Красноармеец Клим Сидоров в Безвременьи

Глава 1

Клим Сидоров покрепче ухватил винтовку и сжал зубы:

— Врёшь, не возьмёшь!

Комдив приказал ему устроить засаду на белогвардейцев. Он и устроил. Ух, как он им задал! Паф, паф, и золотопогонный офицер кубарем скатился с коня! Любил Клим Сидоров по белякам стрелять. Целый день стрелял, а к вечеру выдохся, да и патроны закончились. Закручинился красный герой, поникла голова чубатая – не ягодами же отстреливаться теперь! А хороша черника в этом году выдалась, подумал он – даже помирать жалко! Ну, ничего, ничего, велика красная сила, далеко советская республика простирается – и патронов, и ягод всем хватит.

А пока схорониться надобно, пока белые гады не прочухали. Огляделся Клим Сидоров – кусты, кругом одни кусты, только вдалеке горит окошко в избушке низенькой. Пополз к ней Клим Сидоров – авось приютят добрые люди, не оставят солдата. Уже звезды на небе горят, уже месяц трубой изогнулся, а все ползёт Клим Сидоров к избушке заветной. Дополз наконец – уже звёзд за тучами не видать. Постучался, открыли. На пороге старушка крестьянская, в переднике красном, смотрит хорошо – без испуга, участливо.

Чарку молока дала, целую краюху хлеба для гостя не пожалела. Ночевать, правда, в подпол позвала. Откинула крышку, там снизу картошкой и матушкой-землицей повеяло. В подполе оно даже лучше будет, если так разобраться. Со всех сторон стены, темнота, уют.

Рухнул Клим на тюфяк соломенный, что в уголке притаился, и заснул богатырским сном красноармейца. И снились ему рожи наглые золотопогонников, стрелял он в них, пока патроны не кончились, потом сносил с плеч головы холёные, ненавистные, шашкой казацкой, колол их в грудь штыком винтовочным, а нечисти белогвардейской все прибывало и прибывало. Навалились золотопогонники на него массой непосильной, прижали к земле-матушке — ни вздохнуть, ни руками-ногами пошевелить. Помутилось в голове, чернота накрыла все вокруг. Куда-то полетел Клим, в какой-то бездонный колодец, а потом упал на что-то не жёсткое, но и не мягкое. На тюфяк соломенный. Запахло погребом. Клим открыл глаза. Было темно, лишь откуда-то сверху пробивался узкий лучик света.

«Так я же в избушке, в подполе, меня старушка добрая спрятала! — вспомнил Клим. Схватил винтовку, которая в изголовье стояла, и начал выбираться из подпола.

Полез по лесенке, открыл люк головой и выбрался наружу.

Видит Клим — за дощатым столом, на лавках, сидят четыре чудика, по виду анархисты. Четверть перед ними на столе, из мутного стекла, наполовину пустая. Ни стаканов, ни закуски. Голый стол.

«Точно, анархисты, — подумал Клим. — Ряженые кловуны».

Бородатый пират в треугольной шляпе, с широким кожаным ремнём наискосяк груди, сидевший во главе стола, мрачно разглядывал Клима правым глазом. Левого было не видно за чёрной повязкой. Налево от пирата развалился здоровенный мордоворот в каком-то непонятном одеянии, напоминавшем панцирь черепахи. Рядом торчала, прислонённая к скамейке, какая-то блестящая штуковина, вроде сноповязалки. На скамейке напротив примостились двое — коротыш в костюме гнома, и типичный анархист-разгильдяй, с длинными волосами, в тельняшке и с гитарой в руках.

— Кто такие? — строго спросил Клим. Передёрнул затвор винтовки и наставил её на одноглазого, в котором с безошибочным пролетарским чутьём признал главаря. — Анархисты?

Вспышка молнии озарила комнату, и по глазам ударила. Клим зажмурился аж. А глаза открыл – хата пустая, нет никого. Только бутыль кривая и мутная на столе осталась.

«Почудилось, что ли? — красноармеец даже глаза протёр, но это не помогло. Вокруг ничего не изменилось. А ведь была молния, и запах остался характерный, свежий и тревожащий, как от искр, которые сыпятся из-под колёс трамвая. А грома не было, да и откуда взяться грозе — солнышко за окошком светит во всю ивановскую. Подошёл Клим к столу, бутыль открыл, бумажкой заткнутую, понюхал. Самогонка! Отхлебнул из горла глоток, проглотил и аж передёрнуло его. Крепка, зараза, но хороша!

