Лепра

Обычный день

Динь-дон, динь-дон...

Как же я ненавижу этот звук. Чёртов колокольчик возвещающий о моём уродстве.

Эй, люди, расходитесь! Прокаженный идёт!

Попасть в другой мир весело, говорили они. Тебе там понравится, твердили они.

Что-то фантасты моего детства, забыли упомянуть о проказе, чуме, инквизиции и отсутствии туалетов.

Люди шарахаются. Грязь просачивается сквозь дыры в прохудившихся обмотках. Кто-то плачет. Палка снова увязла в людских пороках. Шучу, конечно. Просто грязь. Вязкая, жирная как масло. Её здесь нереально много. Особенно осенью. Сейчас осень, кажется. По крайней мере постоянно идут дожди. И жуткий холод по ночам, который я, к сожалению или счастью, совсем не чувствую.

Боли тоже давно уже нет, однако я ощущаю, что гнию... Заживо... Буквально.

Это не больно и уже, почти, не страшно, но...

Удар. Камень от дворового мальчишки. Дружки его посмеиваются. Бабулька причитает.

Шагать в этой грязищи трудновато, но они должны получить урок.

Поздновато пацаны поняли, что ходячая смерть их почти настигла. Цепляю палкой кинувшего камень. Динь-дон, динь-дон...

Бабулька кричит. И девка какая-то. Мужики в стороне. Молчат.

Пацан не жив ни мертв. Даже не дышит. Суеверные увольни. Думают, что лепра передаётся по воздуху. Как им смелости хватило смотреть на меня.

Тряхнул мальчишку, а то совсем бледный.

--Что сказать надо?! -- голосок был у меня ангельский. Хоть сейчас дезметалл пой. -- Ну!

-- Я умру...

Ой всё.

-- Зависит от того, что ты мне сейчас скажешь.

Пацан стеклянными глазами смотрел на мою перемотанную лоскутами ткани рожу.

-- П... Пр-простите...

То-то же.

Отпустил мелкого. Пусть гуляет.

-- Будешь хорошим человеком и таким как я не станешь. Будешь?

-- Буду! Только не проклинайте!

Парень разрыдался. Будет ему уроком.

Пора двигать дальше. Где-то же должно быть это чёртово лекарство! Я не могу просто сдохнуть! Иначе, зачем я здесь.

Динь-дон, динь-дон...

Как же я ненавижу этот чёртов колокольчик!

святые/грешники

-- Святой Ла`парэ непременно нас спасёт! -- Милас увернулся от новой оплеухи своей тетушки, ловко скользнув под длинный стол.

-- А ну, брось эти еретические бредни! -- она попыталась достать мальчишку мокрой тряпкой, но тот снова избежал наказания, прокатившись под лавкой и выскочив возле печки. -- Крысёныш!

-- Спасёт! Непременно спасёт! А тебя, старая головешка, накажет - будешь всю жизнь мыть посуду! -- он высунул язык и упустил коварный бросок деревянной чашкой прямо в лоб.

От неожиданности мальчик отступил, врезавшись затылком в побеленную стенку круглой печи. Его тётка не менее ловко, чем он сам, перескочила длинный стол, правой рукой ухватив мальца, чтобы не сбежал, а левой замахнувшись для нового унизительного удара тряпкой.

-- Ах, головёшка значит! -- удар. -- Спасителя он ждёт! -- удар. -- Я тебе покажу спасителя!

Мальчик кричал, пытаясь вырваться из капкана рук своей родственницы, но только усугублял положение, всё больше её раздражая. Неожиданно входная дверь небольшой избы скрипнула и на обоих участников конфликта вылилось полведра холодной воды.

-- Не бей его!

Рина -- младшая сестрёнка Миласа -- с грохотом откинула ведро, вызывающе глядя на женщину. Она стояла, не намереваясь убегать и, на самом деле, почти не дыша, пытаясь показать, какая она смелая и сильная, что совсем не боится вступиться за брата в свои пять лет.

Их тетка ничего не сказала, даже не кинула в девчонку валяющейся рядом чашкой. Она лишь сдавленно вздохнула, перехватила начавшего лыбитьтся мальчишку за ухо, а второй рукой подозвав "спасительницу". Девочка бесстрашно покосолапила к ней и так же стойко выдержала, когда за ухо ухватили уже её. Женщина потащила непослушных детишек в подвал, где и закрыла на ночь, оставив без единого источника света.

