Мальчик из телевизора

Эпизод первый: Телевизор проникающего действия

В среду Никитка Юрьев вернулся из школы раньше, чем обычно. Учительница английского заболела, и шестой урок отменили. Здорово получилось!

На звонок никто не откликнулся, потому что никого не было дома. Вздохнув, Никитка еще раз огляделся, нет ли кого на лестничной площадке. Папа строго-настрого предупреждал, что нельзя самому открывать дверь, если кто-то незнакомый стоит на лестничной площадке. Боялся, что это окажется грабитель: Никитка откроет дверь, а в нее вместе с Никиткой зайдет грабитель и унесет из квартиры ценные вещи.

На лестничной площадке никого не было. Никитка еще раз внимательно осмотрелся и достал из портфеля ключ. Затем самостоятельно отпер дверь и тут же захлопнул ее за собой на замок. Теперь он чувствовал себя намного уверенней.

– Эээй?.. – вопросительно крикнул он из коридора на всякий случай.

Никто не отозвался. Дома никого не было, и это было здорово. Здорово, потому что обед в школе выдали сухим пайком, в котором находились вафли, яблоко и абрикосовый джем. Вафли Никитка съел по дороге, а яблоко и абрикосовый джем захватил с собой. Яблоки Никитка любил и собирался съесть сам, а абрикосовым джемом он намеревался пожертвовать ради какой-нибудь благородной цели... Чтобы накормить младших братиков витаминами, к примеру.

У Никитки было два братика – Егор и Денис, близнецы. Егор был старшим из близнецов, потому что родился на пятнадцать минут раньше Дениса, а Денис младшим, потому что родился на столько же минут позже Егора. Они учились в той же школе, что и Никитка, только в первом классе.

Занятый мыслями, мальчик присел на тумбочку, достал из портфеля яблоко и откусил приличный кусок.

«Упаковка джема маленькая, не больше одной столовой ложки, – прикидывал Никитка так и сяк, в задумчивости продолжая откусывать. – Пожертвовать ее не жалко, тем более что абрикосовый джем изрядная гадость, ничуть не лучше манной каши. Кому пожертвовать, Егору или Денису, вот в чем вопрос. Абрикосовый джем любят оба, но упаковка одна, маленькая. Если подарить обоим, чего доброго, подерутся или перепачкаются – мама будет ругаться. Если подарить кому-то одному, точно подерутся. Придется съесть самому».

Это было мудрое решение. Но нельзя начинать новое дело, не закончив старое, поэтому, прежде чем приступать к джему, мальчик догрыз яблоко. После того, как от яблока остался крошечный влажный огрызок, достал упаковку абрикосового джема и тоже съел.

После этого Никитка решил включить телевизор, посмотреть, может, что интересное показывают – мультфильмы там или еще что.

Телевизоров в квартире было два: первый, «Горизонт», стоял в большой комнате, в которой Никитка обитал вместе со своими младшими братиками, а второй, «Айва», располагался в маленькой комнате – той, в которой обитали мама с папой.

Никитка подумал-подумал и пошел в маленькую комнату. «Айва» в маленькой комнате показывала больше каналов, хотя не очень качественно – по экрану постоянно пробегала противная рябь. У «Горизонта» в большой комнате проблем с рябью не возникало: никакой ряби, потому что большинство каналов занимала сплошная беззвучная чернота. Папа говорил, что чернота из-за общей антенны, а мама – что у папы руки растут не из того места. Это она так шутила: руки у папы росли из обычного места, и телевизоры были нормальные – они стояли в квартире больше десяти лет, сколько Никитка себя помнил, и работали почти без поломок, особенно после ремонта.

К сожалению, ничего стоящего по телевизору не шло, Никитке даже взгрустнулось. Маячили какие-то джунгли, не то сериал, не то фильм про живую природу, но ничего такого, на чем стоило бы заострить внимание.

Не выключая телевизор – а вдруг что интересное покажут? – Никитка пристроился на любимой папиной софе и заглянул в дневник. Две пятерки, это вам не одна пятерка, даже если за поведение! Мальчик подкинул дневник вверх, и тот подлетел к самому потолку, откуда спикировал обратно в руки, совсем как планер. Подкинул еще – дневник, капельку не долетев до потолка и зашуршав днями недели, возвратился в руки.

В третий раз Никитка, признаться, немного не рассчитал: промазал, если называть вещи своими именами. Дневник, распластав страницы несколько шире, чем первоначально, спланировал не в Никиткины руки, а в сторону телевизора.

Легко миновав экран, дневник упал на влажный мох под растением, немного напоминающим папоротник. Возможно, это и был папоротник, кто знает. Никитка сначала ничего не понял, но потом его словно током тряхануло – такого в начале своего второго десятка он никак не ожидал увидеть! Дневник находился прямо перед Никиткой, но... в телевизоре. Мальчик, поднявшийся с софы подобрать дневник, озадаченно притормозил, рука его осталась в вытянутом состоянии. Наконец Никитка сообразил, что это невозможно – помотал головой и полез за дневником под телевизор.

Он хорошо понимал, что закинуть дневник в телевизор нельзя, поэтому рассудил, что дневник залетел за телевизор. Для своих лет Никитка был очень рассудительным ребенком и мыслил на удивление рассудительно. То, что дневник пролетел сквозь экран, ему, конечно, почудилось, с кем не бывает. Пять уроков с пятнадцатиминутными перерывами – не шутка, знаете ли: такое перенапряжение для детского организма.

Никитка почти успокоился и принялся шарить в пыли между проводами и удлинителями, хотя папа и говорил, что это смертельно опасно. За телевизором дневника не было, и под телевизором тоже. Дневника вообще не было в комнате.

Ничего не понимая и боясь поверить собственным глазам, Никитка поднялся с колен и с опаской взглянул на светящийся телевизионный экран. Дневник оставался под папоротником, совсем близко. Мальчик видел, как на дневник пытается взобраться большущий красный муравей, с трудом взбирается и исчезает между страницами. Таких больших муравьев в средней полосе не водится, Никитка был в этом совершенно уверен. В джунглях возможно, но в Москве – точно не водится, по крайней мере в их микрорайоне.

Тут мальчик обратил внимание, на какой странице раскрыт дневник: на прошлой неделе. Все правильно: вот четверка по литературе и пятерка за словарный диктант. Расписание заполнено его почерком – никаких сомнений, это его дневник.

Интересная заваривалась каша. Некоторое время Никитка тщетно пытался придумать, как ее расхлебать, но в голову ничего не лезло, – если и лезло, то нечто недостойное ученика средней образовательной школы.

Между тем на телевизионном экране ничего не происходило. Дневник оставался лежать на влажной тропической почве вне пределов Никиткиной досягаемости. На главный школьный документ заполз второй муравей, а сверху капнула большая капля росы. По счастью, капля угодила в переплет, на котором учительских записей не было.

«Стоп, стоп, стоп... – подумал Никитка. – Почему вне пределов досягаемости?»

Он огляделся, лихорадочно ища хоть чего-нибудь. Схватил пульт управления телевизором, приблизил его к экрану и... На мгновение экран исказился легким волнением, будто чашку с чаем встряхнули, потом все выровнялось, словно ничего не было. Ничего себе, ничего не было: задняя половина пульта осталась в Никиткиной руке, а передняя мягко вошла в экран! Никитка продолжал видеть целый пульт, при этом заднюю половину держал в руке, а переднюю наблюдал по телевизору, причем обе половины составляли единое целое. Любопытное, надо сказать, зрелище.

Для окончательной проверки Никитка затолкал пульт внутрь телевизора. Тот безоговорочно перевалился по ту сторону экрана, спружинил о ствол папоротника и отлетел в заросли, совсем скрывшись с глаз. Никитка еще раз представил, что его ожидает... Бр-р-р... Но дневник надо было спасать, во что бы то ни стало!

Решившись, школьник осторожно притронулся к экрану указательным пальцем. Ровным счетом ничего не произошло. По экрану, как прежде, пробежало волнение и сразу замерло. Никитка сунул палец поглубже и с удивлением увидел собственный палец в телевизоре, при этом ничего необычного не почувствовал. Еще раз вздохнув, мальчик по локоть засунул руку в телевизор и попытался дотянуться до дневника – тот лежал близко, не хватало самой малости, десяти-пятнадцати сантиметров. Ну же, еще чуть-чуть!

Ничего не получилось: нужно было наклониться пониже, для чего требовалось просунуть в телевизор плечи – вместе с головой, разумеется. Ничего не оставалось, как выполнить этот беспримерный акробатический трюк, иначе прости-прощай, школьный дневник Никитки Юрьева.

Зажмурившись, Никитка погрузился в телевизор. Левой рукой уцепился за гладкий пластмассовый край и, перегнувшись вовнутрь, дотянулся-таки до вожделенного документа. Оставалась секунда, чтобы впрыгнуть вместе со спасенным дневником обратно в комнату, но именно в этот момент что-то произошло. Сгоряча Никитке показалось, что землетрясение, но скорее всего не землетрясение, но нечто подобное: ощущение было такое, будто Никитку схватили за ноги и рывком подняли к небу, или схватили землю и рывком подняли над Никиткиной головой. От неожиданности мальчик потерял равновесие и уцепился за дневник обеими руками.

Какое-то время Никиткины ноги болтались в воздухе, а сам он пытался изобразить стойку на руках. Акробат из Никитки Юрьева был никудышный, недаром по физкультуре ему выше твердой четверки с минусом никогда не ставили. Немного покачавшись на руках, тело незадачливого школьника рухнуло на спину, подмяв под себя папоротник и другие кустарники и ударив владельца затылком обо что-то твердое – не исключено, что о пульт телевизора. На короткое мгновение в глазах потемнело: Никитка потерял сознание.

Эпизод второй: Один в джунглях

Сознание возвращалось медленно и как бы нехотя. Сначала оно вернулось, а потом Никитка вспомнил, где он находится и что произошло. Осознав, в какой необычной ситуации очутился, мальчик решил, что промедление смерти подобно, и не стал медлить: вскочил на ноги и, прижимая к груди с таким трудом обретенный дневник, высоко подпрыгнул, потом подпрыгнул еще и еще.

Как вы понимаете, Никитка пытался запрыгнуть обратно в комнату, только напрасно. Попрыгав некоторое время, Никитка понял, в каком дурацком положении находится: запрыгивать было некуда, потому что мальчика окружали самые настоящие дикие джунгли, – кроме зелени, ничего вокруг не было.

Окружавшая мальчика зелень была не обыкновенная, как в лесопарке возле дома или в лесу на даче, а мясистая, насыщенно-темная и мокрая, будто после дождя. Наверное, в джунглях недавно прошел дождь. Берез и дубов среди растительности Никитка не заметил: деревья были гигантские, знакомые по передачам о растительном царстве, – в жизни таких деревьев Никитка не видел. Древесные кроны уходили высоко-высоко вверх, где переплетались между собой, образуя сплошную зеленую поверхность над головой. Кроны были такими густыми, что не позволяли разглядеть небо, отчего в джунглях царил полумрак, как в комнате с зашторенными окнами. С деревьев спускались лианы: это такие вьющиеся канаты растительного происхождения, которые растут в джунглях и свисают откуда попало, чтобы по ним могли лазать обезьяны и другие тропические животные. Трава была такой высокой и плотной, что могла сойти за кустарник: покрывая Никитку с головой, она мешала понять, откуда мальчик так неудачно сверзился.

Раздвинув близлежащие ветви и привстав на цыпочки, Никитка убедился, что над местом его падения... ничего нет. То есть абсолютно ничего, кроме зеленой растительности, как везде. Конечно, он мог свалиться откуда-то повыше… но не совсем свысока, не с неба же! Если бы мальчик упал с неба, то при падении расшибся в лепешку, однако жив-здоров, только спина почесывается от падения. Нет, Никитка понимал, что высота падения была не слишком внушительной, однако никак не мог отыскать место. Сюда он упал – значит, выпрыгивать должен был отсюда... но откуда отсюда? Никакого пригорка или ступенек, да и откуда в джунглях взяться ступенькам?

Поняв, что ступенек нет и не предвидится, Никитка расстроился – даже не столько расстроился, сколько растерялся, а если совсем по-честному, то не растерялся, а разревелся. Разревелся ребенок основательно, но это оттого, что положение выглядело безнадежным. Ступеньки его доконали – мальчик понимал, что без ступенек не сможет залезть обратно в комнату. Да и куда лезть-то – никакого люка или отверстия поблизости. Что скажет мама, когда выяснится, что ее старший ребенок заблудился в джунглях?

Едва Никитка вспомнил о маме, слезы хлынули из глаз в пять раз сильнее, чем раньше. Слез было не остановить, поэтому пришлось терпеливо ждать, когда их запас иссякнет.

Запас иссяк минут через пять или десять, за которые ничего нового не произошло. Теперь можно было спокойно обдумать, что предпринимать дальше. Надеяться на то, что мама, обнаружив пропажу старшего сына, организует экспедицию в джунгли? Никитка в этом сомневался. Да и в какие джунгли организовывать экспедицию – в телевизионные? Ваши родители, придя с работы и обнаружив телевизор включенным, разве бы догадались, что ребенок сдуру сунулся за дневником в телевизор, где и остался? Ой, навряд ли – не такие родители догадливые!

На всякий случай Никитка пару раз прокричал: «Мама! Папа!», – но никто ему, понятное дело, не ответил. Никитке самому стало смешно, как в такой ситуации можно надеяться на ответ. Как же, вот сейчас из-за мохнатого пальмового ствола высунется папа и скажет: «Ты чего, бестолковкин, здесь шляешься? Кто тебе разрешил разгуливать по джунглям, не переодевшись и в одних носках? А ну марш домой, и о компьютере сегодня не помышляй»... Разумеется, ни мама, ни папа не откликнулись, потому что их поблизости не было – они были на работе.

Но нельзя сказать, что Никиткин призыв остался совсем безответным: невдалеке, метрах в десяти или пятидесяти от мальчика, заверещал живой нечеловеческий голос. Наверное, это был голос прожорливого тропического хищника: Никитке почудилось, что голос заверещал в том смысле, что, мол, «иду, уже иду, только немного обожди».

Дожидаться обладателя верещащего голоса Никитка не стал, а ломанулся в противоположную сторону.

«Шут его знает, – пораскинул мозгами Никитка. – Вдруг это голодный леопард или чего похуже? Сожрет чего доброго, а потом с родителями разбирайся».

Бежать в носках было неудобно, а бежать в носках от леопарда страшно неудобно. От страха, что он бежит от леопарда в одних носках, Никиткино сердце громко колотилось.

Джунгли плохо приспособлены для бега: они слишком густые, поэтому приходится не столько бежать, сколько продираться сквозь траву, кустарники и свисающие с деревьев лианы. Если с чемпиона мира по бегу стащить кроссовки и забросить в середину джунглей – чемпиона, конечно, а не кроссовки, – он, наверное, на первый юношеский разряд не набегает!

Никитка не был чемпионом мира, тем не менее бежал довольно быстро и очень долго, пока не споткнулся о корень и не упал, закрыв голову руками. С испугу мальчику почудилось, что леопард вот-вот настигнет его и разорвет в клочья. По счастью, никакого леопарда за спиной не оказалось – наверное, Никитка его обогнал. Обрадованный школьник с минуту подождал, не начнет ли кто им обедать, но обеденный перерыв в джунглях, вероятно, закончился. Можно было перевернуться, отдышаться и осмотреться.

Тут Никиткино внимание привлекла необычная птица, мелькавшая над его головой. Размером она была намного больше остальных птиц и какая-то шарообразная, с растрепанными в разные стороны перьями. Перья были так сильно растрепаны и так странно переливались разными цветами, что скрывали крылья. Больше всего эта птица напоминала даже не птицу, а рыбу-луну, которую Никитка видел в другой книжке, про обитателей морских глубин. Что-то в этой птице мальчика заинтересовало, больно уж она была чудная и несообразная: птица и крыльями почти не махала, а как бы сама по себе висела в воздухе, и туловище ее переливалось всеми цветами радуги.

Никитка продолжал зачарованно наблюдать за этой невиданной птицей, которая, похоже, нисколько его не боялась. Птица то проделывала над головой мальчика концентрические круги, то опускалась почти по прямой линии. Чем ниже она опускалась, тем более потрясенно разглядывал ее Никитка, пока полностью не осознал, какая это большая и странная птица. В ее птичьей середине виднелось изображение чего-то до боли знакомого, как будто раму, в которую вставили нарисованную художником картинку, обклеили перьями или вообще не пойми чем. Птица подлетела ближе и зависла прямо над головой Никитки, который так и остался стоять с открытым ртом, увидев, какая картинка вставлена в середину птицы. Это была картинка его квартиры – точнее, не всей квартиры, а одной маленькой комнаты – точнее, не картинка, а телевизионное изображение. Вон папина софа, настенные часы над ней и оставшаяся открытой дверь в коридор.

В голове Никитки что-то явственно щелкнуло, и он все понял. Бывает же так: долгое время ничего не понимаешь, а потом возьмешь и в одно мгновение поймешь. С Никиткой так несколько раз случалось, однажды во время контрольной по математике. На протяжении урока мальчик мучился, не мог решить трудный пример с дробями, и только за две минуты до звонка неожиданно понял: ни за что ему этот пример не решить. И действительно – получил за нерешенный пример тройку. Теперь, как никогда отчетливо, Никитка догадался: это никакая не птица, а телевизор... шиворот-навыворот. Шиворот-навыворот значит с изнаночной стороны. Когда Никитка искал, как можно выбраться из дурацких джунглей, он же не догадывался, что искать нужно не пригорок или ступеньки, а телевизор с изнаночной стороны. Мог бы и догадаться, конечно.

Представьте, что вы забрались внутрь телевизора. Что вы должны в нем увидеть? Тот же самый телевизор, только изнутри, то есть с изнанки.

Всего существуют два способа посмотреть на телевизор с изнаночной стороны: нужно либо забраться внутрь телевизора, как Никитка, либо вывернуть телевизор наизнанку, вроде того, как вывернуть наизнанку майку или носок. Ничего особо интересного телевизор шиворот-навыворот не представляет. Это ящик размером со среднего страуса, из которого торчат микросхемы, транзисторы, резисторы... или редукторы? хотя не важно. В общем, торчит всякая электрическая радио-дребедень, напоминающая перья, а посередине ящика располагается экран, только не выпуклый, как в обыкновенном телевизоре, а вогнутый. Потому что если экран с одной стороны выпуклый, то с другой стороны он обязательно вогнутый.

То, что Никитка сначала принял за крылья, были звуковые колонки, тоже с изнаночной стороны. У некоторых телевизоров звуковые колонки располагаются снизу экрана, а у телевизоров марки «Айва» колонки располагаются слева и справа экрана, поэтому Никитка и принял их издали за крылья. Теперь-то он видел, что это никакие не крылья, а обыкновенные звуковые колонки, только вывернутые наизнанку.

Телевизор шиворот-навыворот продолжал висеть над головой Никитки и, дразня мальчика, демонстрировать недосягаемую в данный момент квартиру.

«Интересно, видно ли меня в телевизоре, если смотреть из комнаты? – некстати подумалось Никитке, – Наверняка. Я же видел дневник после того, как он провалился в телевизор, значит и меня снаружи видно».

Пора было что-то предпринимать, иначе возвращение домой грозило затянуться.

«Айва, Айва, цып-цып-цып... Спустись пониже», – не придумал ничего лучшего, как сказать Никитка.

Как ни странно, «Айва» послушно опустилась пониже, зато отлетела чуть в сторону. Теперь она располагалась на уровне Никиткиной головы, слабо перебирая транзисторами, как лесная индюшка перьями.

«Цып-цып-цып... Подлетай поближе, дорогуша», – прошептал Никитка, улыбаясь как можно шире, чтобы подманить электроприбор.

На этот раз дорогуша не послушалась. Стоило Никитке двинутся в ее сторону, как «Айва», легко огибая древесные стволы, отлетела назад, пока не остановилась на прежнем расстоянии. Вскоре Никитка удостоверился: в какую сторону не двинешься, телевизионная индюшка удерживает первоначальную дистанцию. Если мальчик шагал вперед, «Айва» отступала; если отступал, приближалась. Один раз Никитке показалось, что телевизор запутался в сплетениях лиан. Никитка с торжествующим криком кинулся вперед, пытаясь с разбегу заскочить головой в экран, но «Айва» в последний момент распуталась и, торжествующе перебирая транзисторами, отлетела на безопасное расстояние.

Никитка чуть не расплакался. Он долго гонялся за взбесившимся телевизором и устал, ему порядком надоело. Мальчик мечтал попасть домой и не был виноват в том, что вход в квартиру постоянно от него улепетывает. С какой радости телевизорам летать? Не телевизионное это дело, знаете, да и ученикам в джунглях не место. Школьная форма, пока мальчик бежал от леопарда и занимался охотой на бытовой электроприбор, насквозь вымокла, не говоря уже о носках, которые превратились в нечто черное и хлюпающее. Никитка и не задумывался уже, как объяснять маме испорченные носки – домой бы вернуться.

Совсем измучившись, мальчик присел на землю. «Айва» парила в пяти шагах от него, по-прежнему недоступная.

«Ружье бы сюда, – со злостью подумал школьник. – Или ракетно-зенитный комплекс. Тогда бы не полетала».

Ружья у Никитки не было, тем более, что ружья он никогда в руках не держал и пользоваться им не умел, не говоря уже о ракетно-зенитном комплексе. К тому же, если подстрелить «Айву» из ракетно-зенитного комплекса, как попасть домой? Нет, с ракетно-зенитным комплексом Никитка поторопился – сначала надо вернуться домой, а потом шарахнуть «Айву» из ракетно-зенитного комплекса. Вопрос, каким способом вернуться домой.

Неожиданно в телевизоре, до того не издавшем ни звука, послышался шум: что-то заскрежетало и хлопнуло. Услышанное скрежетание и хлопанье было Никитке знакомо: так проворачивался ключ в замке и открывалась входная дверь.

Мальчик вскочил на ноги и, не веря своему счастью, прислушался. Для мамы рановато – значит, домой пришел папа. Папа непременно спасет его из этих проклятых джунглей, а если сам не справится, вызовет маму или пожарных. Вместе они что-нибудь придумают.

– Папа! – бешено закричал Никитка в телевизор. – Я здесь, вытащи меня отсюда!

С экрана была видна только узенькая полоска коридора, но Никитка хорошо представлял, как папа отпирает дверь и стаскивает ботинки.

– Есть кто дома? – донесся отцовский крик из прихожей.

Только воспрянувший духом мальчик хотел обрадовать папу известием, что залез в телевизор и не может оттуда выбраться, как из густого кустарника протянулась человеческая рука. Рука плотно запечатала Никиткин рот, разинутый для повторного крика. Вторая рука, появившаяся оттуда же, сгребла Никиткино тело за воротник, подняла в воздух и увлекла беспомощного ребенка в самую темноту зарослей, ребенок даже ойкнуть не успел.

Эпизод третий: Немного о голливудских нравах

– Есть кто дома? – крикнул папа, отворяя входную дверь.

Ему показалось, что Никитка дома, но папе никто не ответил. Тем не менее из маленькой комнаты доносились голоса: работал телевизор. По телевизору показывали кино – точнее, сериал. Папа с одного взгляда определил, что сериал американский: генерал, с благородной сединой и безукоризненной выправкой, приказывал младшим офицерам, собравшимся вместе с ним в походной палатке, сосредоточить штурмовую группу в квадрате Эйч-пятнадцать, после чего немедленно уничтожить противника.

Папа мысленно сравнил осиную талию американского генерала с талиями генералов нашего Генерального штаба и тяжело зевнул – сравнение выходило не в пользу нашего Генерального штаба. Хотя зевал папа напрасно: в отличие от наших генералов, американский генерал был не настоящий – на самом деле американский генерал, как и остальные офицеры сериала, был голливудским актером.

Голливуд – это место, в котором больше всего в мире снимают кино. Понятно, что в кино на роль генерала можно пригласить любого актера, с подходящей внешностью: в Голливуде много актеров. Можно найти актера, у которого прямая спина, выпирающий подбородок и цепкие голубые глаза. Такие актеры, как правило, и играют американских генералов, отдающих приказы начать немедленный разгром противника. Вернее, сначала они играют младших офицеров, которые непосредственно осуществляют немедленный разгром противника, и лишь позднее, когда актеры состарятся и в одиночку не способны взорвать вражескую подлодку или обезвредить батальон террористов, им доверяют роли генералов. Если же актер для роли генерала не вполне подходит – например, у него в придачу к выпирающему подбородку и цепким голубым глазам вырос изрядный животик, – не страшно, недостаток фигуры подлежит исправлению. Можно сделать хирургическую операцию и удалить с живота лишнюю мускулатуру.

Случаются противоположные хирургические операции, когда не удаляют лишнее, а наоборот, приставляют недостающее. Чаще на такие операции соглашаются не актеры, а актрисы: некоторым из них чрезвычайно не нравятся собственные уши, щеки или носы – тогда они просят хирургов приставить им другие. Трудно поверить, но новые части тела хирурги добывают с ягодиц своих пациенток. Ягодица – это, по-научному, попа. Никто же ни за какие деньги не согласится отдать свой нос или ухо незнакомой актрисе. Хирурги отрезают с ягодицы – извините, с попы – актрисы кусок кожи и делают нос или ухо заказанной формы, а старые носы и уши за ненадобностью выбрасывают. Если бы это были красивые носы и уши, их бы никто не заменял, а на некрасивые кто позарится? Многие из прооперированных актрис так часто меняют части своего тела, что забывают, какими они были первоначально. Чего только от себя не отрежешь, чтобы сняться в настоящем голливудском блокбастере!

Если актер до смерти боится операции и наотрез от нее отказывается, опять же не страшно – вместо актера с животиком можно снять дублера без животика, а потом к телу дублера приставить голову актера, на экране заметно не будет. В крайнем случае можно нарисовать живого генерала при помощи компьютера, взяв за основу какой-нибудь недефектный образец. Удивительное это место, Голливуд!

Неизвестно, каким способом голливудский генерал из включенного сериала приобрел осиную талию, но военное ремесло знал туго. Сразу после отданного приказа в телевизоре загрохотало: там и сям в райских тропических кущах начали вспыхивать ярко-красные бомбовые разрывы и падать перерубленные осколками баобабы...

Если вы полагаете, что развернувшееся на экране сражение произвело на папу впечатление, то сильно заблуждаетесь. Неотличимые одно от другого военные сражения папа имел удовольствие наблюдать во множестве других американских боевиков, которыми давно не интересовался. Папу мучил злободневный вопрос, есть ли кто дома – в том смысле, не помешает ли кто отдохнуть после напряженной поездки по издательствам. Вскоре папа убедился, что Никиткин портфель на месте, а хозяин портфеля отсутствует.

«Можно чуток вздремнуть», – пришел к долгожданному выводу родитель и растянул лицо в счастливой улыбке.

Будь на папином месте мама, она бы непременно обратила внимание, что рядом с Никиткиным портфелем валяются Никиткины ботинки, и задумалась, в какой обуви шляется ребенок? не босиком ли?.. Однако мамы дома не было, а папа не был настолько внимательным. У него со зрительной памятью вообще обстояло неважно: он не то что ботинки, а Егора от Дениса отличал исключительно по маленькому красному пятнышку на Денисовом носу. С пятнышком – Денис; без пятнышка – Егор. Близнецы, ексель-моксель! К тому же внимание папы было ослаблено: его клонило ко сну.

Ничего не заметив, папа решил, что Никитка ушел гулять и оставил телевизор включенным. Подобное разгильдяйство вызвало у него справедливое негодование, смазанное состоянием общей сонливости. Представив, как наподдаст старшему по возвращении, папа скоренько переоделся в тренировочный костюм и занял привычное место на софе. Посмотрел на работающий телевизор и поморщился, пошарил под собой пульт, но не обнаружил. Подниматься, чтобы выключить телевизор, не хватило сил. Минуты две, пытаясь осмыслить происходящее на экране, папа упирался мутным взором в открытое пространство, но сознание категорически отказывалось работать. Вскоре голова принялась клониться набок. Последнее, что папа успел сделать перед тем погружением в нездоровый вечерний сон, – прикрыть верхнюю половину туловища газетой.

Эпизод четвертый: Дюваль Дювала – американский спецназовец

Из густого кустарника протянулась человеческая рука. Рука плотно запечатала Никиткин рот, разинутый для повторного крика. Вторая рука, появившаяся оттуда же, сгребла Никиткино тело за воротник, подняла в воздух и увлекла беспомощного ребенка в темноту зарослей, ребенок даже ойкнуть не успел.

– Специальное штурмовое подразделение воздушной пехоты «Дабл-Ю», Соединенные Штаты, – напряженным шепотом сообщили Никитке в ухо и понесли.

Несли долго, пока не остановились. Мальчик был ни жив, ни мертв.

– Сейчас я проведу допрос, – сообщил в ухо тот же напряженный шепот. – В соответствии с приказом Президента № 56/48 адвокат в военное время не предоставляется Ты имеешь право отвечать на вопросы, когда их задают, и хранить молчание, когда не задают. Ничего личного. Попытаешься бежать, убью. Попытаешься сопротивляться, убью. Пикнешь, убью.

Рука ослабила хватку, повернула Никитку к себе лицом и прислонила к широкому стволу дерева. Никиткины колени подогнулись, и мальчик съехал на землю.

Напротив него в положении «стрельба с колена» стоял воинственного вида человек. Это был обвешанный оружием спецназовец, целивший в Никитку из железной трубы, в которую при желании могла пролезть Никиткина голова. Спецназовец был одет в специальную спецназовскую форму – маскхалат.

Маскхалат – это маскировочный халат: маскировочный, потому что служит для маскировки. Он зеленого цвета с коричневыми разводами, издали его не заметно. Если надеть на себя такой маскхалат и спрятаться в джунглях, ни с какого шпионского спутника тебя не обнаружить, потому что маскхалат сливается с окружающей растительностью. Маскхалат закрывает тело не целиком – лицо остается голым: если лицо чем-нибудь не прикрыть, оно может тебя выдать. Когда шпионский спутник сфотографирует джунгли, вражеские аналитики не различат на фотографии скрытого маскхалатом туловища, но могут заметить неприкрытое белое лицо. По этой причине лицо полагается обмазывать черной краской, гуталином или просто грязью, тогда на спутниковой фотографии его не заметят. Хорошо афроамериканцам – у них лица черного цвета, поэтому на краску или гуталин можно не тратиться. Правда, только в летнее время года – зимой наоборот: цвет маскхалатов белый, а лица обмазывать приходится тем, у кого они черные. Это потому что зимой прятаться приходится не между деревьями, а в сугробах, которые белого цвета.

Спецназовец, целившийся в Никитку из железной трубы, не был афроамерикацем. Его лицо, как и полагается спецназовцам с белым цветом лица в летнее время года, было покрыто черной краской. Краску нанесли широкими горизонтальными полосами, отчего спецназовец смахивал на зебру. Еще Никитка поразился, какие у спецназовца широкие плечи – с такими плечами запросто можно стать чемпионом мира по бодибилдингу, армреслингу и кикбоксингу одновременно: они были такими могучими, что человек казался больше в ширину, чем в длину. Оценив размах плеч, Никитка уже не удивился экипировке: крепыш был обвешан оружием с головы до ног: при необходимости мог прихватить танк средних габаритов, но и без танка огневой мощи доставало.

Никитка как-то сразу, едва оценил ширину плеч своего похитителя, решил не вступать с этим крепким дядечкой в вооруженный конфликт, а пойти на мирные переговоры. То есть сразу во всем сознаться и, если придется, попросить прощения. Специальное штурмовое подразделение воздушной пехоты «Дабл-Ю», это ж надо, пахнет международным скандалом!.. Нет, Никитка не чувствовал себя готовым создавать сложности нашему Министерству Иностранных дел... или Министерству Внутренних дел?.. ну в общем дипломатам, которые занимаются розыском мальчиков, попавших в телевизионные передряги, то есть передачи. Нужно побыстрей объяснить спецназовцу, что Никитка совершенно ни при чем, и вместе отловить потерявшую остатки совести «Айву».

Никитка раскрыл рот, чтобы честно повествовать о своих приключениях, но спецназовец так недвусмысленно приподнял железную трубу, что пришлось раздумать. Похититель, не переставая держать мальчика на мушке, к чему-то между тем усердно прислушивался. Никитка тоже прислушался, но ничего необычно не услышал: не слышалось ни верещания леопарда, так его испугавшего, ни других необычных звуков. Дверного скрипа тоже не было слышно – папа вошел в квартиру и закрыл дверь на замок. «Айва» тоже отсутствовала: наверное, осталась на месте похищения.

«Ищи теперь ветра в поле», – не без горечи подумал мальчик по поводу сбежавшего телевизора.