Глянул Клим в окно и увидел вчерашнюю старушку. Калитку она открывала, заходила во двор. В левой руке несла большую корзину, покрытую рогожей, а правой опиралась на какую-то чудную пику, как на посох. Пика, не пика – больно уж коротка для всамделишней казацкой пики, и топор зачем-то к ней приделан. Клим припомнил, что видел похожее орудие на картинке в книжке, которую читал комиссар, товарищ Шварц. И название у этого копья иноземное какое-то было. Вздохнул Клим — подосадовал опять своей малограмотности.

– После победы над контрой обязательно учиться пойду! – проворчал он себе под нос и снова глянул в окно. Старушка была уже у самого крыльца, и тут только красноармеец заметил, что одета она была как-то странно. Драная меховаю безрукавка, сарафан весь разукрашен какими-то странными узорами. А на шее болталось ожерелье из… Клим зажмурился и помотал головой. Привидится же такое! Уж не контузило ли его, часом, в бою? Может не заметил, в порыве пролетарского гнева, а теперь ему это боком выходит?

– Контузило, касатик, как пить дать контузило! – старушка как будто мысли Клима прочитала. Она стояла уже посреди горницы и хитровато щурилась. – А может, и вовсе убило, как знать…

В корзине у старушки были мухоморы. Красные, с белыми пятнами. Ровненькие, как близнецы. А на шее — ожерелье из сухих лягушек. Не показалось Климу, когда из окна глядел.

— Вот, по грибы ходила. Сейчас я тебе баньку истоплю, попаришься, смоешь маленько грязь да пот со своего исторического материализма.

Банька у старушки оказалась знатная. «Словно в Раю оказался», — подумал красный боец, но тут же обругал себя за вредные мысли. Товарищ Ленин запретил Бога, а значит, все мысли о суеверии на сегодняшний момент есть контрреволюция и саботаж.

От пара и можжевеловой свежести красноармейца разморило, прилёг он на полоке и задремал. Очнулся — кто-то веничком его охаживает. А кто — не видать, пар горячий все застил. Похорошело Климу вскоре, почувствовал он восторг и прилив сил невиданных. Даже засмеялся и принялся горланить: «Наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка». Глядь — а парит его не старуха, а молодуха, да такая фигуристая да аппетитная, что вмиг воспламенилось естество пролетарское. Клим, забыв обо всем на свете, даже о пролетарской революции, сграбастал податливое горячее тело и экспроприировал женские прелести.

– Ох! Ох! – восклицала красотка, – вот это по-пролетарски! Ой! Касатик! Ой! Порвёшь пополам! Ещё, мой большевик! Вперёд, в коммуну, не останавливайся!

Очнулся Клим в горнице, на мягкой перине. Как из бани в избу добрался, не помнил — как отшибло.

Старушка зашла, свернула козью ножку, прикурила и подала ему со словами:

– Покури, касатик. Табачок у меня хороший, сама рощу.

Клим глубоко затянулся, выпустил в потолок ароматный клуб дыма и блаженно вздохнул:

– Хорошо-то как, будто дома. И войны словно нет.

– Молочка выпьешь? Или чего покрепче желаешь? — как родного, старушка Клима обхаживает.

– Чудеса, – восхитился Клим. – Я здесь, как в сказке. Кругом разруха, голод. А у тебя и молоко парное, и хлебушек свежий.

– Дык, сказка и есть. Дом мой за пределами времён, сюда войны не доходят, никто его не видит.

– Так ты что же, ведьма? — начал уже пугаться Клим.

Старушка поморщилась:

– Грубое понятие, мне больше нравится – волшебница. А вообще, я фея.

– Фея? Слово какое-то буржуйское.

– Зато правильное.

– Слушай, фея, – неожиданно вспомнил Клим. – У тебя здесь такое всё странное, что голову кружит. То ли явь, то ли сон. Давеча четырёх подозрительных личностей видел. На анархистов похожи, или на кловунов уличных…

– Ха-ха! – рассмеялась старушка. – Клоуны, это ты точно сказал. Весёлые ребята. Это гости мои, странники времени с портала Пролёт Фантазии.

Как ни тужился Клим, а что старушка хотела сказать — так и не уразумел.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, и слова не наши, буржуйские. Кто это был? Говори нормальным языком.

