень со смешным именем Виленчик, что случилось это, кажется, в начале девяностых, и что лет Наташке было вроде только девятнадцать. «Совсем не успела пожить моя лапушка», – рыдала тётя Зоя всякий раз, вспоминая о дочери. Но это горе ещё впереди. Сейчас она, кажется, с большим удовольствием перемывает кости своей «лапушке», выставляя её в самом неприглядном свете перед, в общем, посторонним человеком.

– На какой ещё концерт? – Спросила бабушка. – На ночь глядя! С ума посходили!

Я услышал это и напрягся. Не перепутал ли? Может, не в начале девяностых, а уже?..

Я вышел из-за стола, обнял бабушку, положил голову ей на грудь. Она меня погладила. В общем, приласкался, но не просто так: между делом максимально приблизил свои уши к телефонной трубке. Теперь я мог слышать слова тёти Зои.

– Да я тоже говорю ей: «Поезжай хотя бы утром!». Ни в какую. Сама знаешь: друзьям раз приспичило ехать, так и моя ни за что теперь дома не усидит уж! Через час за ней сказали, что заедут, сейчас вещи собирает.

– Я бы ей запретила, – заметила бабушка.

– Запретишь им нынче, как же! Дома, что ли, запирать? Они же все такие теперь пошли, что куда тебе! Если что не по ней – угрожает из дома уйти. Я ж боюсь, что если запрещу ей, так вообще дочь потеряю!

– Ну, Зоя, ну, не знаю... А друзья-то как, надёжные?

– Да те же, что обычно. Славка, Ленка... Да Виленчик этот тоже как обычно... Она ж без него никуда...

Моё сердце заколотилось. Да! Та самая поездка! Ни до Наташки, ни до её матери, мне, в сущности, не было никакого дела... Это с одной стороны. А с другой: не мог же я равнодушно смотреть на то, как погибнет ни в чём не повинная девушка! Выходило, что её судьба в моих руках. Я сознавал, что пророчества шестилетки не примет всерьёз ни один здравомыслящий человек, но при этом и чувствовал, что никогда не прощу себе, если не попытаюсь.

– Бабушка! – Затараторил я. – Скажи, скажи ей срочно! Пусть Наташку не пускает! Пусть хоть в комнате запрёт, хоть что угодно! Если поедет, она разобьётся, ты слышишь?

Бабушка удивлённо уставилась на меня:

– Андрюшка, ты о чём?

– Я серьёзно, бабуля! Мне... – Я помедлил, сочиняя приемлемую легенду. – Мне сон был! Как будто Наташка с Виленчиком ехали на рок-концерт и разбились! Скажи тёте Зое!

Бабушка чуть-чуть поудивлялась, поморгала, но потом сказала в трубку:

– Слушай, Зоя... Слышала ты про так называемых экстрасенсов?.. А про вундеркиндов не слыхала?.. У меня, похоже, внук такой... Ага! Сам читать научился. И к богу сам тянется... Нет-нет, мы не крестили, да ты что, мы не такие!.. А ещё он мне сегодня предсказал, что магазине нитки белые выкинут! Ага! Представляешь! Ухватила пять катушек, и без очереди!.. В общем, феномен! Так вот знаешь, что он мне сказал насчёт Наташки...

И бабушка пересказала подруге моё «пророчество».

Не знаю, удалось или не удалось её убедить. Я решил, что сделал то, что должен был и, устав слушать бабскую болтовню, пошёл к деду в гостиную. Там сел в уголок и стал складывать дом из конструктора: в детстве у меня никогда не получалось достроить его до конца, так что я решил проверить, помогут ли мои сорокалетние мозги теперь решить эту задачку.

Дед смотрел программу «Время». Он хмурился при сообщениях о брожениях в Югославии и конфликте в Западной Сахаре; когда же сообщили, что Венгерская социалистическая рабочая партия переименовалась в просто «социалистическую», без рабочей, и объявила о переходе на рельсы социал-демократии, дед вообще пробормотал: «Нехорошо!».

– Почему? – Спросил я.

– Ну неправильно это, – сказал дед туманно.