-- Зачем ты назвал её головёшкой? -- Рина, уткнулась в бок брату, крепко вцепившись ему в руку, ногой пытаясь нашарить лежавшую где-то тут проеденную насекомыми шаль.

-- Её все так называют! У неё на лице такой здоровый и уродливый шрам! -- мальчик хлопнул себя по правой щеке, видимо, припоминая размеры увечья. -- Тебе стоит хоть иногда смотреть в лицо людям!

-- Ты же знаешь, она совсем злится, когда так говорят, -- так и не нашарив шаль, девочка поплотнее прижалась к Миласу.

-- Но она оскорбляла наших родителей! -- мальчик вскочил, из-за чего его сестрёнка рухнула навзничь. Он хотел было смачно плюнуть, чтобы показать, как сильно негодует, но побоялся, что попадёт в сестру и просто ушёл в другую часть их "тюрьмы".

-- Милас! Ми-илас! Милас, мне страшно! Не оставляй меня, Милас!

-- Она опять назвала их еретиками! Говорит, что они сами виноваты! Они виноваты! Старая курица! -- последнюю фразу он прокричал прямо в потолок, хотя знал, что их тетка сейчас ушла прибирать двор, пока совсем не стемнело.

-- Ми-и-илас! -- девочка похолодевшими руками обшарила воздух вокруг себя.

-- Они просто помнили старых святых! Просто чтили то, что было всегда! А их убили! Убили и могил не оставили! -- мальчик расхаживал туда-сюда, заставляя старые доски подвала подражать скулёжу голодных собак, и только чудом не напоролся на скрывавшиеся в полной темноте ящики с кормом и хламом.

-- Мии-ии-ии…

-- А эта трусливая тварь считает, что так и надо! Что она заживёт, если забудет! Ещё и оскорбляет наших святых! Нашу память! Наших родителей!

-- И-и-и-и! -- Рина налетела на брата, сбив им один из стоявших яшиков с сеном и кормом. Она прерывисто плакала, плотнее прижимаясь к его горячей груди.

Мальчик лишь хмыкнул. Он был слишком зол для жалости даже к родной сестре. Единственное чего он сейчас хотел, это собрать всё рассыпанное сено и поджечь с его помощью каждый дом в соседнем поселении, где они раньше жили. И в этом тоже.

Он достал из-за пазухи маленький круглый образок, который всегда прикалывал с внутренней стороны рубашки. Силуэт на старенькой иконе был почти стёрт и при свете дня едва можно было различить изображенного по пояс человека, чьи рот и левый глаз были прикрыты летящими лентами, но в темноте эта вещица проявляла по-настоящему чудесные свойства. Никому не известный в этих краях святой в кромешной тьме источал тусклый зеленоватый свет. Этого света было слишком мало, чтобы разглядеть хотя бы державшие образок пальцы, но его всегда хватало, чтобы верить -- их родители не были еретиками. Они знали о чудесах, что творили старые святые и следовали их заветам в жизни и служению высшим силам.

Но, когда в их дом пришли, даже не священники и не охотники за иноверцами, а простые селяне, родители Миласа спрятали его и сестру в подвал -- в такой же тёмный и душный, как этот. Мать вручила ему образок, поцеловала и сказала беречь сестру. Тогда он не понял. Иногда родители прятали их, из-за чего он был уверен, что под луной по деревне бродят чудовища, но она никогда не прощалась с ними. Только после той ночи, выйдя из подвала в разваленный и опалённый дом, Милас понял, что чудовища в деревню не забредали -- они там жили.

Он приобнял сестру, поудобнее привалившись на упавшие ящики.

-- Хочешь, расскажу о чудесах, что принес Святой Ла`парэ?

-- Угу… -- Рина погладила маленькую иконку -- последнее напоминание о родителях.

-- Он был целителем. Каждое полнолуние Ла`парэ ходил по городам, собирая больных и калечных и, когда он собирал достаточно, то долго-долго и красиво им пел. Когда он заканчивал петь, то все хвори, раны и обиды душевные тут же проходили у тех, кто его слушал, но сам Ла`парэ начинал болеть их хворями. Поэтому он уходил до следующего полнолуния, но всегда возвращался и снова пел всем страждущим…

-- …Но потом, злые люди, которым не нравились целебные песни Святого Лапэре, отрезали ему язык и бросили несчастного в могильник. -- Рина подняла образок выше к небу. Она давно заметила, что тот светится намного ярче, если дать ему воздух и свет, как цветку нужны были эти вещи для роста, так и иконка впитывала их для своего чуда.