– Дык, я и говорю. Грэг, Ярун, Диалектик и Гном.

– Блатные? – нахмурился Клим. – Налётчики?

– Пролётчики! – рассмеялась бабка. Давай, касатик, поднимайся, облачайся. Чую я, они опять сюда через свой портал прорываются, негоже, появятся, а ты тут на перинах расхристанный валяешься.

Клим вскочил с перины. Шмотки его лежали, аккуратно сложенные, на сундуке в углу. Клим судорожно натянул галифе, потом спохватился:

— Слышь, старая, винтовку мою куда заховала?

— Дык в избе стоит, в углу, где поставил, — доложила старушка. — Да на что она тебе, патронов-то нету?

Клим, как был в одном галифе, кинулся в избу за винтовкой. Но не успел…

Перед глазами полыхнуло, как в прошлый раз. Опять Клим невольно зажмурился, а открыл глаза — вот они, вражины, опять за столом сидят. Как будто и не уходили никуда, тут все время ошивались. Как пить дать, банда. Да ещё, видать, с нечистой силой путаются. То пропадают, то исчезают. Клим невольно перекрестился, по старой, домарксовой привычке. И тут же взыграла в нём пролетарская совесть, и стыдно стало за поповские штучки.

— Кто такие, анархисты или каки иные бандюки? — решительно спросил Клим, невольно для убедительности подражая голосу товарища Шварца.

Анархисты переглянулись.

— А ты кто такой? — пробурчал одноглазый главарь.

Клим метнулся к винтовке, стоящей в углу, но опять не успел. Мордоворот в панцире схватил свою сноповязалку, что-то пискнуло, лучик голубой брызнул из неё и попал прямо в кончик дула. Тот моментально раскалился и оплавился. Стена избы тошнотворно задымилась.

— Мил человек, да ты не суетись, что ты на нас гавкаешь? — неторопливо промолвил одноглазый, в треугольной шляпе. — Мы люди мирные, ни с кем не воюем, никому зла не причиняем, пока нас никто не трогает. Писатели мы, пишем про всякие дела интересные, ну, сочиняем. А ты кто таков? Звать как? Красноармеец, это мы видим. Беляков крошишь почём зря, так ведь?

— Клим Сидоров меня звать, — повернулся красноармеец к анархистам, отводя взгляд от раненой винтовки. «Если б не моё пролетарское самосознание, подумал бы, что правда с нечистой силой эти чудики связаны» — подумал Клим. Другого бы на его месте дрожь проняла, но бывалому бойцу за мировую революцию страх был не ведом.

— Писатели, говоришь? – переспросил Клим, подходя поближе. — А классовая диспозиция ваша какая?

— Да нет у нас никакой классовой диспозиции, — сообщил одноглазый.

— Значит, деклассированные элементы, — сделал вывод политически грамотный красноармеец.

— Да не элементы мы, мы просто люди. Писатели, — упорствовал одноглазый. — Истории мы сочиняем.

Клим перевёл взгляд на громилу в панцире, а точнее на его оружие, стреляющее голубыми лучиками. Вот бы ему такое, тогда беляков мигом победили бы! А может, удастся это чудо техническое на что-нибудь выменять? Только что предложить за него? Нечего, нет ничего ценного. Спереть? Мысль хорошая, да только вряд ли они без присмотра такую нужную вещь бросят. Может, на жалость давить попробовать, бдительность притупить, а там, может, и случай подвернётся? Интеллигенция гнилая на сострадание горазда, когда в тепле и сытости пребывает.

— Историю мы, бойцы Красной Армии, сейчас творим в боях с беляками, — дал Клим отповедь одноглазому словами комиссара Шварца. — А от ваших историй какая польза? Что это за истории?

– Историй у нас масса, – усмехнулся одноглазый, – тебя какие интересуют?

– Такие, где пролетариат контру в бараний рог свернул.

– Ага, – понимающе закивал пират, аж чуть треуголка с него не свалилась. – Значит, про то, как народ тиранов с трона сбросил и сам властвовать принялся.

– Народ не властвует, – строго осадил его Клим, – а управляет заводами фабриками и всей землёй. Потому что всё общее. Только надо всё это у буржуев отобрать.

– Понимаю.

– Не понимаете, – насупился Клим. – Если бы понимали, то винтовку мою не сгубили бы.