Кивнув головой, как человек, сделавший определенные выводы, спецназовец обратил туманный взор на пленника.

– Ты за кем шпионишь? – спросил он сурово. – За мной, что ли?

– Н-ни за кем, д-дяденька, – твердо ответил Никитка.

– А зачем в носках разгуливаешь? – спецназовец по-прежнему оставался недружелюбен. – Здесь вьетконговцев видимо-невидимо. Кишмя кишит.

– А они ядовитые? – живо спросил пленник.

– Еще какие! – радостно подтвердил боец подразделения «Дабл-Ю». – Встретишься, своих не узнаешь.

Никитка не знал, какие бывают вьетконговцы, но инстинктивно посмотрел под ноги, не подползает ли к нему какой-нибудь особо ядовитый экземпляр. Слава Богу, никто не подползал!

«Впредь надо ходить осторожней, – решил Никитка. – Укусит какая-нибудь гадина, хлопот не оберешься».

– Откуда ты? – продолжил допрос спецназовец.

Этого-то Никитка и ожидал больше всего.

– Я из дома, дяденька! – закричал он, захлебываясь словами и слезами. – Пришел из школы, а дневник упал в телевизор. Я его и не бросал, он сам свалился. Вот он, вот он, мой дневник, смотрите! Полез за ним, перегнулся, а тут землетрясение. Эта «Айва», никак ее поймать не могу! Она от меня все время улепетывает. Помогите мне, пожалуйста, ее поймать! Я, когда домой попаду, никому про вас не расскажу, даже Егору с Денисом. Ну пожалуйста, очень вас прошу!

Чем дальше рассказывал Никитка, тем больше спецназовец терял к нему интерес. Озабоченная в полоску физиономия постепенно разглаживалась, а железная труба опускалось ниже и ниже, пока и вовсе равнодушно не пригнулась к земле.

– Ну конечно, как я, растяпа, сразу не догадался! – не дослушав, вскричал похититель и от досады на то, какой он растяпа, всплеснул руками. – Это твой телевизор летал, значит, ты оттуда и взялся! А я смотрю, шпионит мальчишка. Хотел из гранатомета долбануть, но потом решил брать живым. Языки, понимаешь, намного дороже ценятся живыми, чем мертвыми: можно медаль за храбрость получить или даже лишнюю порцию мороженого. Ты, кстати, какое больше любишь, клубничное или ванильное?

– Шоколадное, – облизнулся Никитка, – Или крем-брюле.

– Крем-брюле дома будешь есть, – отрезал снова сделавшийся суровым спецназовец. – Если, конечно, вернешься... Лично я на задании предпочитаю ванильное.

Отложив трубу, он стащил со спины огромный с железными запорами ящик, покопался в нем и извлек на свет два стаканчика ванильного мороженого, один из которых протянул Никитке.

Некоторое время оба молча лизали мороженое, довольно вкусное.

– Меня зовут Дюваль Дювала, – сказал спецназовец.

– Никитка Юрьев, – представился Никитка Юрьев.

Познакомившись, они отвернулись друг от друга и занялись делами: Никитка, размазывая по щекам сопли, высматривать в кронах деревьев потерянную «Айву», а Дюваль Дювала упаковывать снаряжение.

– А вы правда американец? – спросил Никитка, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Правда.

– А почему тогда по-русски разговариваете? В школе проходили?

Вопрос насмешил американца.

– Ты что, парень? Фильм-то дублированный.

Никитка прикинул: и вправду дублированный – тогда понятно. Если фильм дублированный, его озвучивают: слова на иностранных языках убирают, а вместо них вставляют слова на русском языке. Получается, что персонажи разговаривают по-русски – правда, чужими голосами.

– Каковы планы на будущее? – полюбопытствовал спецназовец.

Он действительно говорил на чистом русском языке, но, как теперь понимал Никитка, не своим голосом.

– Поймаю «Айву» и залезу обратно... Дяденька Дювала, помогите ее поймать, а то улетает. Фиг поймаешь... – заскулил Никитка.

– А чего ее ловить, сама прилетит, – флегматично заметил спецназовец, цепляя железную трубу за спину.

– Да-а... прилетит... – продолжал скулеж Никитка, очень надеявшийся на помощь подразделения «Дабл-Ю». – Я ловил, ловил, так и не поймал.

– А как ты ловил?

– Ну, пытался подманить. Вот так... цып-цып-цып... Потом бежал к ней, но она меня опережала.

Способ, которым Никитка пытался подманить «Айву», произвел на спецназовца неожиданно сильное впечатление: спецназовец буквально затрясся от приступа хохота. От хохота затряслось и оружие, которым спецназовец был увешан.

Хохот продолжался довольно продолжительное время. Было видно, что Дюваль Дювала обладает не только крутым, но и веселым нравом, умеет посмеяться над жизненными перипетиями. От тряски с его пояса свалилось что-то круглое и железное – Никитка нагнулся и увидел, что это граната.

– Дяденька Дювала, у вас граната упала.

– Что, что, малыш? – не переставая заливаться, не расслышал спецназовец.

– У вас граната упала.

Спецназовец мигом наклонился и убедился, что на упавшей гранате отсутствует кольцо.

Кольцо, если кто не знает, имеется на любой гранате: если его выдернуть, граната через шесть секунд взорвется. Так специально сделано: солдат снимает кольцо и кидает гранату – граната летит шесть секунд, а когда долетает, взрывается.

Наверное, граната висела на поясе Дюваль Дювала, продетая сквозь кольцо. От тряски граната с пояса свалилась, а кольцо осталось.

Если переспрашивал и нагибался Дюваль Дювала секунды четыре, то до взрыва оставалось не более двух секунд. Вряд ли это обрадовало бойца подразделения «Дабл-Ю», потому что голос его, только что такой звонкий и раскатистый, моментально осип. С нечленораздельным «Аа-а-а-а!» Дюваль Дювала схватил гранату, несколько раз раскрутился на месте, как метатель молота, и зашвырнул снаряд в чащу.

– Ложи-и-и-сь, кто может! – закричал спецназовец и плюхнулся с бренчащей амуницией на землю.

Немедленно вслед за этим в чаще громыхнуло и полыхнуло. С крон деревьев посыпался древесный мусор: сухие ветки, листья и гнилые плоды. Загалдели встревоженные птицы. Прошло некоторое время, прежде чем гарь рассеялась и джунгли успокоились.

Никитка, не ожидавший подобного и потому не успевший среагировать, остался стоять столбом, где стоял. Он и не подозревал, какая опасность таится в гранате с выдернутым кольцом.

– Ты что, дурак? – раздраженно поинтересовался спецназовец, поднимаясь с колен и отряхиваясь.

– Что, не нужно было предупреждать? – удивился Никитка.

– Телевизоры так никто не ловит. Цып-цып-цып... Это ж надо такое придумать! К тому же, зачем ловить? Все равно обратно в телевизор не попадешь.

– Как, не попаду? – осип уже Никитка.

– Да так. Подманить-то его несложно, да толку... Смотри.

Дюваль Дювала состроил одну непонятную гримасу, потом другую... Что-то у него не заладилось – во всяком случае, телевизор не вернулся. Спецназовец чертыхнулся, вытащил из кармана походную флягу, отвинтил колпачок и глотнул, оставшейся жидкостью побрызгал на лицо, после чего вытерся рукавом маскхалата. Цвет маскхалата не изменился, зато с лица слезла маскировочная окраска. Если бы сейчас шпионский спутник фотографировал джунгли из космоса, то рядом с Никиткиным лицом обнаружилось лицо воздушного пехотинца, оказавшееся не таким суровым, как можно было ожидать в начале знакомства.

От смывочной жидкости по джунглям распространился неприятный, но подсознательно знакомый Никитке запах. Так, только намного сильнее, пахло из кухни, когда к папе приезжали дядя Максим и дядя Вова играть в преферанс. На кухню детей не пускали, но оттуда слышались незнакомые карточные термины и стеклянный звон посуды. Когда дети просыпались утром, ни неприятного запаха, ни дяди Максима с дядей Вовой на кухне не было, а папа до вечера валялся в постели тяжело заболевшим, и от него ощутимо попахивало.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал Дюваль Дювала и напрягся.

Глаза его сделались голубыми и задумчивыми, а профиль приобрел благородные очертания. Спецназовец достал из кармана маленький магнитофончик на батарейках и включил.

– Америка… – донеслось из магнитофона проникновенное. – Долг каждого истинного патриота своей страны защищать Америку, как если бы он защищал себя лично. Демократия не может быть безоружной перед лицом неприкрытого нейтралитета. Только общими усилиями граждан гуманизм распространяется по планете.

– Что, не появился еще? – эту фразу Дюваль Дювала адресовал Никитке, продолжавшему высматривать свою «Айву» в птичьей толкотне наверху.

Только Никитка собрался отрицательно помотать головой, как заметил телевизор. На этот раз он появился не сверху, а откуда-то сбоку, из-за пышного куста с сине-голубыми, напоминающими звездочки цветами.

«Айва» стремительно подлетела к продолжающему слушать Дюваль Дювала и затормозила в сантиметрах от его головы… Навряд ли спецназовец обратил на телевизор внимание: в это время, на словах «...отдать последнюю каплю крови, но выполнить приказ командира...», его глаза застилала скупая мужская слеза.

Бывает, что и мужчины плачут: они плачут тогда, когда думают о Родине или их пытают электрическим током. Сейчас Дюваль Дювала думал о Родине, и по щеке его скатывалась скупая мужская слеза. Дождавшись, когда скупая мужская слеза скатится на землю, Дюваль Дювала изловчился, обхватил телевизор руками и развернул экраном по направлению к Никитке.

Да! это было то самое, о чем Никитка мечтал последние два часа. Мальчик видел в телевизоре свою комнату: на этот раз в комнате находился папа. Папа храпел, полуприкрытый газетой. Никитка видел устремленные в его направлении ноги, обтянутые тренировочным костюмом, и папины пятки – мальчик никогда так сильно не радовался, что видит папины пятки. Через секунду Никитка разбудит родителя, и скажет ему, что пришел с улицы, где попал под дождь, а носки грязные, потому что Никитка бегал по грязным лужам. И пусть тот поругает сына, очень даже замечательно!

Никитка кинулся к брыкающемуся резисторами телевизору, с видимым трудом удерживаемому спецназовцем, и попытался перелезть через экран... Какое разочарование! Экран был твердым, совсем не таким, как раньше: это был обычный телевизионный экран шиворот-навыворот. Никитка попытался просунуть внутрь телевизора руку, сгоряча несколько раз стукнулся головой – никакого эффекта. В горле Никитки образовался большой твердый комок, в груди похолодело.

«Разбудить папу, – мелькнула последняя связная мысль. – Папа спасет».

– Папа, папа! – заорал Никитка, стуча по экрану кулаками.

Телевизор вырвался из рук спецназовца и, обиженно кудахча, отлетел в сторону. Но больше Никитку поразило поведение Дюваль Дювала: вместо того, чтобы задержать сбежавшую «Айву», спецназовец бросился к Никитке, повалил мальчика на землю и прикрыл широким телом.

– Никаких родителей, – взволнованно прохрипел он. – Пропадешь. Навсегда исчезнешь из программы телепередач.

Недолго полежав на Никитке, спецназовец отпустил изрядно примятого мальчика. Как видно, опасность миновала. Оба, отряхиваясь, поднялись с земли. «Айва» отсутствовала – Никитка был уверен, что индюшка обиделась и улетела. Озадаченный мальчик ждал объяснений.

– Если кто-то из родителей увидит тебя по телевизору... – приступил к объяснениям Дюваль Дювала...

В этот момент что-то – по всей видимости, новая, еще более грандиозная опасность – привлекла его внимание. Спецназовец приник ухом к земле и стал напряженно вслушиваться, потом стал напряженно вглядываться в гущу зарослей, потом шумно втянул в себя воздух, плюнул на палец и поднял его кверху, как бы оценивая.

Вероятно, опасения полностью подтвердились, потому что спецназовец повернулся к Никитке и трагическим шепотом сообщил:

– Сейчас будет реклама.

Никитка приязненно улыбнулся в ответ.

Дюваль Дювала, видимо, ожидавший от мальчика другой реакции, сделал круглые глаза и крикнул, уже поспешней, с предупредительной интонацией:

– Реклама, парень!

Никитка настороженно огляделся вокруг, но изменений в обстановке не обнаружил. Только собрался спросить, что спецназовец имеет в виду и что от Никитки требуется, как спрашивать стало не у кого: все исчезло.

Эпизод пятый: Реклама, реклама и еще раз реклама

Исчезло буквально все: исчезли пальмы, остролистые папоротники и яркие тропические цветы, исчезли птицы в кронах деревьев и редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь преграду листвы. Все джунгли исчезли – исчез даже Дюваль Дювала.

Никитка находился в светлом безразмерном помещении. Помещение казалось безразмерным, потому что не было стен и потолка, вместо которых имелись непонятные столбы. Сначала Никитка подумал, что это столбы, а потом решил, что скульптуры. Это были очень странные скульптуры: обычно скульптуры изображают собой какого-нибудь знаменитого человека, который гуляет, читает книжку или просто сидит на скамеечке, а эти скульптуры изображали столбы. Каждый из столбов не походил на соседний: одни были прямыми, другие наклонными, а некоторые соединялись перемычками, из-за чего Никитка и решил, что это не просто столбы, а скульптуры.

Скульптуры стояли в два ряда: ближний ряд был невысокий, в два Никиткиных роста, а второй – дальний – намного выше. Зато в дальнем ряду находилось меньше скульптур, две или три.

Никитка отступил на пару шагов, чтобы разглядеть ряд пониже, и понял, что никакие это не столбы и даже не скульптуры, а просто огромных размеров буквы. Отступив еще на пару шагов, он прочитал: Р-Е-К-Л-А-М-А. Теперь мальчик понимал, что дальний ряд скульптур образует название телевизионного канала, по которому крутят сериал, в который Никитка так опрометчиво угодил.

Значит... значит, это реклама – Дюваль Дювала предупреждал, что будет реклама. Никитка находится в телевизионной заставке, которую показывают перед каждым рекламным блоком: рекламный блок прерывает фильм или другую телевизионную передачу на несколько минут, потом снова следует телевизионная заставка – и передача возобновляется.

«Айва» неподвижно замерла напротив скульптур. Никитка видел, что папа от его крика не проснулся, однако после предупреждения Дюваль Дювала будить папу опасался. Надо бы во всем разобраться... Ох, не вовремя угодил он в рекламу!

Сообразить, что случится дальше, в самом рекламном блоке, Никитка не успел – реклама началась.

Опять все исчезло, и все появилось. Женщина на кухне готовила обед. Попробовала – поморщилась: не понравилось. Женщина подумала-подумала, достала с полки большую миску серебристого цвета и перелила суп в нее. Снова попробовала – на этот раз понравилось. Голос произнес:

«В миске из аллюмопласта

Ваш обед вкусней гораздо».

После этих слов хозяйка достала из кармана фартука большой молоток и принялась методично разбивать посуду, за исключением волшебной миски серебристого цвета. Фаянсовые брызги летели во все стороны. Металлические предметы, которые женщина не могла разбить, она в азарте разрушения корежила, как могла. Ее лицо казалось сосредоточенным, но оставалось при этом удивительно безмятежным, словно во время медитации.

«Оставьте на своей кухне только посуду из аллюмопласта, – пропела женщина прямо в подлетевшую к ее прекрасному лицу «Айву». – И Ваш обед станет питательней и вкусней, чем у соседа».

Только Никитка собрался спросить, у кого обед будет питательней и вкусней, если сосед тоже приобретет посуду из аллюмопласта, как уже началась – Никитка и не успел заметить, когда, – другая реклама.

Теперь Никитка находился в комнате полной детских игрушек. Он находился там вместе с незнакомой девочкой. Он сидел на полу и играл, когда девочка вскочила на ноги и сказала:

– Пойдем посмотрим, что делает мама.

Никитка собрался было спросить, чья мама, как вдруг, сам того не желая, тоже вскочил на ноги и, взявшись с девочкой за руки, вместе с ней тихонько прокрался в ванную комнату. Другая женщина – по всей видимости, та самая, которую девочка ошибочно называла мамой, – принимала в ванной комнате душ. Никитка поразился, как странно эта женщина одета. Он считал, что душ принимают голыми, но голыми у женщины были только голова и плечи, напротив которых висела «Айва»: все, что у женщины находилось ниже, было одето в скафандр для глубоководного погружения. Для того, чтобы не забрызгаться, сообразил Никитка.

Приняв душ, женщина смазала волосы мазью серебристого цвета, которую выдавила из тюбика, затем принялась наматывать волосы на бигуди и закреплять бигуди резинками. Голос – другой, чем в рекламе зубного порошка, но столь же доверительный и взволнованный – сообщил:

«Прочность волосам придаст

Гелевый аллюмопласт».

Женщина накрутилась и захлопнула дверь в ванную комнату, но тут же распахнула. Никитка с девочкой, изумленные, вздохнули: бигуди с головы женщины – одетой, кстати, уже не в скафандр для глубоководного погружения, а в обыкновенный халат, – исчезли, а волосы приобрели восхитительно серебристый оттенок.

Голос повествовал:

«В нашем твердом геле для волос содержится аллюмопласт, придающий волосам несравненную прочность. Испытания показали, что волосы, обработанные аллюмопластом, выдерживают напряжение на разрыв в пятьдесят тонн. Волосы становятся прочными, как броня. Вам на голову запросто может свалиться кирпич, но не беспокойтесь – прическа не пострадает. Мы гарантируем, ни один волосок не упадет с Вашей головы после обработки аллюмопластом. На аллюмопласт легко наносится любая масляная краска. Если Вы любите свои волосы, Вы обработаете их аллюмопластом».

– Как я выгляжу? – спросила улыбающаяся женщина у детей.

– Мама, и мне покрась! – завизжала восхищенная девочка, кидаясь матери на шею.

Однако уже началась – Никитка и не успел заметить, когда, – другая реклама.

Теперь Никитка находился перед огромным, занимающим половину комнаты зеркалом. В руках у мальчика была огромная зубная щетка, а на губах – чудовищной ширины улыбка. Самостоятельно так широко Никитка ни за что бы не улыбнулся, поэтому улыбка обеспечивалась специальными металлическими зажимами, растягивавшими Никиткины губы в разные стороны. Никитка не мог пошевелить головой, но бойко размахивал зубной щеткой – с помощью механического зажимного устройства, крепко охватившего его руку.

Бархатный голос над ухом продекламировал:

«Если хочешь быть зубастым,

Пользуйся аллюмопластом».

В воздухе перед Никиткой возник нарядный тюбик зубной пасты. Очень большой тюбик, плавно покачивающийся в воздухе. Тюбик сам по себе раскрылся, из него выполз жирный белоснежно-зеленый червяк зубной пасты. При этом зажимы, растягивавшие Никиткины губы в улыбку, растянулись еще шире. Выползший из тюбика червяк выжидательно изогнулся наподобие того, как изгибается перед броском кобра. Никитка, не могущий из-за зажимов двинуть рукой или помотать головой, чуть не закричал от ужаса. Однако изогнувшийся червяк бросился не на Никитку, а на его зубную щетку, где и уложился колечком.

Ручное зажимное устройство задвигало Никиткиной рукой, а губное зажимное устройство раздвинуло Никиткины щеки до предела. Никитке казалось, что еще немного, и губы разорвутся – ничего, обошлось. Никиткина рука, ведомая механическим устройством, вставила в рот зубную щетку и задвигала ею влево-вправо.

«Оп-па», – сказал голос, когда Никитка закончил чистить зубы.

Никитка взглянул и обомлел. Его зубы – в общем-то, обыкновенные зубы мальчика среднего возраста – стали вдвое чище и втрое больше. Он чувствовал, что зубная паста с добавлением аллюмопласта оказала на зубы увеличивающее и укрепляющее воздействие: казалось, положи сейчас ему в рот металлическую арматуру – и та будет перекушена с одного укуса. По счастью, арматуры поблизости не оказалось, поэтому пришлось ограничиться клацаньем зубов и металлической улыбкой во весь рот. Но самым поразительным было то, что зубы изменили природный цвет – теперь они были блестяще-серебристого цвета, как самолеты.

«Айва» со спящим папой на экране навыворот лезла в рот – так, демонстрируя серебристые Никиткины зубы, старалась выслужиться.

Слава Богу, что всему приходит конец – закончилась и реклама. Никитка снова оказался между скульптурами и даже успел побродить между ними, пока скульптуры не исчезли.

«Как там Дюваль Дювала?» – подумалось Никитке перед возвращением к новоприобретенному другу.

Эпизод шестой: О повадках телевизора

Дюваль Дювала был в порядке. Пока шла реклама, он времени даром не терял: успел разжечь костер и свалить вокруг него оружие и боевую амуницию. Амуниции набралось столько много, что образовалась огромная, поблескивающая бронзовой позолотой куча.

Теперь спецназовец сидел у костра и, протянув в сторону огня ладони, согревал их. Он успел замазать лицо черной краской и опять походил на зебру. Зато ни один шпионский спутник ни за что не различил бы человека посреди джунглей: горит в джунглях костер, вокруг костра сложены боеприпасы, а рядом никого нет. Увидев такую картину, самый опытный вражеский аналитик не знал бы, что и подумать. Вот как важно вовремя замаскироваться!

– Я кричал: «Реклама! Реклама!» – примирительно сообщил Дюваль Дювала, увидев запыхавшегося после рекламного марафона Никитку.

Вместе с Никиткой возвратилась и «Айва». Сейчас она висела высоко над землей, прислонившись верхней частью корпуса к толстой ветке с резными листьями красно-зеленого цвета, и напоминала не птицу, а гигантский недозрелый, ощетинившийся разноцветными колючками плод.

– Ты, я гляжу, – сказал Дюваль Дювала, – в наших телевизионно-кинематографических делах совсем салабон, поэтому поясняю. Специально для тех, кто с серебристыми зубами, – ехидно добавил он, оценивая серебристый Никиткин оскал. – В следующий раз, чтобы не оказаться в рекламе, закрой глаза и зажми уши. Вот так...

Спецназовец показал, как надо закрывать глаза и зажимать уши.

– После того, как второй раз наступит тишина, можешь открывать и разжимать. Значит, реклама закончилась: тогда безопасно.

Никитка кивнул. С этого момента он так и поступал: когда чувствовал приближение рекламы, закрывал глаза и зажимал уши. Через две-три минуты, когда стихало – это означало, что перед возобновлением фильма показывают заставку, – открывал глаза и разжимал уши. Рецепт Дюваль Дювала действовал. Ах, если бы можно было закрыть глаза, зажать уши и... оказаться дома, с мамой и папой, вот было бы здорово!

Сделав Никитке знак не двигаться, Дюваль Дювала подошел к нему и набросил на плечи мальчика маскировочное покрывало.

– Самое главное, – продолжал спецназовец, – не показывайся родителям. Они ни за что не поверят, что ты в телевизоре. Родители, они такие консервативные: полагают, что их мир существует, а наш, видите ли, выдуманный. Непростительная гражданская наивность. Короче, если попал в телевизор, родители тебе не помощники: увидят в телевизоре, и все, амба... Даже в обморок не успеют упасть: просто решат, что померещилось. Если во что-то сильно веришь, так оно и есть. Пару раз помотают головой и... ничего больше не различат. А ты навсегда исчезнешь.

– Как исчезну? Насовсем? – ужаснулся Никитка, и на глаза его навернулись слезы.

– Насовсем, – безжалостно подтвердил спецназовец. – Знаешь, сколько людей ежегодно пропадает насовсем в Калифорнии?

– Сколько? – прошептал Никитка, холодея.

– Ужас сколько, – в ответ тоже похолодел спецназовец. – И куда, ты думаешь, они деваются? Да если бы в лесу заблудились или даже утонули по неосторожности, рано или поздно нашлись бы. Обязательно вышли бы к жилищу или всплыли на поверхность, так нет же... просто пропадают, и все.

Он наклонился к Никитке, и цепкие голубые глаза на полосатом лице, сейчас чуточку печальные, округлились до предела:

– Так же, как ты… забираются в телевизор, и с крантами. Фильмов по телевизору показывают жуткое количество. Или заблудятся в них, или попадут в телевизионное шоу, как будто не знают, что оттуда возврата нет. Некоторые пытаются позвать на помощь родственников. Позовут, а толку? Родственник помотает головой – и все, нет человека: ни в квартире нет, ни по телевизору не показывают. Все оттого, что не верит никто в искусство телевидения, и в искусство кинематографа никто не верит, вообще в искусство.

Спецназовец помолчал. Порылся в одном их ящиков, достал темно-коричневый брусок и кинул в костер. Костер вспыхнул с невиданной силой. Никитка понял, что это искусственное топливо. Раньше он не видел искусственное топливо, но увидев, сразу догадался. Оказывается, подразделение «Дабл-Ю» снабжалось не только ванильным мороженым, но и искусственным топливом. Надо признать, американская армия обеспечивалась гораздо лучше Никиткиной семьи: мороженое мама покупала не каждый день, а сыр или колбасу папа съедал раньше, чем дети успевали проголодаться.

– Хорошо нам, кинематографическим персонажам, – продолжал менее напряженным тоном Дюваль Дювала. – Нам-то это не грозит. Никто не верит, что можно попасть в телевизор, но все верят, что в телевизоре живут кинематографические персонажи или ведущие новостей. Поэтому мы не можем исчезнуть.

– Никогда? – спросил Никитка.

– Никогда, – подтвердил спецназовец. – Только если пленка испортится, а копию сделать не успеют. Но это навряд ли. Постреляешь, постреляешь из гранатомета и отдыхаешь до следующего показа: барбекю жаришь или на пляже валяешься. Фильмы повторяют не часто, от силы раз в год. Хотя по другому каналу могут и на следующей неделе повторить. Но нам, кинематографическим персонажам, по-любому проще, чем живым людям.

– Что же мне делать, дяденька Дювала?

– Думать. Проход в экране не так просто открылся, а из-за чего-то. Ты сам его открыл... только не знаю, как. Как это вообще случилось?

– Я бросил дневник, а он как влетит в экран, – рассказал Никитка, ощупывая дневник, который он спрятал за пазуху, чтобы не потерялся.

– Значит, из-за дневника. Может, все дневники обладают таким свойством... а может, и не все. Но проход открылся? Открылся. Тогда его можно открыть снова. Если дневник не действует изнутри, возможно, подействует снаружи. Кому это поручить? Родителям нельзя, в момент исчезнешь.

– У меня маленькие братики есть. Егор и Денис. Они во что хочешь поверят, – сказал Никитка.

– Вот, то, что нужно! Дождешься братиков и свяжешься с ними через телевизор. А с родителями – ни-ни, родители ни о чем догадываться не должны. А то повидал я... – спецназовец тяжело вздохнул, заново переживая неприятное воспоминание.

– А почему только мой телевизор летает? – спросил Никитка. – Телевизоров в городе много. Миллионы. Миллионы телевизоров показывают этот сериал, а летает только мой. Где остальные?

– Активизируются только те телевизоры, в которые кто-нибудь залез, – туманно пояснил спецназовец. – Если бы миллион человек залезли в телевизоры, вокруг летал бы миллион телевизоров. Но забрался в телевизор ты один, значит, летает только твой телевизор.

– У нас в квартире еще телевизор есть, «Горизонт». Правда, он не включен. Если «Горизонт» включить, он здесь появится?

– Сложно сказать, – задумался Дюваль Дювала. – Законы кинематографа исследованы пока недостаточно. Вам в школе преподают законы кинематографа?

– Нет, не преподают.

– Видишь, а еще школьник... – расстроился Дюваль Дювала. – Кинематограф – область темного и неизведанного. Кто его знает, появится на горизонте твой «Горизонт», если его включить, или не появится. Я вот не знаю. Многое чего не знаю – хотя сталкивался, конечно... Тебе необходимо хорошенько изучить повадки своего телевизора. Почему он ко мне подлетел, как только магнитофончик о Родине заговорил?

Никитка вынужден был признаться, что не представляет.

– Да потому, что таковы законы кинематографа... – и Дюваль Дювала принялся рассказывать о законах кинематографа, с которыми ему на протяжении беспокойной военной биографии приходилось сталкиваться.

Кое-что Никитка знал раньше, а кое-что узнал от спецназовца.

Оказалось, что фильмы – они не просто так снимаются, а по законам жанра. Если фильм снят в жанре кунгфу, то в нем только и делают, что дерутся. Кто хочет, смотрит, кто не хочет, переключает на другой канал. Школа Аллигатора против школы Орангутанга. Бац кулаком под дых! Школа Кузнечика против школы Жирафа. Бац каблуком по затылку! Если бы в фильме-кунгфу начали, скажем, целоваться или расследовать преступление, это был бы уже не фильм-кунгфу, а мелодрама или детектив. У мелодрамы или детектива свои законы жанра. В мелодраме, к примеру, главная героиня пристально смотрит в глаза избраннику и произносит: «Ах, дорогой, ответь, любишь ли ты меня?» Тот кидается в ее объятия и лепечет: «Да, да, моя любимая! Завтра исполняется ровно тридцать три года, как я начал ходить за тобой по пятам, не в силах понять все те сложные процессы, которые меня обуревают». А представить, что избранник вместо нежного ответного лепета встал от избытка чувств в стойку и саданул возлюбленной пяткой в челюсть! Или произнес что-то вроде: «Все это крайне любопытно, но прежде мне хотелось бы выяснить, где вы были в понедельник двенадцатого апреля сего года в момент злодейского убийства нашего достопочтенного городского судьи, и может ли кто подтвердить ваши лживые показания»... Возлюбленная, несомненно, обиделась бы, а оператор фильма получил втык за смешение жанров. Смешение жанров недопустимо. Поэтому, будьте уверены, если кому-то из персонажей придет в голову поступить не в соответствии с законами жанра, камеры поблизости не окажется. Камера, по воле оператора, будет снимать совершенно другой эпизод в совершенно другом месте.

– Теперь понял? – спросил Дюваль Дювала.

– Не до конца, – честно признался Никитка.

– Да скажи мне, салага, – спецназовец, в изумлении от того, что Никитке не до конца понятно, даже всплеснул руками, – каков, по-твоему, жанр сериала, в котором мы находимся?

– Боевик?

– Не просто боевик, а американский боевик из жизни специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю». Если тебе это о чем-то говорит. В боевиках по большей части палят из разных видов оружия, но если боевик из жизни вооруженных сил, в нем обязательно должна быть сцена, в которой офицер присягает на верность американскому демократическому образу жизни. Едва я начал говорить о том, какой я патриот, оператору ничего не оставалось, как перенести камеру сюда. Даже если он в тот момент занимался другим эпизодом.

– Значит, – сообразил Никитка, – по телевизору показывают то, что находится напротив?

– Точно так. Ты видишь тех, кто по ту сторону экрана. Они видят тебя, тоже через экран – экран ведь один и тот же. Например, телевизор с высоты птичьего полета направляет экран в твою сторону, значит, твои родители увидят в телевизоре нас с тобой с высоты птичьего полета. Когда магнитофончик говорил о любви к Америке, не мог же телевизор показывать меня издали. Он должен был показывать мое лицо во весь экран, потому что губами я повторял за магнитофоном слово в слово. А если бы я стрелял из автомата, телевизор отлетел бы подальше, чтобы моя фигура вместе с автоматом поместилась в экран. Ты видел, чтобы персонаж стрелял из автомата, а на экране показывали его глаза?

Никитка повспоминал, но ничего такого не вспомнил.

– Разумеется, не видел, – увлеченно продолжал Дюваль Дювала, – Чтобы добиться крупного плана, нужна скупая мужская слеза. Обязательно скупая. Если станешь реветь, как девчонка, ничего не получится. Одна слезинка, и только. Тут телевизор точно подлетит к самому носу, только хватай. Вот смотри, делаю мужественное лицо и начинаю перебирать оружие...

Он сделал мужественное лицо и приступил к переборке автомата...

– И телевизор, как миленький, подлетает поближе.

«Айва» снялась со своей ветки и подлетела поближе.

– Главное, чтобы тебя изнутри, то есть снаружи, не заметили, – предупредил Дюваль Дювала.

Никитка из-под своего маскировочного покрывала осторожно взглянул на экран. Папа продолжал дрыхнуть, прикрывавшая его лицо газета подрагивала в такт храпу, часы над софой показывали половину пятого.

Что-то в этом времени – половина пятого – Никитку насторожило. Он сам не понял, что именно. Словно подтверждая его пока еще неосознанные подозрения, храп прекратился. Папа под газетой пошевелился. Левая папина рука, до того бессильно свисавшая с софы, вздрогнула и стала приподниматься. Видимо, это давалось папе с огромным трудом, потому что из-под газеты послышался полусонный рык. Рука поднялась повыше, повернулась тыльной стороной и исчезла под газетой на уровне лица. Видимо, папа хотел почесать в носу... нет, не почесать в носу – посмотреть на часы. Тишину квартиры сотряс еще один сочный рык, и папин недовольный голос сообщил самому себе:

– А, черт!.. пол-пятого... гаврюндели.

