Крах империи. Том 2

Глава 1. Итоги

Прошёл еще один год с того момента, как судьба совершила невероятный круговорот и вышвырнула меня в XIX век. На календаре стремительно разворачивалась новая эпоха, и каждый день здесь требовал не просто выживания, а предельной концентрации, решений на опережение и непрерывной работы.

Год — срок вроде бы небольшой, но для человека, знающего вектор истории и законы промышленного развития, он стал целой эпохой. То, что местным дворянам и чиновникам казалось немыслимым чудом или опасной ересью, шаг за шагом превращалось в выстроенные заводы, обученные кадры и стальную дисциплину. Мы перестали просто защищаться и латать дыры — мы начали диктовать свои правила игры.

Я стоял у окна, глядя на растущий индустриальный анклав, и четко понимал: фундамент заложен.

Главной нашей гордостью за этот год стал собственный литейный цех. Теперь мы больше не зависели от сторонних поставщиков и не тратили золото на закупку металла сомнительного качества. Мы получили возможность плавить именно то, что требовалось для нашего технологического рывка: легированные, пружинные и высокоуглеродистые стали с точным контролем примесей.

Для работы с высокоуглеродистой сталью мы возвели специальный инструментальный цех. Это был центральный узел нашего производства. Там шло изготовление высокоточного режущего инструмента: свёрел, ножниц, ножей для гильотинной резки металла, а главное — качественных резцов для токарных и фрезерных станков. Без собственного инструментального парка о каком-либо массовом машиностроении не могло быть и речи.

Пружинная сталь сразу же стала нашей золотой жилой. Мы запустили производство высокопрочных рессор и амортизаторов. Заказы на них от экипажных фабрик, казенных ведомств и частных заводчиков были расписаны на несколько месяцев вперёд — наша продукция давала такую плавность хода и долговечность, о которой в этом веке даже не слышали.

Но рессоры и деньги были лишь средством. Моей главной мечтой и стратегической целью оставалось создание автоматического оружия — а именно легендарного автомата Калашникова. Без качественной пружинной стали и специальной термообработки создать надёжную возвратную пружину и пружину магазина было технически невозможно. Теперь же последний пазл сложился, и над чертежами и экспериментальными образцами в режиме строгой секретности день и ночь трудилось моё конструкторское бюро.

Вольные крестьяне из освобождённых поместий, получив право работать на себя, быстро почувствовали вкус свободной жизни. Из унылых и забитых крепостных они на глазах превращались в крепких, зажиточных хозяев. Поля приносили высокий урожай, хозяйства строились на совесть, появился оборот денег. Но там, где появлялись богатство и порядок, неизбежно возникали и те, кто хотел отнять всё силой.

Начались набеги. Разбойничьи шайки, беглые каторжники, а порой и наёмники местных помещиков, недовольных «опасным прецедентом свободной земли», стали регулярно делать вылазки на наши территории. Мириться с этим я не намеревался.

Чтобы защитить людей и результаты нашего труда, пришлось кардинально решить вопрос безопасности. Мы расширили наши пограничные владения, выстроив четкую систему опорных пунктов и разъездов. Но главное — мы начали системную подготовку собственных сил правопорядка и обороны.

Школу спецназа и тактику бойцов ДРГ мы поставили на поток. Я, как и прежде, трижды в неделю лично проводил жесткие тренировки с основным костяком — моими проверенными бойцами. Мы оттачивали рукопашный бой, тактическую стрельбу, работу в группах, засады и ночной бой. А уже они, в свою очередь, становились сержантами и инструкторами для новобранцев из числа местных крестьян и рабочих.

Схема «обучи инструктора — инструктор обучит десяток» сработала идеально. Буквально за полгода наша граница превратилась в неприступный рубеж, а любители лёгкой наживы быстро поняли: любой набег на наши земли заканчивается для нападающих быстрым и безжалостным финалом.

Разумеется, появление новых границ и пропускных пунктов не осталось незамеченным для соседних поместий. История начала повторяться, но в большем масштабе. Свободные мастера и крестьяне из окрестных губерний начали массово стремиться уйти от своих помещиков, чтобы перебраться на наши земли и примкнуть к быстро растущему промышленному региону.

Это заставило кипеть от бессильной злобы уже всю губернию. Местные землевладельцы и бояре, привыкшие к безраздельной власти над крепостными душами, скрипели зубами, но на этот раз их сдерживало пугающее понимание того, чем такие попытки могут для них закончиться. Они слишком хорошо помнили, чем завершилась история сговора шестерых помещиков, решивших качать права.

Но больше всего их бесило даже не это. Больше всего их злило то, что придраться было абсолютно не к чему. Никаких претензий ко мне никто предъявить не мог, как бы ни старался. Всё было сделано безупречно по закону и, по справедливости. Приезжающие по нашу душу столичные и губернские ревизоры, чиновники и контролёры упирались в неопровержимый факт: они видели людей, которые получили официальные вольные от собственных помещиков, и юридически сделать с этим было ничего нельзя.

Как именно были получены эти вольные — через добровольный отказ, выкуп или иные незаконные лазейки, — никого не волновало и волновать не могло. На руках у каждого переселенца была бумага с надлежащими подписями и гербовыми печатями. Для любого ревизора этого железобетонного аргумента было более чем достаточно, чтобы сразу закрыть рот и убраться ни с чем.

За этот год моё тело окрепло ещё сильнее — ежедневные тренировки, закалка и постоянное напряжение выковали его, сделали плотным и мощным. Но вместе с этой физической силой внутри всё глубже укоренялась странная, тяжелая глухая тоска. Иногда вечером, когда стихал шум цехов и гасли огни на полигоне, грудь сдавливало так, что становилось трудно дышать.

Это не была усталость от металлургии, чертежей или бесконечной борьбы с губернским дворянством. Это была чистая, нерастраченная мужская энергия, которая требовала выхода. Мне остро, до боли не хватало элементарного женского тепла, тишины и уюта. Хотелось снять эти тяжелые невидимые доспехи, прижаться к кому-то, проявить нежность и окружить трепетной заботой беззащитное, прекрасное создание. Хотелось направить всю эту накопившуюся силу не на разрушение или защиту, а на созидание и любовь.

И всё чаще в эти минуты тишины в моих мысли вплывал один и тот же образ — Марья. Та самая девушка, от которую я спас. В ней было столько искренней теплоты и света, что теперь, среди жесткого мира стали, пороха и законов, память о ней согревала меня лучше любого огня в плавильной печи.