– А не надо было за оружие хвататься, – строго сказал панцирник. – Я десантник из ордена Ультрамаринов, у нас говорят: враг без оружия – уже не враг, а пленник. Делай с ним, что хочешь.

– Правильно говорят, – вздохнул красноармеец. – Делайте со мной чего хотите, я уже мертвец.

– Это почему? – спросил коротышка в костюме гнома.

– Потому что за потерю вверенной мне единицы стрелкового оружия – по законам военного времени полагается расстрел. Вот вы меня под трибунал и подвели.

Кловуны переглянулись.

Чтобы ещё больше их разжалобить, Клим громко высморкался в рукав гимнастёрки и всхлипнул:

– Как пить дать, поставят к стенке. А мне ведь всего восемнадцать годков. Я себе два года приписал, чтобы в Красную Армию взяли. Два года честно воевал, а теперь помру по чужой вине.

Вон как засуетились, ряженые. Зашептались. А Клим всё больше распалялся:

– Поставят к стенке, сапоги и гимнастёрку другому отдадут, стрельнут в грудь, а потом зароют где-нибудь в овраге, чтобы и памяти не осталось. А у меня мама старенькая. Каково будет ей узнать, что сын её единственный не геройски в бою погиб, а принял смерть позорную, как дезертир и предатель трудового народа!

Тут с порога избы раздался сварливый голос старухи:

— Ну чего шастаете туды-сюды, окаянные! Только избу от запаха лектричества проветрю, они опять тут как тут, опять лектричеством воняет. Так и гоняют по порталу своему, туды-сюды! Интиму мою нарушают почём зря! Вот я вас щас альбардой-то попотчую! — старуха выскочила в сени и появилась на пороге со своей пикой с топором на конце.

Единственное, что понял Клим — это то, что бабкина пика с топором на конце называется альбардой. Чудное название!

Коротышка-гном — точь в точь гном из книги немецких сказок, которую Клим как-то брал в избе-читальне, чтобы посмотреть картинки, — прочирикал звонким голоском:

— Митрофановна, чего ты заводишься? Мы правил перемещения не нарушаем, а проветривать избу от запаха лектрического — это твоя обязанность, ты смотритель портала.

— Вы, окаянные, пареньку моему, Климу, голову не морочьте. Я его здесь оставлю, при мне, в безвременье. Уж больно племяннице моей он пондравился, приглянулся. Обходительный такой, да такой могучий по вашему, мужицкому, ремеслу.

Возмутился Клим:

— Как это, старая, ты меня здесь оставишь? Мне назад надо, в Красную армию, беляков и прочую контру добивать. Хотя племянница твоя, что и говорить, девка знатная да ловкая. Полюбил бы я такую всей душой, да мировая революция зовёт. И что это за безвременье такое, о котором толкуешь?

Отвечает Митрофановна:

— А вот такое, безвременье и есть. Вот какой сейчас год?

— Двадцатый, какой ещё, старая! — ответил Клим.

— Да ты полностью скажи, от рождения Христова какой год? — настаивает старуха.

Клим сказал.

— А у этих обормотов спроси, какой год? — старуха качнула альбардой в сторону «писателей».

Тут гном вмешался, и начал объяснять Климу, где он и что с ним.

— Вот ты, Клим, живёшь в 1920 году, а мы, все четверо, в 2020-м. А встретиться мы можем здесь, в безвременье, где вообще времени нет.

— Так это что же, выходит, я в раю? — сообразил Клим. — Значит, подстрелили меня золотопогонники всё-таки, умер я, в раю теперь. Или в аду? Да нет, врёте вы всё, поповские штучки эти бросьте. Это против исторического материализма, факт. Враньё.

— Да нет, никакой поповщины тут нет. Все по науке. И по историческому материализму, — возразил гном. — Знаем мы, что победит Красная армия, и установится Советская власть по всей России. А потом опять будет война с Германией, и победит Россия супостата.

Не верит Клим. Путают его писатели-анархисты, вот только чего от него хотят? И как бы эту штуку, которая голубыми лучиками стреляет, у них стырить?

— Хороша штука эта, которой ты винтовочку мою поплавил, — похвалил Клим сноповязанку панцырника. — Вот бы мне такую, уж я бы задал белякам жару.

— Хороша-то хороша, да только её из безвременья с собой не возьмёшь, — отвечает тот. — Она только здесь существовать может. Как через портал пройдёшь, так она во что-нибудь другое обратится. В палку какую, или камень.

