Консервы

Глава 1

- Зощенко! Эй, Зощенко!.. Зо-щен-ко! Слышь? Вставай!

Я открываю глаза.

Зощенко – это я.

Разбудивший меня Кузьмич улыбается так, будто он только что в одиночку расстрелял из САУ отряд «Пантер». Глупость, конечно: Кузьмич никогда ни из чего не стрелял. Он свой испачканный мазутом нос не высовывает из ангара, где целыми сутками возится с танками. Он и спит тут же – в своем персональном фанерном закутке, в куче ветоши возле самодельного обогревателя, работающего на соляре.

- Завтра на «фрице» пойдешь! – объявляет мне Кузьмич.

- Откуда знаешь?

- От верблюда.

Кузьмич знает всё. И никто не знает, откуда он всё знает.

- А на каком «фрице»?

- На «Рыси». И я уже договорился насчет нового «Майбаха». Будет твоя Рысь прокачана по высшему разряду.

- Чего? Как это – «прокачана»?

- Да ничего, не парься.

Вечно Кузьмич какие-то словечки новые в свой разговор вкручивает. Сам их, что ли, придумывает?

- За мотор спасибо, - говорю я. - А тебе-то какой интерес?

Мы с Кузьмичом хоть и приятели, но не настолько близкие, чтоб он так обо мне заботился.

- Что ж сразу интерес, - обижается Кузьмич. – Я что, от души помочь не могу?

Вот странный он человек. Сидит в этом вонючем ангаре, жилье тут себе обустроил, будто в казарме места на всех не хватает. Подковырки эти его постоянные: спросит что-нибудь и смеется над ответом, словно знает что-то, что другим неизвестно.

- А как думаешь, Зощенко, сколько мне лет?

- Полтинник, - говорю.

Смеется, щурится:

- Бери больше!

Может, конечно, и больше. Кузьмич у нас самый старый.

- А ты, Зощенко, в каком году родился?

- В семнадцатом.

- Ого! Как Октябрьская Революция.

Опять смеется. Ну, словно дурачок!

Отсмеявшись, уточняет, глядит хитро:

- И сколько же тебе лет, выходит?

Я прикидываю в уме, тру наморщенный лоб.

Со временем у нас тут туго: часы нам не положены, календарей тоже нет, дни друг на дружку похожи, особенно если в лазарете лежишь, – немудрено и запутаться. Года три я уже здесь, наверное. В сорок втором меня на Полигон сослали, а значит…

- Двадцать восемь, - говорю.

Кузьмич смеется, голову задрав, небритое горло открыв. Потом подвигает деревянный ящик, садится на него, большим немецким ножом открывает американские консервы, достает ложку из-за голенища и начинает есть – как уголь в паровозную топку закидывает.

- Значит, сейчас сорок пятый?

Я пожимаю плечами:

- Наверное.

- Как думаешь, война-то кончилась?

- Скорей всего.

- Мы победили?

- Конечно.

- Победили, - соглашается Кузьмич. Кивает долго, на тушенку свою американскую смотрит. Потом плюет в нее, выбрасывает в кучу железной стружки за токарным станком. – Давно победили.

- В каком году? – спрашиваю я тихо.

- В сорок пятом, - подтверждает Кузьмич. Я ему верю: он же всё знает.

- А почему давно?

- Потому что тебе не двадцать восемь. А мне не пятьдесят.

Кузьмич не смеется.

Он встает и уходит в свою каморку. Я решаю еще поспать. Слова Кузьмича, конечно, кажутся мне странными, но он весь такой – загадочный. Что толку рассуждать над шарадами юродивого?

Я закрываю глаза…

- Зощенко. Эй, Зощенко!

Ну нет мне сегодня покоя! В казарму, что ли, пойти?

- Чего?!

- Это опять я.