Тут Никитка сообразил, что должно произойти пол-пятого: папа должен забрать с продленки гаврюнделей.

Гаврюнделями папа называл Егора с Денисом. Если кто-нибудь из близнецов возражал, что, мол, никакой он не гаврюндель, а обыкновенный ребенок, папа оттопыривал ребенку уши и подводил к зеркалу, после чего притворно изумлялся: «Да как же не гаврюндель? Вылитый гаврюндель!»

Если папа пойдет в школу, значит... значит...

– Дяденька Дювала, папа сейчас оденется и выключит телевизор, – зашептал расстроенный Никитка, – Егор с Денисом на продленке. Мама велит папе забирать их не позднее пяти часов. Папа соберется в школу и выключит телевизор! Он всегда выключает телевизор, когда из квартиры уходит. Придумайте что-нибудь, пожалуйста. Я не хочу исчезать, я домой хочу.

– Не получится твоего папу остановить? – спросил спецназовец. – Но так, чтобы с ним не разговаривать?

– Навряд ли.

Дюваль Дювала заметно огорчился. Было видно, что в мыслях он уже похоронил Никитку, и теперь искренне недоумевает, чем еще может быть мальчику полезен.

– Извини, парень, ничего не поделаешь, – тяжело покачал он квадратным подбородком. – Мне будет тебя не хватать. Вот если из гранатомета по наблюдательной вышке садануть, это пожалуйста: с превеликим удовольствием и даже два раза. Ты только не расстраивайся. Я попрошу знакомого генерала, чтобы он позволил внести твое имя в списки специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю». Навечно. Это большая честь: ты станешь первым иностранцем из телевизора, удостоенным быть навечно внесенным в списки специального подразделения.

Никитка представил, как его имя, еле сдерживая комок в горле, выкликает на ежедневной поверке дежурный, а сержант дрогнувшим голосом отвечает: «Рядовой Никитка Юрьев отсутствует. Никиткин папа выключил телевизор в неподходящий момент, чем погубил героического ребенка». Бойцы специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю» поднимают гранатометы и производят залп в небо, а...

Нет, нет, не стоит о грустном. Нельзя сейчас о грустном.

Никитка перестал грустить, а занялся под маскировочным покрывалом умственной деятельностью. Оставалось совсем мало времени: краем глаза мальчик различал, как папа, постепенно просыпаясь, с проклятиями ворочается на софе... Как заставить папу не выключать телевизор? Сейчас папа поднимется, оденется и перед уходом обязательно выключит телевизор. Если даже Никитка с головой укроется маскировочным покрывалом, ничего не поможет – Никитка исчезнет, вместе с телевизором. А что если...

– Знаю, знаю, как быть! – запамятовав о маскировке, радостно закричал Никитка спецназовцу. – Нужно прикрыть экран. Так прикрыть, чтобы он сделался черным. Тогда папа подумает, что телевизор выключен и на самом деле его не выключит!

Папа в телевизоре заворочался сильнее и, не вполне проснувшись, принялся ошалело подниматься и собираться. Ему показалось, что он слышал крик старшего сына, но спросонья не мог сообразить, послышалось ему во сне или наяву.

Дюваль Дювала сразу оценил изящество Никиткиного замысла. Точно! Закрыть телевизор черным – тогда он станет все равно что выключенный.

Сгоряча позабыв о том, что телевизор лучше подманить интересным кадром, обрадованный Дюваль Дювала кинулся телевизор ловить. «Айва» предпочитала держаться от воздушного пехотинца подальше, хотя слишком далеко тоже не улетала: некоторое время эти двое – спецназовец и телевизор – кружили по поляне, сохраняя расстояние в несколько метров. Никитка болел за спецназовца, но боялся вылезти из-под маскировочного покрывала, потому что тогда его мог заметить папа.

Папа уже окончательно проснулся и натягивал брюки. Краем глаза он обратил внимание, что сериал, на котором его сморил сон, продолжается. До финала оставалось недолго. В военном биваке царила суматоха – вероятно, в связи с побегом пленного диверсанта. Широкоплечий детина ловил кого-то, кого на экране не было видно, потому что камера находилась перед детиной и показывала его разгоряченную от бега фигуру. Снято, по мнению папы, было отвратительно: казалось, детина ловит не диверсанта, а оператора, сидящего со своей камерой на джипе с открытым верхом, причем джип от детины легко увертывается.

Вздохнув, папа отправился освежиться. В это самое время Дюваль Дювала сошел с ума, потому что перестал ловить телевизор, повернулся к Никитке и озверело закричал:

– Раньше я сам задушу тебя, подлый предатель, выпустивший целую обойму в спину моего обожаемого президента Линкольна.

Никитка рот не успел открыть от удивления, как сумасшедший спецназовец кинулся к нему, опрокинул и принялся душить. Его широкие ладони совсем заслонили Никиткино лицо, и Никитка ничего не мог видеть.

Душил спецназовец некачественно: Никитка ощущал, как под маскхалатом вздуваются бугры мышц – во всяком случае, Дюваль Дювала рычал и визжал от натуги, – но Никиткина шея оставалась не сдавлена, и мальчик мог свободно дышать.

Внезапно Дюваль Дювала, потеряв всякий интерес к удушению, перевернулся на спину. Перевернувшись, он ухватил шелестящую конденсаторами «Айву» за колонку.

– Тащи покрывало!

Теперь-то Никитка понял, что Дюваль Дювала не пытался его задушить и тем более не сошел с ума. Он сымитировал ситуацию, в которой «Айва» должна была подлететь поближе, и это замечательным образом удалось. Когда двое дерутся, камера должна находиться как раз над дерущимися: телевизор приблизился, и был схвачен. Никитка и Дюваль Дювала вместе накинули покрывало на трепыхающийся электроприбор и навалились на него обоюдной тяжестью. Следовало подождать.

«Айва» трепыхалась, трепыхалась, а потом прекратила сопротивление – вероятно, поняла, что вляпалась по самые уши и теперь ее не освободят. Минут через десять, когда, по Никиткиным расчетам, папа должен был собраться и выйти за дверь, они решились отпустить пленницу восвояси...

Все получилось. Папы в квартире не было – во всяком случае, маленькая комната пустовала. Никитка был спасен. Временно спасен: кто поручится, что папа, забрав Егора с Денисом с продленки, снова не попытается выключить телевизор?

Жизнь ребенка, попавшего в телевизор, висит буквально на волоске и полна опасностей. Нет ничего опасней, чем попасть в телевизор: даже простое окончание фильма таит угрозу – кто его знает, какая передача намечена в телевизионной программе после? А вдруг сериал? По некоторым каналам сериалы крутят один за другим, что если следующим будет космическая фантастика? Можно оказаться в миллионе миль от Земли, на каком-нибудь отдаленном астероиде, без воды, пищи и кислорода. Шансы на выживание на таком астероиде очень невелики, во всяком случае без космического скафандра и холодильника.

– Собираемся! – распорядился Дюваль Дювала, занятый тем, что цеплял на себя оружие и прочую амуницию. – Говорят, были случаи, когда упавшие в телевизор возвращались, мне в двадцать второй серии один сержант рассказывал. Поэтому идешь со мной. Я данной мне властью и в связи с исключительными обстоятельствами зачисляю тебя в штат специального штурмового подразделения воздушной пехоты подразделения «Дабл-Ю». Вдвоем что-нибудь придумаем, тем более что котелок у тебя, парень, отлично варит. Заодно поможешь выполнить боевое задание… Возьми, напарник.

Дюваль Дювала кинул Никитке армейские ботинки. Ботинки были размеров на десять больше, чем нужно, но намного лучше промокших носков. Никитка забил оставшееся в ботинках пространство травой, для чего ему пришлось оголить в джунглях небольшую поляну. Обрывая траву, Никитка не забывал посматривать, не подползает ли к нему ядовитый вьетконговец, о которых предупреждал Дюваль Дювала. К счастью, вьетконговцев поблизости не оказалось – наверное, был не сезон. Хотя Никитка и заметил большого оранжевого паука, которого предпочел оползти за десять шагов.

Через минуту воздушные пехотинцы были в пути.

Эпизод седьмой: Парадокс Эйнштейна, или пешком по джунглям

Они шли по джунглям много часов. Сначала Никитка волновался, что мама с папой заметят его отсутствие, но Дюваль Дювала объяснил, что волноваться преждевременно, потому что в телевизоре время течет иначе, чем вне телевизора, то есть в реальной жизни.

Видели вы когда-нибудь, как в кадре появляется надпись «Прошло два месяца»... или «Прошло десять лет»... или «Прошло двадцать лет»? Для телевизионных персонажей действительно прошло два месяца, десять или двадцать лет, а для обыкновенных людей, которые смотрят телевизор, не прошло и секунды. Телевизионные персонажи за десять или двадцать лет могут состариться или из главного действующего лица превратиться в лицо эпизодическое, а обыкновенным людям хоть бы хны. Это называется временным парадоксом Эйнштейна.

Эйнштейн – американский ученый германского происхождения, который любил смотреть телевизор. Однажды Эйнштейн додумался до того, что время для разных людей может течь неодинаково. Если далеко в космос запустить ракету с человеком, то на Земле пройдет двадцать лет, а в космосе только десять или пять. Возвратившись на Землю, космонавт увидит, что стал моложе. По этому принципу в скором будущем начнут действовать салоны красоты. Чем делать сложные косметические операции, намного проще запустить пациентку, которая желает выглядеть моложе своих лет, в глубокий космос, лет на двадцать или тридцать: когда пациентка возвратится на Землю, то увидит, что подруги состарились, а она свежа и молода, как прежде... Сделав свое открытие, Эйнштейн предложил запустить в космос свою жену, в целях омоложения, но та отказалась – от этого бедный ученый так сильно расстроился, что изобрел атомную бомбу.

Все время, пока Никитка и Дюваль Дювала пробирались сквозь джунгли, «Айвы» замечено не было – значит, по телевизору их не показывали. Конечно, по телевизору могли показывать другой эпизод, но совершенно не обязательно... могли ничего не показывать. Сколько времени остается до следующего эпизода, который войдет в фильм, никто точно не знает: может, десять лет, а может, и двадцать... Двадцать лет шататься по труднопроходимым джунглям Никитке было неохота. Но Дюваль Дювала сказал, что в его сериале каждый месяц что-нибудь происходит – и Никитка уверился: «Айва» прилетит до того, как мальчик успеет состариться.

«Интересно, – размышлял Никитка, – почему телевизионный экран оказался непроницаемым? Если через него удалось перебраться однажды, значит, можно перебраться на другой день? Неужели дело в дневнике? Или в двух пятерках, которые в дневник поставили? Хотя по две пятерки я и раньше получал. Вдруг в пятерочные дни экран становился проницаемым? Чтобы все проверить, придется дождаться подходящего случая. Но сначала придется дождаться Егора с Денисом – без них ничего не проверишь. При этом придется прятаться от родителей, которые в мои приключения не поверят. Тогда мне капут».

От печальных размышлений Никитку отвлекали препятствия, которые приходилось преодолевать.

Главным препятствием были лианы. Они росли так густо, что приходилось перерубать их огромным кривым ножом, который назывался мачете. Сначала Дюваль Дювала, вручив мачете, пустил Никитку вперед, но ничего из этого не получилось. Никитка был намного ниже ростом, чем Дюваль Дювала, поэтому по проходу, который он вырубал в зарослях, могучему спецназовцу приходилось передвигаться на коленях. Скоро спецназовцу надоело, и он взялся за мачете сам. После его яростных взмахов тропинка оказывалась такой широкой, что по ней мог проехать автобус. Но свежерасчищенная тропинка зарастала молодыми побегами буквально на глазах. Никитке казалось: остановись Дюваль Дювала на минуту, перестань махать мачете – заросли мгновенно сомкнуться вокруг них и навсегда поглотят. Хотя еще неизвестно, что лучше: быть затертыми молодыми бамбуковыми побегами или съеденными дикими тропическими животными. За те несколько часов, что они пробирались по джунглям, два раза Дюваль Дювала спас Никитке жизнь и один раз Никитка спас жизнь Дюваль Дювала.

Спецназовец спас Никиткину жизнь при следующих обстоятельствах. Они вышли к болоту, и Никитка наклонился к воде смочить лицо. Тут из болота выпрыгнул огромный крокодил, ухватил мальчика за воротник школьной куртки и утащил в глубину. Они с крокодилом были на дне болота, когда Дюваль Дювала крикнул, чтобы Никитка не жалел школьной формы. Никитка послушался и, расстегнув пуговицы, сунул школьную куртку в пасть крокодилу. Пока крокодил давился верхней Никиткиной одеждой, мальчик успел благополучно вынырнуть и обсушиться на солнце. Взамен пропавшей куртки Никитке был выдан запасной маскхалат. Постепенно вместе с одеждой обсох и дневник: он почти не размок – разве что разобрать чернильные надписи стало невозможно, – но графы, отпечатанные типографским способом, сохранились замечательно.

«Придется сказать маме, что дневник свалился в лужу», – с грустью отметил Никитка.

Через секунду Дюваль Дювала, не говоря худого слова, бросился на мальчика с мачете наперевес. Сначала Никитка подумал, что спецназовец пожалел о подаренном маскхалате и теперь хочет убить мальчика, чтобы забрать маскхалат обратно. Однако Дюваль Дювала перерубил мощным ударом мачете вовсе не Никитку, а бамбук, на который Никитка облокотился. На самом деле спецназовец целил не в бамбук, а в шестиметровую анаконду, которая, разевая пасть, подползла к Никитке и уже примеривалась его проглотить.

Никитка недолго оставался в долгу. Когда идущий впереди Дюваль Дювала наступил ногой в веревочную петлю и беспомощно взмыл в воздух, повиснув на высоте десяти метров вниз головой, Никитка смог отыскать другой конец веревки, привязанный к стволу дерева, и распутать узел. Дюваль Дювала шлепнулся с гранатометом об землю и чуть не сломал себе шею, но остался доволен, потому что без Никитки ему не удалось бы спастись. Спасшись, спецназовец пробормотал что-то насчет коварных вьетконговцев. Никитка не понял, какими же умными должны быть эти пресмыкающиеся, чтобы охотиться на людей при помощи веревочных петель. Хотя в джунглях, особенно телевизионных, не такое могло случиться!

Немного погодя напарники наткнулись на фюзеляж разбившегося самолета. Это был небольшой двухместный самолет: в густых зарослях он был практически не заметен, и сквозь его треснутые иллюминаторы проросли лопухи вечнозеленого растения. В кресле пилота сидел скелет. Крушение произошло в доисторическую эпоху – может быть, двести лет назад. Никитка так решил, потому что одежда на скелете успела истлеть и выглядела непрезентабельно. Разумеется, в самолете находились два чемодана с деньгами и один с бриллиантами. Спецназовец только посмеялся – он-то такие самолеты встречал на каждом шагу, – а Никитка сунул в карман пачку денег и пригоршню бриллиантов. Скелету они не понадобятся, подумал Никитка. По возвращении домой мальчик рассчитывал отдать бриллианты папе или сменять в школе на битки.

Солнце начинало клониться к закату, когда отважные первопроходцы вышли к горной реке.

Почему «отважные первопроходцы»? Потому что так полагается. Если две одиноких фигуры пробираются по диким джунглям неизвестно зачем, они либо отважные первопроходцы, либо искатели приключений. Никитка приключений на свою голову не искал, поэтому был не искателем приключений, а отважным первопроходцем...

Так вот, солнце клонилось к закату, когда отважные первопроходцы вышли к горной реке. Никитка никогда бы не догадался, что сейчас они выйдут к реке – просто Дюваль Дювала в очередной раз взмахнул мачете, и в глаза им брызнул яркий, с красноватым вечерним отливом, солнечный свет. Они стояли на отвесном речном берегу – можно сказать, над пропастью. Где-то внизу, перекатываясь по камням, шумел водный поток. Противоположный берег был таким же крутым и неприступным, поэтому было совершенно неясно, как переправляться. По счастливой случайности, в двадцати метрах ниже по течению находился висячий мостик.

Вы представляете, что такое висячий мостик? Через пропасть перекидываются две веревки, к которым привязываются дощечки, а другие две веревки служат перилами. Никитка сразу проникся, какой это старый и ненадежный мостик: половина досок, из которых он был собран, была поломана, а веревки, которыми поломанные доски скреплялись, наполовину сгнили. Откуда мостик взялся, когда вокруг девственные джунгли? Не иначе как был построен древней цивилизацией, ныне исчезнувшей с лица земли. Все постройки вымершей цивилизации постепенно разрушились, на месте некогда грандиозных храмов, дворцов и лужников выросли джунгли, лишь висячий веревочный мостик сохранился от былого великолепия.

– Привал! – скомандовал Дюваль Дювала.

Они расположились на привал. Никитка с наслаждением скинул с плеча огнемет и распластал усталое тело по земле.

– Форсируем водную преграду, – сказал Дюваль Дювала, – далее по обстановке. Сейчас ознакомлю тебя с диспозицией. Это твое первое боевое задание – от того, насколько успешно ты его выполнишь, зависит, какой медалью наградят меня по возвращении на базу. Не забывай об этом.

Спецназовец достал из планшета две фотографии и протянул Никитке.

На первой фотографии был запечатлен красивый двухэтажный особняк, за апельсиновыми, лимонными, банановыми и финиковыми деревьями почти скрытый из виду. Три места на фотографии были помечены кружками красного цвета. Никитка пригляделся: на балконах особняка виднелись крошечные часовые, в сомбреро и с автоматами – их-то и обвели в кружки, чтобы легче было различить.

– Вилла доктора Чонга. Расположена на отвесной скале, на которую попасть можно только на вертолете. Охраняется автоматчиками и пулеметчиками, открывающими ураганный огонь при первой возможности.

– Кто он такой, доктор Чонг? – спросил Никитка. – Это его фотография?

Спецназовец молча кивнул. Скулы его перекосило, будто от зубной боли.

На второй фотографии был изображен усталый немолодой человек с раскосым желтым лицом и узкими глазами. Красным фломастером были помечены области, где находились его висок, сердце и аппендицит.

«Азербайджанец, наверное», – уважительно подумал Никитка и спросил, содрогнувшись:

– Мы должны его убить?

Дюваль Дювала выразительно провел указательным пальцем по шее:

– Перерезать информационные каналы... – сделал удушающий жест. – Перекрыть всяческое финансирование... – сделал жест, будто бросает гранату. – Разрушить зловещие планы фармацевтического террориста...

– Фармацевтического террориста... – прошептал потрясенный Никитка. – Что же он натворил такого?

Вот что рассказал ему Дюваль Дювала.

Эпизод восьмой: Детство и отрочество доктора Чонга

Сегодня в это сложно поверить, но много лет назад доктор Чонг был обыкновенным мальчиком. Во всяком случае, таковы данные Центрального Разведывательного Управления.

Центральное Разведывательное Управление – это управление, которое наблюдает, чтобы кто-нибудь не навредил Соединенным Штатам, и в свою очередь пытается навредить кому-нибудь другому. Поскольку доктор Чонг был объявлен фармацевтическим террористом, детство доктора Чонга специалистов Центрального Разведывательного управления – которых, между прочим, все запросто называют цэрэушниками – очень даже интересовало. Надо же было цэрэушникам знать, откуда взялся матерый фармацевтический террорист – может, его в школе неправильно воспитали, а может, неудачную прививку сделали, после которой обыкновенный мальчик подался в фармацевтические террористы.

Чтобы добыть информацию о детстве доктора Чонга, опытные цэрэушники включили компьютеры и поискали в первую очередь в них. В строке поиска они набрали «доктор Чонг» и сели ждать ответа. Вскоре результатная строка высветила: «Нет информации». Цэрэушники озадачились и сели думать, как поступить дальше.

Сначала они решили, что компьютеры не в порядке, и принялись стучать по компьютерным кожухам, чтобы компьютеры их послушались и починились. Однако строка результата упорно высвечивала: «Нет информации».

Отчаявшись починить компьютеры самостоятельно, цэрэушники вызвали мастера по ремонту компьютеров. Тот, осмотрев компьютеры, заверил, что устройства работают нормально, только некоторые компьютерные кожухи отчего-то помяты. Тут цэрэушники по-настоящему взволновались: чтобы в компьютерах не было информации о каком-нибудь человеке, такого на их памяти не случалось! Наверное, решили цэрэушники, доктор Чонг из ряда вон экстремальная и выдающаяся личность, если информация о нем отсутствует даже в компьютерах Центрального Разведывательного управления.

Удостоверившись, что компьютеры работают исправно, цэрэушники заварили себе крепкий кофе со сливками и сели думать, где раздобыть информацию о детстве доктора Чонга. И вот что надумали.

«А что, – надумали цэрэушники, – если опросить людей, знавших доктора Чонга в детстве, а потом поместить информацию в компьютер? Тогда мы наберем в строке поиска «доктор Чонг» и получим ответы на вопросы».

Так они и сделали: поехали в провинциальный городок, в котором доктор Чонг провел детство, отрочество и юность, и опросили товарищей доктора Чонга, его учителей, соседей, родственников и просто знакомых. Во время опросов цэрэушники держали руки в карманах, в которых находились диктофоны, на которые записывалось все, что говорили товарищи, учителя, соседи, родственники и просто знакомые доктора Чонга.

Когда цэрэушники возвратились из командировки, они передали кассеты от диктофонов в специальный отдел Центрального Разведывательного управления, занимающийся переводом диктофонных записей в компьютер.

Перевод диктофонных записей в компьютер – сложная техническая процедура, на описании которой я не стану останавливаться. Скажу только, что одни работники слушают кассеты и одновременно набирают прослушанный текст на компьютерной клавиатуре, другие работники помещают полученные секретные файлы в глобальную справочную систему, в которой с этими секретными файлами могут ознакомиться желающие. Желающих называют хакерами. Ознакомиться с секретной информацией могут, разумеется, не только хакеры, но и сами цэрэушники.

После того, как сложные технические процедуры были выполнены, утомленные ожиданием цэрэушники набрали в строке поиска «доктор Чонг» и получили желаемое: полную информацию о том, как из обыкновенного маленького мальчика вырос матерый фармацевтический террорист.

Оказалось, что доктор Чонг, хотя и походил на обыкновенного маленького мальчика, обладал характерной особенностью, выделявшей его из окружающей толпы. Если другие мальчики интересовались кто чем: один плаванием, другой музыкой, третий вообще ничем не интересовался, – то доктора Чонга интересовал обмен. Доктор Чонг с детства обожал меняться, причем менялся всегда так, что обязательно оказывался в выигрыше. Он интуитивно выделял мальчиков, которые меняться не умеют, и потому всегда оказываются в проигрыше, и менялся именно с ними.

Сначала доктор Чонг менялся на фантики от жвачки. Он обменивал менее ценные фантики на более ценные, или обменивал один фантик на два фантика. Даже обменивая два фантика на один, он все равно оказывался с приварком, потому что два фантика были совсем никчемные, а один фантик очень даже кчемный. На один такой кчемный фантик доктор Чонг впоследствии мог выменять три фантика попроще. Тех, кого доктор Чонг оставлял с носом, он в глубине души презирал, не понимая, как можно выменивать фантики настолько неправильно. Что бы доктор Чонг делал без олухов Царя Небесного – если бы все мальчики были такими же способными, как он сам!

Когда комната оказалась полностью завалена фантиками, доктор Чонг утерял к фантикам интерес: детство прошло, наступило отрочество.

В отрочестве доктор Чонг начал коллекционировать марки: фантики из дома исчезли, а от марок не стало отбоя. Марки были разноцветными, они лежали в кляссерах – это такие специальные альбомы для марок, вы знаете, – лежали в целлофановых пакетах на полках, лежали на полках без целлофановых пакетов, а когда марки сдувало на пол сквозняком, лежали на полу. Но марки не принесли доктору Чонгу счастья: стало у него марок больше, чем у всех мальчишек в доме, что с того?

За марками последовали монеты – их, по крайней мере, не сдувало сквозняком, хотя в отличие от марок монеты были тяжелыми. Когда доктор Чонг спешил в заранее условленное место меняться с очередным олухом Царя Небесного, то сгибался под тяжестью сумки с монетами, такими они были тяжелыми. Нет худа без добра: в результате переноски тяжестей у доктора Чонга окрепли руки: они стали такими мускулистыми, что когда один олух захотел отнять у него сумку с монетами за бесплатно, доктору Чонгу удалось настолько сильно размахнуться и засадить нападавшему в ухо, что олух не выдержал и предпочел ретироваться, оставив принесенные монеты на милость победителя.

Отбирать монеты за бесплатно доктору Чонгу не понравилось. Злоупотреблять физической силой он с детства не любил. Доктор Чонг не любил насилие, а предпочитал сметку и выдержку, поэтому с олухами Царя Небесного договаривался полюбовно. Однако, во избежание нападений, приходилось быть осторожным.

Пораскинув мозгами, доктор Чонг договорился с одним очень сильным мальчиком, и тот за несколько фантиков стал доктора Чонга повсюду сопровождать. Этот мальчик, несмотря на то, что был сильным, тоже был олухом Царя Небесного, только не догадывался об этом: мальчик мог попросить с доктора Чонга больше фантиков, а попросил меньше, а часто вообще не брал с доктора Чонга фантики, говоря, что сопровождает того по дружбе. Это нравилось доктору Чонгу: нравилось не то, что мальчик с ним дружил, а то, что дружба обходится доктору Чонгу дешево, всего в несколько фантиков.

Теперь, когда доктор Чонг шел обмениваться монетами, то не боялся, что их отберут. Некого стало бояться – его сопровождал верный телохранитель, который в обиду доктора Чонга не давал. Видя рядом с доктором Чонгом настолько сильного мальчика, другие мальчишки не пытались силой отобрать монеты, а смиренно обменивались. Тут надуть доктора Чонга было трудно, практически невозможно: глупые мальчишки расставались с ценными монетами, а взамен, как всегда при обмене с доктором Чонгом, получали монеты похуже.

За коллекционированием монет минуло отрочество и наступила юность.

Эпизод девятый: Переправа, переправа...

– Все, доскажу потом. Привал окончен, – Дюваль Дювала принялся упаковывать оружие и амуницию.

Никитка критически оглядел полуразрушенный мостик, и ему стало нехорошо: в области желудка, печени, легких и селезенки самопроизвольно возникли острые хронические боли. Переправляться с такими хроническими болями через пропасть нечего было думать.

– Смелей, смелей, боец, – видя его угнетенное состояние, подбодрил спецназовец.

– Дяденька Дювала, а мостик не рухнет? – жалобно промямлил боец.

Спецназовец взглянул пристальней:

– Конечно, рухнет. Не помню ни одного мостика в джунглях, чтобы он своевременно не рухнул в пропасть. Но ты, парень, не бойся – от этого еще никто не умирал.

Никитка вспомнил, что видел такие или очень похожие мостики неоднократно – в других фильмах, разумеется. Повспоминав еще, он пришел к выводу, что всякий раз, когда мостиками в джунглях пользовались, они обваливались. Однако жертв не случалось: в последний момент главные положительные герои успевали допрыгнуть до края скалы или уцеплялись за пролетающий мимо вертолет. Если в вертолете сидел главный отрицательный герой и стрелял по главным положительным героям из снайперской винтовки с глушителем, тогда у сорвавшихся с вертолета героев за плечами оказывался парашют: главные положительные герои все равно спасались. Хотя Никитка не был уверен относительно второстепенных, а тем более главных отрицательных героев, но они с Дюваль Дювала главные положительные герои, так что бояться нечего!

Однако Никитка все равно боялся. Он подошел к краю пропасти и глянул вниз... Жуть! И голова кружится. А мостик такой хлипкий, даром что телевизионный, – кажется, готов обвалиться от первого дуновения ветерка.

В добавление к его страданиям поблизости появилась «Айва». Падальщица, предчувствуя лакомое зрелище, кружила над пропастью – видимо, выбирала местечко поудобнее. Вскоре пристроилась на одной из веревочных перил.

«Ей что... она, если мостик обвалится, взлетит и была такова», – позавидовал Никитка.

Когда «Айва» появилась, он сначала обрадовался, что переправа отменяется: нельзя же переправляться через пропасть и одновременно следить за тем, чтобы «Айва» не наводила на тебя смертельный экран. Папа увидит и все... ваши не пляшут. Зачем Никитке добираться до другого берега, если мальчик исчезнет? Однако, заглянув в телевизор, Никитка обнаружил, что маленькая комната пустует: папа не пришел, иначе точно обосновался бы на любимой софе.

Эйнштейн был прав, утверждая, что время течет для разных людей с разной скоростью: здесь солнце готово скрыться за горизонтом, а там, в Никиткиной квартире, дневные лучи ярко освещают стены. Часы над софой показывают без двадцати пять, то есть папа покинул квартиру не более пяти минут назад. Непосредственная опасность от телевизора Никитке не угрожает, значит, уважительная причина отменить переправу отсутствует. Какая жалость!

– Слушай внимательно и запоминай, парень, – приступил к инструктажу бывалый спецназовец. – Ты идешь спереди, я страхую сзади. Внимательно смотри под ноги перед тем, как наступить на доску. В пропасть не смотри, закружится голова. Ничего не бойся. Если со мной что-то случится, остаешься за командира. Выполнить задание и доложить командованию. Место дислокации квадрат Эйч-пятнадцать. Позывной Скорпион. Повтори.

– Место дислокации квадрат Эйч-пятнадцать. Позывной Скорпион.

– Ну, с Богом...

Никитка, поправив на плече огнемет, который дал ему Дюваль Дювала, сделал первый малюсенький шажок. Ну и высотища! Сделав второй шажок, захотел как можно скорее возвратиться обратно. Мальчик совсем было надумал возвращаться, как получил удар в спину гранатометом.

– Не нарушай строевого шага, боец, – донесся из-за спины ободряющий окрик.

Никитке сделалось поспокойней: с Дюваль Дювала не пропадешь, он не в таких переделках бывал! Как-никак специальное штурмовое подразделение воздушной пехоты «Дабл-Ю», это вам не хухры-мухры.

Приободренный Никитка дошагал до середины пропасти, не забывая проверять ногой особо сомнительные доски. Те доски, которые были ненадежны, перешагивал; в пропасть, как и учил Дюваль Дювала, не смотрел. Однако, дойдя до середины, столкнулся с проблемой, как отпугнуть «Айву» – упрямый телевизор навыворот продолжал сидеть на пригретом насесте, мешая проходу.

– Кыш отсюда, – прошипел Никитка, которому было не до того.

«Айва» не шелохнулась.

– Лети отсюда, индюшка проклятая! – крикнул мальчик раздраженно. – Проход не загораживай.

«Айва» встрепенулась, легонько зашевелила конденсаторами, приподнялась... потом передумала и как не бывало уселась на прежнее место.

Тут Никитка не на шутку вспылил.

– Вот я тебя, гадина! Поймаю, на запчасти разберу! – заорал он что есть мочи и топнул ногой.

Доска, на которой мальчик стоял, переломилась, и Никитка полетел в пропасть... Вы только не волнуйтесь, летел Никитка недолго, потому что висевший за плечами огнемет зацепился за доски. Иногда полезно иметь за плечами огнемет. В результате падения нижняя половина Никиткиного туловища, не успевшего даже как следует ойкнуть или вскрикнуть «Мама, я больше не буду, только вытащи меня отсюда!», повисла над пропастью.

Вредная «Айва» снялась с места и приблизилась к месту происшествия, развернув экран вниз. Если бы кто-нибудь наблюдал зрелище из маленькой комнаты, то увидел Никиткины ноги, свободно свисающие над бурлящим далеко внизу водным потоком.

Как хорошо, что у Никитки был такой надежный и опытный напарник! Не успел мальчик ничего сообразить и как следует испугаться, как уверенный в себе голос посоветовал:

– Теперь выбирайся.

Хорошо сказать – выбирайся. Хотелось бы знать, как.

– Не получается, дяденька Дювала.

– Получится. Если тебе трудно, подумай о семье. Или о Родине. Чего больше всего боишься, о том и подумай.

Больше всего на свете Никитка боялся не семью и не Родину, а школьную директрису. Никитка представил, что бы сказала школьная директриса, увидев Никитку висящим над пропастью с огнеметом за плечами, – наверное, вызвала родителей в школу. Ая-яй-яй!

Мальчик напрягся и начал потихоньку подтягиваться, ползком выбираясь на оставшиеся целыми доски. Ему было очень неудобно, с огнеметом за плечами и четверкой по физкультуре: прежде чем удалось подтянуться, подстегивая себя мыслями о школьной директрисе, прошло не менее десяти минут. Но удалось же!