Она вновь приколола образок к платью и зарылась руками в мягкую могильную землю. Сегодня было удивительно солнечно, лишь редкие белые облачка бегали тут и там по небу, норовя скрыть то одно солнце, то другое.

Девочка растянулась на приятно холодившей земле, прямо под небольшим деревянным символом "гух", напоминавшим букву "Т" с развёрнутым вверх полукругом вместо поперечной палки. Как она ни ухаживала за могилами староверцев, всё равно ласковые травинки непослушно выбивались прямо под гухом.

-- Но Святой Лапэре не отчаялся. Он выбрался из могильника, подняв с собой тех, кого похоронили ещё дышавшими. Вместе они пошли к домам злых людей и каждый из этих людей стал страшно хворать. Они болели всё больше и больше, но не могли умереть, и не спасало их ни одно средство, и некому было облегчить их муки песней. Тогда они ушли в горы, где жил Святой. Там нашли они его по красным лентам, которыми он завязывал свои хвори, и взмолились о прощении.

Девочка коснулась образка, затем кладбищенской чёрной землёй нарисовала на своём лице тот самый символ, что был воткнут в могилу.

-- Я помню, ты любил эту часть истории, Милас. Любил, но никогда не понимал, почему Лапэре простил злых людей. Ты даже перестал мне её рассказывать после смерти наших родителей.

-- Ри-ина! -- раздался из-за пушистых от листвы деревьев приглушённый скрипучий голос тётушки.

Девочка лениво поднялась. Ей совсем не хотелось расставаться со своим братом, пусть он ей никогда уже не ответит и не расскажет старые притчи. Она ещё немного посидела возле могилы, зарываясь пухлыми пальцами в мягкую землю. Тётушка снова назовёт её свиньёй и заставит отстирывать грязное платье. Но Рина нисколько не жалела ни об одном из дней, проведённых здесь с братом или на месте их сожжённого дома. Пускай в деревне её прозвали ведьмой, пускай закрыли проход на общие молитвы и пусть не пускают в церковную школу. Ей все равно, если она может ещё хоть немного побыть с семьёй.

Крики тётки стали настойчивее, и Рина поволокла босые, косолапые ноги в сторону опекунши.

-- Это что ещё!? -- тётка ухватила девочку за лицо, -- Я говорила тебе! Говорила твоему братцу и своей нерадивой сестрице! Мы не должны рисовать на себе гух! Это не красиво!

-- Но на могилах они стоят кругом…

-- Это ересь! -- женщина начала тереть лоб племянницы с такой силой, что могла бы его поджечь, -- Ересь! Если бы Церковь Небес была хоть капельку менее милосердной, давно бы уже развалила все могильники! Живым нельзя носить этот знак!

Рина вывернулась, трогая свой раскрасневшийся лоб. Девочка глухо сопела глядя на трусливую и глупую тётку! Милас был прав! Абсолютно прав! Она просто стёрла из своей жизни все их традиции и спряталась за молитвами новой церкви! Но Рина больше не может прятаться! Она уже не маленькая -- ей почти восемь лет!

Девочка со всех ног побежала вглубь окружавшего кладбище леса.

В её ушах ещё долго стояли крики хромой и опаленной тётки. Она слышала их и в подвалах воспитательных монастырей и даже теперь - на каторге.

Прошло три зимы с тех пор, как она сбежала из дома. Три долгих зимы, и наконец-то настало четвёртое лето. Но было оно таким холодным и промозглым, что летом Рина его совершенно отказывалась называть.

-- Еретичка! -- смотритель кинул в неё небольшой камушек, чтобы Рина точно не сомневалась -- зовут её.

-- Я не еретичка, -- девочка откусила нитку, которой безуспешно пыталась починить свою старую юбку.

-- Твой шрам на морде говорит о другом. Шуруй сюда.

Она как можно дольше растягивая любое движение, накинула мешковатый плащик, расправила многослойные драные юбки, улиткой сползла с горного уступчика, который уже давно облюбовала. Она организовала себе полноценное рабочее место с навесом, даже притащила на глинистый уступ пару еловых веток и свои швейные инструменты.

"Еретичка" -- презрительное слово, с которым она уже почти свыклась. Старик-смотритель был прав -- она всего лишь еретичка для всех. И, чтобы никто не сомневался, ей на всё лицо начиная от лба и до кончика подбородка, выжгли полный символ новой церкви -- хек. Он был похож на гух, что она когда-то и сама рисовала, но имел направленный вверх треугольник у основания полукруга и две точки по бокам от центральной оси. Эти точки как раз расположились у неё на щеках, а треугольник уродовал высокий лоб.

