Квартиранты

Глава 1

Можно ли затеряться в квартире? Да-да! В самой обыкновенной квартире самой обычной четырехэтажной панельки. Какой-то абсурд, скажете вы. Я тоже так думал. И не только я. Вопросов у меня теперь еще больше, чем ответов. Вот, к примеру, – насколько хорошо мы знаем всех обитателей нашего дома? Живых. Мертвых. Может быть, где-то совсем рядом кипит другая жизнь?

Я пишу эту книгу в надежде найти единомышленников. Вдруг среди вас есть те, кто пережил подобное? А еще – возможно, ее прочитают те, кто давно покинул наш мир.

Мой дорогой, мой милый читатель! Если ты сможешь пролить свет хотя бы на толику того абсурда, что произошел со мной, я буду неслыханно рад любой информации. Благо, во времена интернета и социальных сетей найти любого человека и написать ему пару строк не составит большого труда. Признаться, мне этого очень сильно там не хватало. Впрочем, обо всем по порядку, надеюсь, что доберетесь до конца.

Автор

***

Однозначно тогда была суббота. С массой дел, обычных для этого дня. Намечались грандиозные планы: спортзал, покупка саквояжа, кино с новой коллегой. А вечером – посиделки с друзьями.

Дэн позвонил в пятницу вечером. Просил отвезти на день рождения в соседний городок.

Есть люди, которым невозможно отказать. Они нравятся лишь тем, что существуют. Со всеми своими истериками, душевными переживаниями, рыданиями по ночам. Их просто принимаешь такими, какие они есть. Тысячу раз злишься, ненавидишь, даешь себе слово не общаться, удаляешь их из своей жизни. Но проходит месяц, и первое же смс растапливает твое сердце. Ты забываешь все обиды, мчишься на край города, чтобы отобедать с этим человеком или просто отвезти его в аэропорт. Зачем? Я не могу ответить. На ум приходят лишь два слова – блажь и дурь. Почему я поддался на его уговоры? Теперь это уже совсем не важно.

Дэн – это вечное крушение планов. Но мне как воздух была нужна та доля абсурда, которую он вносил в мою жизнь, ровную и размеренную, как швейцарские часы. Неделю мечтал выспаться, а тут пришлось вставать в шесть утра. В половину седьмого Дэн позвонил и попросил забрать его новую пассию, девушку со странным именем Кема. Сообщил адрес, попрощался. Заправив машину, я поехал за Кемой. Добрался быстро. Пока ждал ее у подъезда, Дэн звонил два раза. Сначала попросил быть с Кемой крайне вежливым. Затем напомнил, чтобы я обязательно убрался в машине. Я послал его к черту. В моей машине всегда был идеальный порядок. Ну не мыть же ее в шесть утра ради этого осла. На всякий случай брызнул в салоне парфюмом. Поймал себя на мысли, что чертов Дэн и на расстоянии манипулирует мной.

Вышла Кема. Белый топик, джинсовая юбка. Странный прикид для дня рождения. Впрочем – не мое дело. В руках у нее была большая кожаная сумка. Я вышел помочь.

– Здравствуйте, Кема, давайте сумку.

Пока я грузил сумку в багажник, Кема забралась на переднее сиденье. Сев за руль, я испытал странное, малознакомое мне чувство необъяснимой тревоги. Может быть поэтому я слишком резко повернул ключ зажигания. Машина, резко заурчав, тронулась в путь. Дэн ждал нас на выезде, ехать было около часа. Я сделал музыку тише, думая, что Кема будет дремать. Она прикрыла глаза, но музыку просила не убирать. Я дал ей пульт. Кема листала треки, иногда поглядывала в окно. Она, пожалуй, была красива. Но красота ее была дикой, какой-то чужой. Длинные, слегка вьющиеся волосы странного цвета. Серые издалека, в машине они казались черными, как антрацит. Смуглая кожа, яркие, крупные карие глаза. Резкий макияж, длинные ресницы. Губы слегка приоткрыты и, на мой взгляд, слишком накрашены. Щеки впалые, острые скулы. Полноватые бедра, но длинные прямые ноги. И вся какая-то стройная, но не грациозная, а поджарая. Я не мог понять, притягивает она меня или отталкивает. И зачем я любуюсь девушкой друга? В аду меня ждет отдельный котел.

Город просыпался, люди совершали пробежку, продавцы открывали ставни магазинов, начинало припекать солнце. Может, не идти на этот чертов день рождения? Притвориться водителем, отоспаться в машине. А потом отвезти их домой. А еще лучше – просто оставить их там. Пусть Дэн катит на такси. Тоже мне кавалер, даже девушку не встретил. Всю ночь якобы фотографировал звезды за городом. Знаю я его звезды – совратил какую-нибудь красотку и кувыркался с ней до утра на природе.

– Можно? – Кема указала на дрожащую в полочке у подлокотника бутылку минералки.

– Конечно, но она теплая, и я из нее уже пил.

Кема сделала пару глотков. Украдкой стерла помаду, но я все равно заметил. Почти на выезде мы встряли в пробку. Кема опустила окно. В салон ворвался свежий ветер. Он разнес запах моего парфюма. Кема придвинулась ко мне, почти уткнулась в мою шею и спросила:

– «Живанши»?

– «Клиник».

Наконец нам удалось выехать из города, подобрав Дэна. Кема немедленно пересела к нему назад. Со мной они почти не разговаривали. Я был их водителем. До соседнего городка добрались за полтора часа. Городок умирал. Работы не было, зимой отключалось отопление, холодная вода в кране считалась удачей.

Дэн устал целоваться. Принялся меня троллить. Каждая история выставляла меня в невыгодном, смешном и обязательно нелепом свете. Иногда упоминал мои достоинства, делая акцент на том, что все они – лишь счастливое стечение обстоятельств. Я молчал. Хотелось вытащить его из машины и надавать по морде. Кема, почувствовав напряжение, постаралась перевести тему. Она сообщила, что мы едем на юбилей ее дедушки. Дедушку она любила с детства, сама выросла в этом городке.

Когда-то ее дед возглавлял крупный градообразующий завод. Получал премии, жилье для своих многочисленных родственников. Со временем ему удалось выбить три квартиры в одном подъезде, причем на одном этаже. Дед сделал проходы в стенах, в итоге получилась одна огромная восьмикомнатная квартира. Дед не хотел, чтобы семья передралась из-за наследства. Живешь – живи, всем места хватит. Уехал – пеняй на себя. Кто-то из детей так и жил с ним, кто-то переехал. Младшая дочь была единственной его отрадой, заботилась о нем, вела хозяйство. Бабушка рано стала болеть. В основном лежала дома, в своей комнате, или в больнице. Отец Кемы женился и переехал в город. И вот теперь Кема не упускает случая проведать любимого деда. К несчастью, с ним в комплекте шла многочисленная шумная родня, у которой к ней одни претензии. Кема не хозяйка, у Кемы нет детей, а главное, она до сих пор не замужем. Забрать бы деда в город – да родня в жизни не отпустит, потому как живут в его огромной квартире, на его пенсию, да и вообще негоже куда-то двигаться, где родились, там и помереть надо.