Оказавшись на мосту, мальчик принялся судорожно хватать ртом воздух и встряхивать ресницами, с которых стекал пот. Но отдыхать было некогда.

– Продолжаем движение.

– Доски слабые, – пожаловался Никитка, пытаясь выиграть минутку для отдыха.

– Действительно слабые, – согласился спецназовец и в доказательство пнул ногой чересчур, по его мнению, слабые доски.

На сей раз переломилась не одна доска, а целый мост: в том месте, где пнул широкоплечий спецназовец, все веревки лопнули одновременно. Мост, разорванный на две половины, стремительно разошелся в разные стороны.

– Мама, я боюсь! – успел-таки со второй попытки пискнуть Никитка.

– Бойцы специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю» не сдаются даже в безвыходных ситуациях! – неустрашимо прокричал в ответ Дюваль Дювала.

– Аааааааааааа! – слились их голоса воедино.

Никитка успел ухватиться за веревку и, цепляясь за нее, стремительно полетел вниз – навстречу противоположному берегу. Он понимал, что сейчас со всей силы шандарахнется о скалу, и приготовился.

Удар был в самом деле силен. Никитка чуть не выпустил веревку из рук, но осознав, что падение завершилось, вцепился в нее с удвоенной энергией.

С выводами насчет огнемета мальчик поторопился – иногда совсем не полезно иметь огнемет за плечами. Теперь огнемет тянул немалой тяжестью в пропасть, но сбросить обременительное оружие с плеч Никитка не мог.

Подлая «Айва», стараясь не пропустить ни одного драгоценного кадра, кружила рядом.

Откуда-то снизу раздались спасительные крики «Де-е-ржись, парень!» – значит, Дюваль Дювала спешит на помощь. Никитка повеселел: оставалось продержаться недолго. Однако сделалось совсем невыносимо: мальчик чувствовал, что веревка вот-вот выскользнет из рук, так было тяжело.

С каждой секундой становилось тяжелее и тяжелее. Удивительно, но тяжелей было почему-то с правой стороны. Скосив глаза, Никитка увидел причину непомерно возросшей тяжести: причина заключалась в том, что в правую Никиткину ногу, как клещ, вцепился пришедший-таки ему на помощь спецназовец. Наверное, Дюваль Дювала не успел вовремя ухватиться за веревку и теперь, перед тем как спасти Никитку, крепко двумя руками держался за его ногу – точней, за ботинок на правой Никиткиной ноге.

В этот момент спаситель посмотрел вверх, и взгляды напарников перекрестились. В глазах спецназовца Никитка прочитал непоколебимое мужество и готовность прийти на помощь товарищу в ту минуту, как прикажет Родина.

– Де-е-ржись, парень! – подбадривал, не выпуская Никиткиного ботинка из рук, Дюваль Дювала.

Никитка держался – секунды, наверное, три... но скорее всего, две. Такой тяжести ему было не выдержать, но мальчик держался. В этот момент шнурок на его правом ботинке развязался, и Дюваль Дювала, так и не выпустивший Никиткиного ботинка из рук, улетел в пропасть. Висеть школьнику стало заметно легче, зато начала мучить совесть.

«Все-таки Дюваль Дювала здорово помог тебе с телевизором, – повздыхав, намекнула Никитке его совесть. – Если бы не спецназовец, сгинул бы ты в этих проклятых телевизионных джунглях».

Эх, была не была! Где наша не пропадала!

Никитка разжал пальцы и устремился в пропасть вслед за попавшим в беду напарником. Хорошо, что часть высоты он уже пролетел вместе с веревочными перилами, иначе ни за что бы ему не уцелеть. Перекувыркнувшись несколько раз в воздухе, Никитка свалился в брызжущий пеной поток.

Во время его головокружительных воздушных кувырков «Айва» кружила возле и все бесстрастно, как заядлый папарраци, фиксировала.

Папарраци – это фотографы, охотящиеся за неприличными кадрами. Они специально выслеживают голливудских актеров, чтобы сделать скандальный снимок: например, когда актер зевает, проливает соус на рубашку или выходит из туалета. Если ученик средней образовательной школы падает в пропасть, тоже сгодится. Хотя лучше, конечно, чтобы в пропасть падала выдающаяся личность – знаменитый бейсболист или Папа Римский. Потом эти снимки папарраци продают газетам и получают за них большие деньги.

Оказавшись в воде, Никитка первым делом пошел ко дну, однако до дна не доплыл, потому что течением его выбросило на поверхность. В горных реках течение такое сильное, что напоминает экспресс – не успеешь как следует утонуть, глядь, а тебя уже снесло метров на сто пятьдесят или четыреста.

С залепленными водой глазами, барахтающийся и растерянный, Никитка ухватился за первое, что попалось под руку. Первой под руку попалась любопытствующая «Айва», вслед за Никиткой опрометчиво спустившаяся к воде.

«Теперь-то я тебя из рук не выпущу», – мелькнула мысль.

Глотнув воздуха, мальчик ухватился на шнур спасительного электроприбора. «Айва» навыворот зашумела конденсаторами и попыталась улизнуть, но Никитке того и было нужно. Пытаясь вырваться, «Айва» поддерживала Никитку на поверхности, тогда как речной поток мчал их вперед с безудержной скоростью. Сейчас Никитка напоминал себе воднолыжника, скользящего по бурлящей поверхности вслед за катером, только катером Никитке служил телевизор навыворот, а вместо лыж он использовал единственный оставшийся на ноге ботинок. С ботинками ему, скажем прямо, с самого утра не везло.

«Айва» была развернута экраном вперед: скользя на одном ботинке, мальчик мог смотреть телевизор. Было довольно удивительно наблюдать свою квартиру в такой неподходящий момент. Дома ничего не изменилось – папа еще не пришел, а часы над не заправленной софой показывали без пяти пять. Как хорошо, что папы не было дома! Если бы папа увидел, как Никитка катается по обрывистой горной реке на одном ботинке, он бы точно не поверил своим глазам и погубил попавшего в переделку ребенка. На всякий случай – вдруг повезет? – Никитка подтянул «Айву» поближе и попытался сунуть голову в экран. Нет, экран оставался твердым: сегодня попасть домой не получится.

Издали до Никиткиного уха донеслись пронзительные вопли с предложениями о помощи. Через минуту стало ясно, что кричит Дюваль Дювала, голова которого промелькнула над поверхностью воды метров за двести впереди Никитки. Никитка больно дернул электрического коня за транзисторы – тот прибавил ходу, и вскоре они поравнялись с глотающим брызги спецназовцем.

– Хватайтесь, дяденька Дювала!

Спецназовец ухватился за телевизор. Электроприбор, подвергнутый двойной нагрузке, заметно просел, но выдержал.

«Хорошие телевизоры делают вьетнамцы, – порадовался Никитка. – На совесть...»

Он начал примериваться, как бы причалить к берегу, когда услышал многоголосый гул вдали, будто дорожно-ремонтная бригада включила под окном несколько отбойных молотков. Водяная пыль над потоком сделалась выше, а течение быстрее. Никитка понял, что впереди водопад. Если главные положительные герои сваливаются в горную реку, то внизу по течению их всегда поджидает величественный водопад – мальчик уже не сомневался.

Эпизод десятый: Папины мозги съезжают набекрень

Папа, собравшийся захлопнуть входную дверь, вспомнил-таки о включенном телевизоре, кряхтя снял обутые ботинки и поплелся в маленькую комнату. К его удивлению, экран застилала сплошная чернота: телевизор был выключен. Папа решил, что незаметно для себя выключил телевизор… Ну выключил и выключил – только не следовало перепроверять, выключен ли телевизор, потому что тогда не пришлось бы лишний раз снимать, а потом и обувать ботинки. Сетуя на хроническую забывчивость, папа повторно обулся и аккуратно запер дверь на два замка.

На самом деле телевизор был не выключен: как вам известно, Никитка и Дюваль Дювала затянули его покрывалом изнутри, поэтому экран казался черным, как если бы телевизор был выключен. Ничего этого папа не знал, поэтому и подумал, что телевизор выключен. Было без двадцати пяти пять – следовало поспешить, а то продленка закроется.

Школа, в которой учились дети, стояла сбоку от их четырнадцатиэтажного дома. Зайдя на школьную территорию, огороженную забором из металлической сетки, папа увидел одного из своих детей: Егора или Дениса. папин ребенок вместе с другими мальчишками увлеченно играл в классики.

«Надо сказать, чтобы прекратили играть в девчоночьи игры, – подумал папа. – Пусть лучше в преферанс играют… Игр мало, что ли?».

Второго ребенка видно не было, потому что он находился за углом школы. Воспитательница продленки предусмотрительно расположилась посредине, чтобы наблюдать играющих детей и с той, и с другой стороны. Папа не стал приближаться к воспитательнице – еще начнет жаловаться, что Егор кашу не доел или с Денисом в столовой слишком громко разговаривал. Татьяны ему мало, что ли?.. Татьяной звали Никиткину, Егоркину и Денискину маму, но папа запросто называл ее Татьяной – ведь папа был взрослым, как и мама.

Разбираться, почему Егор не доел кашу или громко разговаривал с Денисом, папе было глубоко неинтересно: у него была куча более важных дел. После рабочего дня папа недоспал и, перед тем как посмотреть вечернее кино, собирался урвать еще пару часиков. Если же кино окажется плохим, папа планировал поработать за компьютером, до двух или до трех ночи. Никиткин папа работал писателем, поэтому часто работал до двух или трех ночи, а на работу ходил только затем, чтобы отнести готовую рукопись в издательство – в такие дни возвращался домой злой и жаловался, что издатели хуже футболистов. Если папе удавалось напрячь силу воли, он не включал вечернее кино, а сразу принимался за работу, то есть за написание новой рукописи – тогда папа ложился спать не в два или в три ночи, а всего лишь в час, и наутро поднимался в одиннадцать бодрый и выспавшийся. Взрослые могут ложиться в постель, когда захотят... за что им счастье такое?

Издали кивнул воспитательнице, папа притормозил. Егор или Денис, играющий в классики, увидел папу и что-то прокричал за угол школы, откуда немедленно выскочил Денис или Егор. Вдвоем они вприпрыжку помчались за портфелями, сваленными в кучу. Когда дети приблизились, папа наконец смог различить, кто из детей Денис, а кто Егор: у Дениса на носу было маленькое красное пятнышко, а у Егора его не было.

– Ну, гаврюндели, какие оценки наполучали? Признавайтесь, – строго спросил он для проформы.

– Мммм-а, – в раздумьях стал крутить пальцем у лба Егор.

– Ннннн-а, – в раздумьях стал ковырять пальцем в носу Денис.

После этого оба заговорили одновременно.

– Я не помню, что получил, но по труду Саша сделал такой самолетик из бумаги, училка поставила ему пять, а мне ничего, на обед дали яблоко и абрикосовый джем, когда он полетел, чуть не улетел в коридор, потому что я делал паровоз, но не хватило времени, не смогу угостить тебя яблоком, потому что его съел, по чтению не спросили, но завтра снова будет труд, я доделаю, если по математике ничего не зададут, покажу Сашин самолет, вафли съел сразу, – говорил Егор.

– Папа не слушай, Егор врет, он в коридор не улетел, а мне поставили четыре по чтению, но стих я не запомнил, а паровоз он бы все равно не сделал, тоже угощу джемом, тебя или маму, а по чтению задали полстраницы, паровоз у него косой, я тоже делал самолетик, но у Саши самолет лучше, потому что у меня реактивный, а яблоко красное и я им тебя угощу, зато писали четвертную контрольную, а бумага для самолета слишком тонкая, – говорил Денис.

Папа почувствовал, что мозги у него съезжают набекрень – покрутил головой, но это не помогло. Придавленный полученным от детей объемом информации, кое-как доплелся до квартиры и дрожащей рукой нашарил в кармане ключи.

– Никита или мама дома? – спросили близнецы одновременно.

– Дома никого нет, – твердо ответил папа. – Вы, кстати, старшего охламона не видели? Может, возле школы гуляет?

Никто из близнецов Никитку не видел.

Удивительно, но телевизор в маленькой комнате по-прежнему работал, хотя папа отчетливо помнил, что перед уходом проверил, выключен ли он. Телевизор был выключен. Это было десять минут назад! Не мог же папа позабыть, что было десять минут назад?! Не выключить телевизор перед уходом из дому – форменное безобразие! Нет, с папиной памятью положительно творилось невообразимое.

Это от недосыпания, решил папа. Обессиленный и не обращая внимания на продолжающий работать телевизор, бедняга рухнул на софу, и ему стало все равно. Папа закрыл глаза и через секунду заснул.

Эпизод одиннадцатый: Спецназовская куртка и Инструкция по выживанию

Никитка открыл глаза и проснулся. Наступило утро. В джунглях весело гомонило тропическое зверье. Лучи свежего утреннего солнца, прорываясь сквозь завесу листвы, спускались на поляну пронзительно ласковыми нитями.

Прямо над головой Никитки возвышалась поросшая кустарником скала, с которой низвергался бурлящий пенный поток. Это был водопад, с которого вчера вечером они с Дюваль Дювала так удачно сверзились. Как только живы остались, уму непостижимо – по высоте водопад превышал Останкинскую телебашню.

Низвергнувшись со скалы, поток превращался в спокойную тропическую реку с прозрачной водой и отлогим песчаным берегом. Из воды выпрыгивали тропические рыбы, а над водой мелькали тропические стрекозы. Ни крокодилов, ни «Айвы» заметно не было – и слава Богу: можно было надеяться, что крокодилы в реке не водятся, а мятежный электроприбор за вчерашний хлопотный вечер притомился и даст мальчику время на размышление. Нужно же и телевизорам время для профилактического отдыха!

Тут Никитка заметил, что из дула огнемета торчит... банан. Никитка и забыл, что находится в дозоре – Дюваль Дювала назначил его часовым на первую половину ночи.

Часовой – это отдельно стоящий боец, который наблюдает за тем, чтобы к лагерю, где отдыхают остальные бойцы, никто незаметно не подкрался. Когда на лагерь нападают враги, часовой первым поднимает тревогу. Увидев врагов, часовой должен как можно громче закричать, а если враги уже перерезали ему горло, как можно громче выстрелить из пулемета. Так другие бойцы узнают, что на их лагерь совершено нападение, проснутся и придут часовому на выручку.

Во вторую половину ночи должен был дежурить сам Дюваль Дювала, но, скорее всего, проспал – никто Никитку на его боевом посту не заменил. Сам Никитка тоже заснул, хотя с непривычки трусил.

Не приведи вам Господи оказаться в ночных джунглях! Темнотища кругом непроглядная, и чудятся звери. Повсюду раздаются многообещающие звуки: хрум-хрум... ааааах... мрр-р-р... Никитку сначала озноб колотил от страха, но мальчик плотней прижался спиной к толстому, обвитому лианами стволу баобаба, а спереди выставил огнемет. И на душе сразу стало спокойнее. Вскоре Никитка сообразил, что ничего страшного не случится, если прикрыть глаза, которые все равно слипаются. Прикрыв глаза, ему подумалось, что с огнеметом бояться нечего: если и подкрадется какой-нибудь зверь, то не успеет Никитку укусить, как Никитка шмальнет в зверя из огнемета – как почувствует, что зверь начинает кусать, так сразу проснется и шмальнет, только и делов. С мыслью не забыть шмальнуть в зверя из огнемета, успокоенный ребенок заснул.

Ночью его никто не побеспокоил: звери не были такими дураками, чтобы приближаться к вооруженному часовому. Хотя торчащий из дула банан свидетельствовал: какой-то шутник здесь побывал – не мог же банан свалиться с бананового дерева прямо в дуло огнемета, тем более что и бананового дерева поблизости не было. Никитка решил, что банан в огнеметное дуло засунули макаки. Ну погодите, макаки, он до вас доберется!

Сладко потягиваясь, набравшийся сил часовой поспешил в лагерь. Как он и предполагал, Дюваль Дювала проспал свою очередь идти в дозор: сейчас спецназовец чутко сопел на земле, укрывшись маскхалатом и подложив под голову автомат. Никитка потормошил спящего за плечо:

– Дяденька Дювала, вставайте. Утро.

Спецназовец вскочил мгновенно, будто с вечера не сомкнул глаз.

– А?.. что?.. Два часа на умывание, – скомандовал он решительно. – После чего выдвигаемся в квадрат Эйч-пятнадцать, пункт основной дислокации.

Полный бодрости и здоровья, Дюваль Дювала надумал принять водные процедуры: обнажился по пояс и занялся поисками зубной щетки, затерявшейся во время вчерашних приключений. Теперь спецназовец не казался таким могучим, как раньше. В одежде Дюваль Дювала выглядел крепышом с плечами в два раза шире, чем у нормального человека, а без одежды – самым нормальным человеком, даже несколько более щуплым, чем нормальный человек: с мягким животиком и растительностью на ногах. Только полосатая раскраска на аскетическом лице смотрелась по-прежнему угрожающе.

Сначала Никитка не мог понять разительной перемены в спецназовском облике, но потом обратил внимание на спецназовскую куртку напарника. Это была очень выразительная куртка: помимо множества карманов, застегивающихся на молнию, куртка надувалась воздухом, отчего придавала своему владельцу сходство с тяжелоатлетом. Плечи, некогда поразившие Никитку, оказались навесными: спецназовец мог надевать или снимать их по собственному усмотрению. Никитка решил: неплохо бы заиметь надувную куртку, а еще лучше – надувной школьный пиджак, тогда старшеклассники побояться его обижать.

Заметив интерес мальчика к экипировке, Дюваль Дювала пояснил:

– Стандарт НАТО.

Никитка не стал возражать: надо значит надо. Еще бы не надо!

Обнаружив зубную щетку, спецназовец умчался к воде, а Никитка продолжил осмотр куртки. В одном из ее многочисленных карманов обнаружилась прелюбопытнейшая книженция: Инструкция по выживанию бойца подразделения «Дабл-Ю» на английском языке. Никитка очень неплохо знал английский язык, хотя не настолько хорошо, чтобы на нем читать или разговаривать: он английский в школе изучал, а еще два раза в неделю посещал репетитора.

За время знакомства с Дюваль Дювала Никитка привык к тому, что американец разговаривает на русском языке. Согласитесь, удобно, когда американцы разговаривают на русском языке, как все нормальные люди. Особенно здорово, что не нужно ходить к репетитору. Нет, у дублированных фильмов имеются достоинства. Конечно, в случае дубляжа не известно, какой голос был бы у настоящего Дюваль Дювала, ведь его роль теперь озвучивает другой актер – русский... Не беда: Никитка, например, к этому голосу сразу привык. Очень хороший у русского актера голос, разве только иногда пришептывает и декламирует с одной интонацией, но в целом очень даже приятный.

Дублирование дублированием, но книжка-то на английском. Вместо голоса иностранного актера можно записать голос русского актера, но чем прикажете заменить, к примеру, изображение письма? Вот главная героиня положила раскрытое письмо на обеденный стол. К столу подъезжает камера, и зрители могут прочитать, что в этом письме написано. Однако письмо на английском! Те, кто репетитора не посещал и английским не владеет, рискует ничего не понять. Только вы не волнуйтесь, специально для необразованных зрителей внизу экрана бегущей строкой показывается текст письма или голос актрисы зачитывает его за кадром, хотя сама актриса в это время, находится на кухне или принимает ванну.

В Никиткином сериале бегущей строки для подобных случаев предусмотрено не было. Поэтому, стоило Никитке взять книжку в руки, голос Дюваль Дювала, совсем рядом и как бы ниоткуда, произнес:

«Инструкция по выживанию бойца подразделения «Дабл-Ю». Совершенно секретно. Отпечатано в трехстах экземплярах. Распространяется по подписке».

Никитка обернулся посмотреть, не стоит ли Дюваль Дювала у него за плечом. Никого не стояло – Никитка слышал, как спецназовец полощется метрах в пятидесяти от него. После водопада река утихала и была не опасна. Никитка захотел искупаться, но купаться без присмотра запрещала мама.

– Здесь ящик с патронами к берегу прибило, – донеслось до Никитки со стороны реки. – А я ищу, ищу, никак не найду.

Заинтригованный Никитка раскрыл книжку посередине. Предложения были написаны на чистейшем английском языке с оксфордским акцентом. Никитка разобрал в них одни артикли, но тот же знакомый невесть откуда взявшийся голос дублирующего актера принялся, как только Никитка раскрыл книжку, зачитывать по-русски:

«Совет двести тридцать первый. Никогда не оставляйте оружие без присмотра».

«Совет двести тридцать второй. Не забудьте взять в джунгли толстую иголку с суровой ниткой. При необходимости будет чем заштопать рану».

«Совет двести тридцать третий. Сложите стаканчики мороженого в герметичный полиэтиленовый пакет и охладите в проточной воде. Так мороженое лучше сохранится в жаркую погоду».

Голос звучал не около Никитки, а как бы в его голове – это было удобно. Некоторое время Никитка только и делал, что увлеченно листал страницы. Эх, ему бы такие дублированные книги в папину библиотеку, Инструкцию по выживанию в особенности! На досуге надо будет прослушать ее целиком и постараться запомнить. Может, пригодится – кто его знает, сколько времени предстоит провести в опасных телевизионных джунглях.

От размышлений мальчика отвлек вернувшийся с купания Дюваль Дювала. Он сиял чистотой и нес на плече ящик с патронами, а в руке – сорвавшийся с Никиткиной ноги ботинок, который тоже прибило к берегу. Вчера, когда бойцов закружило в водопаде, можно было и голову потерять, честное слово.

– Будем завтракать.

И то дело – Никитка, пока обувался, порядочно проголодался.

Выложив из закромов съестные припасы, спецназовец критически обозрел их.

– Сардины, маслины, лангустины, все в консервированном виде. Хлеб. На десерт шоколад, пудинг, мороженое, кока-кола, однако не хватает горячего... Ты птицу вообще-то любишь? – спросил он, зачем-то беря в руки Никиткин огнемет и внимательно его изучая.

Никитка безмятежно кивнул.

– Хорошо прожаренную или с кровью?

– Средне прожаренную, – осторожно попросил Никитка.

Спецназовец подкрутил на огнемете регулятор и, прицелившись, полыхнул в сторону кустов. Из огнемета вырвался жаркий столб пламени. С веток сорвались и плюхнулись на землю два попугая средней степени прожаренности.

– Ешь, – заботливо сказал Дюваль Дювала, откладывая огнемет в сторону. – Только посолить не забудь.

Никогда еще Никитка не пробовал попугая вкуснее.

За завтраком Дюваль Дювала продолжил и завершил поучительный рассказ о судьбе матерого фармацевтического террориста доктора Чонга.

Эпизод двенадцатый: Университеты доктора Чонга

За коллекционированием монет минуло отрочество и наступила юность.

Доктор Чонг повзрослел, но нисколько не изменился. Да и как он мог измениться? Люди, когда вырастают, становятся старше, но сами при этом нисколько не меняются. Если человек в детстве приставала или задавака, будьте уверены, что и взрослым дядечкой он таким же приставалой или задавакой и останется. Это детям не заметно, а взрослым еще как заметно!

Окончив школу, доктор Чонг поступил в институт. В какой институт, спросите вы? Совершенно не важно, в какой, потому что к тому времени доктор Чонг осознал, в чем его основная ошибка. Уж конечно не в том, что он поступил в неправильный институт: основная ошибка доктора Чонг состояла в том, что раньше он коллекционировал фантики, марки и монеты, тогда как проще всего коллекционировать обыкновенные деньги, на которые можно купить и фантики, и марки, и монеты – все, чего душа пожелает.

С тех пор, как доктор Чонг осознал свою основную ошибку, он принялся коллекционировать деньги. Коллекционировать – в смысле накапливать: он и в институте учился с мыслью, не как бы чему-нибудь полезному обучиться, а как бы поскорее накопить побольше денег – ведь в институтах люди в основном учатся, а не накапливают деньги. Учеба тяготила доктора Чонга, который предпочел бы сразу накопить денег, однако, чтобы накопить, требовалось зарабатывать, а доктор Чонг еще не придумал, на чем можно быстро и много заработать, поэтому присматривался и анализировал: в голове его крутилось множество планов, пока еще неосуществимых, хотя доктор Чонг надеялся, что когда-нибудь они осуществляться.

Во время учебы доктор Чонг не забывал зарабатывать деньги, но это были какие-то несерьезные заработки: обыграть сокурсника в карты, перепродать магнитофон. Доктор Чонг понимал, что рожден для серьезных, очень серьезных денег, и кропотливо к этому готовился. Он верил, что со временем займется солидным бизнесом.

Бизнес – это искусство зарабатывать деньги. Одни люди работают ради того, чтобы прокормить семью, другие люди – для того, чтобы зарабатывать деньги. Кому-то зарабатывать деньги кажется неинтересным, но доктору Чонгу это занятие нравилось: он даже представить не мог, что другим людям это занятие может не нравиться. Таких людей он считал олухами и неудачниками: если люди не зарабатывают деньги, конечно же, они олухи и неудачники, это всем понятно. Самого доктора Чонга к олухам было отнести никак нельзя, потому что в сравнении со своими одногодками он имел много денег.

После окончания института доктор Чонг занялся бизнесом: кроме бизнеса, его по большому счету ничто не интересовало. Сначала торговал, чем придется: это называется периодом первоначального накопления капитала. Торговля чем придется приносила деньги, но не приносила удовлетворения, потому что зарабатывал на торговле доктор Чонг, как ему казалось, слишком мало и слишком нерегулярно. Многое в торговле зависело от случайностей: от того, какое настроение у покупателя, какая политическая и экономическая ситуация в мире и тому подобного. Любое изменение могло повредить бизнесу, а доктор Чонг искал отрасль не только прибыльную, но и устойчивую.

Среди прочего, чем торговал доктор Чонг, были таблетки от динозавров.

Кому нужны таблетки от динозавров, спросите вы, ведь динозавры давно вымерли вследствие попадания в Землю огромной кометы, как утверждают одни ученые, или вследствие общего оледенения климата, как утверждают другие? А вот и нет: вымереть-то они действительно вымерли, но это в реальной жизни, а в кинематографе вовсе не вымерли. Смотрели фильмы, в которые динозавры, живые и здоровые, бегают за главными положительными героями или мирно охотятся на мамонтов? То-то и оно. В телевизионном мире динозавры не только не вымерли, а наоборот, так сильно за последние годы расплодились, что заполонили собой окрестности: как телевизор не включишь, сразу натыкаешься на динозавра. Бедным телевизионным персонажам житья от динозавров не стало: пойдешь в лес по грибы и ягоды, а тут на тебе – динозавр, залезешь в озеро освежиться, а из воды высовывает пасть любопытная доисторическая рептилия, выйдешь на балкон подышать свежим воздухом, а по улице шествует динозавр. Он, видите ли, в очередной раз проделал в клетке зоопарка дыру, чтобы отправиться на поиски прелестной девушки, которая убирает в его клетке мусор и в которую любвеобильное чудовище втюрилось по уши.

С расплодившимися динозаврами боролись, как могли: их в охотничьих хозяйствах и заповедниках отстреливали, но положения это не спасало. Какая радость в том, что одного динозавра застрелили, если второй преспокойно тобой отобедает? На этот случай придумали таблетки от динозавров. Придуманы же мази от комаров, почему не быть таблеткам от динозавров? Съедаешь таблетку – и можешь быть спокоен: ни один динозавр в течение полутора часов к тебе не подступится. Сложно сказать, как устроены эти таблетки: вроде бы, оказавшись в человеческом желудке, они производят излучение, крайне для желудка полезное, а для динозавра вредное. Динозаврам кажется, что от человека, проглотившего таблетку, лучше держаться подальше – слишком сильное излучение идет из желудка такого человека, вот они и держатся. Если в каком-нибудь фильме вы не увидите динозавра, знайте: персонажи этого фильма проглотили по таблетке от динозавров, иначе бы динозавры обязательно появились.

Доктор Чонг, наряду с мазями от комаров, водкой и другими нефтепродуктами, торговал таблетками от динозавров. Таблеток он продавал, как ему казалось, недостаточно много. И тогда доктор Чонг придумал...

«Что придумал?», – затаив дыхание, спросил Никитка.

«Сейчас узнаешь».

Доктор Чонг придумал следующее. Если таблетки от динозавров продаются недостаточно хорошо, рассудил доктор Чонг, нужно максимально увеличить количество динозавров. Если бы в лесах не было комаров, кто бы тогда покупал мази от комаров? Чем больше динозавров будет разгуливать по телевизионным джунглям, тем больше потребуется таблеток от динозавров. Следовательно, решил доктор Чонг, необходимо организовать ферму по разведению динозавров. Когда от динозавров житья не станет, каждый телевизионный персонаж вынужден будет вместе с утренним чаем или кофе принимать таблетку от динозавров. Тогда доктор Чонг разбогатеет еще больше.

Для того, чтобы организовать ферму по разведению динозавров, требовалось получить лицензию. Лицензия – это документ, удостоверяющий, что ты дал соответствующему чиновнику на лапу и теперь можешь спокойно заниматься своим делом. Если какой-нибудь другой проголодавшийся чиновник сунется с вопросом, а кто это разрешил тебе заниматься своим делом, показываешь ему лицензию: тогда чиновник от тебя отстает и идет искать бизнесмена без лицензии. Если бы лицензий не было, государственные чиновники умерли с голоду, а при системе лицензирования у них появляется шанс на выживание.

Заведует, к примеру, такой чиновник выдачей лицензий, а зарплата у него ох маленькая! На такую зарплату и прожить-то невозможно. Приходишь к нему за лицензией, а он лицензии не дает: объясняет, что так-то и так-то, таких-то документов не хватает. Приходишь с отсутствовавшими документами, а тебе снова от ворот поворот – так ходишь, пока не поймешь: надо чиновнику дать на лапу. Потому что зарплата у чиновника маленькая, а платить чиновникам большую зарплату государство не в состоянии. Короче, положи на лапу – получи лицензию.

Доктору Чонгу было хорошо известно, что такое лицензия, поэтому он в первый же визит по поводу получения лицензии дал на лапу – не кому-нибудь, а самому Заместителю Министра по вымершим рептилиям, была в Министерстве по борьбе с окружающей средой такая должность. Динозавры ведь, хотя и вымершие рептилии, однако и без доктора Чонга так расплодились, что настоятельно потребовали отдельного министерства. Министерство по борьбе с окружающей средой занималось разными связанными с окружающей средой вопросами: к примеру, как заразить тайгу радиацией, чтобы прекратить ее незаконные порубки, или как вырубить всю тайгу, чтобы нечего стало заражать радиацией. Вот с этим-то Заместителем Министра по вымершим рептилиям, который давно брал на лапу, доктор Чонг и познакомился. Они не только познакомились, но, можно сказать, подружились. Заместитель Министра смотрит: человек как будто хороший и толковый – не артачится и без лишних слов дает на лапу. И доктор Чонг тоже смотрит: Заместитель Министра хоть и государственный человек, а такой душевный – получив на лапу, сразу подписывает лицензию и даже ругает секретаршу, что та слишком бледно ставит на лицензию печать.

Познакомившись и подружившись, они пошли в ресторан, где стали непринужденно болтать на отвлеченные темы. За непринужденной болтовней речь незаметно зашла о бизнесе доктора Чонга и о его намерении открыть ферму по разведению динозавров – для чего, собственно, доктору Чонгом и требовалась лицензия.

– Ферма по разведению динозавров не помешает, конечно, – сказал Заместитель Министра по вымершим рептилиям, закусывая фаршированным карпачо. – Однако копать надо глубже. Вам, доктор Чонг, нужно вывести особую породу динозавров, на которых обычные таблетки не действовали бы.

– Как я на этом заработаю? – удивился доктор Чонг.

– А вы наймите ученых фармацевтов. Пусть они придумают такие таблетки, чтобы действовали. Тогда вы станете монополистом.

– А что? Это идея, – задумался доктор Чонг, ковыряя вилкой в утке по-пекински.

Если изготавливать обычные таблетки от динозавров мог кто угодно, то изготавливать новые таблетки смог бы только доктор Чонг: потому что – кто таблетки придумал, тот их и изготавливает. Можно продать права на изготовление таблеток другим бизнесменам, а самому сидеть и ничего не делать.

– А еще лучше, – размечтался Заместитель Министра по вымершим рептилиям, повторно закусывая, – чтобы динозавры разговаривали.

– Это-то зачем? – еще больше удивился доктор Чонг.

– А затем, что одними таблетками можно отгонять динозавров, а другими – заглушать их разговоры. Если, конечно, они – то есть динозавры, – начнут разговаривать... Да и вообще, говорящие динозавры – это круто.

– Хм... – призадумался доктор Чонг, имевший коммерческий нюх на бесплатные идеи.

Он даже отставил в сторону десерт – миндальное пирожное со свежей клубникой, – настолько крепко призадумался.