Хватит с меня бесконечных чертежей, отчетов и ожидания. Два года я пахал как проклятый, выстраивая этот фундамент, поднимая заводы и защищая новые рубежи от всякой нечисти. Всё шло по плану, империя крепла, но внутри почему-то нарастало глухое ощущение незаконченности.

Образ Марьи, затаившийся где-то на задворках памяти, больше не желал оставаться просто воспоминанием. Решение созрело внезапно, но окончательно и бесповоротно.

Я решил, во что бы то ни стало, навестить её, съездить к ней, посмотреть, как у неё дела, как поживает её бабушка-ведунья. В конце концов, я давал слово, да и самому было чертовски интересно узнать, как живет та самая лесная девчонка, подарившая мне, когда-то истощенному и избитому бродяге, первый настоящий глоток тепла в этом чужом и жестком мире.

— Сборка автомата под личным контролем главного инженера, охрану усилить на границах —отдал я распоряжения своим заместителям перед отъездом. — Я отлучусь ненадолго. Пора навестить старых знакомых.

Сборы не заняли много времени. Я отдал последние распоряжения в КБ и на металлургическом заводе, проверил готовность постов и выдвинулся в путь. С собой я взял взвод нашей охраны ДРГ — крепких, выученных парней на выносливых лошадях, облаченных в удобное снаряжение и вооруженных до зубов. Мы шли уверенно, привычным маршем преодолевая лиственные перелески и постепенно приближаясь к старым знакомым местам.

Когда наш отряд вплотную приблизился к границе владений и пересёк мрачный, заросший кустарником Чёрный Овраг, по которому когда-то начиналась дорога к жилью знахарки, меня вдруг резко качнуло в седле. Внутри словно оборвалась струна.

Затылок прошило тупой, сдавливающей болью — так отчетливо дало о себе знать предупреждающее чутье, оставленное мне в наследство бабкой Агафьей. Опасность была близко.

И в этот же миг прямо перед мордой моего коня вспорхнула синица. Птичка затрепетала крыльями в воздухе, звонко и тревожно пища, привлекая к себе всё внимание. Она не садилась на плечо, как в прошлый раз, а резко отлетала в сторону, возвращалась и снова делала короткий крутой вираж, настойчиво указывая направление — совсем в другую сторону от скрытой тропы, ведущей к избушке бабушки Агафьи.

Сердце внутри сжалось нехорошим предчувствием.

— За мной! — крикнул я бойцам, резко пришпоривая коня.

Синица, будто поняв, что её сигнал принят, радостно чирикнула и стрелой взмыла вперед, ведя наш отряд вдоль оврага. Мы шли галопом, поднимая тучи дорожной пыли, не жалея ни коней, ни себя. Птица летела точно впереди нас, не сбиваясь с курса, километры пролетали один за другим.

Проскакав так около пяти километров, синица вдруг резко свечкой взмыла вверх и уселась на раскидистую ветку векового дуба.

Я резко осадил коня, поднимая взмыленное животное на дыбы, и взмахом руки отдал приказ взводу:

— Стоять! Спешиться! Быстро и тихо!

Бойцы молча, по отработанной привычке, вывалились из седла, передавая поводья замыкающим. Я спрыгнул на землю, припал на одно колено и затаил дыхание, прислушиваясь к каждому шороху в лесу.

Тишина стояла звенящая, но обострившееся чутье улавливало малейшие колебания воздуха. Прошло несколько секунд, прежде чем где-то впереди, приблизительно в ста метрах, глухо и сухо хрустнула сломанная ветка.

Я резко вскинул руку, отдавая бойцам четкие, отточенные на полигонах бесшумные жесты: «Внимание! Цель впереди. Охват в полукольцо».

Отряд сработал мгновенно и слаженно. Один из бойцов бесшумно увел коней вглубь густого подлеска, чтобы животные не выдали нас шумом или фырканьем. Остальные разделились на две группы. Пять человек под руководством опытного сержанта ушли дугой вправо, рассредоточившись на дистанции метров пятьдесят друг от друга. Еще пятеро бойцов во главе со мной выдвинулись влево, замыкая клещи.

Пройдя около восьмидесяти метров по мягкому мху, мы синхронизировали движение. Бойцы плавно сняли с плеч оружие, проверили готовность и залегли за стволами вековых сосен и кустарниками, превратившись в невидимые тени.

Двое разведчиков из правофланговой группы получили приказ уйти в глубокий обход и оценить обстановку. Я затаил дыхание, вслушиваясь в шорохи леса.

Прошло всего пара минут томительного ожидания, казавшихся вечностью, когда из чащи бесшумно вынырнул один из разведчиков. Он подполз ко мне практически вплотную и, тяжело дыша, едва слышно прошептал прямо на ухо:

— Командир, впереди засада. Человек двадцать, не меньше. Залегли по обе стороны дороги в кустах и овражках. Вооружены ножами, топорами, кое-где самодельные пики. Похоже, ждут какой-то богатый обоз, надеясь поживиться легкой добычей...

Я отдал бойцам короткий приказ жестами: «Охват с тыла, бесшумно, по готовности — блокировать каждого». Отряд растворился в тени деревьев, двигаясь синхронно и смертоносно, как единый механизм.

Мы заходили бандитам прямо в спину. Я шел впереди, ступая мягко, по-спецназовски, пока до засады не осталось всего шагов десять. Дальше скрываться смысла не было.

Я выпрямился в полный рост и, перестав таиться, громко, гулко зашагал прямо по сухой листве и веткам, шумно наступая на каждый сучок.

Прямо передо мной, уткнувшись лицами в прелую листву и вцепившись в рукояти ножей и топоров, лежали три здоровых амбала в грязных каффанах. Они напряженно вглядывались в сторону дороги, выжидая свой «богатый обоз», и совершенно не ожидали гостей с тыла.

Я остановился в шаге от них, заложив руки за спину, и весело, с издевкой бросил сверху:

— Здорово, орлы! Не боитесь почками к земле примерзнуть? А то в такую погоду и ревматизм схватить недолго.

Бандиты от неожиданности синхронно вздрогнули, замерли, а потом стали медленно, с остекленевшими от ужаса глазами поворачивать головы, пытаясь сообразить, откуда над их затылками взялся этот голос.