— Да что за слово такое чудное, «портал»? О чём вы толкуете-то?

Тут уж главарь, пират одноглазый, начал объяснять авторитетным тоном.

— Да это вроде двери, или окна, или дыры, из мира в безвременье. Мы вот сюда через один портал попали, а ты через другой.

— Да какая такая дыра? — недоумевает Клим. — Я от беляков, когда патроны кончились, начал уползать. Полз, полз по кустам, да и к избе этой приполз. Ни в какую дыру вроде не проваливался.

— Провалился, милок, а как же. Иначе бы тебя здесь не было, — успокоил одноглазый главарь. — Вот там где-то, где ты по кустам ползал, дыра эта, портал, и есть. Ты в неё провалился, и оказался в безвременье. Если повезёт тебе, и ты отыщешь это место, то, может быть, он и сейчас открыт, и ты назад, в революционную действительность свою попасть сможешь. А если нет, то придётся тебе здесь, у Митрофановны, куковать.

— Некогда мне тут куковать. Надо возвращаться, контру белогвардейскую добивать. Я уж и так тут задержался, пока в баньке парился да… — Клим замялся.

— Ну-ну, удачи тебе. А если хочешь — пошли с нами. Мы тут собрались в трактирчик один любопытный. Там народ собирается и байки слушает. А кто рассказывает годную байку, тому бесплатно кувшин вина наливают. Нам, писателям, эти байки интересны. Мы в них вдохновение и сюжеты для наших историй черпаем.

— Некогда мне по трактирам расхаживать да байки слушать. Мне мировую революция делать надо, меня товарищи боевые ждут, — твёрдо отказался Клим.

— Ну, как знаешь, — ответил одноглазый. — Прощевай тогда.

Сверкнула молния, опять остро запахло электричеством, и чудики пропали, как и не было их.

— Как они это делают? — спросил старуху Клим. — Как будто по волшебству исчезают.

— Волшебство и есть. Спрашивала я у них, супостатов. Говорят, они сюда во сне попадают. Врут, наверно. Да только мне что за дело?

— Ладно, Митрофановна, пойду я. Контру надо крушить, беляков добивать. Комиссар Шварц меня уж в убитые аль в дезертиры записал, поди. Спасибо за хлеб да за соль.

— На здоровье, касатик, — откликнулась старуха. — Пойди, погуляй. А вернёшься — блинков напеку, да со сметанкой.

Надел Клим гимнастёрку да шинелишку, натянул сапоги и вышел из избы. Солнышко весеннее пригревало, птички весело щебетали. Пошёл Клим обратной манером тому, как полз к избушке через кусты. Недолго прошёл, глядь — ещё одна изба. Поближе подошёл, через плетень перелез, за угол завернул — глядь, изба-то та же самая, Митрофановны. Пошёл Клим от избы в другую сторону, и опять на ту же избу вышел. Плутал так, плутал, умаялся. Да что, думает, за напасть такая? Будто леший по кругу водит. Прилёг в месте укромном отдохнуть, подремать на солнышке, да и уснул.

Разбудили Клима звуки походной песни родной дивизии. Сотни солдатских глоток нестройно ревели где-то недалеко. Ринулся Клим через кусты на звук — и вправду его дивизия. Шагают братушки по дороге, а впереди комдив на лихом коне, рядом с ним комиссар Шварц на пегой лошадёнке. Знамя красное развевается, как будто заря революции над миром восходит.

Доложил Клим комдиву, что задание он выполнил, засаду на беляков знатную устроил, положил золотопогонников немеряно, все патроны расстрелял да в лесу укрылся.

— Молодец, боец! — похвалил комдив. — К награде боевой тебя представлю. Становись в строй!

А комиссар Шварц добавил:

— С такими молодцами неминуема победа мировой революции в обозримом историческом будущем.

— Есть! — откозырял Клим и пошёл бывалой походкой вдоль колонный, к своей роте. О своих приключениях в избе Митрофановны, о пролётчиках, порталах и безвременье он решил не докладывать. Всё равно никто не поверит. Да и было ли всё это наяву? Наверно, вчера ягод лесных каких ядовитых нахватался, вот и провалялся в бреду под кустами. Да, точно, так оно и было! Привидится же такое — сноповязалка, стреляющая голубым лучиком.

Клим замер на месте. Голову повернул, глянул на винтовочку свою — и обомлел.

Конец