Дэн сообщил, что его привлекает выход в массы, прикосновение к простому народу, пастораль и обыденность сельской жизни. Врет он всё. Просто обожает эпатировать публику, быть в центре внимания. Я спросил, будут ли родители Кемы. Она ответила, что нет. Родители жили в Москве. Ее отец с дедом не общались.

***

Я припарковал машину на пустыре рядом с домом. Пыльный, выжженный двор. Ни одного человека, ни детского смеха, ни лая собак. Только жаркое марево. Мы зашли в прохладный подъезд, поднялись на четвертый этаж. Он был последним в доме. Зеленая лестница вела на чердак. Я посмотрел на часы – три минуты второго. Кема открыла незапертую дверь. Нас особо не ждали. Несмотря на раннее время, веселье было в разгаре. Закуски начаты, горячее подано. Бутылки наполовину выпиты. За столом не хватало стульев. Кема поцеловалась с дедушкой, обняла тетю, остальным родственникам просто кивнула. Мы пожали руки имениннику и мужчинам за столом. Нам принесли стул и табуретку. Дэн, разумеется, занял более удобный стул. Я еле уместился на табуретке между Кемой и неопределенного возраста родственницей.

Еда была неважная. Салаты порезаны крупно и неаккуратно, в совсем не праздничных тарелках – дешевая колбаса, оплывший сыр. Вечные куски жареной курицы с янтаринками жира. Хозяйка предложила домашней лапши. Я даже растерялся. Кто ест лапшу на день рождения? Кема и Дэн согласились. Какой-то мужик с краю стола предложил выпить, не побеспокоившись о том, что ни у Дэна, ни у Кемы не налито. Я налил себе компоту. Кеме налили дешевого вина. Дэн отказался пить, спросив, нет ли у меня в машине бутылочки спиртного. Я все еще был зол на него, но, перекусив, остыл. Сказал, что есть ром, который я припас на воскресенье. Дэн немедленно послал меня за ромом. Разумеется, я пошел. Гостей мои перемещения совершенно не заботили.

Я вышел на площадку. Прикуривая сигарету, скорее почувствовал, чем услышал какой-то неприятный гул, а может быть, звон, шедший из-за соседней двери. Тогда я не обратил на это внимания. Спустившись во двор, забрал бутылку уже горячего рому и обошел дом в поисках магазинчика, чтобы купить льда. Почему-то я был уверен, что на именинах льда нам не подадут. Ни льда, ни магазинчика я не нашел. Вернувшись в подъезд, снова услышал странный гул, теперь к нему прибавились вибрации. Как будто стоишь у музыкальной колонки, и грохочущие низкие басы заставляют твои внутренности прыгать, словно мячик.

Ром внес оживление в нашу разношерстную компанию. Судя по реакции, многие пили этот напиток впервые. Кто-то подставлял рюмки, кто-то пил из бокалов для вина. Для Кемы и Дэна принесли чайные кружки. Многие разбавили ром компотом, вспомнив, как пили виски с колой. Я заметил пристальное внимание девушки напротив. Мне ее представили, как Наталью, двоюродную внучку именинника. Наталья была разведена, имела непослушного семилетнего сына, постоянно перебивавшего мать. Смотрела живо и плотоядно то на Дэна, то на меня. Долго молчала, но, выпив, разродилась пошлой фразой:

– Эх, что-то скучно у нас сегодня, ни музыки, ни веселья. Мужики на танцы не приглашают.

Пила она, как зверь. Но совершенно не пьянела. И, несмотря на всю свою жизненную усталость и потасканность, была довольно привлекательной. Русые волосы, большие глаза, пышная упругая грудь. Ее бы приодеть, сделать нормальный мейкап и заставить молчать – вполне сойдет за провинциальную красотку, тусовщицу из местных ночных клубов.

Разговоры за столом сводились к воспоминаниям семьи: кто что делал, кто женился, а кто на поминки пришел. Нам с Дэном было откровенно скучно, он пытался участвовать в беседе, даже убавил свой обычный цинизм, но общих тем так и не нащупал. Я мысленно спрашивал себя, что я тут делаю, но ответа, разумеется, не находил. Наконец родственники оставили свои воспоминания и напали на Кему с Дэном. Где работает Дэн? Сколько получает? Собирается ли жениться на Кеме, а если не собирается, то почему кадрится? И тут же, при Дэне, – почему до сих пор Кема не вышла замуж, о чем она думает, когда собирается детей рожать? В общем, обыкновенные «добрые» и «открытые» вопросы от людей, не заморачивающихся такими излишествами, как такт, культура и privacy. Пару раз Кема ответила достаточно грубо. Смекнув, что никакой информации из этой сладкой парочки не выудить, родня дружно накинулась на меня. Воспользовавшись паузой, Дэн сбежал покурить, Наталья последовала за ним. Я отбивался от вопросов. Людей особенно интересовало, сколько я зарабатываю и почему до сих пор не женат. По первому вопросу я ответил уклончиво, что по-разному. По второму – решил схитрить, мол, кто за такого пойдет. И получил ожидаемую реакцию. Жалость. Меня успокаивали, что парень я хороший и была бы шея, а хомут какой-нибудь да найдется. К концу беседы я сам готов был поверить в этот бред. Вернулись Наталья с Дэном. Василий (наконец я узнал имя сидевшего с краю балагура) сразу пьяно заорал:

– Слышь, Натаха, а мы тебе жениха нашли. А чо, мужик что надо. Работает, машина есть, не бедный, да и на лицо ничего, только нудный слегонца…

И заржал противным басом. Наталья сделала вид, что обиделась. Глаз с Дэна она уже не спускала. Постепенно гости начали расходиться. Остались дед, его дочь, балагур Василий, Наталья с сыном, Кема и моя соседка, оказавшаяся матерью Натальи. Она зорко следила за дочкой, поглядывая то на меня, то на Дэна. Наталью несло все больше, она откровенно пошлила. Проходя за нашими спинами, постоянно старалась облокотиться на хлипкие плечи моего приятеля. Подвыпивший приятель, кажется, не возражал. Чтобы разрядить обстановку, я попросил Кему показать мне всю их обширную квартиру. Кема вряд ли хотела тратить на это время, но и терпеть откровенный флирт Натальи в сторону Дэна ей не хотелось. Мы вышли из-за стола. Квартира действительно впечатляла: пять спален, два санузла, две ванных, один совмещенный санузел, целых три кухни и три гостиных. Родня пировала во второй. Какие-то комнаты пустовали, в них горами лежал хлам.