Тот, что лежал ближе ко мне, резко взвился в воздух, разворачиваясь на ходу и занося тяжёлый топор, чтобы разрубить меня пополам. Но закончить движение он не успел. Откуда-то из-за ствола дерева со свистом сорвался тяжёлый метательный нож без рукоятки. Он вошёл прямо в центр лба с такой чудовищной силой, что лезвие почти целиком скрылось в черепе. Бандит отлетел назад, делая нелепое сальто в воздухе, и рухнул мешком прямо к моим ногам.

Двое других, сидевших рядом, судорожно заморгали, озираясь по сторонам в поисках источника смертельной угрозы. Не заметив в густой листве ничего, они замерли от дикого ужаса.

— Чего вылупились, мужики? — спокойно продолжил я, глядя на них сверху вниз. — Если жить хотите, а не отправляться следом за этим любителем акробатики, бросайте оружие на землю и давайте всю свою гопоту сюда в кучу собирайте. Есть разговор.

В этот момент из чащи сбоку попытались метнуть пару копий, но мгновенная реакция моих бойцов пресекла инициативу — короткие свистящие выстрелы припечатали метателей к земле. С противоположной стороны дороги тоже донесся шум короткой стычки, стихшей за пару секунд.

Осознав абсолютную бессмысленность сопротивления, оставшиеся тати начали медленно, озираясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха, выбрасывать топоры, ножи и самодельные пики. Из лесу, подталкиваемые стволами винтовок моих спецназовцев, начали выходить остальные члены банды.

Всего их осталось десять человек. Загнанные, бледные, они сбились в дрожащую кучу на краю лесной дороги, наконец-то сообразив, с кем именно им довелось столкнуться.

— Ну что, орлы, кто у нас здесь за главного? Как звать-величать капитана этого туристического отряда? — мягко, с деланным добродушием поинтересовался я, окинув взглядом дрожащую процессию.

Бандиты синхронно, словно по команде учебного взвода начали переглядываться и коситься на одного крепкого, заросшего густой щетиной мужика с перебитым носом. Тот, однако, изображал из себя убежденного альтруиста и брать на себя сомнительную роль категорически не спешил. Он упорно смотрел в землю, изучая под носками сапог лесной мох, будто потерял там кошелек.

Но когда девять пар глаз его подручных — половина из которых уже мысленно писала завещание — сошлись на его фигуре, маскировка дала трещину. Мужик понял, что коллективный разум банды сдал его с потрохами. Скрываться дальше было глупее, чем пытаться перепрыгнуть на другую полянку.

Он тяжело вздохнул, опустил плечи, демонстративно развел руки в стороны и процедил сквозь зубы:

— Ну я. Главный. И что за дело? Бугор я, — с вызовом бросил он, пытаясь сохранить остатки авторитета.

— О, Бугор! Очень приятно, — расплылся я в широкой улыбке, шагнув к нему ближе. — Ну рассказывай, Бугор, чем вы тут у нас занимаетесь в свободное от грабежей время? Кого ждёте с таким нетерпением? Кому это вы тут праздничную встречу подготовили — с топорами, пиками и таким душевным размахом? У вас тут день открытых дверей или кружок любителей легкой наживы?

Бугор нервно сглотнул, покосился на дымящиеся стволы автоматов у моих бойцов и на воткнутый в лоб его подельника метательный нож, после чего весь его напускной бандитский кураж окончательно испарился.

— Да какой там кружок... — хрипло прохрипел Бугор, боязливо посматривая на моих бойцов, держащих его под прицелом. — Обоз тут должен пройти с минуты на минуту. Купеческий с товаром. Его и ждём...

Не успел он договорить, как из чащи к нам бесшумно подбежал один из моих разведчиков и коротко доложил:

— Командир, слышу топот коней! Полкилометра отсюда, идут ходко!

События разворачивались стремительно. Терять время на долгие беседы с лесной гопотой было некогда.

—Двое остаётесь здесь охранять эту группу «встречающих», — отдал я сходу четкий приказ. — Остальным — по коням! Выезжаем навстречу обозу!

Бойцы мгновенно взлетели в сёдла, готовые к марш-броску. Я уже развернул своего коня, но напоследок притормозил и весело перекинулся взглядом с притихшим Бугром:

— Слышь, Бугор! Вы тут сидите тихо, без самодеятельности и глупостей. А то мои ребята у меня церемониться не любят — в два счёта покрошат вашу компанию на мелкий винегрет, да ещё и без майонеза оставят. Короче, не скучайте, мы скоро вернёмся! Проведём подробную инвентаризацию вашего инвентаря!

Не дожидаясь ответа, я пустил коня в галоп, и наш взвод стремительной кавалькадой помчался по лесной дороге навстречу приближающемуся обозу.

Глава 2. Долгожданная встреча

Мы вылетели из-за поворота лесной дороги как раз в тот момент, когда впереди показался купеческий обоз.

Шли две крепкие, груженые поклажей телеги, запряженные выносливыми ломовыми лошадьми. Прикрытие выглядело солидно: шестеро конных охранников в кожаных куртках настороженно державшие наготове взведенные арбалеты. Завидев нашу кавалькаду, они мгновенно напряглись, лошади заржали, а в глазах бойцов сопровождения мелькнула тревога.

Но заметив, что мы не проявляем агрессии и движемся размеренным шагом, старший из охранников придержал коня. Я, не доезжая нескольких десятков шагов, поднял обе руки ладонями вперед, показывая, что оружие в ножнах и мы настроены мирно.

Охранники в ответ тоже не стали вскидывать арбалеты. Их главный вытянул правую руку в сторону и резко опустил вниз —обозначив, что опасности нет.

Мы мягко сблизились, лошади тихо фыркали, перебирая копытами по лесному грунту. И тут сквозь расступившихся конных охранников, на передке второй телеги, я увидел её.

Прошло два долгих года, но стоило мне взглянуть на неё, как время словно сжалось в одну точку.

Марья невероятно изменилась. Из той пугливой, хрупкой лесной девчонки в рваной холщовой рубахе она превратилась в потрясающе красивую, гордую девушку. Её тёмные, густые волосы, заплетенные в тяжелую аккуратную косу, падали на плечо, оттеняя чистую, бархатную кожу с легким естественным румянцем. В глубоких карих глазах светился ум, сила и та самая внутренняя чистота, которую не смогли затронуть никакие невзгоды. Тонкий стан и плавные изгибы гибкой фигуры подчеркивало ладное дорожное платье из качественного сукна. Вся её осанка излучала удивительное достоинство и спокойную уверенность.