Этот малозначительный ресторанный разговор имел далеко идущие последствия. Почему, спросите вы? Потому что доктор Чонг прислушался к дружескому совету и устроил не только ферму по разведению динозавров, но и фармацевтическую лабораторию. Деньги на лабораторию инвестировал тот же Заместитель Министра по вымершим рептилиям. Ну разумеется, не личные деньги, потому что кто же инвестирует личные деньги? Заместитель Министра организовал доктору Чонгу государственный безвозвратный кредит, а взамен доктор Чонг пообещал Заместителю Министра половину прибыли со своей фермы. Государственный безвозвратный кредит – это когда берешь деньги у государства с обязательством отдать, а потом не отдаешь. Говорят, выгодная вещь.

На полученный государственный безвозвратный кредит Доктор Чонг нанял лучших фармацевтов и генетиков из тех, которые согласились работать задешево.

Работы в фармацевтической лаборатории, построенной в самом сердце джунглей, подальше от внимания экологической общественности, кипели по двадцать пять часов в сутки. Вскоре фармацевты придумали очень дорогую и, следовательно, выгодную таблетку от говорящих динозавров. Оставалось вывести самих говорящих динозавров.

Тут у доктора Чонга случалась заминка. Доктор Чонг не был генетиком и не мог сам вывести говорящего динозавра. Вот если бы говорящего динозавра можно было выменять, тогда бы у доктора Чонга конкурентов не было! Однако говорящих динозавров в то время даже в кинематографе не существовало, поэтому пришлось положиться на генетиков, которые не то попросту не торопились, не то саботировали великую задачу, поставленную перед ними работодателем. Короче, говорящего динозавра не выводилось. В свое оправдание генетики утверждали разное: то яйца у динозавров оказывались слишком продолговатыми, чтобы из них вывелось полноценное говорящее потомство, то говорящее потомство все-таки выводилось, но говорить при этом категорически отказывалось. Сами генетики никак не могли объяснить сей загадочный биологический феномен и руками разводили в недоумении. Попробовали, в целях получения говорящих особей, скрестить динозавра с попугаем, но динозавр оказался размером с попугая и в перьях, к тому же говорил тоненьким голосом: чтобы его услышать, приходилось прикладывать динозавро-попугая к уху или носить на шляпе, что было не слишком удобно. Такое потомство доктора Чонга не устраивало: ему нужно было страшилище, которого бы все боялись. Если никто не станет бояться, никто и таблеток не станет покупать, а единственной целью операции, затеянной доктором Чонгом, была массовая продажа таблеток запуганному населению.

За те месяцы, что генетики валяли дурака, доктор Чонг постарел и осунулся. Заместитель Министра по вымершим рептилиям, приехавший выведать, как продвигаются дела на ферме по выведению динозавров, нашел компаньона в отвратительном расположении духа.

Как человек многоопытный, ранее сталкивавшийся с людьми науки, Заместитель Министра прямо посоветовал доктору Чонгу расстрелять пару-тройку генетиков. В кабинете, где компаньоны беседовали, случайно оказалась включена громкая связь, и разговор был услышан в фармацевтической лаборатории – той самой, в которой генетики, не покладая рук, усиленно раздумывали. Сквозь стеклянную стену доктор Чонг и Заместитель Министра по вымершим рептилиям могли наблюдать, как генетики, до той поры усиленно раздумывавшие, внезапно очнулись и засуетились. Одни стали быстро капать на стеклянные полоски из пипеток, другие подливать раствора в изогнутые стеклянные колбы. В результате, к следующему утру новая порода динозавров была-таки выведена.

Все получилось как прописал доктор Чонг: динозавры, когда чуточку подросли, получились страшенными и говорящими – болтали без умолку и пуще огня боялись изобретенных фармацевтами таблеток. Доктор Чонг назвал говорящих динозавров медиазаврами. Бронтозавры и стегозавры уже были – не оставалось ничего другого, как назвать представителей новой выведенной породы медиазаврами. Дело оставалось за малым.

Уволив отличившихся генетиков – разумеется, без выходного пособия, – доктор Чонг со вздохом облегчения занялся разведением медиазавров. Их требовалось вывести как можно больше, чтобы обыкновенных динозавров в джунглях совсем не осталось, а остались одни медиазавры.

В течение нескольких лет ферма по разведению динозавров – то есть медиазавров – исправно функционировала, тем более что доктору Чонгу удалось внедрить в производство несколько ценных ноу-хау, иначе говоря, изобретений. На ферме высиживались медиазавриные яйца, из которых затем рождались медиазавриные детеныши. Некоторое время детеныши кормились на ферме, а когда подрастали, выпускались в джунгли. В джунгли медиазавриных детенышей выпускалось столько много, что постепенно медиазавры стали вытеснять другие породы динозавров. В этом нет ничего удивительного, потому что медиазавры оказались намного агрессивнее и свирепее динозавров других пород, к тому же это были говорящие динозавры, что добавляло им агрессивности: преследуя жертву, медиазавры могли уболтать ее до смерти. Медиазавры казались намного опаснее других пород динозавров еще потому, что не просто пожирали человека, как динозавры остальных пород, а утаскивали в логово: что происходило с пленником впоследствии, никто не знал, потому что обратно никто из плененных не возвращался.

По причине языковой свирепости медиазавров, чудо-таблетки от них охотно раскупались. Прежние таблетки оказались никому не нужны, потому что на медиазавров не действовали – всем требовались новые чудо-таблетки, изобретенные фармацевтами доктора Чонга. На каждый рубль, вложенный в разведение медиазавров, доктор Чонг начал получать три рубля прибыли от продажи чудо-таблеток: это был тот стабильный бизнес, к которому он с самого начала стремился.

«А вы, в подразделении «Дабл-Ю», принимаете чудо-таблетки от динозавров?» – спросил Никитка.

Дюваль Дювала с сожалением покачал головой:

«Нам не положено. Тем более, что чудо-таблетки вредные. Запрещены к использованию Американской Ассоциацией Здравоохранения, потому что их воздействие на американский организм не до конца изучено. Доктору Чонгу до лампочки, лишь бы его чудо-таблетки раскупались... Ты погоди, дальше послушай».

Через некоторое время фармацевты доктора Чонга изобрели чудо-таблетки номер два, заглушающие болтовню медиазавров. Медиазавры выпускались в джунгли, а таблетки выпускались в продажу. Теперь вместо одной таблетки от динозавров приходилось принимать две: одну от медиазавров, вторую от их болтовни. Многие болтовню на дух не переносили, поэтому покупали вторую таблетку, лишь бы не слышать, как в полутора километрах от тебя взрослая и абсолютно бессовестная особь упражняется в красноречии. Не удивительно, что бизнес, построенный на говорящих динозаврах, процветал.

Рядом с фермой по разведению динозавров, на неприступной скале, доктором Чонгом была выстроена роскошная вилла. Для защиты от непрошеных гостей виллу обнесли оградой, за которую выпускались подрастающие медиазаврики. Теперь ни один любопытный, будучи в здравом уме, не рискнул бы перелезть через ограду, за которой находилась ферма по разведению медиазавров: слишком гиблое это стало место. На всякий случай доктор Чонг нанял вооруженные охрану, после чего почувствовал себя в безопасности, чего нельзя было сказать о простых телевизионных гражданах.

«Хотим чудо-таблеток! Еще чудо-таблеток!», – скандировали простые телевизионные граждане и покупали чудо-таблетки про запас. Еще бы не покупали – на улицу стало невозможно выйти, не проглотив таблетку. Не проглотивший чудо-таблетку доктора Чонга рисковал: в любой момент он мог наткнуться на медиазавра, который сначала высказывал все, что о своей жертве думает, потом хватал жертву за шкирку и уносил в неизвестном направлении. Разумеется, все предпочитали употреблять чудо-таблетки от греха подальше: перед тем, как начать рабочий день, принимали одну чудо-таблетку, а если слышали вдалеке болтовню медиазавра, сразу принимали и вторую.

«Они так громко разговаривают?» – спросил Никитка.

«Как радио, – ответил Дюваль Дювала. – И, самое главное, такая же чушь. Кажется, вдалеке разговаривает радио. Потом радио приближается. Пока ты спохватываешься, становится поздно».

Эпизод тринадцатый: Медиазавр – животное общительное

Никитка давно обратил внимание, что вдалеке слышится радио, но не придал этому значения. Постепенно звуки становилось громче и громче, словно радио приближалось. Через некоторое время звуки утихли, зато возникли слабые подземные толчки: стаканчик с кока-колой, поставленный Никиткой на землю, начал подрагивать. Вибрация усиливалась с каждой секундой. Наконец, стаканчик и вовсе опрокинулся, выплеснув кока-колу на траву. В каком-то из фильмов Никитка такое уже видел, только не мог вспомнить, в каком.

Дюваль Дювала, увлеченный рассказом, ничего не замечал. Лишь взглянув на опрокинувшийся стаканчик с кока-колой, встрепенулся и вытянулся с лица:

– Что ты сидишь? Это они!

– Кто они? – на всякий случай испугался Никитка.

– Медиазавры, разиня! – завопил спецназовец. – Общая тревога! Всем в укрытие! Круговая самооборона!

Раскидывая недоеденный завтрак, бойцы ринулись под прикрытие близлежащих кустов, где оборудовали наблюдательный пункт. Прикрывшись в порядке круговой самообороны большими лопухами, Никитка мог видеть, что происходит на поляне, которую они покинули.

Сначала не происходило ничего, разве что подземные толчки усиливались. Потом Никитка заметил, как на противоположной стороне поляны задрожала одна пальма, потом вторая. Треск стоял на всю округу. Скоро на поляну выскочил медиазавр – слава Богу, один. Передними лапами медиазавр прижимал к себе третью, выдернутую с корнем, пальму и пристально ее рассматривал.

Это был взрослый прекрасно сохранившийся экземпляр высотой... ну приблизительно с телеграфный столб. Он имел большой пупырчатый живот, толстенькие задние конечности и развитые передние. Передвигался медиазавр на задних лапах. При ходьбе его постоянно пошатывало – видно, с координацией или вестибулярным аппаратом было неважно, поэтому эволюция предоставила в его распоряжение огромный волочащийся следом хвост, на который зверь опирался при ходьбе.

На заплывшей жиром шее медиазавра располагался вытянутый, заполненный примитивным мозгом череп. Из пасти свисал красный язык, почти человеческий, только в сто крат длиннее. С языка то и дело слетали слова и целые фразы, почти осмысленные – это звериное бормотание Никитка и принял за радио, но вскоре убедился, что издаваемые медиазавром звуки не связаны с умственной деятельностью. Хотя звуки, издаваемые радио, тоже с умственной деятельностью не связаны, поэтому Никиткина ошибка была вполне объяснима. Подобно радио, язык медиазавра мог нести совершенную чепуху, при этом залитые кровью глазки анализировали окружающую обстановку совершенно независимо от произносимого и с известной целью, а зубы так и тянулись кого-нибудь сцапать.

Больше всего Никитку поразило то, что морда медиазавра, в отличие от морд динозавров других пород, обладала ярко выраженной мимикой: медиазавр кривлялся, как хотел. На его морде, как на человеческом лице, постоянно отображался то насмешливый испуг, то веселое негодование, то жалостливая ирония, то безудержная скука. Лишь залитые кровью глазки выдавали полное отсутствие настоящих эмоций. Все эмоции выражаемые медиазавром, были ненастоящими, поддельными.

На первый взгляд, у выскочившего на поляну чудовища было благодушное настроение. Наверное, медиазавр был сыт: из телевизионной передачи «Правда о диких животных» Никитка знал, что сытые хищники не так опасны, как голодные. После обеда сытые хищники занимаются в основном тем, что переваривают пищу и вычесывают из шерсти блох.

«Манго – вечнозеленое растение семейства сумчатых», – отчетливо произнес медиазавр и попробовал пальму на вкус, оторвав от нее чуть не половину.

Мальчик вздрогнул: он впервые слышал говорящих динозавров, да еще в непосредственной близости. Сейчас от чудовища его отделяло не более пятидесяти шагов.

«Известно около сорока видов, распространенных в тропиках Юго-Восточной Азии и Антарктиды, – продолжал медиазавр поучительную беседу с самим собой. – Некоторые виды выращиваются ради съедобных соцветий и повышения производительности труда. Охрана растительного царства – обязанность грамотного и честного офицера».

Тут медиазавр принялся икать – от каждого икания тряслись близлежащие деревья. В конце концов икота так одолела бедное чудовище, что медиазавр отбросил недоеденную пальму в сторону и принялся колотить в грудь передними конечностями. Поняв, что стуком делу не поможешь, рысью бросился в направлении реки. Никитка услышал звук, как будто из речного дна выдернули затычку и вода в реке начала сливаться в канализационную трубу.

Мальчик надеялся, что животное уйдет обратно в джунгли, но оно вернулось. Икота прошла, и теперь медиазавр блаженно покачивался, озирая окрестности.

«Вы не представляете, сколько подвыпивших людей гибнет в московских водоемах в летнее время суток, – внятно произнесло чудовище, примериваясь, кого бы ухватить за шкирку. – Виной тому алкоголь и неисправные тормозные колодки. Не обращая внимание на запретительный сигнал светофора, доблестные пловцы заплывают на середину водоема, где принимают на грудь. Кончается это предсказуемым образом».

Внезапно медиазавр заметил раскиданную по стоянке амуницию, которую воздушные пехотинцы не успели забрать с собой, и неизвестно чему огорчился.

«Туристы, не получив открепительного листа, разводят костры, – с трагической интонацией в голосе повествовало общительное чудовище. – Над заповедными тропами, где некогда шумели столетние лиственницы и араукарии, расползаются озоновые дыры».

Вид огнемета, в спешке позабытого Никиткой, напротив, привел медиазавра в полный экстаз.

«Тульские оружейники способны подковать любую иномарку с объемом двигателя менее шестидесяти лошадиных сил, – патетично заголосил не в меру информированный зверь. – По этому показателю с ними не сравнятся ни лионские пекари, ни дижонские аптекари, ни провансальские виноградари. Если бы правительство озаботилось тем, чтобы сделать климат Тульской области более теплым, уравняв его хотя бы со средиземноморским, оружейных дел мастера откликнулись бы на правительственную инициативу оздоровлением демографической ситуации».

Пошатываясь, медиазавр стоял посреди поляны, и язык его молол чушь не переставая. На выразительной морде, в соответствии с произносимым, попеременно отображались различные эмоции. Все это было так увлекательно и даже чуточку смешно, что Никитка, позабыв об осторожности, высунулся из кустарника: наблюдая за медиазавром около десяти минут, он почувствовал себя в относительной безопасности.

Никитка недооценил звериное чутье прирожденного хищника. Откуда ему было знать, какие медиазавры чуткие и кровожадные, не из передачи же «Правда о диких животных»? Взгляд чудовища, развернувшего морду в Никиткину сторону, долгое время оставался рассеян и мутен, но внезапно прояснился.

«А я тебя вижу!» – проговорил медиазавр приятно удивленным тоном, как при встрече со старинным детсадовским приятелем.

Никитка так и замер в листве.

«Вижу, вижу», – подтвердил медиазавр и, чтобы у мальчика не осталось иллюзий, погрозил в его сторону перепончатым пальцем. Никитка завизжал от ужаса и, не помня себя, кинулся прочь. Позади послышалось чудовищное шлепанье лап и трест ломающихся сучьев. Малоприятные для Никитки звуки сопровождались радостным бормотанием:

«Бездомные дети шляются по подворотням элитных клубов, в то время как их отцы коротают досуг на биржах труда. Сделаем наши забастовки более эффективными. Перечисляйте пожертвования на счет номер тридцать восемь – сорок три – восемь нулей – пятьдесят два – одиннадцать в Кунцевском отделении Первого Поллитрового Банка».

Это было пострашнее любого леопарда. Вероятно, по этой причине Никитка бежал намного медленнее, чем ему хотелось – во всяком случае, так ему казалось.

В любом случае бежал Никита недолго, потому что был вскоре настигнут. Мальчик еще успел заползти под раскидистые корни дерева, а медиазавр был тут как тут. Тщетно пытаясь протиснуть зубастую морду между корнями, в которых укрылся ребенок, чудовище благожелательно предостерегло:

«Козерогов на этой неделе ожидают творческие занятия и развлечения, особенно на Южной Суматре, в Индонезии и Хабаровске. Не посвящайте в свои проблемы братьев и сестер по двоюродной линии. Кризисный период в указанных местах продолжится до середины августа».

Пролезать в Никиткино убежище морда медиазавра никак не желала. Тогда зверюга решила действовать обходным маневром – морда исчезла, но задние конечности и хвост чудовища остались на месте.

Съежившийся под корнями Никитка почувствовал себя свободно и смог распрямиться. При желании, он мог бы подняться на ноги, потому что медиазавр вырвал дерево с корнем и теперь, облизываясь, нежно сверху вниз смотрел на Никитку, примерно так, как смотрят на кусок любимого торта.

В этот решительный момент на помощь мальчику пришел его бесстрашный напарник.

– Не бойся, парень! Бойцы специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю» заложников живыми не оставляют, – услышал Никитка спасительный голос.

Медиазавр обернулся на крик. Что-то из увиденного ему не понравилось – зверь скорчил рожу и предупредительно произнес:

«Воины, страдающие афганским синдромом, получают необходимую медицинскую помощь в организованных преступных группировках или точках локальных конфликтов».

– Вооруженные силы Соединенных Штатов объявляют тебе ультиматум, грязное животное, – раздалось в ответ.

Ультиматум – это когда тебя ставят перед выбором, хотя на самом деле никакого выбора нет. Например, когда мама говорит: «Никита, немедленно делай уроки или скажи отцу, чтобы выдрал тебя, как сидорову козу». Потому что, если даже предположить, что папа выдерет Никитку как сидорову козу, делать уроки все равно придется.

«Люди следующего поколения увидят крушение противоракетного экспансионизма», – так отреагировало на объявление ультиматума разговорчивое чудовище.

– Выходи на счет три с поднятыми лапами.

Медиазавр с поднятыми лапами не вышел, а жутко обиделся и с недовольной миной сообщил:

«Преследование в арбитражном порядке инакомыслящей прессы не допускается».

– …или ты будешь внесен в черные списки видов, запрещенных к размножению в зоопарках и зверинцах стран – членов Организации Объединенных Наций! – закончил решительный ультиматум Дюваль Дювала.

Спецназовский ультиматум задел чудовище за живое: зарычав от ярости, медиазавр позабыл о Никитке и сломя голову кинулся на нового обидчика.

По джунглям в который раз разнеслось шлепанье лап и трест ломающихся сучьев, на этот раз к ним добавились автоматные очереди и гранатометные разрывы. Шлепанье и разрывы удалялись и удалялись, пока не перестали быть слышны.

Эпизод четырнадцатый: Мама натягивается как струна

Полшестого с работы пришла мама и сразу оценила обстановку. Ни одна мелочь в двухкомнатной квартире не укрылась от ее наблюдательного глаза: Егор с Денисом играли в большой комнате в настольную игру – Никиты дома не было – отец дрых в маленькой комнате.

«Чего он дрыхнет, бездельник?» – неприязненно подумала мама.

Ей сделалось до слез обидно, что папа дрыхнет на софе, в то время как ей, птичке, приходится биться как рыбка об лед. Нужно не забыть попенять папе по этому поводу. И вообще вся семья на маминой шее, а папа ничего не делает, только приносит домой деньги и полагает, что этого достаточно. Но папа сильно заблуждается, потому что – совершенно не достаточно. Мог бы помочь по хозяйству: например, вымыть к ее приходу посуду или пропылесосить пол в большой комнате. В мойку свалена грязная посуда, глаза бы ее не видели. Не говоря уже о ремонте, который в квартире не делали десять лет, с того самого времени, как они сюда переехали. Обои со стен свисают. На потолке следы от раздавленных комаров, которые папа бьет газетой. Сколько раз ему говорила, не бей комаров газетой, а он опять за свое, хоть кол на голове теши. Дети от рук отбились. Мог бы с ними позаниматься: в шахматы поиграть или проверить, как уроки сделаны. Иногда такое в своих тетрадях понапишут, смотреть тошно. Денис во вчерашнем домашнем задании сделал сразу три ошибки в одном слове. А пишет как курица лапой. А папа ничего не предпринимает – ему все равно. Раз в неделю гуляет с детьми в ближайшем лесопарке, да и то тогда, когда самому захочется. Если бы папа гулял с детьми, когда хотелось маме, это другое дело. А так получается, что дети с папой гуляют, а не папа с детьми. Да и денег приносит недостаточно, хватает только на продукты, а купить одежду не на что. Она уже совсем обносилась, на улицу выйти стыдно. На колготках дырки, а стоят они ох как недешево! Никитке к следующему лету нужно покупать новый школьный костюм, а денег нет и где взять, неизвестно. Придется потихоньку отложить на костюм, а папе устроить скандал, сказав, что деньги, которые выданы на питание на текущий месяц, закончились. Пусть приносит, откуда захочет. А если папа возразит, что выдал деньги на текущий месяц и больше их брать неоткуда, нужно сказать, что дети останутся голодные. Тогда деньги папе, хочешь не хочешь, а придется занимать. А со своими кредиторами пускай сам разбирается. Небось не убьют, а если и убьют, не страшно – меньше будет дрыхнуть в шесть вечера, а потом работать до двух ночи. Только ей спать мешает. Ей-то, бедняжке, в семь утра подниматься, ни свет ни заря. Лучше бы, дармоед, устроился работать в приличное место, вместо того чтобы целыми днями торчать дома и стучать по дурацкой пишущей клавиатуре, за которой все равно не заработаешь.

Тут мама обратила внимание на стоящие в прихожей Никиткины ботинки.

– Где Никита? В каких ботинках гулять пошел? – всполошилась она.

– Мы не знаем... пришли, а его нет... – вразнобой ответили близнецы.

Мама подумала, что Никитка надел новые, еще не разношенные ботинки, которые ему жали в подъеме, и возмутилась. Она планировала разносить новые ботинки в следующее воскресенье, когда пойдет с детьми на кукольное представление – впопыхах даже не проверила, лежат ли новые ботинки в коробке или нет. Мама не допускала мысли, что Никитка ушел гулять босиком – и не куда-нибудь, а в телевизор. Кто мог подумать, что ребенок залезет необутым в телевизионный боевик?

Так мама и не узнала, что новые ботинки по-прежнему лежат в коробке из-под обуви, а ее старший ребенок, обутый в спецназовские ботинки на десять размеров больше, спасается в этот момент от хищного медиазавра под корнями вечнозеленого тропического дерева. Это наверняка подкинуло бы топлива в костер материнского гнева. Хотя топлива в костре и без того доставало.

Мама с утра была натянута как струна, потому что на вечер у нее было запланировано множество неотложных дел. Нужно было проследить, чтобы дети сделали уроки. Нужно было накормить детей ужином. Нужно было отчитать Егора за то, что противный мальчишка не сложил с вечера учебники в портфель. Нужно было отчитать Дениса за то, что противный мальчишка вчера вечером отказывался убирать за собой игрушки. Нужно было отчитать Никитку за то, что противный мальчишка неохотно делал домашнее задание по английскому и сегодня наверняка получил за английский четверку. Нужно было отчитать всех противных мальчишек за то, что они лоботрясы и как следует не занимаются, а если занимаются, не тем, чем следует. Нужно было вспомнить, за что еще отчитать противных мальчишек. Нужно было позвонить тете Свете и рассказать, какие у нее, то есть у мамы, противные мальчишки и как они все нервы ей измотали. Нужно было позвонить тете Наташе и рассказать то же самое. На всякий случай можно позвонить другой тете Свете. Можно подумать, кому еще позвонить... Теперь ко всем неотложным делам добавилось еще одно неотложное дело: отчитать Никитку за то, что противный мальчишка, не спросив разрешения, надел новые ботинки и в них поперся на улицу. Ботинки новые, а на улице грязь. Обязательно ботинки испачкает или ногу натрет.

«Пусть только явится домой, я ему покажу», – мстительно пообещала мама и, вздохнув от огорчения, отправилась на кухню.

В хлопотах она позабыла, что неплохо еще вымыть посуду, и теперь окончательно расстроилась.

Эпизод пятнадцатый: Телефонные переговоры с тем светом

По джунглям разнеслось шлепанье лап и трест ломающихся сучьев, на этот раз к ним добавились автоматные очереди и гранатные разрывы. Шлепанье и разрывы удалялись и удалялись, пока не перестали быть слышны.

Спасенный Никитка остался один. Он сидел в неглубокой земляной воронке, образовавшейся на месте вырванного с корнем дерева, и еще не вполне очухался. Только что ему угрожала настоящая смертельная опасность! Подумать только, провел в телевизоре сутки, а ему уже несколько раз угрожала смертельная опасность: во время вчерашнего перехода по джунглям, также неудачной переправы через пропасть и сейчас. Минимум три раза! За всю предыдущую – до-телевизионную – жизнь смертельная опасность угрожала мальчику только однажды, когда мама в течение недели лечила его от отравления. Хорошо, что врачи успели диагностировать аппендицит: Никитка тогда две недели провалялся в больнице с трубками, оставшимися после операции в животе. Но переправа через пропасть намного опасней аппендицита, даже сравнивать нельзя... Что-то случится дальше?

Тут Никитка вспомнил, что жизнь главных положительных персонажей подвергается в боевиках стольким смертельным опасностям – не за целые сутки, а за полторы минуты! – что пальцев не хватит пересчитать. С другой стороны, Никитка не главный положительный персонаж: он мальчик из реальной жизни, в этом телевизионном сериале пришлый. Дюваль Дювала говорит: стоит папе выключить телевизор, просто увидеть Никитку, как тот исчезнет, – в этом главная опасность!.. Кстати, почему за время, пока за напарниками гонялся медиазавр, «Айвы» не видно? Неужели нечего было поснимать? Или не успела подлететь?.. Самое время выбираться отсюда.

Никитка выполз из земляной воронки и, озираясь по сторонам, зашагал в направлении лагеря. Он надеялся, что Дюваль Дювала спасся и тоже вернется к лагерю, где остались боезапасы и провизия. Идти было близко – не заблудишься: гонясь за Никиткой, медиазавр проложил целую просеку из вывороченных деревьев и примятого кустарника, так что вскоре Никитка очутился на месте привала.

Вид поляны, в панике оставленной воздушными пехотинцами, не изменился: повсюду валялись разбросанные вещи, некоторые из которых были втоптаны в землю так не вовремя появившимся чудовищем. Никитка поднял огнемет и любовно прижал его к груди. Больше он с огнеметом ни за что не расстанется!

Решив дожидаться Дюваль Дювалу, мальчик уселся на землю и принялся за неоконченный завтрак, не пропадать же добру, в самом деле. Подобрав остатки еды, повеселевший Никитка принялся ждать, но спецназовец не появлялся.

Наступил день. Тропическое солнце парило вовсю. В джунглях, к которым Никитка уже попривык, слышались птичьи посвисты. Ничего, теперь у Никитки есть огнемет, и жареными попугаями он себя обеспечит, с голоду не умрет. Но почему Дюваль Дювала не возвращается?

Никитка начинал всерьез тревожиться по поводу дальнейшей судьбы сотоварища, когда в одном из спецназовских ящиков раздались гудки, очень похожие на телефонные. Никитка подошел и из любопытства откинул у ящика крышку. В ящике была радиостанция – точно радиостанция. Никитка такую видел в каком-то фильме: черная с переключателями коробка, посередине телефонный диск с цифрами для набора номера, а сбоку трубка на шнуре. Наверное, звонит Дюваль Дювала: он застрелил медиазавра, добрался до телефонной будки и теперь хочет предупредить Никитку, что скоро появится.

Никитка схватил телефонную трубку с рычага и крикнул в нее:

– Алло, дяденька Дювала, это вы?

Это был не Дюваль Дювала.

– На связи... на связи... – услышал Никитка незнакомый монотонный голос.

– Алло, – произнес мальчик разочарованно.

– Есть слышимость, – обрадовались на том конце линии. – Связь установлена. Скорпион, отвечайте.

– Отвечаю, – ответил Никитка.

– Скорпион, это вы?

Никитка вспомнил, что его позывной – Скорпион. Дюваль Дювала предупреждал об этом перед тем, как свалиться в реку.

– Да, это Скорпион, – неохотно признался Никитка.

– Доложите обстановку.

Никитка вспомнил, как докладывают обстановку в информационных программах теленовостей. Посмотрел по сторонам, затем взглянул вверх.

– На небе солнечно. Облаков нет. Температура около тридцати градусов по Цельсию, только кто такой Цельсий, я не знаю. Но вода в реке холодная. Это оттого, что река горная: в горных реках вода всегда холодная, даже в жару.

В трубке помолчали. Потом захохотали.

– Понятно, Скорпион – защита от наружной прослушки... Командование интересуется, не выслать ли подкрепление?

Никитка недавно подкреплялся, но подумал, что подкрепление не помешает. В конце концов, припасы Дюваль Дювала могут и закончиться: неизвестно, сколько в ящике осталось провизии, а на жареных попугаях долго не продержишься. Мама говорила, что жареное вредно для печени. Короче, без мороженого в такую жару не обойтись.

– Высылайте, – согласился он.

– Сколько?

– Пачек пять. Или десять. Лучше шоколадного.

В трубке помолчали.

– Но почему именно шоколадного, Скорпион? Я вас правильно понял, именно шоколадного?

– Да, именно шоколадного, – подтвердил Никитка, больше все на свете любивший шоколадное мороженое. – В крайнем случае, крем-брюле. Только ванильного ни в коем случае, ванильное у меня есть.

И для верности добавил:

– Высылайте, а то не выживу.

В трубке замялись.

– Хорошо, Скорпион. Поднимем личные дела. Если не хватит, займем ванильного мороженого у братьев-десантников. Воздушные пехотинцы и десантники – братья навек. В общем, учтем ваши пожелания. Но согласитесь, довольно странный принцип для комплектования подкрепления. Хотя вам, безусловно, видней... Вам просто мороженое или в коробке? как поняли? коробку, спрашиваю, не прислать?

Никитка прикинул, что мороженое удобней сложить в коробку:

– В коробке.

– Одной коробки достаточно? Или прислать две?

– Если мороженое поместится в одной, пусть будет одна, – позволил Никитка.

– Все, сообщение принято. Квадрат можете не называть, мы засекли. Коробка прибудет через два часа, ждите... Удачи, Скорпион.

Зазвякали гудки отбоя.

Никитка повесил трубку на рычаг и задумался. То, что через два часа привезут шоколадное мороженое, обнадеживает. Знать бы еще, на чем привезут, и кто. Хотя неважно.

Мальчик сидел на корточках, смотрел на раскрытую радиостанцию и размышлял, очень напряженно размышлял. Что-то не давало ему покоя. Радиостанция – незаменимая вещь в джунглях: позвонил – и тебе привозят мороженое. Интересно, а если бы он попросил воздушной кукурузы или макарон по-флотски, привезли бы? А что если позвонить...

Боясь передумать, мальчик схватил трубку и набрал номер: свой домашний номер. В трубке послышались длинные гудки – было незанято.

На первом же гудке трубку подняла мама. Это сразу сбило Никитку с мысли: он не думал, что мама пришла с работы, и предполагал, что трубку поднимет папа или кто-то из младших братьев. В этом случае следовало ожидать трех-четырех гудков, но трубку подняли на первом гудке – в результате Никитка самым непростительным и постыдным образом растерялся.

– Да?

Когда мама поднимала трубку, у нее был веселый, полный надежд голос. Мама надеялась, что звонит кто-нибудь из подруг, тогда вместо мытья посуды или хотя бы одновременно можно будет почесать языки.

– Мама?

Из веселого и полного надежд мамин голос превратился в удивленный и даже озабоченный:

– Никита, ты? Почему не дома? Ты где вообще? В школе? Что там делаешь?

– Нет, мама, я не в школе.

– А где тогда?

Никитка раздумывал, что ответить. Если рассказать всю правду, мама, конечно же, не поверит. К тому же, вдруг Никитка исчезнет? Пока ребенок не исчез, но пока мама и не догадывается, что Никитка звонит из телевизионных джунглей. Что же сказать маме? Попросить к телефону Егора с Денисом, чтобы все рассказать им? Нельзя – мама станет подслушивать.

– Мама, я...

Никитка вскрикнул от ужаса – прямо напротив него висела «Айва»: она была развернута экраном в его сторону, значит, с той стороны Никитка был виден и потому беззащитен. За экраном, в маленькой комнате, находился папа. Как и раньше, папа спал на софе – правда, на этот раз не был прикрыт газетой, но в любой момент мог открыть глаза и проснуться. Нет, от настырного телевизора следовало как можно скорей прятаться, иначе жди беды! Медлить нельзя.

– Я у приятеля, мама! Не волнуйся, скоро приду! – заорал Никитка и кинул трубку на рычаг.