– Он всегда такой?

– Какой?

– Блядливый.

Странное, незнакомое слово, которое было грустно услышать от Кемы. В нем не было гнева, злости, даже ревности. Скорее, разочарование и обида. Я сказал Кеме, что она преувеличивает, обещал, что когда мы вернемся к столу, я обязательно одерну Дэна. Она печально улыбнулась. Пытаясь найти хоть какой-то аргумент, я спросил Кему:

– Сколько вы уже встречаетесь?

– Третью неделю.

– В случае Дэна – это срок. Значит, ты ему действительно нужна.

– Не знаю.

Мы вернулись к столу. Дэна не было. Натальи тоже. И в подъезде их не оказалось. Сын Натальи мирно играл на полу. Кема пыталась дозвониться до Дэна, но телефон был отключен. На мои сообщения он тоже не отвечал. Стали звонить Наталье. Никакого ответа. Время приближалось к шести. Зная Дэна, я прекрасно понимал, где он может быть сейчас. Кема нервничала, родня за столом прекратила доставать ее вопросами, люди переключились на свои темы, но зорко наблюдали за каждым ее движением. Мамаша Натальи засобиралась домой, казалось, ее совершенно не волновала судьба дочери. Может быть, она была рада такому исходу? Кто такая Кема? Всего лишь дальняя родственница. А Натаха – непутевая дочь. Вдруг что получится? Залетит и всё. Тут уж городской кобелек не отвертится. Я осторожно предложил Кеме поехать домой. Кема кивнула. Ее жест можно было истолковать по-разному. Обреченное «да». Или – «вот такая фигня случилась». Она собрала сумку, попрощалась с родней и пошла к выходу. В коридоре сняла ключи и зашла в квартиру через вторую дверь. Не хотела привлекать лишнего внимания. Я пошел за ней. Мы заглянули во все комнаты, проверили клозеты, ванные, даже шкаф с инструментами. Никого. Пора было возвращаться. Кема зашла в маленькую комнатушку с высокой кроватью и двумя треугольными подушками, накрытыми кружевным тюлем. Села на перину, уткнулась лицом в ладони. Нет, она не рыдала, лишь тяжело вздохнула. Я сел рядом. Она прислонилась к моей груди, мне пришлось обнять ее. Редкие слезы покатились по ее щекам. Она даже не всхлипывала. Я сжимал кулаки от злости. Зачем было позорить девушку при родне? Если уж Дэну так хотелось загулять, мог объясниться хотя бы со мной. При встрече поклялся хорошенько набить ему морду. Молча протянул Кеме платок, бог весть как оказавшийся в моих джинсах. Она аккуратно промокнула глаза и шепотом сказала:

– Пора ехать.

***

Мы решили выйти через другую квартиру. Зачем родне видеть плачущую Кему? Комната, кухня, слева ванная, входная дверь. Странно, закрыта. Хорошо, вернемся. Ванная, кухня, комната, большой зал, маленькая комнатушка с треугольными подушками, вход во вторую квартиру, комната, снова зал, коридор, слева спальня. Вход в первую квартиру. И тут закрыто. Вернулись во вторую квартиру, начали открывать дверь. Она была заперта на ключ. Зашли в третью квартиру. Я давно уже заплутал в этом лабиринте комнат. Смотрел на Кему. По-моему, она сама запуталась и не знала, куда идти. Снова вернулись к первой двери, постучали. Тишина. Кема достала мобильник. Нет покрытия сети. У меня такая же ситуация. Что-то было не так. Вернулись к третьей двери, стучали, пытались привлечь внимание. Никакого эффекта. Меня это начинало напрягать. Кема подошла к каким-то сундучкам, порылась в них. В итоге достала ключи от всех дверей, быстро вернулась ко второй двери, стала открывать. Дверь поддалась, и… мы оказались в прихожей третьей квартиры. Быстро прошагали вперед, подошли к выходу из второй квартиры – выхода не было. Ровная стена, словно сто лет тут стоявшая. Снова побежали к первой двери – ее теперь тоже не было.

Куда бы мы ни шли, что бы мы ни делали, мы кружили по замкнутому кругу из трех квартир. Мобильники отрубились, даже аварийная служба не принимала сигнал. Городские телефоны работали, но на всех линиях было занято. Я попросил Кему не волноваться. Есть балкон, я перелезу к соседям и решу вопрос. Открыли балкон. Вместо запаха свежести пахнуло тяжелой затхлой вонью. Я сделал два шага вперед. Очнулся на полу в центре зала. Кема поливала меня водой из кружки.

– Макс, не выходи на балкон больше. Ты задыхаться начал, а потом сознание потерял, я тебя еле вытащила. Старалась сама не дышать. А когда окно пошире раскрывала – вонь ужасную почуяла.

Сколько мы ни орали – результата это не принесло. Колотили и по полу. Били по батареям, разлили воду в одной из ванных комнат – к нам никто не пришел. Да и некуда было приходить. Входных дверей просто не стало.

– Макс, мне очень страшно. Что нам делать?

Глава 2

Если бы я только знал, что делать! Меня хватило лишь на то, чтобы взять ее за руку. Я успокаивал себя тем, что нас должны искать. Соседи, родня, близкие, друзья. С нами что-то случилось, но понять – что мы были не в силах. Перепробовали все способы, несколько часов колотились впустую. Наши часы сдохли, сотки показывали без десяти шесть. На дворе стоял светлый вечер, хотя я был уверен, что прошло не менее четырех часов с начала наших мытарств. Я страшно устал, но сдаваться не собирался. Я предложил Кеме поспать, сам же нашел на кухне топор и начал рубить одну из внешних стен. Больших результатов это не принесло. Стена была покарябана, не более. В инструментарке я нашел лом. Долбил им стену в одном месте. Помогал монтировкой, маленькой фомкой, в итоге пробил небольшое отверстие величиной с яблоко. Заглянув внутрь, я увидел край шкафа, слоников на этажерке. Бабушкина комната с подушками под тюлем.

Я крепко выругался. Столько работы, силы на исходе, а я прорубился в бабушкину комнату. Но как она там оказалась, если находится в другой части квартиры? Быстро прошагал по коридору, чтобы посмотреть на дырку с другой стороны. Подушки на месте, шкаф на месте и даже слоники на месте – а отверстия нет. Обшарил всю стену. Вернулся туда, где оставил лом. Инструменты лежали там, где я их бросил. А стена была идеально ровной. Но что странно – выдолбленная порода валялась на полу. Кема спала на тахте, свернувшись калачиком. Поначалу это показалось мне странным. Как можно спать в такое время. Вспомнилась сокурсница, в день похорон брата она крепко уснула. Я тогда крепко возмущался, и одногруппники одернули меня – каждый реагирует на стресс, как умеет. От усталости кружилась голова, я присел на пол возле тахты и неожиданно отрубился.