Кузьмич протягивает мне мятую кружку. Я по его хитрым глазам вижу, что в ней не вода. Принимаю подношение, оглядываюсь – не смотрит ли кто. В три глотка осушаю кружку, выхватываю из руки довольного Кузьмича натёртую солью и чесноком горбушку. Тяну ноздрями острый запах, потом заедаю спирт. Вкусно!

- Эх, ядреное у тебя топливо, Кузьмич!

- Первосортное, - соглашается он. Я чувствую, что он тоже принял на грудь – там в каморке своей. Нам хорошо, и мы молчим какое-то время. Но долго молчать Кузьмич не умеет:

- А скажи мне, Андрюха, за что тебя на Полигон сослали?

Вообще-то, такие разговоры тут не поощряются. Но спирт свое дело делает, и я признаюсь:

- За то, что секретный летательный аппарат сбил.

- Ага, - кивает Кузьмич, и я понимаю, что это ему известно. – А расскажи-ка подробней, как оно так у тебя вышло.

Я приступаю к рассказу. Кузьмич достает из кармана блокнотик, начинает что-то карандашиком черкать. Я сразу умолкаю: одно дело изустно балакать, совсем другое, когда тебя записывают. Кузьмич, угадав мое беспокойство, показывает листок: он не пишет, он рисует. Спрашивает:

- Такой летательный аппарат?

- Ну да.

На рисунке Кузьмича диск с утолщением в центре, похожий на детскую юлу.

Я удивлен. Рассказываю, как видел такую вот штуковину в поле, когда наш экипаж назад из разведки боем возвращался. С перепугу пальнули – себя обнаружили. А летательная машина, повреждение получив, зажгла голубые и оранжевые огни, поднялась, будто бы на столбе света, и умчалась на бреющем за лес во вражескую сторону.

- Ясно, - кивает Кузьмич. – Небось, начальству всё доложил, как было. Они тебя и сдали куда следует.

- Ага.

- На Полигон сразу направили?

- Ну да. Сказали, что я уничтожил секретный летательный аппарат. Велели язык за зубами держать. И предложили на выбор: в лагеря или на Полигон. Ну я и выбрал.

- Что, даже про срок не спросил?

- А чего спрашивать? Сколько дали, столько и отбуду. Сам виноват, сам наказание понесу. Да и не жалею я о том, что попал сюда. Полезное же дело делаем – на благо страны.

- Ну да... – И опять Кузьмич лыбится. – Только вот какой страны?..

Нет, такие разговоры я с ним вести не собираюсь. Этак и до измены Родине можно договориться.

- Иди ты, Кузьмич, сам знаешь куда!

- Ладно-ладно. Не горячись… А ведь ты был прав, Зощенко.

- Что?

- По делу я к тебе. Не просто так.

- Ну?

- Возьми меня завтра в бой. В экипаж свой возьми…

Я, наверное, минут пять пялюсь на Кузьмича. Потом понимаю, что он так шутит и хохочу.

- Я серьезно, Зощенко. Возьми хоть механиком, хоть радистом – я могу.

- Не смешно шутишь, Кузьмич. Ты же тут сиднем сидишь, с железками копаешься. Какой тебе танк? Какой экипаж? Или тебе моча в голову ударила на старости лет?

- Попридержи язык, сопляк! – Кузьмич злится. – Да таких, как я, по всему Полигону от силы пять человек!

- Ну и зачем тебе в бой?

Они смотрит на меня – явно, решает, стоит ли меня посвящать в свою тайну. Понимает, что без веской причины я его с собой не возьму. Вздыхает. Признается:

- Вы завтра у пересохшей реки будете сражаться. Пойдете со стороны барханов к поселку. А мне туда очень нужно. Я с одним старым приятелем по рации договорился, он мне передачку там оставит на условленном месте. Ящик такой. Из-под консервов. Вот его я и хочу забрать. Вы меня высадите, где я скажу. А потом подождите.

- Да ты с ума сошел! Мы тебе что, таксомотор?