Его внимание уже было поглощено репортажем о праздновании 40-летия ГДР. В телевизоре показывали движущиеся под торжественную музыку танки, которым махали ручками Хонеккер, Горбачёв, Ярузельский, Чаушеску и ещё какие-то типы, чьи фамилии мне не запомнились. Потом показали демонстрацию, размахивающую портретами генсека и кричащую по-русски: «Перестройка! Горбачёв!». Дед расплылся в улыбке:

– Вот! – Сказал он. – Немцы понимают, что за нас держаться надо! Вон они как любят нас, смотри-ка! А то дураки говорят, будто там демонстрации антисоветские. Ничегошеньки подобного! Вон, видишь?

Я кивнул. На экране мелькнули кадры того, как кричащих «Перестройка» демонстрантов бьёт полиция. Дед сказал, что если в ГДР и есть антисоветские элементы, то их совсем мало и скоро совсем обезвредят.

– В общем, скоро всё закончится, Андрюша, не волнуйся, – заключил он.

На чемпионате по шахматам снова кипели страсти. А я понял, что конструктор несобираемый, потому что в нём явно нет части деталей.

5.1

В воскресенье мы с бабушкой снова пошли гулять, но быстро вернулись обратно: пошёл дождь, а зонтов у нас не было. Я, в общем-то, не сахарный, да ещё в болоньевой куртке был, мог бы ещё погулять. Но бабушка сказала, что дождь наверняка кислотный, и от него я могу облысеть, а то что и похуже. Пришлось возвращаться. И мне даже в лужи ступать нельзя было обратной дорогой: ведь кто знает, как действуют на ребёнка и на с трудом добытые ботинки из ГДР кислотные лужи?..

Потом к нам пришёл дядя Гена Осинцев – друг дедушки. Он работал на приборостроительном заводе и поделился с моими предками секретом о том, что планирует открыть кооператив по торговле счётчиками Гейгера. Дело обещало быть прибыльным: за своё короткое пребывание в XX веке я успел уже раз пять услышать или прочесть где-нибудь слова вроде «ликвидаторы», «ядерный загар» и «период полураспада». Первая партия счётчиков была у дяди Гены уже на руках: правда, откуда взялась, он умалчивал. Как я понял, явился к нам кооператор не просто так: кажется, его интересовали знакомства моих деда и бабки, могущие быть полезными для подыскания покупателей. В общем, он пришёл пиарить свой товар: приволок нам счётчик Гейгера и принялся измерять им уровень радиации в нашей ванной, в сортире, в кровати, у телека – всюду.

Деда с бабкой эта рекламная акция увлекла не на шутку. Кажется, они сами не знали, как жили раньше, не зная, сколько микрорентген в их ковре, сколько в серванте, сколько в радиоприёмнике. Больше всего, как оказалось, фонили мои гэдээровские ботинки: бабушка сразу же сделала вывод, что кислота, выпадающая с дождём, радиоактивна. Ещё у кочана капусты, заготовленного для борща, уровень излучения почему-то оказался выше, чем свёклины, лежащей с той же целью. Тут дело, по общему мнению, было в нитритах и нитратах, которыми с недавних пор отравлены все плоды земли-матушки. Впрочем, избавляться от капусты не решились, это было расточительно. Просто вымыли с мылом кочан. Мои ботинки от интенсивного взаимодействия с водой наверняка бы испортились, так что бабушка просто протёрла их водкой. И с продажей счётчиков дяде Гене дед тоже помочь обещал за вознаграждение: несмотря на всё то, что вчера я слыхал от него о кооператорах.

Потом мы вместе пили чай, а дядя Гена хвастался своим сыном Пашей, который с освобождённого комсорга при университете уже вырос до секретаря райкома.

-- Глядишь, и на съезд ВЛКСМ скоро поедет! – Сказала бабушка восхищённо.-- А потом и до генсека дорастёт, да, Генка? – Дед довольно рассмеялся своей шутке, а потом велел мне брать пример с этого Пашки, очевидно, достойного человека и патриота.А когда дядя Гена ушёл, мы уселись смотреть Кашпировского.

Я был прав: именного его сеанс бабушка так настойчиво велела рекомендовать маме во время нашего первого в этой реальности телефонного разговора. Судя по репликам предков и по вопросам, которые они с любопытством адресовали друг другу, я попал на премьеру.