Мальчик проорал в телевизор так сильно, что его крик услышала находившаяся на кухне мама. С одной стороны, Никитка проорал ей в телефонную трубку, так что мама поежилась и отодвинула трубку подальше от уха, но точно такой же крик донесся из маленькой комнаты, в которой работал телевизор, ведь Никитка кричал и в телевизор одновременно. Этого мама понять уже не могла. По здравому размышлению она решила, что Никитка с такой силой проорал в телефонную трубку, что у нее зазвенело в обоих ушах, а телевизор в маленькой комнате здесь не при чем. Хорошо, что подумала, иначе несдобровать Никитке. На всякий случай мама распорядилась из кухни:

– Мишка, сделай звук потише, – и успокоилась.

Как папа называл маму Татьяной, так мама называла папу Мишкой, потому что его так звали, но чаще она называла папу – отец. Это потому, что папа был отцом своих сыновей.

Папа, разбуженный сначала Никиткиным, а потом маминым криком, заворочался и завздыхал.

Никитка, рванувшийся от «Айвы» в сторону, догадался схватить маскировочное покрывало, расстеленное тут же в качестве подстилки для завтрака, и накрыться им с головой.

«Чтобы ты... поскорей улетела», – тосковал Никитка, сидя в укрытии.

Немного посидев, он раздвинул в маскировочном покрывале тоненькую щелочку и опасливо заглянул в нее. Такого он не ожидал: сначала Никитка подумал, что в глазах у него двоится, и покрутил головой, но картинка не исчезла.

Теперь Никитку караулил не один, а целых два телевизора, оба шиворот-навыворот. Этого не доставало! Никитке показалось, что второй телевизор возник на его глазах, прямо из воздуха: сначала ничего не было, потом воздух загустел и из загустевшего воздуха сформировался второй телевизор навыворот. Одним телевизором была знакомая мальчику «Айва», но откуда взялся второй? Второй телевизор напоминал «Айву», хотя оперение у него было погрубей: транзисторы покрупнее и стеклянных ламп среди этих крупных транзисторов торчало побольше.

Взглянув на экран второго телевизора, Никитка догадался, откуда электроприбор взялся: это был «Горизонт», телевизор из большой комнаты. Мальчик догадался потому, что на экране «Горизонта» отображалась большая комната.

Посреди нее... Ну конечно, как он мог позабыть! Денис с Егором пришли с продленки, и теперь посреди большой комнаты Егор строил из кубиков экстравагантное сооружение – спортивный стадион или космический космопорт, что-то вроде того. Полуобернувшийся Денис стоял возле телевизора и, плечом закрывая Никитке обзор, спрашивал у Егора:

– Переключим на мультики? Еще рано. Мама заругается.

– Пусть работает. Они скоро начнутся.

Правильно: если Никитка видит «Горизонт», значит, близнецы включили «Горизонт» – чтобы посмотреть мультики. Но мультики должны начаться по другой программе. Словно подтверждая Никиткину догадку, Денис развернулся к экрану телевизора и, в поисках нужного, принялся щелкать каналами.

Щелк, щелк, щелк, щелк!

Вам случайно не приходилось находиться в телевизоре в момент, когда переключают каналы? Если нет, вы представить не можете, что происходит. Ощущение такое, словно вас окунают то в холодную, то в горячую воду, для разнообразия вытаскивая наружу каждый раз в новом месте Мирового океана. Никитка, наблюдая за переключениями в тоненькую щелку маскировочного покрывала, захлебывался от мельтешения перед глазами и не успевал соображать. Щелк! Круглая сцена, обставленная со всех сторон синего цвета стульями. Щелк! Искаженное волевым усилием лицо боксера, бьющего поддых сопернику. Щелк! Смазливая ведущая, зачитывающая текст по расположенному напротив монитору. Щелк! Бронетранспортер, окатывающий водяной струей кричащую толпу. Щелк!

В какой-то момент мельтешение перед Никиткиными глазами прекратилось – по всей видимости, Денис переключился на нужный канал. Можно перевести дух.

Перевести дух Никитка мог только относительно, потому что во время переключений с мальчиком что-то произошло. Такого необычного ощущения Никитка не испытывал никогда в жизни. Дело в том, что Никитка раздвоился: из одного мальчика образовалось два. Правда, ни одна из Никиткиных половин не догадывалась о существовании другой, поскольку они оказались разъединены.

В раздвоении мальчика не было ничего невероятного, если вспомнить, что Денис переключил на новый канал только один телевизор – «Горизонт», а «Айва» в папиной комнате продолжала показывать тот сериал, что раньше. Таким образом, Никитку показывало сейчас два телевизора по разным программам: Никитка-Один оставался в телевизионном сериале, а Никитка-Два стараниями Дениса оказался заброшен невесть куда, в совершенно другую телепередачу.

Нет, ну вы могли себе такое представить?

Эпизод шестнадцатый: Трагические переживания Хосе Игнасио

Если Никитка-Один продолжал оставаться в телевизионном сериале, то Никитка-Два смог наконец осмотреться, куда попал.

Он находился на открытой террасе просторного дома – намного просторней, чем их двухкомнатная квартира. Сверху густо валили хлопья снега, мешавшие террасу разглядеть – значит, мальчик на северном полюсе. Против ожидания, было не холодно, а скорее тепло, даже жарко: хлопья снега не наметали сугробы, а тут же таяли, даже не таяли, а попросту исчезали с глаз. Выглянув за ограду террасы, Никитка-Два с удивлением обнаружил лазурное море с яхтами и ухоженный желтый пляж. Купающихся было не так много, как на обычном пляже, но купающиеся все-таки были: виднелось несколько загорелых мужчин и женщин в купальных костюмах. Люди, нисколько не озабоченные обильным снегопадом, играли в мячик или беззаботно плескались поблизости от берега. Кактусы, которые Никитка-Два заприметил, тоже не соответствовали суровому северному климату – что-то было не так!

Скоро Никитка-Два понял, в чем дело: сверху падал никакой не снег, а телевизионные помехи. «Горизонт» показывал этот телевизионный канал с помехами, поэтому помехи не могли намести сугробы, а исчезали, едва появившись. Разобравшись со снегом, Никитка-Два перестал его замечать и сконцентрировал внимание на террасе, на которой, похоже, разворачивались нешуточные события.

Когда Никитка прятался под маскировочным покрывалом, он стоял на коленях. Перенесшись в другую телепередачу, мальчик остался стоять на коленях – как оказалось, за шезлонгом, – поэтому находившиеся на террасе люди его не заметили.

Всего на террасе находились трое. Первой была привлекательная женщина с черными волосами, в которые была вплетена красная роза. Удивительно, но женщину тоже звали Розой. Никитка-Два еще подумал: «Интересно, ее назвали Розой, потому что в ее волосы вплетена роза?.. или она вплела в волосы розу, потому что ее зовут Розой?» – но не стал торопить события, оставив сложный вопрос на потом.

Вторым был мужчина по имени Хосе и по фамилии Игнасио. Если мужчина называл женщину только по имени: Роза, – то женщина, видимо из уважения, называла мужчину по имени и фамилии: Хосе Игнасио. Как если бы Никитку назвали сразу по имени и фамилии: Никитка Юрьев.

Мужчина, по всему видно, был темпераментный: он размахивал руками и постоянно о чем-то спорил с привлекательной Розой. Роза, отвечая на упреки Хосе Игнасио, тоже по большей части использовала руки: или сгибала в локтях, или прикладывала к сердцу, или совмещала ладони вместе, как будто просила поиграть в ладушки-ладушки.

Третьим участником разворачивающегося действия была еще одна женщина. Роза обращалась к ней – тетя Сильвия. Никитка-Два удивился, что вторая женщина приходится первой женщине тетей: с его точки зрения, обе они были приблизительно одинакового возраста – пожилого. Тут Никитка-Два вспомнил, что актеры и актрисы часто играют роли, не соответствующие их действительному возрасту: например, бабушка играет роль внучки или наоборот. Наверное, здесь был такой случай. Тетя Сильвия сидела в другом шезлонге, напротив того, за которым прятался Никитка-Два, и вязала. У нее было сочувственное выражение лица и огромная бородавка на коричневой щеке.

Первым делом Никитка-Два принялся высматривать «Горизонт». То, что Егор с Денисом переключили телевизор на другой канал, было, вероятно, к лучшему: с братиками можно будет связаться, не боясь разбудить папу. В папиной маленькой комнате включен другой канал – значит, если Никитка заговорит с Егором и Денисом, папа не услышит. Братики кинут Никитке дневник, и проход в экране откроется. Братики смогут спасти Никитку!

«Горизонт» находился поблизости и вел себя на редкость смирно. Никитка привык, что при демонстрации подвигов специального штурмового подразделения воздушной пехоты «Дабл-Ю» «Айва» перелетает с места на место: то взовьется вверх, показывая бойцов с высоты птичьего полета, то заглянет в глаза, то начнет кружить вокруг места действия. Поведение «Горизонта» напоминало поведение обыкновенных электроприборов, как они ведут себя в реальной жизни: «Горизонт», хотя и шиворот-навыворот, смиренно стоял на тумбочке, изредка отлетал влево или вправо, но вскоре возвращался на прежнее место. Экран был развернут в сторону от Никитки-Два, а подойти поближе и мальчику мешало присутствие других персонажей.

Эти посторонние персонажи не думали покидать террасу, продолжали выяснять отношения. Они столько всего говорили, что Никитка-Два, заскучав, понял: он попал в пьесу.

Пьеса – это телевизионный или театральный жанр, в котором герои ничего не делают, а только разговаривают. Этим пьеса сильно отличается от боевика, в котором герои ничего не говорят, а только делают. Нет, главный герой боевика может крикнуть что-нибудь вроде: «Ты заплатишь за это своей шкурой, продажный наркобарон!», – но потом обязательно схватит продажного наркобарона за горло и сбросит с крыши небоскреба. Камера будет лететь вслед за сброшенным наркобароном до земли, чтобы в деталях показать, как умоляющий о пощаде наркобарон врезается в припаркованное возле небоскреба такси. Таксист обязательно полуобернется к разбившемуся всмятку наркобарону и спросит: «А платить за тебя, парашютист, кто будет?» А в пьесе никого с крыши небоскреба не скинут: в пьесах небоскребов не встречается, а если кого убьют, то в соседней комнате. Главный герой войдет в кадр и, демонстрируя сильнейшие нравственные переживания, произнесет по системе Станиславского: «Джордж отравился несвежим гамбургером. Он не вынес мук совести»... или: «Самюэль отравился несвежим гамбургером. Он не вынес мук совести», если отравившегося персонажа зовут не Джордж, а Самюэль. Главное в пьесе – произносить текст по системе Станиславского. В те времена, когда жил и творил знаменитый театральный режиссер Станиславский, не было захватывающих компьютерных спецэффектов, каких сегодня полно в любом боевике. Эффектов не было, потому что компьютеры еще не были изобретены. Чтобы зритель не ушел со спектакля до его окончания, Станиславскому приходилось уделять основное внимание игре актеров: тому, с какой интонацией актеры произносят текст и какие переживания на их лицах отображаются – в этом и заключается система Станиславского. Для своего времени маэстро был прав на сто процентов, а для нашего времени – только на пятьдесят или на сорок девять. Если актер, одетый в черную вязаную шапочку с прорезью для глаз, делает стойку на руках и одновременно палит по-македонски из четырех стволов, его переживания по поводу несвежего гамбургера не самое главное. А при постановке пьесы самое, в пьесе и смотреть-то больше не на что.

Никитка Юрьев, родившийся намного позже великого театрального режиссера, проживал в современности, поэтому пьесы, особенно растянутые на мелодраматические сериалы, не любил. Пьесам он предпочитал мультфильмы или блокбастеры со спецэффектами. Сейчас, притаившись за шезлонгом, ему было невыносимо скучно слушать, как герои с выражением декламируют друг перед другом:

Хосе Игнасио: Роза, мне кажется, ты избегаешь меня.

Роза: Хосе Игнасио, ты ошибаешься. Просто мы повзрослели. Все вокруг изменилось.

Хосе Игнасио: Что изменилось, Роза?

Роза: Я стала старше.

Хосе Игнасио: Ты навсегда останешься для меня восьмилетней девочкой.

Роза (игриво): Ты потерял счет времени, Хосе Игнасио? Прошло столько времени. Моя младшая кузина Люсинда вышла замуж. Ты помнишь Люсинду? Ты пытался за ней ухаживать.

Хосе Игнасио: Неправда, я никогда не пытался ухаживать за Люсиндой. Она вообще не из нашей мыльной оперы.

Роза: Зачем тогда ты записался в армию? Да еще поваром?

Хосе Игнасио: Я не перенес, что ты не позволила мне списать контрольную по всемирной истории.

Роза: Это было испытание, Хосе Игнасио.

Хосе Игнасио: Оно оказалось роковым. Я думал, тебе нравится Луцио и ты хочешь от меня избавиться. Тогда, решив принести молодую жизнь на алтарь отечества, я записался в армию. К несчастью, мы победили.

Роза: Какой ты глупый, Хосе Игнасио. Я была абсолютно равнодушна к Луцио, поэтому и дала ему списать контрольную по всемирной истории.

Роза и Хосе Игнасио (вместе, держась за руки): Боже, как мы ошибались друг в друге!

Между прочим, фильм был недублированный: персонажи говорили на незнакомом Никитке-Два языке, но в Никиткиной голове звучал русский синхронный перевод, и все становилось понятным.

Убаюканный системой Станиславского, Никитка-Два заснул. Ему снилось, что он дома: папа спит на софе, а мама готовит ужин. Никитка сделал уроки, теперь играет с Егором и Денисом в железную дорогу. Как хорошо дома, вместе с мамой и папой!

Дома, с мамой и папой было, хорошо, а пробуждение оказалось скверным – Никитку-Два обнаружили. Более того, мнительный Хосе-Игнасио поцапался-таки со своей незабвенной Розой. Никитка-Два догадался, потому что разговор, под который он заснул, продолжался на повышенных тонах. Сейчас Хосе-Игнасио держал проснувшегося Никитку-Два за плечо и, посинев от натуги, спрашивал:

– От кого у тебя ребенок? Я тебя, дрянь, спрашиваю.

Растрепанная Роза, призывая небеса в свидетели, кричала в ответ:

– Разве ты не узнаешь своего сына, Хосе Игнасио?

– Не принимай меня за идиота, – продолжал бесноваться Хосе Игнасио. – Посмотри на его нос. Это нос Луцио. Я пойду и убью Луцио! Пускай мы выросли на одной улице, он недостоин называться моим лучшим другом. Нет Луцио прощения.

– Зато глазки... и курточка у него такого же цвета, как у тебя, – успокаивающе кричала в ответ Роза. – Все эти годы я боялась тебе сказать... боялась, что ты покинешь меня, узнав правду.

– А зачем ему огнемет? – не унимался Хосе Игнасио.

Никитка-Два позабыл про висящий за плечами огнемет.

– Он такой же ранимый и впечатлительный, как ты, – продолжала вопить Роза. – Его всякий обидеть может, вот он и носит с собой огнемет, чтобы отбиваться от хулиганов! А что, нельзя, да?

– Целых два года, с поры твоего возвращения, мы прятали ребенка за шезлонгом, – вмешалась в разговор тетя Сильвия, ничуть, кажется, не удивленная обнаружением Никитки и продолжающая энергично позвякивать спицами. – Все мы помогали Розе, чем могли... Она любит тебя, Хосе Игнасио. Всегда любила, даже связавшись по ошибке с маньяком Роберто и работая в публичной библиотеке у дона Диего. Разве ты не видишь, Роза и есть твое долгожданное счастье? Вот оно, рядом... Протяни руку и возьми его, тем более что эта серия последняя. Будьте счастливы, дети мои.

Тут Никитка-Два окончательно запутался: если тетя Сильвия называет Розу и Хосе Игнасио детьми, какая же она им тетя?

Пока Никитка-Два размышлял над родственными связями персонажей пьесы, в которую попал, Хосе Игнасио застыл вкопанный, как будто его ударили молотком по макушке.

– Боже праведный, – воскликнул он, – как я был слеп! Вы несомненно правы, дорогая тетя Сильвия. Роза... моя Роза... Я всегда буду любить тебя и заботиться о тебе. Обещаю, что никогда больше ты не переступишь порога проклятой публичной библиотеки. Мы провели столько времени в поисках счастья, а оно оказалось так близко... так близко...

Хосе Игнасио кинулся к Розе и заключил ее в объятия прежде, чем Никитка-Два успел возразить, что Хосе Игнасио ошибается и у Никитки уже есть мама с папой. Тут же с неба начали сыпаться не отдельные снежные хлопья, а целые буквы. Никитка-Два понял, что это титры. Догадавшись, что пьеса заканчивается, Никитка-Два зажмурил глаза и зажал пальцами уши: между передачами всегда показывали рекламу, снова оказаться в которой он не хотел.

Именно в этот момент Егор с Денисом переключили телевизор на прежний канал. Никитка-Два снова совместился с Никиткой-Один… Однако за истекшее время с Никиткой-Один произошло много чего интересного.

Эпизод семнадцатый: Мороженое заказывали?

В то самое время, когда Никитка-Два разбирался с персонажами мыльной оперы или сладко спал, Никитке-Один, прячущемуся от назойливой «Айвы» под маскировочным покрывалом, удалось-таки от нее избавиться. «Айве», видимо, надоело караулить спрятавшегося мальчика: она обиженно вспорхнула и отлетела прочь. «Горизонта» навыворот не было с той самой минуты, когда Никитка разделился на две половины – «Горизонт» навыворот сопровождал Никитку-Два, поэтому исчез с этого канала одновременно со второй Никиткиной половиной.

Никитка-Один остался в самом деле один. По поляне была разбросана амуниция, Дюваль Дювала по-прежнему отсутствовал, и судьба его оставалась туманной.

«Как быть?» – спросил Никитка-Один у самого себя и, положив на колени огнемет, принялся размышлять.

Вы не представляете, насколько удобней размышлять с огнеметом на коленях, чем без огнемета. Если кто-то подкрадется, всегда можно пальнуть в него из огнемета и изжарить смельчака. С огнеметом на коленях чувствуешь себя настоящим мужчиной, тогда как без огнемета – маленьким мальчиком, случайно забравшимся в телевизор и не представляющим, как из него выбраться. Если бы каждому мальчику и каждой девочке выдали в школе по огнемету, ученики писали диктанты только на пятерки, настолько сделались бы уверенными в себе.

Едва Никитка-Один подумал о диктанте, он услышал отдаленные звуки: сначала ему показалось, что возвращается медиазавр, и мальчик испуганно вскочил на ноги, но это был не медиазавр. Шум раздавался откуда-то сверху и приближался. Задрав голову, Никитка-Один заметил, как из-за скалы с водопадом отделяется пульсирующая точка, перемещающаяся по воздуху в направлении лагеря. Этой точкой был самый настоящий вертолет.

«Мороженое привезли», – догадался Никитка-Один.

Мороженое всегда кстати, хотя вкусней было полакомиться вместе с Дюваль Дювала. Жаль, что спецназовец не возвратился!

Вертолет подлетел совсем близко и, сделав пару кругов над поляной, зашел на посадку. Это был боевой вертолет, раскрашенный в те же маскировочные цвета, что и спецназовская одежда: Никитка-Один различил стволы пулеметов, торчащие из вертолетного корпуса, и прицепленную снизу небольшую ракету.

Крутящиеся лопасти пропеллера создавали такой ветер, что Никитка-Один еле удерживался на ногах, мелкие вещи, разбросанные по поляне, откатывались в сторону, а близлежащий кустарник пригибался под напором ветра к земле. Наконец, лопасти вертолета прекратили вращение. Из проема вертолета – надо сказать, что дверца у вертолета отсутствовала, будто ее сняли с петель, – выскочил вооруженный человек и подбежал к Никитке-Один. Человек был одет в такую же форму, как Дюваль Дювала, а теперь и Никитка: спецназовские ботинки и маскхалат. Хотя отличительная черта имелась: лицо человека не было закрашено черной краской. Оно не было закрашено, потому что этого не требовалось: человек был афроамериканцем.

– Скорпион? – спросил этот человек, обращаясь к Никитке-Один.

Никитка-Один кивнул.

Он ожидал, что человек передаст мороженое. Однако, вместо того, чтобы сделать это и улететь восвояси, он вытянулся по стойке смирно и щелкнул пальцами. Как позже выяснилось, отдавая приказ или желая сказать речь, этот человек всегда щелкал пальцами, но очень понятно и доходчиво.

Из вертолета выскочили еще четверо – все они, обвешанные оружием и в маскхалатах, выстроились в идеально ровную шеренгу и замерли.

Никитка-Один поразился, что все бойцы, как на подбор, были афроамериканцами. Когда они раскрывали рты, на их шоколадного цвета лицах ослепительно блестели белые зубы, у всех были выпирающие подбородки и цепкие голубые глаза. Если Дюваль Дювала был добрым спецназовцем – недаром Никитка быстро нашел с ним общий язык и подружился, – эти бойцы выглядели мужественными и неустрашимыми. Они выглядели закаленными воинами, не знающими ни жалости, ни сомнений: шоколадными машинами для убийства, готовыми любой ценой и несмотря ни на какие потери со стороны неприятеля выполнить поставленный приказ. Обычно такие вышколенные машины для убийства мелькают в вечерних теленовостях в моменты наивысшего военно-политического напряжения: или без устали тренируются на палубе эскадренного миноносца, или на высоте десяти тысяч футов давят на кнопку бомбосброса, или бесстрашно смотрят в лицо вражескому шпиону, пойманному с поличным в пригородном универсаме.

Неустрашимо и вышколенно выглядели не все прилетевшие: поодаль от общего строя и поближе к вертолету занял место еще один человек, не походящий на шоколадную машину для убийства. Человек был в летном шлеме, летной голубой куртке и летных перчатках – Никитка-Один сразу догадался, что это пилот вертолета. Пилот лузгал семечки и с улыбкой обозревал окрестности. Было понятно, что за его подчеркнутой небрежностью скрываются полная уверенность в себе, поэтическая натура и огромное самообладание. Лицо пилота было не совсем черным и не совсем белым, а загорелым: оно имело цвет... больше всего это напоминало цвет крем-брюле.

– Сержант Джонсон, сэр, – отчеканил афроамериканец, выстроивший других афроамериканцев в шеренгу. Надо полагать, этот любитель пощелкать пальцами был командиром продовольственного отряда. – Группа из пяти десантников прибыла для усиления подразделения «Дабл-Ю». Поступаем в ваше распоряжение. Предлагаю выставить посты наблюдения.

Никитка-Один, не ожидавший формальностей при передаче мороженого, озадаченно молчал. Прикинул, не помогут ли суровые афроамериканцы выбраться из телевизора... но чем помогут? Надеяться приходилось на собственные силы, а впрочем, пусть выставляют посты наблюдения: совсем не лишняя мера предосторожности. Медиазавр может вернуться, а вернется ли Дюваль Дювала, Никитка-Один не был уверен, слишком много времени прошло.

Мальчик кивнул.

Сержант Джонсон повернулся к отряду и многозначительно, в то же время отрывисто щелкнул пальцами. Двое бойцов, срывая с плеч оружие, бросились по разные стороны поляны. В строю остались, не считая сержанта Джонсона, еще двое десантников.

Сержант Джонсон, продолжающий стоять по стойке смирно, отчеканил во второй раз:

– Разрешите обратиться, сэр?

– Разрешаю, – осторожно разрешил Никитка-Один. Он еще побаивался этих малознакомых шоколадных машин для убийства, поэтому предпочитал с ними сотрудничать.

– Наслышаны о ваших боевых подвигах, сэр. Не скажете пару слов, сэр? Бойцы будут счастливы услышать напутствие самого Скорпиона, сэр.

Никитка-Один засомневался, за кого сержант Джонсон его принимает. Разве сержант не видит, что перед ним маленький мальчик? Или так полагается? Может, десантники считают, что он тоже актер, только не совсем удачно подобранный на роль Скорпиона? Никитка-Один скажет пару слов, а его за это угостят мороженым? Или в придачу к шоколадному мороженому в американской армии полагается подразделение десантников? Хорошо, командовать так командовать, Скорпион так Скорпион, где наша не пропадала!

Шоколадные машины для убийства, выстроившиеся в ряд, почтительно молчали. Эх, как бы сейчас пригодился магнитофончик Дюваль Дювала, да где его отыщешь! Надо что-то сказать собравшимся, надо... Никитка-Один вспомнил, что говорят перед вооруженными людьми в торжественных случаях, и произнес:

– Хау! Скорпион говорить будет. – Никитка-Один приложил правую руку к сердцу и продолжал. – Бледнолицые гиены отняли землю, на которой издавна жили наши предки. Они приплыли на больших пирогах как гости, а ведут себя как хозяева. Они убивают наших бизонов и вытаптывают наши пастбища, позорят наших жен и дочерей. Не пора ли, братья мои, вырыть из земли томагавки? Не пора ли выйти на тропу войны, спрашивает своих воинов Скорпион? Или в жилах воинов племени Хитрой Лисицы течет родниковая вода, а не кровь? Или перевелись богатыри на земле русской? Так отчего, братья, не тряхнуть удалью молодецкой? Отстоим честь богатырскую в схватке с заморской поганью. Кликнем клич по родимой стороне – соберутся на первый зов богатырей сотни. Кликнем второй клич по родимой стороне – соберутся на зов богатырей тысячи. Кликнем третий клич по родимой стороне – соберется на третий зов тьма народная. Растопчет она гадину заморскую в один присест. Не отдадим ни пяди земли русской иноземным извергам. За каждую слезинку, пролитую нашими матерями и женами, жестоко отомстим гнусным немецко-фашистским захватчикам. Мужчины и женщины, грудью встанем на защиту страдающего отечества. Выкуем будущую победу и на передовой, и в глубоком тылу. В прах втопчем трусливых оккупантов гусеницами краснознаменных танков или умрем со святым именем родной коммунистической партии на губах. В знак солидарности с трудящимися земного шара предлагаю скушать по порции шоколадного мороженого. Спасибо, товарищи!

Никитка закончил. Солнце в последний раз блеснуло на его серебристых после рекламы зубах. Все потрясенно молчали, потом кто-то выдохнул. Бойцы без всякой команды сорвали с плеч автоматы и, сотрясая окрестности восторженными криками, дали в воздух по длинной автоматной очереди.

– Благодарю за речь, сэр. Это было... незабываемо, – сержант Джонсон сдерживался, но было видно, что и он растроган. – Сейчас я распоряжусь насчет мороженого.

Сержант щелкнул пальцами, и один из бойцов подскочил к Никитке-Один с вафельным стаканчиком. Машины для убийства отставили в сторону автоматы и принялись за шоколадное мороженое, сливавшееся с их лицами.

Все становилось на места. Они-таки привезли мороженое, только сразу не отдавали – жадничали, наверное. Человек из радиостанции обещал Никитке минимум пять порций, надо забрать остальные. Вместе держаться безопасней, чем одному: где бы Никитка был, если бы не Дюваль Дювала? Сожрал бы Никитку медиазавр, как пить дать сожрал. Что же, если десантники считают его своим командиром, Никитка-Один не против – от медиазавра в случае чего веселей отбиваться.

– Проверить посты, сэр?

– Я сам проверю.

Никитка-Один где-то читал, что командир обязан все проверять сам, поэтому решил проявить самостоятельность – заодно посмотрит, не видно ли Дюваль Дювала. Впрочем, надежды на возвращение спецназовца таяли с каждой минутой.

Не расставаясь с огнеметом, Никитка-Один зашагал в сторону, в которую побежал первый из часовых. Он не представлял, как проверяют посты, но надеялся, что часовой его не пристрелит. После такого успешного выступления было бы обидно. Хотя часовой не слышал Никиткиного успешного публичного выступления, поэтому вполне мог мальчика и пристрелить. Испугается, чего доброго, и от неожиданности пристрелит!

Подойдя к месту, которое, по его расчетам, должен был занимать первый часовой, Никитка-Один замедлил шаг и стал ступать с кошачьей осторожностью, до боли в глазах вглядываясь в заросли. Однако видно никого не было.

– Эй, есть здесь кто? – шепотом, чтобы не напугать часового, прошептал Никитка-Один.

– Так точно, сэр! – раздался над его ухом громовый голос.

Часовой висел на суку как раз над головой Никитки-Один. Висел часовой почему-то вниз головой, уцепившись на толстый сук согнутыми ногами и держа автомат наизготовку. Вероятно, в висячем положении было удобней стрелять, а может, это был специальный десантный способ маскировки, Никитка-Один не знал. Часовой, сразу видно, был профессионалом высочайшего класса.

Никитке-Один стало до жути интересно, как замаскировался второй часовой, и он поспешил в противоположную сторону. Второго часового он тоже самостоятельно не нашел, и не мудрено, потому что часовой зарылся в землю, выставив наружу трубу перископа. Перископ – это такая загнутая трубка со вставленными внутрь стеклами, через которую капитаны подводных лодок смотрят из глубин Мирового океана, не поднимаясь на поверхность.

– Так точно, сэр! – гаркнул второй часовой в ответ на Никиткин шепот и, отряхиваясь, поднялся из-под земли, как вампир из могильного склепа.

Никитка однажды видел такое фильме ужасов: поднявшиеся из могил вампиры перекусали жителей провинциального городка и ждали рейсового автобуса, чтобы перебраться в соседний провинциальный городок, когда мама прогнала Никитку спать. И правильно сделала, что прогнала – слишком страшным оказался фильм ужасов.

Подивившись десантной изобретательности, позволяющей незаметно маскироваться в любой обстановке, Никитка-Один начал раздумывать по поводу второй порции шоколадного мороженого. Он направился к вертолету и чуть не наступил на какое-то насекомое или пресмыкающееся – сразу видно, ядовитое. Наверное, это был вьетконговец, о котором его предупреждал Дюваль Дювала. У вьетконговца был длинный хвост с жалом на конце и много-много состоящих из отдельных сочленений ножек – а может, сочлененные ножки Никитке-Один с испугу привиделись, кто знает... Наверное, это был самый обыкновенный тарантул. Хотя и обыкновенный тарантул, если рассудить по уму, не новогодний подарок.

Сначала Никитка-Один дико перепугался, как какой-нибудь первоклассник, и заорал дурным голосом, но вовремя вспомнив, что негоже орать дурным голосом командиру десантно-спецназовского подразделения, сорвал с плеча огнемет, развернул дуло в сторону уползающей твари и нажал на спусковой крючок. Из дула вырвался столб пламени. Обожженный вьетконговец мстительно зашипел, будто говоря: «Подожди, пацан, мы еще с тобой поквитаемся», – и, подволакивая дымящийся хвост, скрылся в тропической растительности.

Никитка-Один угроз вьетконговца не услышал, потому что бежал по направлению к вертолету с дымящимся огнеметом наперевес. Командир десантно-спецназовского подразделения был горд, что не растерялся в трудной ситуации и встретил опасность лицом к лицу, как подобает настоящему мужчине. Теперь мальчик надеялся похвастаться перед сержантом Джонсоном, какой он молодец, и заслужить еще несколько слов искреннего восхищения.

– Вьетконговцы! – весело кричал он на ходу. – Я одного из огнемета шуганул, но только ранил. Он в ту сторону уполз.

Сложно передать, что тут началось. Десантники, и без того встрепенувшиеся при виде Никитки-Один, в один голос заорали и забегали. Орали они что-то совершенно невообразимое, а бегали вдоль поляны в разных направлениях, одни по часовой, а другие против часовой стрелки. Застучали автоматные очереди. Шоколадные машины для убийства зубами срывали кольца с гранат и закидывали гранаты далеко в джунгли, откуда ровно через шесть секунд доносились гранатные разрывы. Хорошо, что Никитка уже слышал гранатные разрывы – не то, пожалуй, испугался бы. Некоторые из разрывов были такими сильными, что с корнем выдергивали эвкалипты: Никитка-Один своими глазами видел, как несколько эвкалиптов невдалеке от поляны рухнули, как подкошенные.

На оружейный грохот отозвалось зверье: рядом раздался ужасно тоскливый вой, а через секунду ему ответил такой же, поодаль. Навряд ли выл вьетконговец: Никитка сомневался, что насекомые воют, к тому же не таким вьетконговец был большим, чтобы выть настолько громко и тоскливо – сантиметра два, не больше. Тем не менее сержант Джонсон выстрелил в сторону, где раздался тоскливый вой, из гранатомета, при этом чуть не снес голову часовому, который бежал задом наперед и тоже отстреливался. Часовому повезло – как выяснилось позже, он отделался легкой контузией.

С возвращением часовых наличный состав боевого подразделения сгрудился на поляне и занял вокруг вертолета круговую самооборону.