- Я быстро.

- Нет.

- Мне очень надо, Зощенко. Вопрос жизни и смерти.

- Что в ящике?

Кузьмич мнется, поглядывает на меня. Не хочет признаваться.

- Консервы.

- Врешь же, Кузьмич!

- Вру.

- Что в ящике?

- Посылка.

- Ладно, не хочешь говорить, не надо... Давай я сам эту посылку заберу.

- Нет. Не могу. Место особое, тайное. Открыть тебе его не могу. Извини. Мне самому туда надо ехать.

- Вот что ты за человек, Кузьмич!

- Возьмешь?!

- Нет.

- Я же насчет «Майбаха» договорился, – Кузьмич начинает канючить, будто ребенок шестилетний. - Верь мне, упакуют твою машинку на завтрашний выезд по высшему классу! А если захочешь, я и дальше буду тебе помогать. Я тебе такую рацию добуду – закачаешься!

- Закачаюсь?

Он отмахивается, смотрит на меня преданно – у нас в части кобель Шарик был, вот он так же в глаза заглядывал, когда ему кости подносили, но сразу не давали.

- Что в ящике? – опять спрашиваю я.

- Детали, – Кузьмич сдается. – Запчасти. ЗИП. Только особенные. Мой приятель, про которого я тебе говорил, подшаманил кое-что, проапргрейдил…

- Чего сделал?

Опять Кузьмич раздраженно машет рукой.

- Возьмешь?

- Ну, не знаю… Дай подумать…

Жалко мне полкового кобеля Шарика. Добрый он был, ласковый, а не баловала его жизнь. И сдох он плохо, просроченных консервов нажравшись.

* * *

В конце дня я отправляюсь в казармы, чтобы найти радиста в экипаж.

Ромка Хохорин, на которого я рассчитывал, – отказывается.

Харламов отказывается.

Курочкин отказывается.

И даже Руслан Гаджиев отказывается.

Все разводят руками:

- Кузьмич сказал по секрету, что тебя подобьют. Кузьмич всё знает. Так что - нет, извини, командир, не в этот раз.

Злой, иду искать Кузьмича.

Впрочем, что его искать? Он же из ангара ни ногой.

Врываюсь без стука в его каморку, заставленную аппаратурой. Старый интриган сидит перед включенной радиостанцией, паяет что-то – запах канифоли щекочет мне ноздри. Стоящий на полке круглый громкоговоритель, похожий на бумажную тарелку, изрыгает странную музыку. Я хлопаю дверью, Кузьмич пугается, роняет горячий паяльник на колени, ругается, торопливо выключает радиостанцию – музыка умолкает.

- Это что такое?! – грозно спрашиваю я.

- Депеш мод, - говорит напуганный Кузьмич. – Англичане.

- Чего?!

Мы смотрим друг на друга. Кузьмич понимает, что сморозил что-то не то. Спрашивает осторожно:

- Ты о чем, Зощенко?

- Я о том, что ты предательские слухи распространяешь.

- А! – Кузьмич облегченно выдыхает, смеется. – Да ничего я не распространяю. Правду говорю. Если не возьмешь меня – сгоришь в танке.

- Слушай, Кузьмич, ты совсем дурак? – Я аж шиплю от злобы.

Он достает из-под стола фляжку, взбалтывает, многозначительно на меня смотрит.

- Возьми меня в экипаж, Зощенко. У тебя же место радиста пока не занято? Ну! А я твой счастливый талисман буду.

На столе появляются две кружки, консервы, сухари и – о, чудо! – соленые огурцы, ровненькие, как бы восковые, в пупырышках. У меня слюнки текут.

- Садись, Зощенко.

Я сажусь. Как тут не сесть? Спрашиваю, на огурцы глядя, бульканье спирта слушая:

- А что такое Депеш мод?

- А это, Зощенко, тебе знать не положено… Возьми меня в экипаж.