Она смотрела на меня с затаенным дыханием, а когда наши взгляды встретились, её глаза широко распахнулись.

В них мелькнуло мгновенное узнавание, сменившееся бурей искренней, чистой радости. Девушка приоткрыла губы, а по её посвежевшим щекам побежал легкий румянец, выдавая то, как сильно взволновала её эта неожиданная встреча.

В этот самый момент, откуда ни возьмись, камнем с неба спорхнула та самая знакомая синица и прямо на лету опустилась Марье на плечо.

Девушка на секунду отвела от меня сияющий взгляд, чуть приподняла правую руку, и птица легко перепрыгнула на её утончённую ладонь. Другой рукой Марья ласково, едва касаясь пальцами пушистых перьев, погладила её по голове и нежно поцеловала в самую макушку.

— Спасибо тебе за весточку, маленькая, — тихо и тепло прошептала она.

Затем Марья слегка подбросила ладонь вверх. Птица весело, задорно чирикнула в ответ, взмахнула крыльями и мгновенно растворилась в зелени придорожных крон, словно растворившись в самом воздухе.

Тем временем обоз снова плавно тронулся по лесной дороге.

Марья легко, с грацией, которой могли бы позавидовать столичные гимнастки, спрыгнула с передка телеги. Обойдя коней, она забрала из кузова свой холщовый мешок с припасами. Обернувшись к вознице, она ослепительно улыбнулась и звонко бросила:

— Спасибо, дядя Иван, дальше я сама! Меня проводят.

Пожилой возница, правивший первой телегой, резко натянул вожжи, заставляя лошадей остановиться. Он с явным подозрением покосился на меня, сидевшего в седле во главе вооруженного взвода охраны, и перевел хмурый взгляд на девушку:

— Стой-ка, дочка... А ты хоть знаешь, кто это? Чай, не из местных господ гость-то, вон и бойцов с собой цельный взвод тащит.

Марья уверенно шагнула ближе ко мне, бросив на меня теплый, полный доверия взгляд, и легко ответила старику:

— Конечно знаю, дядя Иван! Это мой друг. Мой давний друг. Он проводит меня до бабули, так что не переживайте, всё хорошо.

Возница недоверчиво покачал седой головой, оглаживая окладистую бороду, но спорить не стал. Тронув вожжи, он крикнул нам вдогонку, оборачиваясь через плечо:

— Ну смотри, дочка! Береги себя... Чтобы дело-то ладно было!

Телеги скрипнули колесами и покатили дальше по дороге, поднимая легкую дорожную пыль. Мы остались на лесной развилке вдвоем под присмотром моих бойцов, и между нами повисла тишина, наполненная долгожданным теплом нашей встречи.

Я легко выскользнул из стремени, мягко приземлился на лесную тропу и, сделав шаг навстречу, протянул Марье раскрытую ладонь. Она с видимым удовольствием вложила в мою руку свою тонкую, изящную кисть. Я бережно притянул её к себе, легко обнял за плечи, ощущая приятное тепло и родной запах луговых трав, после чего мы неторопливо зашагали рядом вслед удаляющемуся обозу.

Пройдя всего несколько сотен метров в тишине лесной чащи, мы услышали глухой шорох сухой листвы. Из-за раскидистых елей нам навстречу медленно, сутулясь и опасливо озираясь, вышли те самые десять разбойников во главе с Бугром. Их было не узнать: грозные лесные тати теперь больше походили на побитых бродяг, согнавших спесь. А всего в нескольких шагах позади них, бесшумно и неотвратимо, словно тени, из подлеска выступили двое моих бойцов с оружием наготове, держа всю гопоту под прицелом.

Марья, завидев эту процессию бандитов, резко вздрогнула от неожиданности и инстинктивно прижалась ко мне всем своим телом. Через тонкую ткань одежды я отчетливо ощутил упругость её груди, прильнувшей ко мне, и то, как быстро и взволнованно забилось её сердце.

Я ласково обнял её за плечи, прижимая к себе, и тихо, но уверенно произнёс: — Не бойся, всё хорошо. Я ласково обнял её за плечи, прижимая к себе, и тихо, но уверенно произнёс: — Не бойся, всё под контролем.

Марья подняла голову и посмотрела на меня своими большими, широко открытыми карими глазами. Во взгляде читалась безмолвная тревога и безмерное удивление, словно она без слов переспрашивала: «Ты уверен, что с этими головорезами всё под контролем?»

Я ободряюще улыбнулся и утвердительно качнул головой, давая понять, что поводов для беспокойства нет.

Я мягко выпустил тёплую ладонь Марьи из своей руки и сделал пару шагов вперёд, вставая напротив сбившейся в кучу ватаги. Напустив на лицо выражение сурового, но справедливого хозяина положения, я обвел их взглядом и громко произнёс:

— Ну что, господа разбойники? Пойдёте с нами в новую счастливую жизнь — строить заводы и зарабатывать честным трудом, — или будете и дальше по глухим лесам свою смерть искать?

Тати замерли на секунду, а затем дружно закивали головами, словно их нарядили на пружинках. Они тут же заголосили наперебой, перебивая друг друга, испуганно и подобострастно:

— С тобой, Алексей Сергеевич! Только с тобой! Не губи, батюшка, мы ж люди тёмные, куда нам деваться-то!

Я опешил от такой оперативности. Нахмурившись, я чуть наклонил голову набок, пытаясь сквозь плечи бандитов поймать взгляд своих бойцов, стоявших у них за спинами. Один из моих парней, заметив мой вопросительный взгляд, едва заметно пожал плечами и развёл руки в стороны: мол, шеф, извини, они спросили, я ответил, как есть.

Всё сразу встало на свои места. Слухи о нашем лагере, о том, как у нас поставлено дело, как бывшие разбойники превращаются в исправных работников, получают пайку, защиту и нормальные условия, разлетались по местным лесам быстрее любого лесного пожара.

Словно в подтверждение моих мыслей, вперёд выступил Бугор. Он судорожно сглотнул, согнулся в поясничном поклоне и затараторил, едва не плача от усердия:

— Алексей Сергеевич, родимый, да вы уж простите Христа ради! Знали бы мы, что это вы сами собственной персоной тут проходите, мы бы… да мы бы не то что оружие — мы бы сами себя связали и в пояс вам поклонились! Никаких попыток сопротивления, что вы! Мы бы сразу всё сложили к вашим ногам, мы бы… да мы же как лучше хотели, то есть как хуже, тьфу ты! Вы же понимаете! Вы же наш! Вы же… ну, вы же сами всё знаете!