Не стану пересказывать, как Кашпировский таращился в камеру, бормотал сонным голосом разные очевидные вещи, у кого что рассосалось, у кого стал расти волос, у кого включился внутренний будильник... Мне, если коротко, всё это действо напомнило выпуск с Ютуба одного из тех ораторов, кому я и верить не верю, но слушаю, чтобы уснуть. Кашпировский подействовал так же: от скуки и монотонного голоса я очень быстро свернулся клубочком на кресле и отрубился.

…Разбудили меня крики бабки с дедом: что именно они кричат, я спросонья не понял, но среагировал на интонацию. Она была странной: одновременно и радостной, и испуганной, и возбуждённый, и нервной. Кашпировский уже кончился, и голоса предков звучали с кухни. Я отравился туда.

Увидев меня, бабушка бросилась навстречу и принялась расцеловывать:

– Андрюшенька! Родненький наш вундеркинд! Тебя бог к нам послал, не иначе! Зойка говорит, что по гроб жизни благодарна тебе будет! Ты провидец!

Оказалось, что пока я спал, звонила тётя Зоя Буренкова. Вчера она прислушалась к моим якобы снам: на самом деле заперла Наташку в комнате, не отпустив на концерт. А теперь стало известно об аварии: и Виленчик, и Ленка, и Славка погибли. Я же то ли действительно снискал себе славу малолетнего экстрасенса, то ли оказался на шаг ближе к разоблачению...

– Андрюша, потрогай мне ручками бок... Здесь вот, да, – Сказала бабушка. – А то болит частенько.

– Счётчики Гейгера тоже ему надо дать, чтоб потрогал, – сразу же сообразил дед. – Пусть зарядит на продажу!

Не знаю, какой дичи напридумывали бы ещё дед с бабкой, но за мной пришёл отец. Он, конечно, тут же выслушал рассказ о моих пророчествах. А потом мы вместе с ним пошли домой...

5.2

На улице папа спросил:

– Ты, что, правда пророк? Во снах будущее видишь?

– Иногда, – ответил я уклончиво.

– А недавно ты говорил, будто тебе снилось, что дед с бабкой умерли, – вспомнил отец вдруг телефонную беседу из моего первого дня в этой реальности.

Говорит он со страхом или же наоборот с надеждой, я не разобрал и решил эту тему не развивать:

– Это просто сон. Не вещий.

– Понятно. А вещие были ещё? Обо мне тебе что-нибудь снилось?

Я опять-таки не понял, шутит он, просто поддерживает ничего не значащий разговор или действительно впечатлился бабушкиными россказнями. Само вырвалось:

– Приснилось, что ты с мамой разведёшься.

– Что это ты про развод мне всё время талдычишь? – Напрягся отец. – Тебе же шесть лет всего! Рано ещё! Что, из «Взгляда» нахватался этой темы?! Слишком много смотришь ящик!

– Нет, это у нас в садике родители развелись у одного мальчика, – сказал я. – Ну я ведь говорил уже. Оттуда вот и знаю.

– А! Понятно. Ну так это тоже просто сон. Не вещий. Ты, наверно, сочувствовал очень этому мальчику. Вот и приснилось.

– Ну может.

– А про мою работу тебе снились какие-нибудь сны? – Вдруг спросил отец.

– Нет. Пап, ну сам-то подумай: как мне может сниться про твою работу, если я там ни разу не был?! – Принялся я канючить, чтобы не выглядеть слишком взрослым и чтоб отвести разговор от дурацких пророчеств. – А вот Вову Батракова его папа на работу брал два раза! У них там компьютеры! Вова в колобка играл и в принца!

– В какого ещё колобка?

– Как в какого?! Тараканов ест который! У нас в группе Вову очень уважают, потому что он в компьютере играл! А вот я уже шесть лет живу на свете, а компьютера не видел!

– Ну Андрюха, ведь я говорил уже: на наше военное предприятие запрещается пускать посторонних! У твоего Вовки отец, наверно, табуретки проектирует или ещё ерунду какую! А у нас завод серьёзный, малышне туда нельзя!

– Я не малыш!

– Ну тем более! Чужих взрослых туда тоже не пускают.

– А по телевизору говорят, что теперь все за мир и войны уже больше не будет.

– Угу. В том-то и дело, сынок, – сказал папа со вздохом.