Смотритель ухватил притащившуюся девчонку за руку и поволок куда-то в сторону от каменоломни, где сейчас работала добрая сотня заключённых. И всех этих грязных, вонючих, грубых и попросту мерзких людей Рина каждый день обшивала и обстирывала. Её участь могла быть хуже. Намного хуже, но смотрители углядели в ней что-то вроде домашнего питомца и по вечерам таскали в свою сторожку -- петь и прибирать комнаты. За её чистоплотность и "душевный голосок", служивые следили, чтобы девчушку не трогали, но не более того.

Старик привел её к покосившемуся гнезду сторожки, что когда-то не слишком дальновидно была вкручена в мягкую породу скалы. Сейчас маленький домик был в паре метров над вымытой дождями землёй, а из под всех его многочисленных опор то и дело сыпались камушки. Но сегодня явно происходило что-то необычное. Возле сторожки было два старших надсмотрщика, а прямо над ущельем каменоломни синела повозка клириков.

-- Что случилось? -- Рина затормозила, пытаясь разглядеть поблизости гостей, но старик лишь молча тащил её к домику.

Войдя в сторожку, девочка застыла как вкопанная. Её сковал почти первобытный страх перед светло-синей мантией священнослужителя.

-- Это ваше знающее лицо? -- охотница усмехнулась, откинув назад концы пурпурного шарфа. Церковница, задумчиво балансировала на каблуках своих черных ездовых сапог, смеряя девочку взглядом, каким обычно сытая охотничья сова глядит на подачки хозяина. -- Не больно она похожа на тех, кто помнит старые культы. Ни седых волос, ни горбатой спины, да и зубы, как погляжу, на месте…

-- Хоть сейчас на продажу! -- хохотнул один из старших смотрителей, но тут же сконфуженно закашлялся.

-- Ваше святейшество, вы не глядите, что она мелкая. По вечерам такие байки рассказывает, что у старух в лесах не услышишь. Она…

-- Она рассказывает, а вы, значит, слушаете? -- тонкие губы церковницы расплылись в улыбке, обнажая мелкие чернёные зубы.

-- Ну, не прям слушаем… -- старик замялся. Он хотел было сказать, что промозглыми вечерами, глядя на убийц, воров и выродков, будешь рад любой истории, но не смог выдавить ни слова. Как и на любого человека, один только вид яркой мантии церковных охотников наводил на него благоговейный страх.

Даже среди прочих служителей культа Небес, охотники не пользовались популярностью. Причин тому было не мало, но главным было то, что охотники могли убить на месте того кого заподозрили в запретной магии или ереси. И они действительно МОГЛИ это сделать. Неважно, был перед ними бродяга или рыцарь, священнослужители одинаково свирепо и ловко отправляли в мир страданий Рэхем абсолютно любого.

-- Ладно, оставлю ваши мелкие грешки на исповедь слугам милосердия, -- женщина склонилась над ближайшей ко входу кроватью. -- Подведите её сюда.

Старик буквально приволок оцепеневшую девочку. Рина старалась даже не моргать, хотя на глаза уже наворачивались слёзы. Где-то в глубине души, она надеялась, что охотница примет её за мебель или за труп и не будет трогать. Но женщина бесцеремонно наклонила голову девочки над кроватью, так что у бедняги хрустнула шея.

Пару секунд Рина не воспринимала то, что видит, но вскоре сквозь мутную пленку высыхающих слез, проступили знакомые очертания семи круглых образков.

-- Иконы!

-- И правда, что-то да помнит! -- охотница всплеснула руками, -- А теперь расскажи мне, кто это.

Рина неловко провела пальцами по небольшим кругляшкам из черного дерева. Старые мастера делали свои работы хорошо, но годы, проведенные в сырости и грязи, буквально обрастившей каждую из иконок, совершенно испортили облик святынь. Сейчас на них едва можно было угадать человеческие фигурки, не то что прочесть письмена.

-- Может быть, -- девочка поскребла лежавшую в центре деревяшку. -- Может быть, нужно вытащить их на свет?..

-- Зачем это?

-- Так… будет понятнее, кто это…

Охотница задумчиво потеребила пучок своих неопределённо-русых волос. Удовлетворённо хмыкнув каким-то своим мыслям, она сгребла покрывало, на котором и были разложены иконы, и вытащила его на улицу, разложив всё прямо на склизкой земле. Кто-то из надсмотрщиков сдавлено вздохнул.