Позади него вся остальная гопота синхронно закивала в унисон, превратившись в хор китайских болванчиков. Бандиты затянули единым тревожным эхом: — Да-да! Сразу бы легли! Мы бы и не думали даже! Откуда ж нам знать-то было?! Вы же батюшка наш, благодетель!..

Я тяжело вздохнул, с трудом сдерживая улыбку, и покачал головой. Кажется, моя репутация теперь работала на меня даже быстрее, чем моё оружие.

— Тогда так, братцы. — сказал я, окинув взглядом притихших разбойников. — Раз такое дело, бегом марш вперёд. Знаете, где изба бабушки Агафьи за Чёрным Оврагом?

Бугор и его подручные закивали ещё усерднее, едва не касаясь носами земли: — Как не знать, Алексей Сергеевич! Да мы ж её с малолетства все знаем, родимую! Она нас от всяких хворей лечит, почёт ей и уважение!

— Вот и отлично, — кивнул я. — Бегите туда бегом. Помогите ей дров наколоть, воды наносить, сделайте всё, что она скажет. И передайте, что мы с гостями скоро будем.

Не успел я договорить последнюю фразу, как бандитов словно ветром сдуло. Десятка крепких мужиков как не бывало: они со всех ног рванули по лесной тропинке вперед, обгоняя друг друга. Через пару секунд в чаще лишь глухо зашуршали кусты да затихли быстрые шаги бывших лесных татей.

Я развернулся и подошёл к Марье.

Её взгляд выражал крайнее удивление и целый рой невысказанных вопросов. Она огромными, невероятно выразительными глазами смотрела на меня, а затем чуть повернула голову набок и вопросительно, совсем по-детски, коротко качнула ею.

«Что это сейчас было?» — читалось в её взгляде абсолютно без слов.

Я лишь слегка улыбнулся, загадочно прищурился и тем же невербальным жестом ответил ей — едва заметно пожал плечами и развел ладонями, мол, всякое в этой жизни бывает, привыкай.

— Они теперь твои слуги? — всё-таки тихо, с лёгким трепетом прошептала Марья, подступая ближе и заглядывая мне в глаза.

— Скажем так, они нашли себе правильную работу и правильного работодателя, — хмыкнул я, снова подставляя ей свой локоть. — Пойдём, птичка. Бабушка Агафья нас уже наверняка заждалась, а с такой «подмогой» у неё во дворе скоро будет идеальный порядок.

Так мы шли около часа, но в этом густом, наполненном ароматами лесного разнотравья воздухе время будто потеряло свой привычный ход, растянувшись до размеров вечности.

Каждое мгновение рядом с ней отпечатывалось в памяти с острой, почти физической четкостью. Я всем своим существом, каждой клеточкой тела ощущал её присутствие: тонкий и манящий запах её волос, шёлковое движение ткани платья на её изящном стане, частый и живой пульс в кончиках её пальцев, которые всё это время доверчиво и крепко держались за мою руку.

Бросая короткие, украдкой перехваченные взгляды на её лицо, я снова и снова подмечал те прекрасные, удивительные перемены, которые произошли с ней за те два года, что разлучали нас. Детская угловатость окончательно уступила место зрелой, сияющей женской красоте, от которой невозможно было отвести глаз. И в этот момент мне искренне хотелось лишь одного — чтобы эта лесная дорога никогда не кончалась, а само время замерло, растянувшись на долгие века.

Мои бойцы, обладавшие безупречной тактической выучкой и отличным чувством момента, мгновенно оценили обстановку. Без единого слова приказа они тихо отделились от нас. Первая группа плавным, бесшумным шагом ушла вперёд на добрую сотню метров, прочесывая дорогу и создавая надежный заслон, а вторая так же незаметно прикрыла нас с тыла, держа дистанцию.

Даже наши кони, казалось, прониклись атмосферой этого тихого, замершего в ожидании чуда леса — они ступали мягко, осторожно, будто на цыпочках, стараясь лишний раз не нарушать хрупкую тишину вокруг нас.

Так, шаг за шагом, мы наконец вышли к опушке, где за высокой изгородью пряталась заветная усадьба бабушки Агафьи.

Едва мы приблизились к знакомому двору, как стали свидетелями презабавной картины. Разбойники во главе с Бугром, видимо, решив совместить полезное с приятным, устроили привал прямо на улице за деревянным столом и уплетали свежие пирожки. Однако, завидев наше приближение, они сработали быстрее любого армейского спецназа: мгновенно похватали остатки снеди, соскочили со скамьи и шустро скрылись в густых зарослях за домом, выказывая высшую степень почтения и стараясь лишний раз не мозолить нам глаза.

В этот момент скрипнула тяжелая деревянная дверь, и на порог избы вышла бабушка Агафья.

Она всплеснула руками, на мгновение замерла, а затем звонко и привычно запричитала: — Боже ты мой... Никак Алексей к нам в гости сподобился! Два года прошло, а всё как вчера...

Она решительным шагом приблизилась ко мне, остановилась вплотную и уставилась прямо мне в глаза. Её пронзительный, глубокий взгляд казался рентгеном — она всматривалась так, будто сканировала всю мою душу, со всеми шрамами, победами, заводами и событиями минувших двух лет.

Не давая мне опомниться, бабка тут же заговорила, отвечая на невысказанные мысли: — Вижу, вижу... Добился многого, ох как многого. Но ещё большего хочешь добиться, всё неймется тебе. Не угас в тебе огонь, нет. Наоборот, разгорелся ещё сильнее, ярче прежнего. Чую я, пожар большой скоро будет в наших краях... Чую, весть ты мне принёс непростую. Марию хочешь с собой забрать? Чую, хочешь.

Она сделала паузу, а я так и остался стоять с полуоткрытым ртом, хлопая губами и пытаясь вставить хоть слово в этот монолог. Но Агафья тут же опередила меня: — И не проси меня, и даже не спрашивай. Не пойду я с тобой в твои города и заводы. Здесь мой дом, здесь моё место. Забирай Марью. С тобой ей теперь будет лучше, вернее, а мне — спокойнее на душе.