На милитариста он был не похож. Только тут до меня наконец-то допёрло: отец постоянно переживает, как бы в связи со всеобщим разоружением и конверсией его оборонное предприятие не закрыли, а специальность его не осталась бы бесполезной. Вот почему папа так разозлился, когда в пятницу во «Взгляде» какой-то чел вещал о том, что в связи «конверсией» военные заводы должны перейти на чайники! Если бы я мог спокойно объяснить ему, что он напрасно переживает, что в новой жизни со своими познаниями в электронике он отлично устроится! Может, опять изобразить пророчество и вещий сон? Нет, тупо... Терпеть не могу веру в колдунов и не хочу к ней приучать свою семью! К тому же я только что говорил, что никаких снов о папиной работе у меня не было...

…А как было бы хорошо уговорить его не дожидаться сокращения с завода, а уволиться прямо сейчас и заняться компьютерами не в конце девяностых, когда таких фирм уже будет навалом, а прямо сейчас! Только как это сделать?..

Я принялся думать. Остаток дороги шли молча. Уже почти ночной октябрьский воздух был холодным; подмораживало. Я всё время жался к папе, чтоб согреться. Когда мы приблизились к дому, тоскливый ветер, до того гонявший по дворам мёртвые листья, стих, и стало потеплее. В штиле, воцарившемся вокруг нас, мне почудилось какое-то тревожное ожидание. У соседнего дома прорвало трубу отопления: весь двор там был залит зловонной горячей водой и застлан густым паром, словно сцена на концерте Пугачёвой.

«Ну что же с нами будет да-а-альше? Мы привыкаем к этой фа-а-альши!» – пела Алла Борисовна из чьей-то квартиры с открытой форточкой. Я опознал её по голосу, хотя раньше этой пророческой песни не слышал. Звучала она жёстко, по-рокерски. Звуки электрогитары напомнили мне скрип не смазанных качелей. Впрочем, может, это самый он и был.

Когда мы подошли к своему дому, одна из трёх скамеек, располагавшихся на площадке возле него, оказалась вырвана из земли и повалена спинкою вниз.

6.1

Две следующих недели прошли быстро и однообразно: думаю, я привык и к своему детскому телу, и к окружающей действительности. Временами даже казалось, что я никогда и не покидал её, что не был в своей жизни ещё никем, кроме как ребёнком Перестройки, выучившим слова «гласность» и «дефицит» сразу следом за «папа» и «мама»; будто и девяностые, и нулевые, и всё, что потом, было сном одинокого шестилетки. Ещё всё происходящее напоминало какую-то старую компьютерную игру, которую я будто бы не мог пройти подростком, когда ставил с пиратского диска и мучился из-за отсутствия гайдов и переводов; а теперь словно скачал, уже с исправленными багами, нашёл русификатор, прохождение погугил – и тащусь...

Нет, это слишком. Тащиться от ежедневного посещения детского сада я был не в силах ни в том детстве, ни сейчас. Зато в узнавании старых игрушек, полузабытых образов, прежних видов родного города, которые помимо моей воли сохранились в моей памяти, было нечто ностальгически приятное – как всегда приятно перечесть любимую книгу, переслушать любимую песню или иным способом погонять нервные сигналы в мозгу проторенными дорожками...

Вокруг всё было как всегда: другими словами, шло в известном направлении. Прибалты рвались из состава Союза, восточные немцы – в Польшу, Горбачёв – в очередную заграничную поездку, демонстрировать жену и миролюбие. Мои родные никуда не рвались и пребывали в благополучном бездействии: мама ждала съезда депутатов и того, что скоро будет как в Америке, папа – что его вот-вот уволят и конец всему, бабушка – новых чудес от меня и из телевизора, дед – машины и того, что скоро станет всё, как раньше. Выпал первый снег. В США упал индекс Доу-Джонса. В ГДР пал режим Хонеккера. Окончательно пала в моих глаза Илиада Михайловна, при всех обозвавшая одного из мальчиков идиотом. Падали остатки листьев и как листья же валились самолёты: сначала в Кировобаде столкнулись два, через несколько дней ещё один, с десантниками, в Баку, через два дня – под Ленинаканом, ещё через день – под Тегусигальпой. Наконец, в двадцатых числах, упала вторая скамейка в нашем дворе. Так как первую упавшую чинить никто не думал, оставалась лишь одна.