– Отдавайте приказ на взлет, сэр! – орал сквозь стрельбу сержант Джонсон Никитке-Один, попутно не забывая выщелкивать что-то на пальцах. – Еще минута и будет поздно.

– Алло, алло, база! Как слышите? – надрывался в телефонную трубку один из бойцов: радист, наверное. – После приземления подверглись внезапному нападению. Окружены превосходящими силами противника. Отбиваемся из последних сил, но не умираем. То есть умираем, но не сдаемся. Алло, алло... как слышите? Помощь не успеет. Попытаемся взлететь. С нами Скорпион. Если взлетим, продолжим выполнение задания. После нашего взлета накройте район ковровым бомбометанием.

Никитка-Один не ожидал, что сообщение о уползшем в кусты вьетконговце произведет такой эффект – однако произвело. А может, дело вовсе не во вьетконговце, а в том, что они окружены превосходящими силами противника? Тогда их положение в самом деле опасное, можно сказать плачевное, даже безнадежное. Когда у десантников закончатся патроны, придется отбиваться саперными лопатками, а когда затупятся саперные лопатки, десантники будут отбиваться голыми руками – ведь десантники, как и спецназовцы, живыми свои саперные лопатки не отдают никому. Следовательно, пока не закончились патроны и не затупились саперные лопатки, нужно садиться в вертолет и спасаться подобру-поздорову.

– Взлетаем, – скомандовал Никитка-Один, приняв решение, как всегда единственно верное в чрезвычайной ситуации.

Мальчик хорошо скомандовал, как настоящий Скорпион, хотя он и был самым настоящим Скорпионом.

Шоколадные машины для убийства, не переставая отстреливаться, кинулись в вертолет, отчего на входе образовалась небольшая пробка. Никитку-Один в ней солидно помяли, но мальчик был командиром, поэтому не мог никому пожаловаться. Кому жаловаться, если ты в вертолете старший по званию?

Пальба продолжалась, уже из вертолета, но почему-то не взлетали.

– Взлетаем! Скорпион скомандовал взлетать, – отрывисто щелкал пальцами сержант Джонсон.

– Патроны... патроны кончаются. Почему не взлетаем? – бубнили остальные бойцы в сторону пилотской кабины, заменяя пустые автоматные рожки на полные.

От грохота и пороховой гари в вертолете было не продохнуть.

– Сейчас, братцы-молодцы, сейчас взлетим. У меня дельце одно... – лепетал покрытый бледной испариной пилот с лицом цвета крем-брюле, лихорадочно озирая тумблеры и кнопки, как бы в поисках чего-то. – Еще немного обождите.

Пилот обнаружил то, что искал, под приборной доской. Взвизгнув от радости, он выскочил из пилотской кабины и, пригибаясь от пуль, которыми его товарищи осыпали покореженные джунгли, помчался в сторону ближайших кустов. Следом за ним волочился размотавшийся рулон туалетной бумаги.

– При-и-кройте! – донеслось из кустов до засевших в вертолете десантников.

– Поздно, не успеть! – беспрекословным, но полным замаскированного человеколюбия голосом защелкал пальцами сержант Джонсон. – Взлетаем, не то к чертям пропадем!

Он ринулся в пилотскую кабину и затрещал тумблерами и переключателями – в ответ быстрее и быстрее задвигались лопасти вертолета. Вертолет приподнялся над травой, приподнялся над лесом и взмыл в бездонное тропическое небо.

Пилот остался внизу – Никитке не суждено было узнать, как поступили с этим железным человеком вьетконговцы.

Эпизод восемнадцатый: Мама продолжает волноваться

После Никиткиного телефонного звонка мама перестала беспокоиться. Но очень ненадолго.

По тщательному размышлению Никиткин телефонный звонок был довольно странный: ребенок сказал, что в гостях у приятеля, потом кинул трубку, так и не сообщив, у какого именно. И что ему у приятеля делать? Мамин старший ребенок редко ходил к приятелям в гости, почти никогда. Что-то здесь было нечисто. Когда Никитка вернется, надо выговорить ему, чтобы в следующий раз не разгуливал по гостям и вовремя делал уроки.

Успокоив себя предстоящим выговором, мама занялась посудой.

В семь часов, когда подозрения вспыхнули с новой силой, мама достала записную книжку и набрала номер.

– Алло, это Леша? – сказала она в телефонную трубку. – Это мама Никиты Юрьева. Ты не знаешь, где Никита? Он ни к кому в гости не собирался? Нет? Ну хорошо, до свидания.

Тут мама по-настоящему взволновалась: ей начали мерещиться ужасы, один страшней другого. Среди этих ужасов не было ни переправы через горную реку по обвалившемуся мостику, ни бегства от медиазавра, но маме и того, что она могла представить, хватило за глаза. Через пятнадцать минут после того, как ужасы начали приходить в голову, мама выпила несколько таблеток: первую от головной боли, вторую от сердца, третью для профилактики. Она была сторонницей комплексного лечения.

Еще через пятнадцать минут маме, несмотря на выпитые таблетки, стало совсем тревожно. Она пошла в большую комнату и растолкала спящего папу.

– Где Никита?

– А... что?.. гуляет, наверное... я его не видел... Какой счет после первого тайма? – промычал так и не проснувшийся папа и снова заснул.

Тут раздался телефонный звонок. Измученная ожиданием мама подумала, что звонит Никитка, и ускакала на кухню. Через секунду с кухни послышался ее абсолютно счастливый голос:

«Знаешь, какой Никита фортель выкинул. Представляешь, звонит час назад и говорит, что в гостях у приятеля. И тут же трубку вешает. А у какого приятеля? Ему уроки пора делать, время восьмой час. Домой явится, задницу ему надеру. А отец того хуже. Сколько раз ему говорила, не бей комаров газетой, а он опять за свое, хоть кол на голове теши. Дети от рук отбились. Мог бы с ними позаниматься: в шахматы иногда поиграть или проверить, как уроки сделаны. Иногда такое в своих тетрадях понапишут, смотреть тошно. Денис о вчерашнем домашнем задании три ошибки в одном слове сделал. А пишет как гусь лапой. А отец ни фига не делает – ему все равно. Раз в неделю гуляет с детьми в ближайшем лесопарке, да и то только тогда, когда самому хочется... Чуть не забыла. Я вчера забрала из мастерской фотографии со дня рождения. Ребенок твой такой лапочкой получился...»

Мама с головой погрузилась в обсуждение дел, требующих безотлагательного обсуждения. Между делом она не забывала мыть посуду и разогревать ужин.

Эпизод девятнадцатый: В полете на вертолете

Никитка ни разу в жизни не летал на вертолете, и на самолете тоже. И правильно делал, потому что слишком опасное это занятие. Несмотря на умелое управление сержанта Джонсона, машину бросало в воздушных потоках, как надувной матрас в штормовую погоду.

Никитка-Один, боясь вывалиться в открытую дверцу, изо всех сил держался за специальный металлический поручень, прикрепленный изнутри к бокам вертолета.

– Какой курс, Скорпион?

Никитка-Один подумал и сказал:

– Квадрат Эйч-пятнадцать.

Как вы помните, Дюваль Дювала в качестве места дислокации называл именно этот квадрат, вот Никитка-Один и решил в него передислоцироваться.

Кружась по спирали, они поднимались выше и выше. При этом джунгли были не только внизу, но и сбоку – оттого что вертолет пытался обогнуть скалистую гряду, с которой обрушивался водопад, тот самый, который Никитка с Дюваль Дювала вчера вечером форсировали.

Вертолет преодолел скалу и завис над рекой, недолго повисел на месте и устремился вдоль по течению. Теперь десантники, покачиваясь вместе с вертолетом из стороны в сторону, стремительно неслись между обрывистыми берегами. Вертолету приходилось следовать непредсказуемым речным изгибам, в противном случае он мог врезаться в берег и разбиться.

Только Никитка-Один подумал, что скоро должен показаться оборвавшийся под ним с Дюваль Дювала пешеходный мостик, как мостик показался. С какой высоты воздушные пехотинцы падали!

Жалкие остатки мостика, свисающие по обеим стороны реки, промелькнули и остались позади, а они продолжали лететь. Путь до квадрата Эйч-пятнадцать был неблизким.

Прислушавшись, Никитка-Один различил слабое жужжание, но долго не мог понять, в чем дело. Сначала он думал, что жужжит какая-то деталь в вертолетном моторе, но потом пришел к выводу что жужжание раздается намного ниже. Он понял это в тот момент, когда тень от вертолета неожиданно вильнула в сторону, хотя вертолет двигался равномерно: это была вовсе не тень, а огромный шмелиный рой, по неизвестной причине следовавший за вертолетом. Возможно, шмели летели за находившемся в вертолете шоколадным мороженым.

Жужжание нарастало, но отчего-то не беспокоило Никитку-Один. Казалось, стоит вертолету влететь в огромный рой, как шмели мигом всех искусают, так что живого места не останется, однако с огнеметом за плечами Никитка-Один не боялся – наоборот, казался себе лихим и уверенным. Он был командиром элитного десантно-спецназовского подразделения. Вы в его годы командовали элитным подразделением? Разумеется, не командовали... то-то и оно.

Под бравурное шмелиное жужжание вертолет свернул с русла и понесся над непроходимыми джунглями. Джунгли с высоты птичьего полета казались не такими, как с земли: вот бамбуковая роща, тянущая к солнцу узкие острые листья, вот неправдоподобно могучие баобабы, каждый из которых образует отдельный перелесок, вот стадо слонов, вспугнутое невидимым хищником, затопало сквозь джунгли, не разбирая дороги.

– Приближаемся, сэр.

Они приближались к таинственному квадрату Эйч-пятнадцать. Теперь Никитка-Один и сам увидел: на возвышающейся посреди джунглей одинокой скале виднелись созданные человеческой рукой постройки. Никитка-Один узнал их, едва взглянул. Вилла матерого фармацевтического террориста доктора Чонга, пошедшего на преступление против человечества ради своих корыстолюбивых намерений. Скала была обнесена оградой, внутри которой располагалась ферма по разведению медиазавров.

– Прикажете десантироваться, сэр?

Если они прилетели, отчего не десантироваться? Вот только подходящую площадку для десантирования надо найти, не может же сержант Джонсон посадить вертолет прямо в непроходимые джунгли? Но если сержант Джонсон предлагает десантироваться, ему виднее – он десантник, в конце концов. Наверное, присмотрел посадочную площадку и теперь спрашивает разрешения у командира.

– Десантируйтесь, – разрешил Никитка-Один.

Десантники, сверкая ослепительными зубами на шоколадных лицах, принялись нацеплять на спины рюкзаки, до этого лежавшие в вертолете. Нацепив, десантники выстроились в ряд, пошатываясь от резких колебаний вертолета.

– Место встречи – гигантская секвойя в трех милях к северо-северо-западу от виллы. На первый третий пошел, – щелкнул пальцами сержант Джонсон.

Шоколадные машины для убийства принялись сигать из вертолета. Теперь Никитка-Один понял, что за плечами у них были не рюкзаки, а парашюты: парашюты раскрывались в воздухе и планировали вниз, медленно относимые ветром.

– Сержант... сержант... – заторопился Никитка-Один, чего-то явно недопонимая и теперь силясь понять. – А как же вертолет?

– Зачем вертолет, сэр, если мы долетели? – ответил сержант Джонсон, покидая пилотское кресло и тоже выпрыгивая с парашютом. – Счастливого приземления, Скорпион, – добавил сержант, уже находясь в воздухе, но по инерции продолжая отдавать честь.

Скорпион, прозревший-таки относительно десантирования, остался в неуправляемом вертолете.

Самое в нем неудобное – то, что каждую минуту грозит начаться неуправляемое падение. Если неуправляемое падение начнется и вертолет свалится в штопор, даже самый искусный пилот не сможет спасти машину, особенно если искусный пилот из нее уже десантировался. Пора делать ноги.

Когда говорят «пора делать ноги», это значит, пора спасаться. То, что сержант Джонсон не сообщил Никитке-Один, как тому надлежит спасаться, объяснялось уверенностью сержанта, что Никитка-Один выпрыгнет вместе с остальными десантниками. Значит, нужно искать парашют... искать где?

Неуправляемый вертолет начал подозрительно крениться набок: он куда-то по привычке устремлялся, но полет уже приобрел непоправимо извилистый характер. Никитка-Один понимал, что еще минута, и вертолет врежется в скалу, на которой располагалась вилла доктора Чонга.

С этой стороны дела обстояли неплохо. Если вертолет снесет виллу доктора Чонга, это можно будет приравнять к перекрытию финансирования или хотя бы к перерезанию информационных каналов – тогда операция благополучно завершится и Никита-Один сможет отправиться домой. С другой стороны, перерезать информационные каналы ценой собственной жизни Никитка-Один не хотел, потому что – кто же тогда вернется домой? Объяснить маме, зачем залез в вертолет, он никогда не сможет… Куда, куда подевался проклятый парашют?

Тут Никитка-Один вспомнил про оставленного на земле пилота. Возможно, парашют найдется в пилотской кабине? Вряд ли пилот, несмотря на серьезность ситуации, убежал в кусты вместе с парашютом.

Действительно, под сиденьем пилота, вместе с лосьоном для бритья и кремом от комаров, отыскался настоящий парашют. Никитка-Один сразу понял, что этот тяжелый рюкзак именно парашют – точно такие рюкзаки были у десантников..

При помощи лямок он нацепил парашют на спину. Правильно ли нацепил – там видно будет. Пора прыгать.

Вертолет почти подлетел к скале и Никитка-Один, зажмурив от страха глаза, сиганул вниз. Тут же выяснилось, что ребенок надел парашют вверх ногами: когда купол парашюта раскрылся, Никитка-Один повис не как полагается, а именно вверх ногами. Если бы парашют был надет правильно, парашют раскрылся бы над Никиткиной головой, а так парашют раскрылся над Никиткиными ногами.

На самом деле спускаться на парашюте вверх ногами не очень страшно. Когда спускаешься на парашюте вниз ногами, понимаешь, на какой высоте находишься, и невольно пугаешься, а когда спускаешься на парашюте вверх ногами, то, смотря себе под ноги, видишь только раскрытый купол парашюта. А что в раскрытом куполе парашюта страшного? Ничего страшного – Земля находится не внизу, а вверху: ты не висишь над землей на невероятной высоте, а земля сама медленно опускается тебе на голову.

Из нестрашного положения «вверх ногами – вниз головой» Никитка-Один увидел, как продовольственный вертолет, промахнувшись мимо виллы доктора Чонга, врезался в скалу и взорвался ослепительным желто-красным пламенем.

Видели, как красиво взрываются вертолеты в американских боевиках – только в американских боевиках, не в наших? В наших боевиках вертолеты взрываются скучно: если быть точным, они или вовсе не взрываются, или на бреющем полете залетают за ближайший холм, откуда доносится взрыв. Вскоре из-за холма выкатываются клубы черного дыма, и главному положительному герою сообщают, что вертолет потерпел катастрофу. Хотя на самом деле никакую не катастрофу, а благополучно приземлился на аэродроме, расположенным за этим самым холмом – Вам-то об этом хорошо известно. А в американских боевиках при взрыве преобладают желто-красные цвета, и обломки со свистом пролетают мимо экрана. Самым крупным обломком обычно оказывается вертолетный хвост, а вертолетная кабина разлетается на множество мелких вспыхивающих в воздухе частей. Развалившись от удара, вертолетная кабина некоторое время красиво догорает, и отблески пожара пляшут в зрачках уцелевших положительных героев. В некоторых американских боевиках если и есть на что смотреть, так это на врезание вертолетов в скалы и небоскребы, в которых засели террористы, а больше в американских боевиках смотреть не на что.

К огромному своему огорчению, досмотреть, как догорают обломки вертолета, Никитка-Один не успел – неожиданно приблизившаяся земля изо всех сил ударилась о его детскую голову. Порадовавшись тому, как быстро долетел, мальчик на мгновение отключился.

Эпизод двадцатый: Решительный штурм

По счастью, земля не долбанула Никитку-Один по голове, а остановилась в метрах пятидесяти от нее. Произошло это потому, что парашют опустился на дерево, на котором мальчик успешно и повис – вниз головой, разумеется.

Висеть вниз головой малоприятное занятие, кроме того вредное для здоровья. Если висеть на сквозняке, можно простудиться. Никитка-Один и так провисел вниз головой время спуска на парашюте, сейчас же, придя в сознание, изо всех сил стремился принять нормальное положение, но у него не получалось. Наверное, мальчик провисел на дереве всю оставшуюся жизнь, если бы не сержант Джонсон.

По счастливому стечению обстоятельств Никитка-Один повис вниз головой на той самой секвойе, возле которой был назначен сбор десантной команды. Когда на условленном месте начали собираться первые бойцы, Никитка-Один как бы невзначай спросил сверху:

– Долго вас ждать, ребята? Кстати, помогите спуститься.

Оказавшись на земле, мальчик вздохнул облегченно.

Пора приступать к командирским обязанностям: все-таки Никитка-Один был командиром десантно-спецназовского подразделения, а командир обязан заботиться о том, чтобы его подчиненным было чем заняться.

Лучшим в сложившейся ситуации было атаковать виллу доктора Чонга. Во-первых, боевые действия могли привлечь «Айву» – у Никитки появлялся шанс вернуться домой. С другой стороны, родители могли увидеть Никитку в телевизоре, и тогда... Нет, без телевизора домой не добраться. Можно подманить телевизор безопасным способом, но задание, на выполнении которого настаивал Дюваль Дювала, останется невыполненным – это во-вторых. В-третьих, если задание выполнить, командование подразделения «Дабл-Ю» найдет способ отослать Никитку домой. Так размышлял Никитка-Один и был абсолютно прав: пора действовать!

– Общее внимание! – обратился Скорпион к отдыхающим после парашютного прыжка шоколадным машинам для убийства. – Атакуем виллу доктора Чонга. Мы должны перерезать ему информационные каналы. Но так, – добавил Никитка-Один, устыдившись собственной кровожадности, недостойной ученика общеобразовательной школы, – чтобы ему больно не было. В общем, действовать строго по обстановке. Тактическое руководство осуществляет сержант Джонсон.

Никитка-Один поразился, как складно у него получается руководить десантно-спецназовским подразделением: оказывается, этому учиться вовсе не надо!

– Так точно, сэр! – козырнул в ответ сержант Джонсон и, пощелкивая пальцами, обратился к бойцам. – Рассредоточиваемся. Движемся по направлению к вилле. Вилла окружена территорией фермы по разведению динозавров, поэтому соблюдаем предельную осторожность.

Бойцы вскочили на ноги и рассредоточились. Никитка-Один рассредоточился вместе со всеми, не забыв про огнемет: мальчик взял огнемет с собой в вертолет, выпрыгнул вместе с огнеметом с парашюта и вместе с огнеметом висел на гигантской секвойе. Настоящему Скорпиону без огнемета, сами понимаете, никак не положено.

Рассредоточившись, бойцы начали неслышно продвигаться в направлении виллы. Ни один сучок не переламывался под их ногами, ни одна травинка не приминалась. Никитка-Один неслышно пробирался сквозь тропическую растительность вместе с отрядом. На него, как и на остальных, нашло блаженное состояние, испытываемое охотником при выслеживании добычи. Они все – Никитка-Один тоже – были идеальными машинами для стабилизации и нейтрализации: десантники действовали как четкий единый механизм, готовый в любую минуту распрямиться и захлопнуться... вроде того.

Первым препятствием на их пути стали запертые ворота. Фермы по разведению динозавров всегда обносят заграждениями, чтобы динозавры не разбежались, а чтобы динозавры не разломали ограду, пропускают по ней смертельный электрический ток. Ферма доктора Чонга не была исключением, поэтому не охранялась: зачем охранять то, чего боятся пуще огня? Против такого количества медиазавров, какое находилось на ферме по их разведению, неизвестно, подействовали бы и чудо-таблетки доктора Чонга. Не пользовалась вилла доктора Чонга популярностью среди местных жителей, даром что была выстроена в сердце непроходимых джунглей.

Десантники взломали навесной замок на воротах и распахнули их, затем бесшумно проникли на территорию фермы. Теперь стоило по-настоящему опасаться: Никитка-Один слышал множество радиоприемников, словно бы разгуливающих по огороженной территории. Это были не взрослые медиазавры, а их несовершеннолетние детеныши, но Никитку-Один, натерпевшегося от взрослого самца, пугала встреча даже с несовершеннолетними.

Держа оружие наизготовку и соблюдая меры предосторожности, шоколадные машины для убийства углубились на территорию фермы по разведению медиазавров – они держали путь по направлению к скале, на которой была выстроена вилла доктора Чонга. Проблем десантники не испытывали, но неожиданностей не избежали.

Один раз на полянку прямо перед ними выскочил молодой медиазаврик – совсем еще несмышленыш, ростом не более человека. Язык его отличался повышенной подвижностью, а мордочка выразительностью.

«Незаконное проникновение в частную собственность допускается только по пригласительным билетам», – произнес медиазаврик нравоучительно.

Несмышленышу бросили пряник, нашедшийся в кармане одного из бойцов, и одаренное животное ускакало прочь.

Другой медиазаврик, помоложе предыдущего, попытался схватить сержанта Джонсона за шкирку. Однако медиазаврик оказался настолько мал ростом, что повис, уцепившись за куртку – сержант повел плечами, и медиазаврик, под одобрительные усмешки десантников, отлетел прочь. Размазывая по щекам сопли обиды и обещая пожаловаться воспитательнице, детеныш исчез в зарослях, а посмеивающиеся десантники продолжили проникновение.

Неожиданно послышался радио-голос погромче, как будто из-за ограды.

«Хорьки питаются жуками, личинками бабочек и мелкими млекопитающими, приготовленными в оливковом масле с добавлением восточных специй».

Безусловно, говорил взрослый, находящийся за территорией фермы медиазавр. Сержант Джонсон сделал знак бойцам, чтобы те изменили направление. Усмешки с шоколадных лиц исчезли, а сами лица приобрели напряженно-зловещее выражение. Теперь все двигались вбок, в сторону, откуда слышался медиазавриный голос – вскоре Никитка-Один увидел и его обладателя, предпочитающего оливковое масло и восточные специи.

Медиазавр оказался взрослым экземпляром и действительно находился за оградой фермы, передвигаясь вдоль нее. Но что это? В зубах у медиазавра был зажат... человек. Вначале Никитка-Один подумал, что человек мертвый, но потом увидел, что живой. Человек слабо шевелился, хотя крови на его одежде заметно не было – наверное, потому что медиазавр нес жертву очень бережно. Хищник был настолько занят жертвой, что позабыл об осторожности: не замечая притаившихся за деревьями десантников, он двигался вдоль ограды, раздвигая деревья и приминая кустарник, по ту ее сторону. Ограда была высока, через нее был пропущен смертельный электрический ток, поэтому десантники не могли напасть на медиазавра и попытаться отбить пленника. Надеясь на удачу, они незаметно следовали за медиазавром, разделенные оградой.

Следовать пришлось недолго: медиазавр подошел к нужному месту, принюхался и остановился.

Вплотную к ограде располагалось строение, окрашенное в зеленый маскировочный цвет. На крыше строения Никитка-Один разглядел странную воронку неизвестного назначения. Раньше он таких воронок не видел: телевизионные тарелки или радиолокационные антенны крыши домов уродовали часто, но чтобы непонятные воронки... Вскоре ее назначение прояснилось: после того, как медиазавр перегнулся через ограду – огромный рост позволял ему проделать этот трюк – и зашвырнул свою жертву прямо в воронку. Жертва слабо вскрикнула и провалилась в внутрь.

«Такова судьба несчастных, которые попадают в лапы медиазавров, – Никитка-Один, как и остальные десантники, в ярости сжал кулаки. – Медиазавры хватают их и бросают в воронку. Что там, внутри? Куда провалился несчастный человек, что произошло с ним далее?»

Жажда мести переполняла ребенка. Те же чувства испытывали другие бойцы: их шоколадные лица побледнели, а руки крепче сжали автоматическое оружие.

Сегодня их день: сегодня они отомстят пресловутому доктору Чонгу за страдания сотен тысяч людей, отравившихся таблетками от динозавров. За всех, кто пострадал ради его корыстолюбивого бизнеса! За всех, кого медиазавры, выведенные трусливыми и безответственными генетиками, поймали и кинули в непонятную воронку!

Сержант Джонсон – нет, не сержант Джонсон, а Никитка-Один – даже не Никитка-Один, а командир десантно-спецназовского подразделения Скорпион – скомандовал:

– Вперед!

Как один, десантники бросились вперед. В ту же секунду дверь была сорвана с петель, и перед ворвавшимися внутрь освободителями предстала ужасающая картина. Это была тайная, полностью автоматизированная садистская лаборатория по высиживанию яиц медиазавров. Все помещение разделялось металлической сеткой на отдельные клетки, в каждой из которых находился человек. Каждый человек сидел на яйце медиазавра и согревал яйцо теплом своего человеческого тела. Некоторые из пленников читали газеты, некоторые курили, но большинство – с отсутствующими, ко всему безразличными лицами – просто высиживали яйца, более походя на сомнамбул, чем на живых людей.

В потолке тайной лаборатории была проделана дыра: то была дыра от воронки. Когда медиазавр кидал очередную жертву в воронку, человек падал в пустую клетку с новым яйцом, которое необходимо было высиживать. Автоматизированные механизмы передвигали клетки на одно деление, и под дырой от воронки оказывалась пустая клетка, ожидающая новую жертву. Тех пленников, которые отказывались высиживать медиазавриные яйца, жестоко пытали или не давали читать газет. Несколько клеток, в которых валялась скорлупа от разбитых яиц, пустовали: люди в клетках отсутствовали – было страшно подумать, что с ними произошло.

«Вот каково ноу-хау доктора Чонга!», – мелькнула у Никитки-Один ожесточенная мысль.

В клетках оставались люди – пора было подумать об их освобождении. В момент, когда раздался взрыв, снесший дверь с петель, и десантники ворвались внутрь, тысячи изможденных лиц разом повернулись в их сторону и тысячи перекошенных ртов издали вопль последней надежды.

– Друзья, вы свободны! – обратился к ним сержант Джонсон. – Специальное штурмовое подразделение воздушной пехоты «Дабл-Ю», усиленное специальной десантной группой, освобождает вас из ненавистного плена.

Сержант вытащил из кармана магнитофончик – такой же, как у Дюваль Дювала, – и включил запись. Звук у магнитофончика был слабый, поэтому люди в клетках усиленно вслушивались, боясь пропустить хотя бы слово.

– Вы свободны, – с пафосом повествовал магнитофончик. – Мы рады приветствовать в вашем лице равноправных граждан, самоотверженно перенесших тяготы плена, не сдавшихся на произвол неприятеля...

От прилива чувств у Никитки-Один перехватило горло, и он прослушал середину речи. Когда мальчик снова сосредоточился, магнитофончик говорил слышанное, но от этого не менее волнующее:

– Долг каждого истинного патриота своей страны защищать Америку, как если бы он защищал себя лично. Демократия не должна оставаться безоружной перед лицом неприкрытого нейтралитета. Общими усилиями граждан гуманизм распространяется по планете.

Кассета окончилась – магнитофончик зашипел, и сержант Джонсон выключил его. Вначале царило молчание, затем люди в клетках начали подниматься с медиазавриных яиц и аплодировать, постепенно аплодисменты переросли во всеобщее ликование.

Один из десантников полоснул автоматной очередью по рубильнику на электрическом щите: щит закоротило, и клетки открылись. Из клеток начали выбираться изможденные люди. Проходя мимо выстроившихся в ряд и отдающих честь десантников, они горячо их благодарили за чудесное избавление и желали удачи.

Лицо одного из спасенных показалось Никитке-Один знакомым. Он буквально не поверил своим глазам, но через секунду держал Дюваль Дювала в объятиях. Да, это был Дюваль Дювала собственной персоной! За те неполные сутки, что спецназовец провел в лаборатории по высиживанию яиц динозавров, он осунулся от недоедания, но воинской присяги не нарушил.

– Почему ты задержался? – спросил Дюваль Дювала.

– Извини, были проблемы, – по-взрослому ответил Никитка-Один.

С той поры, как в его подчинении оказались настоящие десантники, Никитка-Один заметно повзрослел и возмужал.

– Мы их решим.

Кто-то кинул Дюваль Дювала лишний автомат, и спецназовец ловко подхватил его на лету.

– Друзья, – говорил в это время сержант Джонсон. – Я знаю, вы пострадали. Кто не может передвигаться, направляйтесь к выходу – выход на северо-востоке, там вас подберут вертолеты прикрытия. Остальные начнут мстить врагу за причиненные нравственные страдания... Слушайте меня, мстители! Вы поступаете под командование Скорпиона. Нам необходимо покончить с доктором Чонгом – мы покончим с ним, будьте уверены. Рассчитайтесь на первый-второй. Четные номера мстителей обходят виллу справа, нечетные номера мстителей – тоже справа. Сигнал к атаке – красная ракета.

Толпа мстителей одобрительно зашумела:

– Артиллерию, дайте нам артиллерию!

– Артиллерии на всех не хватит. Придется брать с боем.

– Да мы их... – зашумели в толпе, отряхиваясь от прилипшей медиазавриной скорлупы.

– Внимание! Начинаем войсковую операцию «Буран в джунглях», – щелкнул пальцами сержант Джонсон.

Рука об руку со старым боевым товарищем, хлебнувшим не один фунт лиха, Никитка-Один не боялся никакой войсковой операции.

Эпизод двадцать первый: Достойное завершение карьеры доктора Чонга

Они с Дюваль Дювала стояли на краю скалы, под ними расстилалось бескрайнее море джунглей. Вечерело, и джунгли готовились ко сну. Конечно, не все джунгли – некоторые звери готовились ко сну, а некоторые, наоборот, готовились к охоте. Многие хищники охотятся по ночам: неслышно подкрадываются к спящей, ничего не подозревающей жертве и вонзают в нее отточенные когти или клыки. Так и возглавляемые им, Скорпионом, шоколадные машины для убийства: сейчас они взберутся на скалу и очутятся с доктором Чонгом и его охраной один на один, потом... По поводу охраны: им с Дюваль Дювала следует быть осторожными. Вилла доктора Чонга охраняется автоматчиками и пулеметчиками, сталкиваться с которыми нос к носу нежелательно. Если атаковать, то всем одновременно. Где же, черт побери, красная ракета – сигнал к атаке?

Ждать пришлось недолго. Когда небо прочертила красная ракета, в мгновение ока заговорили автоматы, огнеметы, гранатометы и прочая артиллерия. Нападавшие, взобравшись на скалу, ринулись в ожесточенный и праведный бой. Никитка-Один ринулся в праведный бой вместе со всеми: он не переставал давить гашетку, и из дула послушного ему огнемета вырывался все сжигающий на своем пути пламенный ураган.

В кинематографе встречаются два типа боевиков. В боевиках первого типа убивают каждым произведенным выстрелом, то есть все так насобачились стрелять, что не промахиваются. Выстрел – труп, второй выстрел – второй труп. В боевиках второго типа, наоборот, промахиваются все и каждый, зато стреляют в таких боевиках преимущественно очередями. Это закономерно: если бы на каждый патрон приходился труп, откуда взять столько трупов? Одна автоматная очередь состоит из десятка выстрелов, то есть после одной автоматной очереди должны падать замертво не менее десяти боевых единиц противника. Если бы в боевиках первого типа стреляли автоматными очередями, тогда любое сражение заканчивалось после нескольких длинных автоматных очередей. С другой стороны, если бы в боевиках второго типа стреляли не автоматными очередями, а одиночными выстрелами, зрителю стало бы скучно. «Мало того, что стреляют одиночными, – обязательно подумал бы недовольный зритель, развалясь в мягком кресле, – так еще и попасть не могут!»

Боевик, в котором волей судьбы оказался Никитка-Один, был боевиком второго типа. В нем палили автоматными очередями, но попасть ни в кого не могли. Никитка-Один выпустил по крайней мере две очереди из огнемета по скрывающемуся за перилами неприятелю, но неприятель не угомонился, отвечая нестройными автоматными очередями. Казалось, огнеметные залпы никого не обжигают.

Все же массированный огонь, открытый мстителями, начинал сказываться: подпрыгивая на месте от скакавших рядом с ботинками пуль, охрана в широких сомбреро держала оборону из последних сил. От мстителей охранники отличались широкими сомбреро, надетыми на головы: если голова в сомбреро – это голова охранника; если голова без сомбреро – это голова мстителя.

При различении своих и чужих все, в том числе охранники, ориентировались на сомбреро. Никитка-Один с удивлением заметил, как охранник, с которого незаметно слетело сомбреро, остановился и ощупал свою голову: сомбреро на голове не было. Вокруг этого охранника стояли другие охранники и палили по напавшим мстителям из пулеметов и автоматов. Все охранники были в сомбреро. Не обнаружив на голове сомбреро, этот охранник не колеблясь развернул дуло автомата в противоположную сторону и принялся палить по своим товарищам. Вероятно, бедолага вконец запутался и посчитал, что, раз он без сомбреро, то принадлежит к группе нападающих, а не обороняющихся.