Бабуля лукаво усмехнулась, бросила быстрый, понимающий взгляд в сторону темного угла дома, куда секунду назад сиганула ватага бывших разбойников, и добавила: — Да и что-то мне подсказывает, помощников по хозяйству у меня теперь будет вдоволь. Скучать точно не придётся!

Мне действительно оставалось только развести руками перед этой прозорливой старухой, которая видела все мои мысли насквозь. Я шагнул ближе и крепко обнял бабулю Агафью, чувствуя в этот момент огромную, искреннюю волну благодарности, глубокого уважения и признательности за всю её мудрость, за её заботу о Марье и за то тепло, с которым она нас встречала.

Она крепко хлопнула меня по спине своей сухой, сильной рукой, а затем мягко отстранилась, переводя взгляд на стоящую рядом внучку.

— Ну чего стоите, голубки? — улыбнулась Агафья, в глазах которой блеснули лукавые искорки. — В избе у меня и угощение найдется, и чай из лесных трав заварен. А вы, с дороги проголодались оба. Да и помощники мои новые, небось, уже дровяник обследуют, пойду-ка проверю, как они там у меня поработают.

Пока мы обнимались с бабулей, мои бойцы действовали с привычной профессиональной выучкой. Спецназовцы рассредоточились по периметру усадьбы, заняв ключевые позиции для контроля подходов и обеспечивая надежное прикрытие на случай любых неожиданностей. Часть бойцов организованно занялась конями — уставших животных отвели к навесу, напоили чистой водой из колодца и расседлали, дав им возможность отдохнуть после марша.

Периметр находился под абсолютным контролем, а лесная тишина вокруг усадьбы теперь охранялась не только мистическими барьерами бабушки Агафьи, но и надежными стволами бойцов нашего отряда.

Марья смущенно опустила глаза, но уголки её губ тронула счастливая улыбка, а пальцы снова незаметно нашли мою руку, крепко переплетаясь с ними. Мы переглянулись, и в этой тишине лесной усадьбы наконец-то воцарилось долгожданное, полное умиротворение. Наша долгая разлука закончилась, и впереди нас ждала совершенно новая жизнь.

[Локальный сектор усадьбы взят под усиленный контроль]

[Статус отряда: Периметр защищен, лошади размещены на отдых]

[Текущие задачи: Обеспечение безопасности зоны, интеграция вспомогательного персонала (10 бывших разбойников) в хозяйственный контур усадьбы под руководством бабушки Агафьи]

[Метрика эмоционального резонанса: Уровень доверия и синхронизации с Марьей — максимальный]

[Системный вердикт: Встреча прошла успешно, угроза устранена, переход к следующей фазе сюжета разрешен]

Ну вот сейчас реально подбешивает, — подумал я, читая эту хренотень. Кто, интересно это пишет мне?

Глава 3. Император

Высокие своды императорского кабинета в Зимнем дворце казались наэлектризованными. Александр I стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и тяжело молчал, наблюдая за тем, как осенний ветер гонит серые тучи над Петербургом.

Губернатор местной губернии — плотный, уже немолодой мужчина в парадном мундире с орденами — стоял у массивного дубового стола, едва заметно сглатывая слюну. Его ладони слегка подрагивали за обшлагами перчаток.

Не разворачиваясь, император начал спокойно говорить с посетителем.

— Слухи до меня дошли, уважаемый, — тихо, но с металлом в голосе начал Александр Павлович, медленно приближаясь к столу. — Объясни мне, что за чертовщина творится во вверенной тебе губернии? В прошлом году твои помещики челобитную наверх принесли: мол, бунт, произвол, спасите-помогите. Вызвали стрельцов, отправили команду для усмирения. И что в итоге?

Царь сделал паузу:

— Впустую сходили стрельцы! Пришли на место, а там… тишь да гладь. Оказалось, что сами помещики воду мутят, закон нарушают и на людей наговаривают. Потом — новые вести. Тех самых помещиков вдруг взяли и перебили. Всех до единого! Я уж думал, каратели, разбойники лютуют, ждал донесений о виселицах. А выяснилось что? Что перебили-то их… заслуженно! По суду совести или по закону божьему, но по делу!

Губернатор замер, боясь даже вздохнуть.

— Идем дальше, — продолжил император, не моргая смотря в окно. — Выясняется невероятное: крестьяне у этих перебитых помещиков получили личную вольную… До того, как тех помещиков перебили! Как такое вообще возможно по законам Российской империи?! Кто надоумил мужиков оформить бумаги так, что комар носа не подточит? Что за правовая чехарда у тебя там под боком происходит?

Александр резко развернулся и в упор глянул на бледнеющего губернатора:

— И главное. Кто такой этот Соколов? Откуда он взялся и что он там, чёрт подери, вытворяет?!

Губернатор открыл было рот, пытаясь выдавить из себя оправдание: — Ваше императорское… он… местный…

Но император взмахнул рукой, не давая вставить ни слова: — Мои проверяющие, которых я туда отправлял с самыми дурными предчувствиями, возвращаются и Богом клянутся, что там… всё в идеальном порядке! Дороги ровные, крестьяне сытые, заводы дымят, казна налогами не обижена, а порядок такой, какому столичные города позавидуют! Комар носа не подточит! При помещики, чьи родственники или знакомые погорели на тех земельных делах, желчью брызжут от злости в три ручья, обиды пишут, требуют «усмирить» и «восстановить справедливость», а сделать ничего не могут — формально придраться не к чему!

Александр подошел вплотную к губернатору, заглянув ему прямо в глаза:

— Так объясни мне, отец родной: что там у тебя творится? Это гениальный административный прорыв или мятеж нового толка, который мы все проспали? Я жду ответа.

Губернатор весь покраснел, моментально вспотел от страха, а его руки и губы забавно и жалко затряслись. Бедняга судорожно сглотнул, зябко поёжился под ледяным взором монарха, неуклюже пожал плечами и дрожащим, срывающимся голосом попытался выстроить хоть какую-то линию защиты:

— Ва… Ваше императорство… То есть, Ваше Императорское Величество… Помилуйте! Никаких нарушений за ним не числится, всё сугубо благопристойно, крестьяне довольны, мастеровые исправно работу ведут. А то, что у иных помещиков люди хотят жить лучше… так это ж извечный русский вопрос, везде хорошо, где нас нет!