Рина, словно боясь что-то спугнуть, подкралась к образкам так, чтобы на них не падало тени. Она осторожно почистила старое дерево, ожидая когда в него впитается хоть немного света, пробивавшегося сквозь серую шаль облаков. Девочка ещё немного посидела, рядом со святынями, спиной ощущая, что с каждым мгновением взгляд охотницы становится более холодным и колким, а затем резко упала над образками накрывшись плащом.

Да!

Она так и думала! Они были старыми и позабытыми, но святая магия всё ещё теплилась в них! Зеленоватый свет был едва различим, но неоспоримо сиял для её израненной души. Среди всех образков, она заметила тот, что светился чуть ярче. На нем была фигура, чью голову окружали летящие ленты.

-- Ла… прэ?

Она давно потеряла свою иконку, но знакомый образ звездочкой вспыхнул в памяти.

-- Госпожа! Обвал!!!

Разносившийся над ущельем крик смолк в грохотании и чавканьи оползающей мягкой породы.

Охотница ухватила девочку за капюшон, но Рина выскользнула из плаща. Прижимая к груди один из образков, она помчалась, не разбирая дороги.

Всё огромное ущелье, с его деревянными подпорками и грязными жителями слилось в один скрипящий, чавкающий и вопящий грязевой ком, неподъёмной ношей налипший на её юбки и ноги.

Ком давно высох и отвалился, грязевыми катышками раскинувшись по колючкам тёмного леса, но каждый шаг давался Рине всё тяжелее.

Девочка уже несколько дней и ночей брела с единственной целью -- уйти как можно дальше от ущелья. Она останавливалась лишь на пару минут, когда идти становилось совсем невмоготу, ничего не пила и не ела, сон вообще казался чем-то далёким и эфемерным.

-- Лэ-па… Ле-рэ?..

Мысли бессвязным комком весенних змей, раскачивали её тяжёлую голову. Она спотыкалась, царапалась, ударялась, но не выпускала из побелевших пальцев свою святыню. Пусть её глаза уже едва различали деревья, а ноги занемели, будто слепленные из застывшей глины, она продолжит свой путь и сохранит то, что важно!

-- Ла…

Занемевшей ногой, Рина не почувствовала как ступила на нечто более холодное и твердое, чем старые корни и листья. Она остановилась, лишь услышав щелчок.

Несколько секунд она просто стояла, пронизываемая мелкой дрожью. Уставший организм пытался осознать и принять накатившую волну обжигающе холодной боли от вгрызшихся в её ногу стальных клыков.

-- АА-АА-ААА!!!

Рина завалилась наземь, из-за чего капкан ещё больше навредил нежным мышцам. Тонкую лодыжку и пальцы причудливой туфлёй окутала горячая кровь.

Девочка попыталась разжать поймавший её правую ногу капкан, но пальцы бессильно скользили по намокшему металлу. Предприняв ещё несколько попыток, она начала извиваться и дергаться как бешеная лиса, не желавшая становиться трофеем охотника, но все её попытки лишь приносили новую порцию боли. В конечном счете, она попросту потеряла сознание.

-- И-и раз!

Щёлк.

Из чёрного небытья, девочку выдернула новая порция боли.

-- А-А!!!

-- Тихо-тихо! А то второй раз защелкнется!

Тёмная, размытая фигура лесника, откинула капкан подальше. Он вытащил из странной сумки с нелепым розовым узором белую полоску ткани и быстро обмотал её вокруг кровоточащей девичьей ноги.

-- Бо-о-ольно!!!

-- Не дергайся! Хуже будет! -- он туго перевязал обмотку. -- Тебя как зовут, красавица?

-- Ри-и-и… больно!

-- Какое замечательное имя! Ри, тут рядом есть моя деревня, ты идти сможешь?

-- Ри-на… я… я не знаю, мне больно!

-- Там и обезболивающее найдём!

Он поднялся и, ловко дернув на себя девчонку, поспешно ухватил её подмышками. Лесник оказался выше неё не меньше, чем на три головы!

-- Я бы понёс тебя, но у меня не слишком здоровые руки.

Рина, глянула на обхватившие её перемотанные кисти и пальцы.

-- Так, что придётся, тебе самой идти. Я помогу, не приживай, Ри… Рина?

-- Угу, хнык…

-- А меня Лепра зовут!

-- Ле?..

Лепра…