В садике я в целом адаптировался: запомнил имена всех ребят в группе, научился рисовать как шестилетний, спать днём, играть в сифу, есть рыбу ложкой, не блевать от макаронной запеканки из вчерашних макарон и намазывать масло на хлеб без ножа. Ещё я узнал, что роскошные куклы в кукольном домике, находящиеся в помещении нашей группы, для игры не предназначены, и ими позволяется лишь только любоваться; выяснил, что привилегия кормить рыбок в детсадовском аквариуме пожизненно принадлежит Ольге Комаровой (Илиадиной любимице); подметил, что для поднятия личного авторитета в детском сообществе нужно носить с собой в садик игрушки получше; а также понял, что когда нам выдают цветную бумагу и ножницы, в ответ на вопрос, что мы будем делать на сегодняшнем занятии, надо отвечать не «вырезать», а «вырезывать» – почему-то Илиада Михайловна предпочитала выражаться именно так и всегда поправляла, когда говорили не по-её. После того, как немцы уволили Хонеккера, а американцы запустили шаттл «Атлантис», я умудрился даже ни разу не оказаться в углу.

Впрочем, главной моей заботой было разумеется, не это. Я крепко озаботился тем, как бы стимулировать отца уйти из военной отрасли и заняться компьютерным бизнесом прямо сейчас. Ведь получалось, что если он станет кооператором и начнёт серьёзно зарабатывать, решится проблема и с дедовским автомобилем: ведь не откажутся же дочь и зять спонсировать старшее поколение! Или хотя бы дать в долг деду с бабкой, когда им придёт приглашение на машину раньше времени. Тем более, никаких внятных способов в обозримом будущем обеспечить деда колёсным транспортом я так придумать и не сумел.

Однако и с отцом дела не шли. Рекомендовать ему что-то в лоб я, конечно, не мог: кто всерьёз принимает детсадовца? Магическим мышлением папа не отличался, так что и байка про вещий сон ему, скорее всего, не зашла бы. Оставалось только раскладывать на видных местах разные журналы, раскрытые на статьях о кооперации и компьютерах. Рассказывать, вроде как невзначай, всякие истории о вымышленных родителях одногруппников, преуспевших в торговле оргтехникой. Я умудрился даже провернуть две довольно сложные операции. Во-первых, вырезал бланк для частных объявлений (иногда имевших очень странный характер) в местной газете, тайно написал туда призыв к инженерным кадрам идти в кооперацию и двигаться навстречу ЭВМ и улучил момент закинуть бланк в почтовый ящик. Как ни странно объявление напечатали. Я показал его папе, тот – маме. Они долго потешались. Более никакого эффекта эта афера не возымела. Во-вторых же, я повторил номер с коротким побегом из детского сада и размещением ещё одного объявления на гараже. В этот раз объявление гласило: «Кооператив предлагает к покупке компьютеры: пи-си, эй-ти, экс-ти и периферию». Сам не знаю, из каких закромов памяти всплыли у меня эти античные названия устройств. Но главная проблема была в том, что на правдивом объявлении должен был быть номер телефона. Написать любые цифры от балды было нельзя: я опасался, что, если папа воспримет идею всерьёз, он может захотеть позвонить в это предприятие, чтоб узнать, что да как. В итоге я сварганил объявление, у которого все язычки с телефонами были вроде как уже оторваны: это не только объясняло отсутствие номера, но и очевидно доказывало наличие ажиотажного спроса на ЭВМ. По дороге из садика я обратил внимание отца на объявление, якобы заинтересовавшись, что там написано и попросив его прочитать. Тот прочёл вслух, поставив в «пи-си» ударение на первый слог, смутился и сказал, что дурацкие объявления на гаражах совершенно бессмысленны. После этого мы пошли дальше. Про «эй-ти» и «экс-ти» папа больше не вспоминал, а я уже совсем пал духом.

Всё-таки я полный неудачник. Сорок лет жил кое-как, а потом получил второй шанс – да и тот идиотский! Нет, чтобы попасть в тело какого-нибудь десантника, наследного принца, гардемарина или молодого будущего генсека, как это бывает с персонажами романов, обожаемых моим дедом! Одного меня судьба закинула в младенца, который всё, на что способен, это не подавиться манной кашей и проситься на горшок, пока не обмочится! Тьфу, гадство!