Я беру кружку.

- Нет, не возьму!..

* * *

Утро.

В составе взвода выдвигаемся на позиции, катимся по обочине дороги, вздымая клубы пыли. В моем экипаже кроме меня три человека: Антон Шаламов, Юрка Прохоров по прозвищу Тракторист, ну и, конечно же, Кузьмич.

«Рысь» идет мягко, будто на лапах крадется. Мощный «Майбах» - не мотор, а песня!

- Правее, - говорю громко, по ненужной сейчас привычке прижимая к горлу ларингофон шлема. – И ходу прибавь. Отстаем.

- Ага, - отзывается в наушниках голос Юрки Тракториста. – Будет сделано, ваше высокоблагродье.

Кузьмич хихикает. Ему теперь все можно. Если бы не он, не было бы у нас ни новых шлемофонов, ни нового танкового переговорного устройства.

- Отставить смех, - говорю.

Чудо, чудо – даже кричать не нужно!..

Как начинаются дюны, встаем, слушаем боевую задачу. В это время с севера подходят еще два взвода. Тут танки посерьезней. Вижу три тяжелые машины союзников – ну, эти дадут жару.

Противник, впрочем, у нас тоже нешуточный. А на Полигоне иначе и не бывает.

Взводный спрашивает, всё ли мне ясно. Отвечаю, что вопросов не имею, повторяю поставленную перед нами задачу: «зайти к населенному пункту с востока, обогнуть его, по возможности скрытно приблизиться к обозначенным высотам, обнаружить позиции самоходной артиллерии противника, передать координаты и ориентиры.»

- Приступайте, - говорит взводный.

Я вижу, как срывается с места «Леопард» Димки Крылова, – перед ним поставлена та же задача, и это уже вызов, уже соревнование.

- Быстро, быстро, быстро! – ору я.

Мы с Димкой Крыловым давние соперники.

Моя «Рысь» будто прыгает вперед. Умеют, все же, фрицы делать технику!

- Обо мне помнишь? – хрипит в наушниках голос Кузьмича. – Третий дом справа, как я показывал. Встанем там.

- Под трибунал нас подведешь, Кузьмич! – кричу я.

- Да какой тут к дьяволу трибунал? – смеется Кузьмич. – Дальше ссылать уже некуда.

* * *

Проходит всего минут десять, и мы видим вражеский танк. Тяжелый «Маус» ломится через кусты. Вступать с ним в бой я не рискую. Да и надобности такой нет, пока не выполнена главная задача. «Маус» исчезает за дюнами, то ли не заметив нас, то ли приняв за своего. И теперь я понимаю, почему нам с Димкой Крыловым достались сегодня немецкие танки.

- Левей давай!

Мы уходим на юг – там должно быть безопасней и потише.

Кузьмич докладывает обстановку: основные наши силы двинулись маршем на село. Через пять минут добавляет: встреченный «Маус» расстрелян. Еще через пять минут: «Леопард» Крылова обнаружен врагом.

Нам пока везет: летим на всех парах, прыгаем по пустым песчаным холмам. Впереди уже видны строения и дым пожаров. Где-то там тайник, так нужный Кузьмичу.

- Кузьмич, как же ты из ангара решился выбраться? Про тебя говорят, что ты трус. Боишься в боях участвовать.

В танке грохот, но шлемофоны работают отлично.

- Не трушу, а осторожничаю, - отвечает Кузьмич. Я даже интонации его голоса разбираю. – Мне погибать нельзя, я слишком много знаю.

- Но в этот бой сунулся.

- Я всё просчитал. Вероятность не вернуться из этого боя примерно такая же, как вероятность попадания шального снаряда в ангар. Так что я рискую не больше обычного.

- Наверное, и задание наше знал?

- Знал. Я же всё знаю.

- Откуда, Кузьмич?

- От верблюда.