Проснулись мы почти одновременно. Обошли квартиру – никаких намеков на двери. За окном шел дождь. Часы остановились. Во всем доме не было исправных часов. Сколько мы их ни заводили, часы издыхали, продержавшись час-полтора. Кемина сотка разрядилась полностью. На моей оставалось не более трех процентов. Ни одного смс, ни одного деления связи. Я обошел всю квартиру. Сотка не реагировала.

Окна были распахнуты, но в квартиру не врывался свежий запах дождя. Странно. Я высунулся из окна и тут же почувствовал тот самый удушливый смрад. Еле успел отпрыгнуть. Сознание не потерял, но на пол присел. Соседний дом безжизненно и слепо вырисовывался за пеленой дождя. Окна без света, ни одного человека за ними. На улице тоже пусто. Мы проверили телевизоры, радио. Везде шипение, всё отключено. Впрочем, нашли видеокассеты, виниловые пластинки, диски. Странно, но видеомагнитофон и проигрыватель работали. Можно было смотреть фильмы и слушать музыку. Допотопный компьютер тоже работал, игры запускались, но интернет был напрочь недоступен. Наспех умылись на кухне. Кема поставила чайник. В холодильнике были продукты, на полках крупа, на антресолях нашлись сухари, соленья, даже спиртное. Мы перекусили, решая, что делать. Ни к какому решению так и не пришли.

Я продолбил внешние стены в нескольких местах, результат был один – я попадал в комнаты, которые не должны были там быть. Даже стена на улицу, пробитая насквозь, вела в туалет, который вообще-то находился в глубине первой квартиры. И стоило отлучиться хотя бы на минуту, как отверстие исчезало. Выдолбленный бетон валялся у стен. Дырки существовали до тех пор, пока мы на них смотрели. Стоило нам закрыть глаза, уснуть, уйти, и всё – ровная, целая стена.

Весь день лил дождь. Кема готовила еду. Мы утратили контроль над временем. По моим расчетам, мы сели за стол не ранее четырех часов пополудни, Кема считала, что сейчас не позже часу. Обед был очень вкусным. Вроде бы простые макароны с подливой из мяса и овощей, но получилось великолепно.

– Где ты так научилась готовить?

– Бабушка. Мамина мама. Ее уроки.

Мы были слишком загружены нашей общей бедой, чтобы беседовать о чем-то большем. Я поддерживал Кему, как мог, она старалась не отчаиваться, держалась первое время. После обеда я ушел долбить отверстие в полу. Вдруг есть возможность спуститься на этаж? Кема помыла посуду, потом прилегла отдохнуть. И вскоре я услышал громкие всхлипывания – Кема заходилась от плача.

– А если вокруг никого нет?.. Вдруг мы остались единственными в мире людьми? Что нам делать, Макс? Почему нас не ищут?

Я гладил ее по голове, прижимал к себе, но что я мог ответить? За окном все так же шел дождь. И не было ясно, утро это или поздний вечер. Кема попросила побыть с ней. Я лег рядом, мы крепко уснули.

***

Мне сложно сказать, сколько времени все это продолжалось. Часов не было, мобильники давно сдохли. Всё менялось, когда мы спали. Засыпая под жаркое летнее солнце, палящее сквозь окно, мы могли проснуться и увидеть, как вовсю сыплет снег. Снег шел всё время, пока мы бодрствовали. Но стоило нам уснуть, как всё менялось снова. На смену ночи мог прийти ранний вечер. Утро не наступало, хотя мы несколько раз успевали заснуть и проснуться. Поначалу это сводило с ума, потом превратилось в череду монотонных погодно-временных событий. Найти закономерность в этой абсурдной канители не представлялось возможным.

Странным было и поведение комнат. Они словно жили своей отдельной жизнью. Там, где вчера была спальня, сегодня был зал. Коридор мог продолжиться ванной комнатой. Однажды два клозета соединились единым дверным проемом. Комнаты двигались в своем, только им одним известном порядке.

С вещами тоже творилось неладное. Что-то пропадало, что-то непременно добавлялось. В основном, по мелочам. Крупные шкафы, телевизор, сундуки, полки с книгами, кровати никуда и никогда не исчезали, оставались на своих местах в своих комнатах. В холодильнике постоянно появлялись новые продукты. Старые исчезали, если мы их не трогали. Приготовленная стряпня всегда оставалась на месте.

– Макс, а что происходит ночью? Ведь погода когда-то меняется? Когда наступает перемена? Когда появляются продукты? Когда исчезают вещи?

Так мы пришли к идее вести дежурство. Кема спит, я наблюдаю. И наоборот. Долго мы так не продержались. У нас израсходовалась туалетная бумага. Еды почти не осталось. А за окном стояла прежняя погода. И ничего не менялось. Мы специально крутили фильмы, записывая, сколько времени прошло. Сто пятьдесят часов или девяносто фильмов – никаких изменений. В итоге легли спать.

***

Первые расплывчатые догадки мы получили в день, когда на улице стояла зима. Батареи не работали, но в доме было тепло. Кему знобило. Я предложил ей принять горячую ванну и как следует прогреться.

Вот уже несколько дней мы составляли полный и подробный список того, что имеется в квартире. А еще я каждый день зарисовывал расположение комнат. Словно пазл, они менялись после каждого нашего сна. Работа придавала осмысленность нашему существованию. Без этих, в принципе, глупых и бесцельных дел мы бы давно сошли с ума. Мы стали много беседовать по вечерам. Как-то Кема предложила посмотреть комедию, так я впервые услышал ее живой, радостный смех.

Кема мылась в ванной, я разгребал очередной сундук, записывая каждую мелочь. Во мне кипел азарт золотоискателя. Всегда можно было найти какую-то забавную безделушку, повосторгаться ею. Наверное, каждый из нас любил тайком влезть в бабушкин или мамин шкаф и хорошенько в нем пошариться. Внезапно я услышал жуткий крик, а затем Кемин топот по коридору. Вся мокрая, прикрываясь руками, она вбежала в зал. Тяжело дыша, она стучала зубами и тряслась как осиновый лист. Я быстро схватил покрывало, обернул ее и крепко прижал к себе.

Задыхаясь, словно маленький ребенок, который спешит рассказать взрослым о большой беде, Кема сбивчиво поведала мне о случившемся. Она принимала ванну, когда услышала какой-то шорох сверху. Встав на бортик, заглянула в вентиляцию. Но как она ни всматривалась, ничего не увидела. Кема спустилась с бортика в горячую воду и через мгновение почувствовала, как что-то обожгло ей ноги чуть выше пяток. Выскочив из ванной, она бросилась ко мне.