Чиновник нервно отер платком выступивший на лбу пот и продолжил чуть увереннее, обретая почву под ногами:

— Слухи-то народные идут разные, спорить не буду. Но Соколов этот к людям — и к крестьянам, и к работным — относится с глубоким уважением, за зря никого не обижает. Беглых холопов по закону обратно господам возвращает, а свободный люд принимает на заводы как родных, с открытой душой! А уж купцы от него — те чуть ли не в пляски на ярмарках пускаются. Говорят, за качественный товар любые деньги платить готов, копейки не утаит. Сам торгует со всей Россией, да и от заграничных диковинных товаров не брезгует — товарооборот идёт колоссальный!

Губернатор умоляюще посмотрел на царя, разводя руками:

— И ведь поймите, государь, нет на него ни одной официальной жалобы! Ни от крестьян, ни от бояр, ни от тайной канцелярии и сыска. Все кляузы — исключительно отъявленная зависть соседних помещиков, которые сами палец о палец ударить не хотят. Так кто же им мешает с Соколовым дела вести, торговать партнёрски, перенимать опыт? Ан нет! Гордыня природная не позволяет. Вот и бесятся от бессилия, желчью исходят да на самих себя злятся!

Александр сузил глаза, шагнул ближе к столу и резко оборвал губернатора:

— Погоди-ка, батенька. Мне тут докладывают, что не такой уж он тихий и миролюбивый, этот твой Соколов. Оружие какое-то невиданное куёт у себя в мастерских. Спрашивается: зачем оно ему? Говорит, мол, для защиты от врагов. А кто для него враги-то на сегодняшний день? Нету у нас нынче никаких внешних врагов, границы под замком! К чему же он готовится? Аль знает что-то такое, чего нам в столице пока неведомо? Что ты на это скажешь, губернатор?

Чиновник нервно сглотнул, чувствуя, как под воротником парадного мундира нарастает жар, и попытался отмахнуться: — Да... да то и скажу, Ваше Величество, что слухи всё это пустые, басни лесные! Нет никаких реальных доказательств.

Царь резко ударил ладонью по полированному дереву стола: — Как нет?! А стрельцы твои? Они в один голос, заикаясь от страха, рассказывают такое, от чего у меня впору рать к вам посылать надоть! Оружие, которое заряжать по-старому не надо — мол, вытащил из воды, и пали без продыху. Воины молодые, зеленые еще, которые играючи один с тремя здоровяками справляются, да так, что даже дыхание у них не сбивается! Что за чертовы чудеса такие творятся в твоей губернии?!

Губернатор совсем сник, беспомощно развёл руками и пролепетал: — Так... слухи же всё это, государь. Мало ли что простому люду померещится от страха или в пьяном угаре? Кто ж их разберёт...

Александр выпрямился во весь рост, и в его глазах блеснул холодный, непреклонный блеск истинного самодержца. Губернатор отшатнулся от стола, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

— Ну вот что, губернатор, — чеканя каждое слово, произнес император. — Раз ты сам не ведаешь, что творится у тебя под носом, и не можешь навести порядок в собственной вотчине, готовься к приёму высоких гостей. Я сам лично с инспекцией приеду к тебе в губернию в самом скором времени. Увижу всё своими глазами — и заводы, и оружие, и твоего чудо-мастера Соколова.

Царь резко отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

— Свободен. Готовься к встрече, губернатор. И моли Бога, чтобы то, что я там увижу, не оказалось изменой.

Историческая справка:

Супругой императора Александра I была немка — принцесса Луиза Мария Августа Баденская, которая после принятия православия получила имя Елизавета Алексеевна.

Её, как и в своё время будущую Екатерину Великую, привезли в Россию совсем юной по личной инициативе императрицы Екатерины II, которая подыскивала невесту для своего любимого внука Александра. Поженились они в 1793 году, когда им обоим едва исполнилось по 14–15 лет. Их брак, однако, не был счастливым: после ранней смерти их малолетних дочерей они фактически жили отдельно друг от друга, хотя официально сохраняли статус императорской четы.

Национальность и кровь самого Александра I

Что касается самого Александра Павловича, то русской крови в его жилах практически не оставалось — если говорить о биологии в привычном понимании, хотя официально он был русским императором из династии Романовых.

После Петра I и особенно после брака императора Петра Фёдоровича (Петра III) и немецкой принцессы Софии Фредерики Августы Ангальт-Цербстской (Екатерины II) династия Романовых де-факто превратилась в немецкий дом Гольштейн-Готторп-Романов.

Мать Александра I — императрица Мария Фёдоровна (в девичестве София Доротея Вюртембергская) — чистокровная немка.Отец — Павел I. Формально он считался сыном Петра III и Екатерины II, но генеалогически там сплошной немецкий субстрат (Вюртемберги, Гольштейн-Готторпы, Ангальт-Цербсты, Гессенские дома).Если посчитать «процентное соотношение», то доля русской крови у Александра I была ничтожно мала (идущая ещё от Ивана Великого или ранних московских царевен через поколения предков, да и то сильно разбавленная европейскими династийными браками). Вся элита российской монархии к началу XIX века состояла в тесном родстве практически со всеми королевскими домами Европы, преимущественно германскими.

Я сидел за массивным дубовым столом, разбирая чертежи, когда тишину нарушил не громкий и уверенный стук в тяжелую створку.

— Входите, — не поднимая головы, бросил я.

Дверь отворилась с тихим скрипом, и на пороге появился старец калик. Опершись на посох, он с порога бодрым, ничуть не уставшим с дороги голосом заявил: — Здрав будь, князь! Я от владыки Елисея к тебе с вестью прислан.

Я отложил бумагу, чуть откинулся на спинку кресла и приветливо кивнул: — Проходи, старец, располагайся с дороги. Сейчас я распоряжусь, чтобы тебе ужин горячий подали, с дороги-то проголодался небось.

Калик сделал шагов пять вглубь кабинета, резко остановился и поднял руку, останавливая меня: — Погоди с ужином, князь. Сначала весть донесу, а затем уж любезничать будем. Дело серьёзное.

Я внимательно посмотрел на старика, заметив в его глазах странный, напряжённый огонёк, и спокойно ответил: — Ну давай свою весть. Хорошая или плохая — выкладывай.

Старец тяжело вздохнул, оперся обеими руками на набалдашник посоха и прищурился: — А ты не торопился бы, князь... Торопливость нынче дорого обходится. Весть-то эта из самого Петербурга летит, и несёт она за собой большие перемены.