Постепенно охранников становилось все меньше и меньше. Поскольку убитых заметно не было, Никитка-Один решил, что струсившие охранники помаленьку отступают. Куда можно отступить со скалы, Никитка-Один не представлял: вероятно, вниз вела узкая тропа, по которой испугавшаяся охрана и устремилась. Так им и надо, нечего охранять матерых фармацевтических террористов, скрывающихся от американского правосудия в телевизионных джунглях! А может, охранники не отступали, а потихоньку снимали с себя сомбреро и присоединялись к мстителям. Наверное, им до чертиков надоело охранять доктора Чонга, и теперь охранники мечтали отомстить доктору Чонгу за нищенскую заработную плату и невыгодные условия пенсионного обеспечения.

Пальба происходила уже в здании, куда Никитка-Один с Дюваль Дювала устремились.

Доктор Чонг выстроил роскошную виллу – Никитка-Один никогда не видел, чтобы люди так роскошно жили. Вилла доктора Чонга была просто огромной, сравнить ее можно было... разумеется, не с Никиткиной квартирой, скорее с Никиткиной школой, только вилла доктора Чонга была намного больше. В комнатах находились не парты и шкафы с учебными пособиями, как в Никиткиной школе, а красивая мебель, на стенах висели картины – такие, как в Третьяковской галерее, – а на полу были разостланы мохнатые ковры. Бежать по коврам и одновременно стрелять из огнемета было неудобно, хотя охранников в доме практически не осталось: после нескольких огнеметных залпов охраннники толпами начали выпрыгивать из окон и сдаваться, поэтому нижний этаж виллы был захвачен в считаные минуты.

Никитка-Один и Дюваль Дювала, находясь в первых рядах нападавших, первыми забежали на верхний этаж виллы и ворвались на веранду. Это была огромная веранда с бассейном, наполненным голубой водой, и аккуратными чайными столиками по бокам от бассейна. Рядом со столиками находились платяные кресла, а для любителей загорать лежа – шезлонги. Не позабыл хозяин веранды о барной стойке, наполненной множеством бутылок и бутылочек всех мастей, еще аппетитными закусками. По краям веранды были расставлены кадки с нежными экзотическими цветами, обхаживаемыми заботливой рукой садовника.

С веранды открывался прелестный вид на джунгли, постепенно погружающиеся в вечерний сумрак. Веранда была расположена на вершине скалы, откуда окрестности виднелись, как на ладони, с высоты птичьего полета. Так и хотелось вспрыгнуть на перила веранды и воспарить над зелеными просторами джунглей, настолько они казались прекрасными.

На веранде находились два человека, не охранники: охранники были в сомбреро и с автоматами, а на этих двоих сомбреро отсутствовали. Один человек был одет в легкие белые брюки, белые теннисные туфли и белую рубашку с короткими рукавами. Лица его не было видно, потому что человек стоял спиной к ворвавшимся мстителям. Второй – с большим животом и одутловатым лицом, с которого свисали неопрятные щеки, – был одет во все черное: черные брюки, черные ботинки и черный смокинг, хотя рубашка была белая. Никитка-Один впервые в жизни увидел используемую вместо галстука бабочку, которая выглядывала из-под второго подбородка этого господина. Но даже бабочка не могла сделать несимпатичного господина симпатичным.

Несимпатичный господин в черном испуганно прижимал к себе портфель, в то время как первый человек – тот, который был во всем белоснежном, – повернувшись к вошедшим спиной, занимался рыбной ловлей. Он забрасывал в бассейн спиннинг, а затем при помощи катушки подтягивал блесну к себе.

«Кого он ловит в бассейне?» – мелькнула у Никитки-Один удивленная мысль.

Человек, забрасывавший спиннинг, повернул к вошедшим усталое, изрезанное морщинами лицо. У человека были узкие глаза и широкие скулы. Никитка-Один сразу узнал доктора Чонга, которого видел на фотографии.

«Сейчас Дюваль Дювала перережет ему информационные каналы», – с ужасом подумал Скорпион.

И действительно Дюваль Дювала сказал:

– Игра окончена, доктор Чонг.

– Ты прав, солдат, – спокойно ответил доктор Чонг. – Кстати, сегодня отличный клев.

Он кого-то подсек в своем бассейне и теперь с натугой тащил. Рыбина попалась немаленькая, поэтому спиннинг прогибался, а мышцы на руках доктора Чонга вздувались от напряжения. Наконец, доктору удалось справиться с рыбиной, но вытащенной на кафель бассейна оказалась вовсе не рыбина, а небольшой извивающийся от несогласия крокодил. Теперь Никитка-Один видел, что к блесне был прицеплен кусок мяса.

– Люблю, знаете ли, поохотиться с комфортом, – сказал доктор Чонг.

Он достал специальные щипцы и, натянув грубые рукавицы, принялся освобождать крокодила от блесны. Когда ему это удалось, доктор смазал кровоточащую десну пойманного крокодила йодом, затем бросил рептилию обратно в бассейн.

– Если не ошибаюсь, господин Заместитель министра по вымершим рептилиям? – спросил Дюваль Дювала у господина в черном, который вжался в спинку сиденья.

– Вы не имеете права! Я требую над собой справедливого возмущения... то есть возмездия, – залепетал господин, загораживаясь от спецназовца портфелем и явно заговариваясь. – А еще мне не зачитали мои права... В фильмах, прежде чем арестовывать, зачитывают права.

– Мой друг, Заместитель министра по вымершим рептилиям, сильно перепугался, извините его, – спокойно проговорил доктор Чонг. – Мы собрались в непринужденной обстановке, чтобы обсудить разработку чудо-таблеток номер три. Это будут таблетки от аллергии на чудо-таблетки номер один и номер два. Многие, особенно домохозяйки, жалуются на побочные эффекты, вот мы и решили пойти общественности навстречу. Когда мои фармацевты разработают такие таблетки, каждому придется принимать таблетки сразу трех видов – представляете, какие прибыли я получу? Кстати, не ваш ли вертолет рухнул на мой теннисный корт около двух часов тому назад?

– Вы арестованы, доктор Чонг, – произнес Дюваль Дювала, принимаясь шарить по карманам в поисках магнитофончика, но не находя его. Видимо, магнитофончик отобрали во время недавнего пленения. – И вы, господин Заместитель министра по вымершим рептилиям, тоже арестованы.

– Не спеши, солдат, не спеши, – сказал доктор Чонг и невесело улыбнулся. – Позвольте представить своего телохранителя.

Из тени стоящего в кадке растения показалась фигура. Она все выходила и выходила – так медленно, что Никитка-Один поразился. Это был могучий бодибилдер, с плечами, намного шире, чем у Дюваль Дювала. Но если у Дюваль Дювала плечи становились широкими только после того, как он надевал надутую спецназовскую куртку, то плечи телохранителя были широченными сами по себе. Фигуру бодибилдера не скрывали спортивные брюки и майка, еле натянутая на вздувшиеся бугры мышц – казалось, такую глыбу не своротить с пути груженому железнодорожному составу. Сомбреро на бодибилдере не было, поэтому о досрочной капитуляции вследствие потери сомбреро речи идти не могло. Предстояла нешуточная борьба не на жизнь, а на смерть.

Никитка-Один думал, что для начала Дюваль Дювала полоснет по бодибилдеру автоматной очередью, но ошибся. Спецназовец отложил автомат в сторону и закатал на спецназовской куртке рукава. Невероятно – он намеревался биться с этой тяжеловесной махиной на кулаках!

Бойцы встали напротив друг друга и пошли по кругу – бодибилдер был спокоен и презрителен, Дюваль Дювала сосредоточен. Они делали круг за кругом, пока Дюваль Дювала с пронзительным боевым криком не подпрыгнул в воздух и, развернувшись вокруг оси четыре раза, не попытался ударить противника пяткой в затылок. Бодибилдер легко отмахнулся.

Сделав еще пару кругов, Дюваль Дювала издал еще более пронзительный боевой крик и произвел смертельный выпад открытой ладонью в шею противника. Выпад мог оказаться смертельным, если бы Дюваль Дювала попал бодибилдеру в шею, однако бодибилдер опять уклонился и в свою очередь произвел захват руки спецназовца. Кости Дюваль Дювала захрустели – спецназовец вскрикнул от непереносимой боли.

Видя, что дело оборачивается худо, Никитка-Один потянулся к огнемету. Сейчас он покажет этому бодибилдеру, как защищать доктора Чонга и обижать Никиткиных друзей! Сейчас Никитка-Один из этого бодибилдера сделает отбивную, средне прожаренную!

На плечо Никитки-Один легла черная ладонь сержанта Джонсона. Никитка-Один оглянулся – он и не заметил, как веранда заполнилась мстителями, среди которых выделялись шоколадные машины для убийства. Здесь был не только сержант Джонсон, но и четверо его десантников, а также бывшие пленники, освобожденные из тайной лаборатории по высиживанию яиц. Все они молча, не прикасаясь к оружию, наблюдали за смертельным поединком, развернувшимся между Дюваль Дювала и телохранителем доктора Чонга.

Сержант Джонсон положил черную ладонь на руку Никитки-Один и отрицательно щелкнул пальцами.

«Что же... – подумал Никитка-Один. – Если таковы правила смертельного мужского поединка...»

Никитка-Один убрал палец с огнемета и вместе со всеми принялся наблюдать.

Захват, который произвел бодибилдер, становился туже и туже. Дюваль Дювала изо всех сил пытался из него вырваться, но тщетно. Вот бодибилдер расставил пошире ноги, напряг мышцы и... подброшенный нечеловеческой силой Дюваль Дювала взвился в воздух. Пролетев расстояние более десяти метров, спецназовец рухнул на расположенный возле входа столик, который чудом выдержал его тяжесть и не развалился. Подскочивший бодибилдер занес руку для завершающего удара, но в самый последний момент Дюваль Дювала скатился на пол. Страшный удар, пришедшийся по столику, перерубил мебель бесповоротно, та хрустнуть не успела.

Разъяренный неудачей бодибилдер сгреб Дюваль Дювала в охапку и прислонил к стенке.

– Сейчас, слабак, я тебя замариную и живьем съем, – прохрипел он.

Дальнейшее происходило очень быстро. Бодибилдер нанес завершающий удар, но Дюваль Дювала успел пригнуться. Удар получился такой силы, что пробил стену, в которой рука бодибилдера и застряла. Тут мускулистое тело бодибилдера неестественно изогнулось, и по нему пробежали первые электрические разряды. Электрические разряды усиливались и усиливались – они усиливались до тех пор, пока изнемогший бодибилдер окончательно не скрючился и не повалился на пол. После чего Дюваль Дювала щелкнул выключателем.

Как выяснилось позднее, в стену, куда ударил бодибилдер, была вделана электрическая проводка. Бодибилдер во время удара коснулся пальцами противоположно заряженных электрических проводов, которые закоротили. До армии Дюваль Дювала работал электриком: взглядом бывшего профессионального электрика нынешний профессиональный спецназовец сразу определил, где находится скрытая электрическая проводка, и специально спланировал бой так, чтобы бодибилдер ударил в стену в нужном месте. Все получилось как нельзя замечательно.

Пока Дюваль Дювала щелкал выключателем, Никитка-Один, сержант Джонсон и другие десантники аплодировали и обменивались впечатлениями.

Доктор Чонг подошел к поверженному бойцу и пощупал пульс.

– Нокаут коротким замыканием, – констатировал он и, обращаясь к Дюваль Дювала, добавил. – Вы первый, кто смог побить моего телохранителя. Жан-Клод в телохранителях с детских лет и до сего момента никому не уступал. Искренние поздравления. Хотя ваша победа столь мимолетна, что не изменит хода всемирной истории.

– Вы арестованы, доктор Чонг.

Доктор Чонг смотрел в никуда, улыбаясь.

– Вы арестованы, доктор Чонг, – повторил Дюваль Дювала. – Никто и ничто вам не поможет, потому что вы арестованы.

– За что, солдат? За то, что ты разрушил мой теннисный корт? За то, что напал на меня и мою охрану? Это охрана не от тебя, а от вьетконговцев, их в джунглях в последнее время развелось видимо-невидимо. И в теннис играть никому покамест не запрещено, – сказал доктор Чонг. – Но я понимаю – судьба. В тюремной антисанитарии, к которой вы меня, безусловно, приговорите, будет не хватать моих крокодильчиков. Хотя фауна – дело наживное. Так ведь, солдат?

Доктор Чонг по-прежнему казался спокойным. Пальба утихла. На джунгли опускалась безмятежная тропическая ночь, слышалось стрекотание цикад и жалобные вопли изголодавшихся гиен. Вдыхая освежающий аромат приближающейся тропической ночи, доктор Чонг не спеша подошел к перилам и облокотился на них. Внезапно перегнулся через перила и бросился со скалы в пропасть.

Никитка-Один и Дюваль Дювала подумали, что доктор Чонг бросился со скалы в пропасть, но, когда подбежали к перилам, увидели не распростертое внизу тело доктора Чонга, а парящий в направлении от виллы дельтаплан.

Доктор Чонг в очередной раз перехитрил всех. Полностью снаряженный и готовый к полету дельтаплан был прикреплен к перилам веранды с обратной стороны – с веранды ничего заметно не было, но стоило подойти к перилам, можно было схватиться за дельтаплан и спланировать вниз, что доктор Чонг и проделал. Предпринимать что-либо в ответ было поздно.

– Смотри! – Дюваль Дювала передал Никитке-Один прибор, похожий на бинокль.

Никитка-Один поглядел сквозь прибор и понял, что это бинокль для ночного видения. Из прибора струился зеленый, пронизывающий сумерки свет. Никитка-Один разглядел, как дельтаплан с повисшим на нем доктором Чонгом перелетает ограду фермы по разведению медиазавров, парит над кронами деревьев, пытаясь приземлиться, и...

Из зарослей высунулась морда взрослого медиазавра и ухватила дельтаплан за единственное крыло: Никитка-Один увидел, как доктор Чонг барахтается в ремнях, не в силах из них высвободиться. Медиазавр, мотнув головой, утащил дельтапланериста в чащу джунглей. Деревья колыхнулись напоследок, и все замерло.

Никитка-Один почувствовал: это финал. Это мог быть только финал, слишком наплевательским сделалось у него настроение – такое бывает в самом конце фильма или книги. Поэтому Никитка-Один не слишком удивился, заметив «Айву»: телевизор висел за перилами, демонстрируя Никитку-Один на своем экране снизу вверх – конечно, если смотреть как полагается, из Никиткиной комнаты.

«Что-то давно ее не было видно, – с недетским сарказмом подумал Никитка-Один. – Посмотрим, проснулся ли папа?..»

Эпизод двадцать второй: Неприятности только начинаются

Тут мальчик обратил внимание на второй телевизор – «Горизонт», висевший поблизости. Пьеса закончилась, и Егор с Денисом переключились на прежний канал. Значит, Никитка-Один навсегда совместился с Никиткой-Два, и вместо двух одинаковых мальчиков снова образовался один. И очень хорошо, что образовался: пикантная сложилась бы ситуация, если бы из телевизора выбрался не один Никитка, а целых двое, представляете?

Один Никитка мог спрятаться под софой – дети там иногда прятались, – но долго ли под софой продержался? Мама, когда пылесосила, наверняка обнаружила бы второго Никитку – вообразить сложно, какой бы дикий шум поднялся! Если из-за пропажи ребенка поднимается дикий шум, какой шум поднимется из-за лишнего ребенка, представить невообразимо. Хотя чего волноваться? Если ребенок пропал – это да, повод для волнения, а если обнаружился лишний, радоваться нужно: запасной ребенок в хозяйстве всегда сгодится. Первого Никитку можно послать в школу, а второй пусть в это время погуляет на улице или сходит на английский. Но вряд ли Никиткины братики смогут объяснить родителям преимущества запасного ребенка...

Такие сумасшедшие мысли вихрем пронеслись в голове совместившегося в одно целое Никитки, но мальчик не успел их обдумать, потому что увидел в «Горизонте» Дениса с Егором. Братики, сидя на полу с вытаращенными глазами, в свою очередь смотрели на Никитку из телевизора и от удивления не произносили ни слова. А вы бы не вытаращили глаза, увидев по телевизору своего старшего брата – не в обыкновенной телепередаче, а в художественном фильме про специальное штурмовое подразделение воздушной пехоты «Дабл-Ю»? Еще как бы вытаращили!

– Егор, Денис, это я! – крикнул Никитка. – Я в телевизоре. Только маме с папой ничего не говорите, а то исчезну!

У братиков вдобавок к вытаращенным глазам добавились разинутые рты.

– Киньте дневник в телевизор, и экран откроется, – кричал между тем Никитка. – Скорее, скорее, скорее!

Братики переглянулись.

– Мы не можем, Никита, – горько сказал Денис, приближая губы почти к самому экрану.

– Почему?

– Дневники забрали на проверку. Классная руководительница.

Такого удара судьбы Никитка не ожидал. Он заметался и задрожал.

– Посмотрите, твердый с вашей стороны экран или нет?

Егор подбежал к телевизору, пощупал рукой и сказал:

– Твердый. Как обычно. А ты как туда забрался? Он был мягкий?

– Не важно, потом расскажу, – закричал Никитка из телевизора. – Тетрадь, попробуйте сунуть тетрадь.

– Какую? По математике? – некстати переспросил Денис.

– Да все равно, какую! Быстрее!

Оба братика в поисках все равно каких тетрадей бросились к портфелям. Денис успел первым, и с тетрадью по математике в руках поспешил к телевизору.

Увы, экран остался твердым, как и прежде: проход не открылся.

Думай, Никитка, думай – если ничего не придумаешь, так и останешься в телевизоре. Родители тебя увидят, и ты навсегда исчезнешь: не помогут мамины обмороки и милицейские облавы. Тебя будут искать долго: сначала в обеих комнатах, потом на улице – в родном микрорайоне и остальных частях света. Поисковые экспедиции с озабоченными спасателями примутся прочесывать безлюдные таежные тундры и скалистые пустыни, высматривая, нет ли где потерявшегося мальчика. Взовьются в небо поисковые самолеты, фотографируя каждый клочок земной суши, спустятся в водные глади спасательные подводные лодки, выставив наружу дальнозоркие перископы. Все напрасно: никто не догадается, что искать Никитку Юрьева нужно не в диких амазонских джунглях и не на бескрайних тибетских вершинах, а в его домашнем телевизоре, куда мальчик по неосмотрительности полез за дневником, да и остался навечно.

Удостоверившись, что тетрадью открыть проход невозможно, Никитка напряженно думал, думал, но ничего не мог придумать. В соседней комнате заворочался папа. Сейчас папа проснется, увидит Никитку, и тогда... или в комнату войдет мама, увидит Никитку, и тогда...

Сгрудившиеся за Никиткиной спиной шоколадные машины для убийства во главе с Дюваль Дювала понимали плачевное Никиткино положение: тяжело вздыхали, позвякивали автоматами, но не могли помочь товарищу по оружию. Неужели пропадать – в тот самый момент, когда спасение близко?

Егор, продолжающий глазеть на старшего брата, которого показывали по телевизору, покопался в портфеле. Вытащил упаковку абрикосового джема, вскрыл и лизнул верхушку джема языком. И тут – о чудо! – по экранам «Айвы» и «Горизонта» как бы пробежала волна, экраны размягчились и задрожали.

– Понял, понял!.. – в восторге заорал Никитка.

Будучи на редкость сообразительным ребенком, он понял – понял, что проход в телевизор открылся не из-за дневника, а из-за абрикосового джема. Наверное, на кондитерской фабрике, где изготовляют абрикосовый джем, допустили технологический брак. Как иначе объяснить, что всякий съевший абрикосовый джем ребенок может пролезть в телевизор? Когда мама варит на завтрак геркулесовую кашу, никто после геркулесовой каши не лазит свободно по телевизорам. Это потому что каша сварена без брака. Видимо, на кондитерской фабрике недоглядели, и получился абрикосовый джем с необычным технологическим браком, в результате которого телевизионные экраны становятся проницаемыми. Строго говоря, безобразие – за такой джем надо увольнять с работы или лишать премии!

– Ешь, Егор, ешь свой джем скорее... Скорее, скорее!

Егор в два присеста долизал джем. Экраны «Горизонта» и «Айвы» задрожали еще больше и стал походить... Да ни на что не стали походить – просто сделались проницаемыми. Путь к Никиткиному спасению был открыт! Лишь бы только папа в самый последний момент не проснулся.

Дотянувшись огнеметом до «Горизонта», Никитка... с ужасом убедился, что проход действительно открыт, но только наполовину. Для того, чтобы пролезть в квартиру, проход оставался слишком упругим – не доставало какой-то малости, завершающего штриха.

Что еще, кроме абрикосового джема, Никитка ел перед телевизионными приключениями?.. Только яблоко. Он ел яблоко – точно яблоко.

– Ешь яблоко.

– Я свое съел, – сказал Егор. – Осталось одно Денисово.

– Ешь скорей Денисово!

– Я Егору свое не отдам, – ляпнул несознательный Денис.

– Ешь, я тебе завтра верну!

– Все равно не отдам!

– Отдавай, а то уши надеру! – зарычал на несознательного братика командир десантно-спецназовского подразделения.

Денис подумал, подумал и кивнул – и хорошо, что кивнул, потому что в противном случае пришлось бы надрать ему уши. А как Никитка смог бы надрать Денису уши, если находился в телевизоре?

– На, возьми...

Едва Егор захрустел чужим яблоком, проход сквозь экран открылся окончательно. Абрикосовый джем действовал в полную силу только с яблоком: наверное, проход открывался в результате уникальной химической реакции между яблоком и абрикосовым джемом – такой странный технологический брак был допущен на кондитерской фабрике. Чего только не бывает на белом свете!

Егор с Денисом обрадовались, что проход открылся, и Никитка может выбраться наружу: им не терпелось посмотреть – ничего подобного они в жизни не видели.

– Я иду! – устало сказал Никитка.

«Айва» висела за перилами совсем рядом, но чуть ниже. Чтобы залезть в экран, Никитке предстояло перелезть за перила. Опуститься в экран Никитка мог только ногами вперед, что он и попытался осуществить. Ступать за перила было довольно страшно – хотя после висения над горной рекой относительно крепкие перила были сущим пустяком. Мальчик перекинул тело за перила, аккуратно примерился и погрузил подошвы в экран «Айвы». Проход был свободен.

Оглянувшись, Никитка помахал на прощание Дюваль Дювала, сержанту Джонсону, всем шоколадным машинам для убийства и остальным мстителям, столпившимся на веранде. Дюваль Дювала с остальными мстителями, не сдерживая рыданий, махали в ответ автоматами, а сержант Джонсон выщелкивал что-то прощальное костяшками пальцев. Никитка отпустил руки от перил, и теперь находился в вертикальном положении, причем нижняя половина его тела была погружена в телевизор. Близнецы с восхищением наблюдали, как из «Айвы» высовываются Никиткины, обутые в огромные спецназовские ботинки ноги.

Очутившись в родной комнате, ребенок с наслаждением потянулся, но – по привычке, приобретенной за время командования специальным десантным подразделением, – сразу вытянулся по стойке «смирно». По экрану «Горизонта» пробежала дрожь, и проход закрылся. Никитка понял, что проход закрылся навсегда – если, конечно, на кондитерской фабрике не допустят нового технологического брака. Проход закрылся, а ребенок вернулся к до-телевизионной реальности.

Операция по Никиткиному возвращению могла пройти тихо-мирно, если бы через секунду после ее окончания не случилось то неминуемое, что давно ожидалось – в большую комнату не вошла мама.

Вошедшая в комнату мама первым делом заглянула в телевизор. Картинка в «Горизонте» успела смениться: теперь телевизор показывал, как динозавр странного вида – с выразительной, постоянно гримасничающей мордой – несет в пасти смуглого, с узким разрезом глаз человечка, запутавшегося в кожаных лямках поломанного дельтаплана. Странного вида динозавр приносит человечка в гнездо и сажает на яйца.

«Высиживание яиц отнимает у любящих матерей всю заработную плату их мужей», – говорит человечку странного вида динозавр и ласково ему улыбается.

– Ужасы смотрите? – возмутилась мама и вырубила телевизор. Телевизионным ужасам она предпочитала передачи «Аншлаг» и праздничные концерты.

В этот момент мамин пристрелянный взгляд заметил спецназовские ботинки, в которые был обут Никитка, и маскхалат, который был на Никитку надет. Обнаружив выход, накопившееся мамино раздражение не замедлило излиться наружу.

– Никита, что на тебе за одежда? – мамин голос сразу напрягся, а взгляд сделался колючим и подозрительным. – Что за рванье, я тебя спрашиваю? – продолжала она сурово. – И где твоя школьная форма? И кто разрешил заявляться домой полвосьмого? И давно ты вообще заявился? И почему я не слышала звонка?

Как набравший полную скорость локомотив, мама, начав говорить, не могла остановиться вот так запросто, по первому требованию. Суть претензий к Никитке, высказанных во время торможения, сводилась к следующему.

К будущему лету Никитке нужно покупать новый школьный костюм, а денег нет и где взять, неизвестно. Не поэтому ли ребенок шляется в рванье, которое неизвестно откуда взялось? И вообще, дети совершенно от рук отбились, особенно младшие. Иногда такое в своих тетрадях понапишут, что смотреть тошно. Денис во вчерашнем домашнем задании три ошибки сделал в одном слове. А пишет как гусь лапой. А отец ни фига не делает – ему все равно. Раз в неделю гуляет с детьми в ближайшем лесопарке, да и то когда самому хочется. Сколько раз ему говорила, не бей комаров газетой, а он опять за свое, хоть кол на голове теши. И вообще семья на ее шее, а отец ничего не делает, только приносит домой деньги и полагает, что этого достаточно. Но он сильно заблуждается, потому что этого совершенно недостаточно. Мог бы помочь по хозяйству, например, вымыть к ее приходу посуду или пропылесосить пол в большой комнате. Не говоря уже о ремонте. Ремонт в квартире не делали десять лет, с того самого времени, как они сюда переехали. Обои со стен свисают.

С трудом затормозив, мама схватила Никитку, стащила с него маскхалат и принялась вертеть в руках.

– Что это за рванье, я тебя спрашиваю?

Голос ее продолжал набирать обороты, пока не приобрел совершенно уничижительную интонацию. В этот момент из кармана маскхалата высыпались бриллианты, которые Никитка захватил из разбитого самолета. Лицо мамы из уничижительного сделалось совершенно громоподобным – дети, хорошо знакомые с разрушительной силой спонтанного маминого раздражения, замерли в предчувствии финальной грозы.

– Какого фига ты положил в карман эти стекляшки?

Когда мама была раздражена, она могла не только «какого фига» спросить, а чего и покрепче.

Тут мама обратила внимание на огнемет за плечами Никитки: всего через десять секунд после того, как заметила неправильную Никиткину одежду. О женщины, рваную обувь сразу заприметят, а огнемет за плечами только через десять секунд!

– Какого фига ты притащил домой ржавую железную трубу?

Ну если огнемет, по мнению мамы, ржавая железная труба, значит, гроза прошла стороной.

Мама еще покопалась в карманах маскхалата и, ко всеобщему изумлению, обнаружила толстенную пачку иностранных денег, новеньких, в банковской обертке. Одновременно из-за Никиткиной пазухи был извлечен пострадавший при нападении крокодила дневник.

– Никита?!

Все дело в интонации, разумеется. Можно просто сказать «Никита», а можно так, что мороз продерет по коже. Мама сказала именно так, что Никитку мороз продрал по коже. Вы случайно не знаете, как Никиткина мама умеет продирать морозом по коже? Разозлите как следует свою маму, тогда узнаете. Нет, ничего гроза не миновала – Никитка полагал, что, выбравшись из телевизора, оставил неприятности позади, но это Никитка полагал. Настоящие неприятности только начинались.

– Никита?! – продолжала закатывать глаза мама.

Из маленькой комнаты послышалось нарастающее сопение проснувшегося и теперь желающего выключить телевизор отца:

– Дети, Татьяна, где пульт от телевизора? где пульт?..

Никитка совсем позабыл, что пульт от телевизора так и остался в джунглях, на месте падения. Дневник Никитка подобрал сразу, а подобрать пульт позабыл. Ничего, папа не барин – рукой дотянется и выключит свою «Айву», не лезть же Никитке обратно в телевизор за потерянным пультом. Да и где его в джунглях отыщешь?

– Где пульт от телевизора? Где пульт от телевизора? – не утихал в маленькой комнате папа, так и не отыскавший пульт и подозревавший в пропаже детей.

– Скорпион готов ответить на все вопросы, – блеснул серебристыми зубами Никитка.

Он столько пережил за последние часы, что никого уже не боялся: ни родителей, ни доктора Чонга, ни ядовитых вьетконговцев, ни даже школьной директрисы – никого-никого.

Эпилог, как и полагается

Эту остросюжетную историю записал со слов Никитки Юрьева его папа. Он бы ни за что не поверил в россказни своего старшего сына, всегда отличавшегося хорошо развитым воображением, если бы не несколько наводящих на раздумье фактов.

Во-первых, боевик про подвиги американского спецназа в непроходимых джунглях действительно существует. Если его по телевизору сейчас не показывают, в самое ближайшее время обязательно покажут, не забывайте только регулярно просматривать недельные программы телепередач.

Во-вторых, в Никиткиных карманах мама в самом деле обнаружила бриллианты и пачку долларов: к сожалению, они оказались фальшивыми. Здесь с Никиткиным рассказом сходится один к одному: не будут же в голливудском боевике снимать настоящие бриллианты или настоящие пачки долларов – таких огромных бриллиантов в природе не существует, а доллары дешевле снимать не настоящие, а вырезанные из бумаги. Такие заполненные бумагой пачки долларов называют почему-то куклами.

Железная труба, которую Никитка притащил домой, могла оказаться огнеметом. По маминой просьбе папа выкинул трубу в мусоропровод, а проверить, что это было на самом деле, она не мог, потому что в оружии не разбирался. Но удивительно: через две недели московские газеты сообщили, что в десяти остановках метро от Никиткиного дома неизвестный преступник спалил из огнемета шестисотый «Мерседес» какого-то зазнавшегося бизнесмена – хорошо, что сам бизнесмен не пострадал. Возможно, был использован огнемет, который Никитка притащил из телевизионного боевика, а папа спустил потом в мусоропровод, кто знает. Огнемет-то был настоящий, без дураков, ведь Никитка из него и по вьетконговцу стрелял, и попугая зажаривал.

Больше всего ребенку попало за чужие ботинки и спецназовскую куртку. В день, когда мальчик провалился в телевизор, по расписанию была физкультура, и мама подумала, что вместо своей он по ошибке надел чужую одежду. Сколько потом в школу ни ходила, сколько с учителем физкультуры ни ругалась, но выяснить, кто ушел домой в Никиткином школьном пиджаке и ботинках, не смогла – пришлось покупать новую форму.

Серебристый налет с Никиткиных зубов сошел через неделю. Мама грешила на жевательные конфеты, купленные в антисанитарном ларьке, и строго-настрого запретила детям такие конфеты покупать. Ничего, краска облезла и следов не осталось – так что реклама относительно надежности аллюмопласта оказалась чистейшей воды враньем, впрочем, как и остальная телевизионная реклама.

В-пятых, пульт от «Айвы» так и не обнаружился, хотя тут можно предполагать всякое. Вообще, вещи в квартире Юрьевых пропадают часто, один раз пропал мамин диплом об окончании института, где только его ни искали, весь дом перерыли. Через восемь лет диплом об окончании института нашелся... где бы вы думали? В пластмассовой коробке для хранения документов! Так что, если когда-нибудь пульт от «Айвы» отыщется, придется признать рассказанную историю чистейшей выдумкой, однако пока пульт не отыскался, у вас нет оснований не верить.

Папа окончательно убедился в правдивости этой душераздирающей истории после того, как дети, все трое, перестали притрагиваться к абрикосовому джему. Что поразительно, то поразительно – такое ничем другим не объяснишь! Однажды мама купила на рынке упаковку абрикосового джема, так никто из детей ложки не попробовал, сколько она ни упрашивала. В результате вместо детей весь джем, как сгоряча выразилась позже мама, умял папа, что, с другой стороны, тоже неплохо, потому что абрикосовый джем оказался на редкость питательным и не приторным на вкус.

С удовольствием зачерпывая джем чайной ложечкой, папа кинул в телевизионный экран вчерашней газетой, но экран остался непроницаемым. Видно, технологический брак на кондитерском заводе по изготовлению абрикосового джема допускают не каждую смену, и вообще раз на раз не приходится.