Я осмотрел ее ноги – никаких следов, лишь легкие покраснения над пятками размером с детскую ладошку. Велев ей сидеть в зале, я схватил лом и побежал в ванную. Кема, закричав, чтобы я не оставлял ее одну, ринулась следом. Осмотрев ванную, я заглянул даже под раковину, но ничего необычного не обнаружил. А вот в воде плавал красный детский сандалик. Откуда он тут взялся? Я вытащил его. Окунул руку, чтобы спустить воду. В сливной дыре что-то блестело. Сквозь мыльную пену трудно было разобрать, что это такое. Я вынул сито, ухватился за что-то круглое и скользкое, потянул на себя и… с отвращением выронил. Это был огромный глаз. Коровий или лошадиный – я не знаю. Чувство дикой брезгливости пронзило электрическим разрядом. Я машинально вытер руку о майку.

Вернулись в зал. Я расстелил диван, уложил Кему, хорошенько ее укутав и пообещав, что буду рядом. В тот день готовил я. Сварил ей крутой бульон, поил чаем с малиной. Разобрал шкаф с бельем. Нашел старые мужские майки-алкоголички. Переоделся сам, заставил надеть майку Кему. После малины она сильно потела, что было хорошо. Я заботился о ней, носил чай, переодевал. Натер ей ноги скипидаром, заставив натянуть носки. Кеме было страшно спать одной, я прилег рядом. Крепко держал ее за руку. Рассказывал что-то доброе. И незаметно для себя уснул.

Я проснулся раньше Кемы. Посмотрел в окно. Снег больше не шел, с ясного синего неба светило яркое зимнее солнце. Осторожно дотронулся до лба Кемы. Вроде температура в норме. Решил, когда проснется, спросить – не натыкалась ли она в своих поисках на градусник? Укутал ее получше, пошел проверить ванную.

Глаза не было. Но сандалик остался. Я забрал его с собой. Странный сандалик. Судя по цифрам на подошве, сделан почти сорок лет назад.

Я снова вернулся к планировке квартиры. Уже несколько дней мне хотелось проверить одну закономерность. Может быть, перемещение комнат зависит от нас? В доме их восемь. Три соединенных между собой квартиры: трешка, трешка, двушка. Три кухни, две ванные комнаты, два туалета. Один совмещенный санузел. Какие-то комнаты мы почти не использовали. Ежедневно мы посещали ванную, кухню. Каждый день я ходил по дому в поисках предметов, инструментов, вел подробную опись, чтобы занять себя и не сойти с ума. Вот и сегодня я подробно зарисовал план комнат, записал последовательность, в которой мы их посетили, хорошо было бы вписать и время, но мы давно потеряли ему счет. Мы считали, что провели здесь несколько месяцев. Счет дням вели по смене погоды за окном. Выспались, проснулись – новый день. Сколько бы ни провозились, пока не легли спать, день не окончен. Иногда мы засыпали, едва позавтракав, а в другой раз успевали посмотреть кучу фильмов, поесть раз семь или восемь. Стоило нам обоим уснуть, происходила смена декораций.

Первое время мы еще пытались объяснить себе, что же такое с нами стряслось. Был ли это провал во времени, либо мы попали параллельный мир, а может быть, это смерть или Бермудский треугольник? Догадок было много, ответов – ни одного. Чтобы выжить в этом абсурде, мы приучили себя не зацикливаться на постигшем нас несчастье, думать лишь об освобождении.

На письменном столе лежал сандалик.Проснулась Кема, спросила, где ее одежда. Я напомнил ей о том, что случилось.

– Кема, иди в другую ванную, оставь открытой дверь, если боишься. Я буду тут. Включи везде свет. И ничего не бойся. Я рядом. И да, пока не забыл, обязательно запоминай, куда ты заходила, через какие комнаты прошла и сколько времени там пробыла.

– Хорошо. Я постараюсь.

Кема обернулась простыней. Прошлепала во вторую ванную. Я поменял ей постель. Кему нужно было срочно ставить на ноги. У нас были лекарства, но, судя по датам, многие из них были просрочены еще до того злополучного дня рождения.

Кема вернулась из ванной, подошла к моему столу. Увидев сандалик, расстроилась:

– Зачем ты принес его сюда?

– Утром я проверял ванную комнату. Все спокойно, ничего необычного. Спустил воду, забрал сандалик. Хочешь, выкину его к чертовой матери.

– Да, выкинь его, пожалуйста.

Я подошел к окну, открыл форточку и быстро отпрянул назад. Бросил сандалик, но промахнулся, попав в створку. Сандалик упал на пол. Дом сотрясла сильная дрожь. Мы с Кемой с ужасом посмотрели друг на друга. Что за черт? Такого не случалось никогда. За время, проведенное тут, мы слышали странные звуки, грохот и скрип мебели, пару раз стопка пластинок падала на пол. Однажды перевернулись слоники на этажерке. Но землетрясения еще не было. Люстра раскачивалась, хотя толчки давно прекратились.

Кема задумчиво уставилась на люстру.

– Может быть, это к лучшему? Если дом рухнет – будет шанс на спасение. А если нас завалит, то мы хотя бы погибнем.

– Не смей так говорить!

– Ну правда, что нам терять? А вдруг мы заточены тут на долгие годы? Что толку, мы уже всё испробовали… Может, нам просто прыгнуть в окно или вскрыть вены? Самоубийство – это шанс, хоть какой-то…

Я бросился к Кеме, крепко взял ее за руки.

– Успокойся. Мы обязательно найдем выход. Я обещаю. И обещаю, что всегда, всегда буду рядом. Не смей думать о суициде. Надо бороться до конца. Уверен, разгадка где-то рядом. Ты плохо себя чувствуешь. Ложись, мы включим фильм. Я приготовлю завтрак. Ты просто болеешь.

Кема молча ушла в другую комнату. Не плакала. Бывает, что человеку нужно просто побыть одному. Я продолжал возиться с чертежами комнат, сравнивать их перемещения за последнее время. Составил таблицу, пытался искать закономерность. Эта работа увлекла меня. В голове наметился ряд экспериментов. Сегодня мы весь день проведем в этой комнате, выходить будем только в туалет и на кухню. А завтра я посмотрю изменения. И так каждый день – пока не найду разгадку. Моя цель – научиться управлять этим чертовым домом, двигать комнаты по своему усмотрению. Итак, зал, кухня, туалет. Ах черт, Кема же пошла в какую-то комнату. Хорошо, ее мы тоже возьмем в расчет. И кстати, где Кема?

Я пошел за ней.

Глава 3

Кема лежала на полу. В руке – пустой флакончик из-под лекарств, желтые таблетки рассыпаны на полу. И темный локон на молочно-белом безжизненном лице.

– Не смей умирать, дура, не смей у меня умирать!