— Ну тогда выкладывай по порядку, раз начал, — кивнул я, жестом предлагая старику присесть в кресло у стола.

Калик тяжело опустился на сиденье, оперся подбородком на набалдашник посоха и, глядя на меня тяжелым, пронзительным взглядом, заговорил:

— Знаешь ли ты, князь, что ты рыбьей костью поперек горла встал многим нашим губернским помещикам? Да чего уж там — губернским! Уж и соседним губерниям занозой в самом чувствительном месте ты чуешься. И до царя нашего, немецкого по крови, уже дошли слухи, что здесь, в твоих землях, что-то мимо их воли, законов и привычного уклада происходит.

Старик горько хмыкнул, качнув седой головой:

— Вольные русичи им в страшном сне по ночам снятся. Понимают они: конец им придёт, всему их сытому и благоухающему европеизированному свету, коли русский народ от крепостного рабства избавляться начнет. Вот и засуетилась вся эта рогатая братия. И сам главный к тебе собирается. Наведаться лично хочет, с проверкой.

Я приподнял бровь, с интересом глядя на гостя: — Это кто же такой, по-твоему, главный рогатый?

— Так известно кто, — вздохнул старик. — Царь-батюшка. На немецкой крови замешанный, в православной вере вскормленный, да только пляшущий всё одно по указке чужеземных советников. Сбереги тебя Бог от его визита, Алексей, да только глаз спускать они с тебя теперь не будут.

Ну что ж ты посоветуешь мне делать с таким высоким гостем?

А ты ему пыли больше в глаза пусти. Приём ему царский организуй. Так, ну и так стараемся со всех сил. С Вашим именем спать ложимся и просыпаемся. Портретов тут его везде понавесь. Церковь надо тебе построить, хотя бы небольшую часовню по православным канонам. Как приедет, туда его первым делом веди. Пусть службу выстоит, да примет участие в крещении каком. Патриарха какого пригласи к этому делу. Подготовься, одним словом, чтобы он даже малым помыслом не почуял подвоха. Ну и приберись там в мастерских своих, чтобы глаза не мозолили твои ружья диковинные. Оставь только то, что любо глазу благочестивого государя: пашни колосящиеся, ремёсла честные, школы да порядок на улицах. Пусть ищет крамолу, да не найдёт.

Я задумчиво барабанил пальцами по полированному краю стола, переваривая слова старика. План, предложенный каликом, был прост, как всё гениальное, и в то же время требовал ювелирной точности.

— Пыли в глаза, говоришь? — хмыкнул я, глядя на старца. — Царский приём... Звучит неплохо, да только Александра Павловича не так-то просто провести дешёвой мишурой. Он человек начитанный, тонкий, окруженный завистниками и шпионами.

Я тяжело вздохнул, встал из-за стола и подошел к окну, за которым мерно шумели новые кварталы моего поселения. Задачка предстояла не из легких — за короткое время превратить передовой промышленный узел в обрамленную православными крестами идиллию, не потеряв при этом главного. Но отступать было некуда.

— Что ж, старец, — повернувшись к нему, твердо сказал я. — Будет тебе и церковь, и портреты, и чистая показуха для государя. Если едет — пусть едет. Встретим по-царски.

— Вот и чудно, — с довольной улыбкой произнес старец. — А мы со своей стороны тоже без дела сидеть не будем. Отправим ему ведуна знатного, дабы предсказание ему точное сделал...

Старец сделал многозначительную паузу, прищурив глаза: — Скажет ведун государю, что благородным делом ты тут занимаешься, князь, обустраиваешь землю русскую. А главное — откроет ему глаза на то, что грядёт в скором времени час великой и кровопролитной войны, и что именно твоя помощь, твои заводы и твои люди окажутся ключевыми в этой битве. Так что не сгинуть империи с лица земли — во многом твоя заслуга будет. Царь человек верующий, натуру тонкую чувствует, а уж пророчеств знатных старцев и юродивых уважает. Посеем в его голове зерно сомнения, а почва там благодатная.

Я задумчиво кивнул, оценивая масштабный план старика. — Что ж, план дерзкий, но в нашей ситуации — единственный, который может сработать. Если царь приедет не с карательным мечом, а с мыслью о спасении державы, мы сможем повернуть этот визит себе на пользу.

Старик легко поднялся с кресла, опираясь на свой массивный посох, и неспешно попятился к тяжелой дубовой двери. На пороге он остановился, резко вскинул правую руку с корявым, узловатым пальцем и, назидательно погрозив мне, веско произнес:

— Побольше пыли, князь, побольше пыли, запомни!

В этот самый момент створка двери приотворилась чуть шире, и в кабинет тихо, бесшумно ступая по ковру, проскользнула Марья. Она никак не ожидала столкнуться нос к носу с уходящим странником. Девушка на мгновение замерла, опешив от неожиданности, но тут же совладала с собой и глубоко, с большим уважением поклонилась старику, не отводя от него своих пронзительных карих глаз.

Калик склонил седую голову в ответном приветствии, внимательно, с какой-то особой теплотой всматриваясь в её лицо.

— Здрава будь, княжна Марья, — тихо промолвил он. — Береги князя и науку свою не забывай, пригодится еще. Ну, прощайте... Даст Бог, еще свидимся.

Не дожидаясь ответа, старец отворил дверь до конца и растворился в сумраке коридора так же внезапно, как и появился, оставив нас вдвоем посреди комнаты с гулкой тишиной и грузом только что услышанных забот.

Марья проследила взглядом за растворившимся в темноте коридора стариком, затем перевела вопросительный взгляд на меня. На её лице читалась смесь тревоги и живого любопытства.

— Кто это, Алексей? Что он хотел? И что за пыль он принёс? — тихо, но настойчиво спросила она, делая шаг ко мне.

Я задумчиво посмотрел на неё, машинально оглаживая рукой подбородок, и тяжело вздохнул:

— Эх, птичка моя... Даже не знаю, как тебе и объяснить-то всё это сразу. Тут такие дела закручиваются — императоры, инспекции, тайные знаки...

Марья слегка качнула головой, мягко, но решительно прервав мои сомнения, и ободряюще положила руку мне на плечо:

— А ты не думай, ты просто говори, — с глубоким участием всматриваясь мне в лицо, произнесла она. — Вместе мы ведь любые загадки разгадаем.