Вся описанная ситуация напрягала меня тем более, что ссоры родителей, как я подметил, случались частенько, и вызваны они были зачастую именно папиным плохим настроением, проистекающим, в свою очередь, из страха потерять работу вскоре.

Окончательно его переживания я понял, когда однажды ночью, в полудрёме, случайно подслушал такую беседу родителей:

– Галя, а если меня уволят, и я стану безработным, ты разлюбишь меня? – Спросил папа.

– Не уволят, что за глупости.

– Ну всё-таки – а если?

– Папа тебе на свой завод поможет устроиться. Он же начальник цеха, – сказала мама, избегая прямого ответа.

– Ну конечно! – Ответил отец в полный голос. – Для того я пять лет учился на инженером, чтобы потом крутить гайки под началом собственного тестя! Вот спасибо!

– Тсс, ребёнка разбудишь!

Они замолчали. Я вспомнил о том, что в будущем между сокращением отца и разводом пройдёт всего несколько месяцев. Любопытно... Мне всегда казалось, что отец ушёл от нас, так как нашёл кого получше... Может, что-то я не понял? Может, всё было иначе? Может, если я налажу карьеру отца, то спасу и их брак?..

Безнадёжно... Шестилетка-попаданец как собака: всё понимает, а сказать так, чтобы слушали, не может.

Разве только чудо нам поможет...

6.2.

В один из дней родители как обычно собирались на работу, глядя «120 минут», и на экране там между сюжетом о трезвости и песней Валентины Толкуновой появился молчащий Аллан Чумак. К счастью, мои родители его творчеством не увлекались; ну, я – тем более. Однако в тот момент меня вдруг охватило такое отчаяние, что я мысленно взмолился этому пророку новой эпохи: «Чумак, если сделаешь так, чтобы папа мой сделался кооператором, обещаю: я в тебя поверю!». Тот, понятно, не ответил.

Но в тот же день со мной начали происходить чудеса.

***

Утром в садике случился форс-мажор. Не знаю, кто и как собирал Ирку, но она умудрила прийти без юбки: в одной кофте и колготках под пальто. Обнаружив этот казус, моя будущая бывшая расплакалась. Разумеется, Илиада Михайловна не придумала ничего лучше, как накричать на неё за это. Однако криком делу не поможешь: теперь задачей воспитательницы стало придать ребёнку адекватный вид. Илиада раздела одну из огромных «запретных» кукол, сидевших в своём домике за столом и ежедневно манивших девчонок (а может, и пацанов). Размеры этих неприкосновенных драгоценностей в самом деле могли сравниться с размерами живой девочки – лет четырёх или, может, пяти... Не шести. В общем, Ирке наряд не налез.

– Вот ты жирная, – бросила Илиада.

Ирка разрыдалась пуще прежнего, а я на секунду буквально потерял дар речи от такой наглой токсичности. Вот блин, даже и не помнил, что Илиада была настолько неадекватной!

В конце концов, выяснилось, что в шкафчике одной девочки, которая писалась временами, как раз имелась запасная юбка. А через несколько минут, когда Ирка была уже одета, за завтраком, я шепнул ей:

– Ирочка, не плачь!

Она повернула ко мне своё измученное красное личико. В заплаканных глазах читались удивление и мольба о помощи.

– Не жирная ты вовсе! Ты красивая... Как Алла Пугачёва... – Сообщил я ей. Потом подумал, правда, что Алла всё-таки уже и в эту эпоху не первой свежести. Исправил: – Как Маша Распутина!

Ирка сквозь слёзы заулыбалась, но ответить не успела. Вместо неё тут же отреагировала сидящая за нашим столом Алёна:

– А Андрюша в Иру влюбился! Он с ней кокетничает!

Четырнадцать пар глаз тут же повернулись ко мне – в ожидании, наверно, что я зареву. Не дождётесь! Детские реакции тела я уже научился подавлять почти превосходно. Поэтому не проронил ни слезинки даже тогда, когда за спиной Илиада дала команду:

– Голосов! Молча едим! «Когда я ем, я глух и нем» – знаешь такую пословицу? Жуём с закрытым ртом! Кокетничает он тут... Дома пококетничаешь!

– Кокетство недостойно советского человека, – глубокомысленно добавила нянечка и рассмеялась.

А Ирка прошептала:

– За то, что ты в меня влюбился, я тебе на прогулке расскажу один секрет!