Я вливал в Кему литры воды. Бесполезно, почти вся жидкость вытекала обратно. Я бил ее по щекам, наклонял над ванной, поливал голову холодным душем. Влив еще пару стаканов, вдруг почувствовал, что Кему начинают сотрясать рвотные позывы. Я осторожно поднял ее и, обхватив за пояс, наклонил над ванной. Кему начало рвать. Рвать по-настоящему. Обильно. Много.

– Пей, пей еще, девочка.

Кема вяло сопротивлялась, отталкивая меня рукой.

Я гладил ее по голове, плакал, умолял не покидать меня. Что будет со мной, если Кема умрет? Скорее всего, прекращу всякую борьбу. Тогда уж лучше сразу в окно.

Я как-то не думал о Кеме все это время. Мы попали в беду. В какую-то абсурдную, нелепую ситуацию, которая полностью изменила нашу жизнь. Ситуацию, о которой лучше не задумываться, не анализировать ее и глубоко по этому поводу не философствовать. Ситуацию, которая не поддавалась ни одному логическому объяснению. Оставалось лишь принять ее такой, какая она есть, перестать реагировать, полностью отключиться. Я отвлекался сам и отвлекал Кему работой, музыкой, фильмами, какими-то дурацкими занятиями. Всем, что могло придать хоть какой-то смысл нашему нелепому существованию. Но фильмы и музыка часто действовали на нас удручающе. Нам сложно было смотреть кадры из старой, такой прекрасной жизни. Проще было вовсе не вспоминать.

Я долго воспринимал Кему лишь как человека, попавшего со мной в беду. Потрясение от случившегося, затяжной шок и депрессия погасили в нас все человеческие инстинкты. Мы ели лишь для того, чтобы поддержать силы. Первое время даже готовили редко, и наш рацион составляли незамысловатые продукты – хлеб, масло, чай. Сон не приносил наслаждения – было чудовищно больно просыпаться в реальность. Почти не разговаривали. И только чтение давало нам определенную отраду. Но в этом мире книги быстро погружали в сон.

Из одежды в квартире были лишь вещи Кеминой родни. Отвратительные синие трико со штрипками, какие-то майки из прошлого века. Дедовские трусы размером с небольшой парус. Мне, в принципе, было все равно. Кеме – сложнее. Женских вещей почти не было. Огромные растянутые майки висели на ней мешком. Случайно найденные сарафаны и платья сидели, как попона на корове. Мне удалось кое-как починить швейную машинку, и Кема с грехом пополам ушила себе пару подходящих вещей.

Мы почти не смеялись, редко шутили. Случившееся с нами привело нас к крайней степени отчаяния, а потом и к глубокой апатии. Не хотелось вообще ничего. Однажды мы смотрели романтическое кино – была постельная сцена. Кема схватила пульт и со злостью выключила фильм. Странно, но мы совсем не ссорились. Не было причин и поводов для ссор. Продуктов в достатке. Каждый брал, что хотел. Ванных и туалетов больше, чем квартирантов. Фильмы смотрели редко. В основном старые, которые мы оба любили. Иногда у Кемы было отвратительное настроение, и я просто уходил в другую комнату. Она меня не беспокоила. Я ее не трогал. Случалось, что Кема рыдала в истерике – не из-за меня, просто так. Я обнимал и гладил ее, она успокаивалась и чаще всего засыпала. Мне оставалось лишь дотащить ее до постели. Апатия делала свое дело, реальность гасила все чувства и инстинкты.

В последнее время мы как-то свыклись с нашим положением. Я стал более внимательным к Кеме. Даже делал комплименты, если ей удавалось надеть что-то симпатичное. Девушка оставалась девушкой. Пыталась всеми силами разнообразить свой гардероб. Однажды спросила, не встречалась ли мне косметика. Я не помнил, чтобы Кема тут красилась. Пока что нам удалось найти лишь крем для рук. Кема использовала его для лица. Я же брился дедовской опасной бритвой, смазывая щеки гелем для душа или просто намыливая их. Бытовая химия была в каждой ванной комнате, а также под раковиной в одной из кухонь. Как и с продуктами, ее количество и виды менялись после каждого общего сна. Нам даже как-то попалась дешевая пенка для бритья. Я утащил ее в ванную комнату. Помню, как Кема, увидев заветный тюбик, спросила, где я его нашел. Я пошутил, что наши закрома – как лотерея, не знаешь, что попадется завтра. Она вяло улыбнулась. Взяла тюбик и надолго заперлась в ванной. Вечером она позволила себе надеть шорты. Бедняжка, все ноги у нее были в порезах от опасной бритвы.

Мы заботились друг о друге. Заботились бескорыстно, по-настоящему. Кема готовила, я выбрасывал мусор. Подходил к окну и, задержав дыхание, вышвыривал все прямо на улицу. Часто готовил и я. Любил это дело. Посуда, после того как я разбил пару дедовских фарфоровых чашек, была на Кеме. Мы убирались вместе, ели вместе. Иногда и спали вместе, заснув на просмотре какого-нибудь фильма. Мы ясно понимали, что ближе друг друга у нас, возможно, никого уже не будет. И каждый по-настоящему переживал, что останется один. О прежней жизни говорили мало. Очень больно было ворошить воспоминания, в которых оставались люди, места, события, которые мы, вероятно, никогда не увидим.

И вот теперь Кема лежит, едва дышит и, кажется, спит. А всего несколько минут назад я яростно боролся за ее жизнь. Казалось, она исторгла из себя десятки литров воды. Я продолжал отпаивать ее даже тогда, когда рвать уже было нечем. Дал ей сразу две пачки активированного угля. Ее снова вырвало. Я собрал черные таблетки, с силой запихнул ей в рот, заставив запить маленькими глоточками воды. Ее знобило. Помню ее мокрые волосы и сорочку. Сорочку пришлось стянуть – не до приличий. Я не стал сушить ей волосы феном, лишь обернул полотенцем, как сумел. Уложил на кровать, укрыв легкой простыней. Долго думал, стоит ли поискать марганцовки. Марганцовки не нашел, зато спрятал все лекарства в шкаф, заложив их простынями. Вернулся к Кеме. Бледность прошла. Но я не знал, умирает ли она или все с ней в порядке. Порылся в медицинских справочниках. Нашел у Кемы все признаки тяжелого отравления. Потом вспомнил, что с моей мнительностью я вполне найду такие же признаки и у себя. Решил гнать темные мысли прочь. Методы, которые предлагал справочник, нам не подходили. Форсированный диурез, обменное переливание крови, гемосорбция, плазмаферез, гемодиализ, антидотная терапия. Из всего прочитанного я был знаком лишь с переливанием. И я готов был пожертвовать сколько угодно крови, только бы Кема очнулась, но как это сделать? Я подошел к ней, погладил по руке, спросил тихо:

– Кема, как ты?

Она не ответила. Я боялся ее будить. Дыхание было слабым, но ровным, она не металась, пульс не прыгал. Я не знал, плохо это или хорошо. Но я не стал ее мучить, вспомнив, что сон и отдых – лучшие лекарства. Чтобы отвлечься, я вернулся к работе – сопоставлял схемы, вспоминал, куда сегодня мы заходили. Понял, что со всей этой суетой носился по комнатам, забыв про очередность. Придется начинать проверку сначала. Я не мог отвлечься от мыслей о Кеме. Осознал, что весь день ничего не ел. Скорее от стресса, чем от голода, проследовал на кухню. Отрезал ломоть холодного вареного мяса, съел его с горчицей и солью. Выпил кофе, хотя я ненавижу кофе. После кофе, как ни странно, захотелось спать. Кема лежала тихо. Я осторожно похлопал ее по щеке. Она даже не поморщилась. Страх снова сковал меня. А что, если она умрет? Я привык к ней за это время. Нуждался в ней. И было очень страшно остаться совсем одному в этом проклятом месте. От этих мыслей голова шла кругом. Я уткнулся лицом в ладони, стал молился.

В детстве меня крестили, но я как-то не вспоминал о боге, не посещал церковь, а студентом откровенно богохульствовал, считая себя свободным от предрассудков и до мерзости циничным. Этот юношеский максимализм закончился сам собой. Стали уходить родители близких друзей, а затем и близкие друзья. Внезапно. Нелепо. Случайно. И, провожая их в последний путь, стыдно было вспоминать свое безверие и откровенное презрение к смерти. Как ни обманывай себя, смерть никого из нас не оставляет равнодушным. Я не знал, как молиться, лишь просил бога вернуть Кему назад. А потом задумался: а нужно ли ей возвращаться? Никакой надежды на спасение, никакого просвета. Как бы там ни было, молитва успокоила меня. Странно устроен человек – вспоминает о боге лишь когда ему что-то нужно. В остальное время откровенно игнорирует.

Быстро приняв душ, я вернулся в комнату. Решил лечь рядом с Кемой, чтобы не оставлять ее одну. Разделся, задернул шторы. Яркое зимнее утро – не лучшее время для сна. Лежал, долго думал, начал проваливаться в сон.

– Холодно, м-м-м-морозит…

Стряхнув остатки тревожного сна, я вскочил с постели. Кема, покрытая испариной, не открывая глаз, стучала зубами. Я немедленно достал толстое байковое одеяло, укутал ее поверх простыни. С детства помню, какое оно колючее и неприятное, мучает тебя всю ночь. Зато теплое.

– Кема, тебе теплее, лучше?

Но она уже молчала. Я нашел второе одеяло, запихнул его в свой пододеяльник и также укрыл им Кему. Заметил, что теперь она вяло бьется, пытаясь освободиться из двойного плена. Я раскутал ее и быстро отвернулся, вспомнив, что не надел на нее майку. Кема, не открывая глаз, встала и, шатаясь, устремилась в ванную. Я ринулся за ней, даже не успев испытать радости от ее пробуждения. Теперь, когда опасность миновала, я боялся оставить ее хотя бы на минуту. В ванной лежала острая бритва. Кема уже закрывала щеколду, когда я резко рванул дверь. Она с удивлением посмотрела на меня. Взгляд был мутный, но осознанный. Потом, спохватившись, прикрыла руками грудь и резким шепотом приказала:

– Выйди!

Я быстро схватил бритву и ретировался. Кема тут же защелкнула дверь. Я громко постучал, предупредив:

– Я буду рядом. Если снова сделаешь глупость – взломаю дверь.

На самом деле я сильно волновался, прислушивался – не бьет ли она стекло, чтобы порезаться осколком, не срывает ли колпачки с отбеливателей, чтобы напиться и сжечь внутренности? Хитрая Кема включила воду, и я почти ничего не слышал. Я сел на пол, прижался к стене спиной и вскоре уснул. Щелчок открывающейся двери вывел меня из дремы. Кема в халате, с тюрбаном на голове, вышла из ванной. Ее лицо порозовело от горячей воды. Выглядела она много лучше.

– Как ты?

– Хреново…

– Тошнит?

– Не знаю. Кофе хочется.

– Кофе тебе нельзя. Ложись. Я сейчас заварю тебе чаю. Зеленого.

Кема поплелась в зал. Я, стараясь не выпускать ее из виду, быстренько заварил зеленого чаю. Поставил чашку на поднос вместе с миской меду, на блюдечко положил пару кусочков сахару. Кема послушно, словно ребенок, пила горячий чай. Я говорил ей о том, что она – законченная эгоистка, даже не подумавшая, что будет со мной. Что легче всего взять и завершить все таким вот способом. Напоминал, что мы еще не попробовали всех вариантов. Рассказал о своих догадках насчет расположения комнат. Сказал, что никогда ее не оставлю и не брошу. И если исчерпаю все методы борьбы, то честно скажу ей об этом.

– Послушай, если борьба станет бесполезной, то я тебе обещаю, что мы покинем это место вдвоем. Не смей больше умирать. Не смей оставлять меня одного.

Я крепко обнял ее, забрав из ее рук чашку. Кема не плакала, но горько вздыхала. Думаю, она поверила мне. Я держал ее за руку, пока она не уснула. Поняв, что слишком устал за этот день, не раздеваясь, рухнул на софу и провалился в глубокий сон.

***

Зловещая песня с нудной, тянущейся словно вязкая патока мелодией разбудила меня. Я открыл глаза. За окном была лунная ночь. Кема мирно посапывала под одеялом. Меня же сковал дикий страх. В детстве я боялся спать в темноте. Специально для меня оставляли открытой дверь, даже зажигали свет в ванной. Затем детские страхи растворились в юношеских грезах. И вот снова этот липкий, затягивающий, колючий страх.

Где-то в недрах огромной квартиры играла музыка. Что за ерунда. Включая попеременно свет в каждой из комнат, я двинулся вперед. Пока мы дремали, комнаты снова сместились. Кухня обнаружилась почему-то справа, совсем пропала бабушкина комната. Вместо нее возникла странная комната с навесным замком. Стена между комнатой и кухней осталась на месте, но вверху появилось небольшое оконце. Такие обычно соединяют кухни и санузлы. Кема рассказывала об этой комнате, она всё время удивлялась, куда же та могла подеваться. С комнатой у нее были связаны неприятные детские воспоминания.

Комната эта была частью маленькой квартирки прежних хозяев. По дедовским рассказам, в квартире долго жили мать и больной ребенок. Дед, выкупив квартиру, сначала подумывал отдать ее тетке. А потом решил объединить с уже имевшимися двумя на площадке. Продолбил стену. Получилась еще одна кухня, совмещенный санузел и небольшой зал, ставший теткиной спальней. Комнату, где болел ребенок, превратили в подсобку до лучших времен, забив хламом из подвала и с дачи. Планировалось отдать ее тетке, если она повторно выйдет замуж. Тетка замуж так и не вышла, а все домочадцы привыкли считать комнату чем-то вроде склада. Комната закрывалась на замок. Ключ дед прятал. Попасть в нее можно было только через теткину спальню. Тетка неоднократно просила выбросить весь хлам. Дед запретил. Будет муж – будет и комната.