***

Она не соврала. Когда все разбежались по площадке, Ирка подошла ко мне, задумчиво крутя на пальце Изауру, насаженную на дырку, ставшую за эти две недели ещё больше, и сообщила:

– Сказать секрет? Игрушки запрещают!

– Что значит «Игрушки запрещают»? – Обалдел я.

– А вот. Играть детям нельзя будет. Наверно, Верховный Совет так решил.

– Какой ещё совет?!

– Такой. Верховный! Депутаты там верховные сидят! Про них ещё передача есть специальная: «На сессии Верховного совета»! Ты, что, не смотрел? Моя бабушка любит...

– Это там, что ли, сказали?

– Нет, не там. Это в журнале «Огонёк» было. Что игрушки отберут и в мусор выкинут... Мне это бабушка тоже давно обещает.

Звучало как бред, но я всё же спросил:

– В каком номере?

– В самом новом. Вчера принесли.

***

До вечера я мучился догадками. «Огонёк» мы не выписывали, поэтому как только папа пришёл за мной, я тут же потянул его к газетному киоску. Сообщением о том, что в главном перестроечном журнале пообещали запретить игрушки, папа был заинтригован даже больше моего.

– «Огонёк» свежий дайте, пожалуйста, – сказал он продавщице, отдавая пятьдесят копеек.

На обложке журнала был нарисован печальный мальчик, уже наполнивший мусорное ведро игрушечными пистолетикам и теперь выбрасывающий последний. Сверху значилось: «Малыши всех стран, разоружайтесь!».

– Да это опять про конверсию, – произнёс отец разочарованно. – Игрушки никто не запрещает, Андрей. Это оружие хотят запретить. Скоро негде работать мне будет...

– Ты другую работу найдёшь, ты же умный, – сказал я как будто бы невзначай. – А внутри журнала точно про игрушки нет? Проверь.

– Ну спасибо на добром слове, – отец улыбнулся. Потом перелистал журнал. – Нет, нету.

– Повнимательней прочти! Вдруг пропустил!

– Это уж дома.

Дома отец повторно изучил журнал. О запрещении игрушек он ожидаемо ничего не нашёл, зато увидел большое красивое объявление: рядом с компьютером на полу сидела красивая манекенщица в туфлях на каблуках, блестящем мини-платье с огроменными плечами и с начёсом; вокруг нее валялись пачки денег. «Кооператив, специализирующийся на продаже компьютеров и оргтехники, приглашает к сотрудничеству инженеров-электронщиков на выгодных условиях!».

– Ишь ты! – Сказал папа сам себе. – Может, попробовать?..

– Дааа! – Закричал я. – Давай!

Мама вроде тоже эту мысль не осудила. Отец аккуратно вырезал кусок страницы с телефоном из журнала и сказал:

– Позвоню завтра.

– Сегодня позвони! – Сказал я. – А то вдруг найдут кого другого!

– Да поздно уже... У них, наверное, рабочий день уже закончился... Да и соседей беспокоить не хочется лишний раз. Всё же завтра позвоню. Из автомата.

Буквально через минуту в дверь позвонили. Это оказалась соседка – легка на помине!

– Вам там ваша бабушка звонит! – Сказала она.

Родители заволновались и сразу подумали, что приключилось что-то ужасное. Мама была так уверена, что услышат плохие новости, что побоялась идти брать трубку. В результате пошёл папа.

Через десять минут он вернулся и сообщил:

– У меня для вас две новости!

– Давай сначала плохую, – сказала мама.

– Не могу. Они обе хорошие. Во-первых, оказывается, бабушка написала на телевидение про Андрейку, что он у нас предсказатель. Им там стало интересно. Сообщили, в ноябре сюжет снимать будут!

– Сюжет?! Про Андрюшу?! По телевизору?! – Ахнула мама.

– Ага. А потом я подумал, что раз уж к соседям пришёл, позвоню и в тот кооператив.

– Ну и как?

– Оказалось, что это домашний телефон, так что мне ответили. Мы поговорили... Ну и в общем... – Отец улыбнулся. – Приглашают уже лично пообщаться!

Я запрыгал бы от счастья до потолка, если бы не эта странная история с телевидением. Попадать в ящик я вовсе не планировал. К тому же, кто его знает, что ждут от меня телевизионщики? Если новых предсказаний, то они им не понравятся...