Однажды пятилетняя Кема играла одна в теткиной комнате. Внезапно дверь затряслась, забилась, клацая замком. Кема обмочившись от страха, пулей вылетела в коридор. Всё рассказала деду. Дед, разумеется, не поверил. Кема еще долго боялась подходить к жуткой двери. А с возрастом и сама засомневалась – было ли это на самом деле.

И вот теперь эта комната передо мной. Заперта на тот самый замок.

***

Вначале мне был слышен лишь лязг и грохот. Как-будто что-то тяжелое катится по железному настилу. Подойдя ближе, я разобрал ритмическое постукивание под ужасную мелодию. Это была детская песенка. Пел тонкий мультяшный, какой-то неестественный голос. Отвратительная, навязчивая мелодия, навсегда застрявшая в моей голове. Я с трудом вспоминаю слова, поскольку куплеты никогда не повторялись, а припева и вовсе не было. Зловещие, жестокие стихи, исполняемые детским голосом, были омерзительны. Голосок с какой-то дикой злобой пел о том, что где бы дети ни жили, куда бы они ни хотели попасть – мечта их всегда сбудется. За ними приедет паровоз, прилетит самолет, если надо – то и корабль подберет их с пристани, а самых нетерпеливых увезут на гоночной машине. Эй, кому-то смешно? Кто- то радуется путешествию? Не стоит торопиться. Место, куда их отвезут, не сулит им большого счастья. В этом месте не будет игрушек, там часто плачут, детям там очень больно и никогда не выйти на улицу. Там нет родителей. И даже бабушка не заберет их вечером. Будет много слез, много наказаний. Злые игры и доктор с уколами. И никогда, никогда больше им не вернуться. Потому что возвращаться-то некуда.

Песня сменилась свирепым смехом, в котором не было ни капли радости или детского счастья. Больше похоже на злорадное глумление жестокого ребенка, который радуется страданиям своих обидчиков.

Из щели под дверью лилось странное мерцание. Словно там в темноте работал телевизор. Я забежал на кухню и, подставив табуретку, заглянул в окошко. Голубоватое свечение, неясные очертания стен. Чтобы разглядеть, что там творится, пришлось прижаться к окошку вплотную.

Первое, что я увидел – детская железная дорога, по рельсам скачет паровозик. Отсюда не слышно лязга. Песенки тоже не слышно. Рельсы по всему полу. Вдоль дороги разбросаны игрушки. Казалось, их долго терзали собаки. Клоун с выбитыми зубами, мишка без лап, кукла, из глаз которой торчат карандаши, какие-то ужасные солдатики, марионетки на нитках и везде медицинские предметы: скальпели, капельницы, шприцы, биксы. К железной дороге приближаются дети: девочка лет восьми, пацан постарше, парень-переросток с глупой улыбкой, одетый не по возрасту. Внезапно появилась женщина в огромных очках, со злым лицом. Убрав с рельсов клоуна, она ногами отбросила кубики. Мальчишки сели на корточки, девочка встала на колени, аккуратно расправляя подол голубого платьица. Женщина повернулась к окошку, заставив меня вздрогнуть. Но она не смотрела на меня. Ее взгляд уперся во что-то подо мной. Она шевелила губами, но я ничего не мог расслышать. Поезд тронулся. Вот прошел тяжелый, размером со старинную швейную машинку, черный паровоз, за ним – вагонетка с углем, три пассажирских вагона, цистерна. Замыкала поезд плоская платформа на колесах. Тетка развернула огромный цветастый платок. В платке – детский сандалик, железный пистолет, похожий на Люгер, и птичка-свистулька. Дети зажмурились, словно от удара. Лишь парень-переросток, глупо улыбаясь, потянулся к свистульке. Женщина злобно ударила его по руке. Парень испуганно одернул ее назад. И вот предметы уложены на платформу. Поезд тронулся. Все зорко следили за его движением. Люгер и сандалик спокойно лежали на платформе. Свистулька, задрожав, перекатилась к краю.

Переросток напрягся, напряглись и мальчишка с девчонкой. В глазах женщины блеснуло дьявольское злорадство. Она снова посмотрела в мою сторону и сделала движение рукой, словно просила кого-то подняться с пола. Поезд поехал быстрее. Свистулька прыгала у самого края платформы. Я невольно посмотрел на бедолагу-переростка. Животный панический ужас застыл в его поросячьих глазках. От страха он грыз свою майку.

Свистулька сорвалась и упала. Парень бросился на пол, закрыв голову руками. Девчонка с мальчишкой отползли вглубь комнаты. Я заметил исступленное ликование женщины. Она подошла к парню, схватила его за волосы, дернула. В это время какое-то омерзительное существо выползло на свет. Несомненно, это был человек, во всяком случае, гуманоид. Полз он, волоча кривые худющие ноги. Колени были вывернуты назад, и это было по-настоящему страшно. Пропорции тела выдавали в нем ребенка, но ростом и размером он был много больше. Его лицо было ужасно. Огромные желтые глаза, поражавшие своей диспропорцией. Один глаз – выше лба, второй – чуть ли не на щеке. Носа не было, вместо него зияла глубокая рана. Кожа свисала с лица лохмотьями. И это мерзкое чудовище с землистым шершавым телом, покрытым струпьями и язвами, улыбалось безгубым окровавленным ртом. Приблизившись к парню, существо стало наносить ему удары, стараясь попасть по лицу. Женщина выворачивала бедняге голову, чтобы существу было сподручнее бить. Я стоял, оцепенев от ужаса.

На этом экзекуция не закончилась. Существо, судя по всему, что-то произнесло, двигая длинным языком в незакрывающемся рту. Женщина перевернула парня, задрала ему брючину. Несчастный переросток уже не сопротивлялся, просто беззвучно рыдал, содрогаясь в ее руках. Существо порылось в куче и, разыскав в ней инструмент наподобие пилы, поползло к своей жертве. Девчонка и мальчишка, прижавшись от ужаса друг к другу, прижали ладони к глазам. Смотреть, как урод и сумасшедшая истязают парня, было выше моих сил. Я ринулся к двери и начал неистово пинать ее, но крепкая дверь не поддалась. Я бросился на кухню, стал неистово шарить по шкафам и полкам. Ножи, скалки, детали мясорубки полетели на пол. Наконец я добрался до кухонного топорика. Годится. Вернувшись к двери, я принялся сбивать замок. Не зря долбил стены всё это время. Быстрыми точными ударами я снес замок и ворвался в комнату, намереваясь размозжить череп уроду.