Врываемся в село. Третий дом – нахожу его. Это какой-то барак с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Выбираю сторону, где можно встать незаметно.

- Кузьмич, готовься!

- Всегда готов!

Юрка Тракторист мастерски подводит танк вплотную к стене. Я даю команду заглушить мотор.

- Три минуты, - говорю я Кузьмичу.

- Уже бегу!

Он срывает шлемофон и, отдуваясь, лезет из танка. Тишина стоит такая плотная, что хоть её ножом режь. Я достаю карту, сверяюсь с ней, прикидываю, где бы я сам развернул артиллерийские установки.

Проходит уже минут пять. Я теряю терпение и ругаюсь, на чем свет стоит. Мне кажется, что я слышу канонаду; вслушиваюсь напряженно. Вдруг по броне что-то бьет. Я вздрагиваю. Еще удар – и скрежет.

- Эй, командир! – Кузьмич заглядывает в открытый люк.

- Давай быстрей, скотина, - рычу я на него.

- Кто-нибудь, помогите мне!

Антон Шаламов помогает Кузьмичу затащить ящик. Не знал бы я, что там такое, точно бы решил, что это тушенка.

- Танки сюда идут, - кричит мне Кузьмич. – Смываемся, пока не поздно!

Ухает близкий взрыв. Один из домов медленно и красиво рушится – осыпается внутрь себя.

- Заводи! – ору я.

Новенький «Майбах» ревёт. «Рысь» дергается, тащит за собой барак, заваливает его. Шаламов около пушки уже готов стрелять, но не знает куда – пока ничего не видно.

Еще взрыв – совсем рядом. Нас накрывает волной песка и камней. А я вдруг понимаю, что это лупят вражеские самоходки.

- Не стоять! – ору я. – Полный вперед!

Мы петляем по селу, будто кот, которому скипидаром зад натёрли. Из-за каменного здания вымахивает «Тигр». Я почти в упор леплю ему в борт. «Тигру» это нипочём, он поворачивает башню в нашу сторону.

- А-а! – кричит Юрка Тракторист, пытаясь увести машину.

Шаламов готовит орудие к новому выстрелу.

«Тигр» вдруг вспыхивает. Мимо нас проносится «Леопард», и я угадываю, что это машина Димки Крылова. Приостановившись, «Леопард» со ста метров добивает охваченного пламенем «Тигра» - у того в стальной утробе рвется боекомплект, и плоская, похожая на консервную банку башня приподнимается, наклоняется и сползает к гусеницам.

Я представляю, как ликует сейчас Димка. Я радуюсь вместе с ним. Но недолго – мощный взрыв рвет «Леопарду» гусеницу. Крутанувшись на месте, танк встает. Вокруг него очень тесно начинают ложиться снаряды – теперь он легкая добыча для САУ.

- Связь! – ору я. – Давай связь!

Мы уходим из-под обстрела.

- Это «Рысь»! – кричу я, вдавливая в горло ларингофон. – «Серый», ответьте!

- Это «Серый». Слушаю, «Рысь».

- Даю ориентиры.

Мы вымахиваем на вершину холма, обозначенного на карте, как «высота 511». Отсюда я вижу позиции самоходной артиллерии. И вижу, как горит расстрелянный ими «Леопард».

- «Высота 490», - называю я точку. – Ориентиры: запад - одинокая сосна, восток – водонапорная башня.

- Понял, - говорит «Серый». – Спасибо «Рысь».

Я собираюсь ответить «Служу трудовому народу!», но тут в глазах у меня меркнет, а уши забивает звоном…

* * *

- Зощенко! Эй, Зощенко!.. Зо-щен-ко!

Я открываю глаза.

- Горим?!

Нет, вроде бы, не горим, но от дыма першит в горле.

- Зощенко! – Кузьмич хватает меня за руку. Он перепуган – лицо белое, губы серые, глаза безумные. - Так не должно быть! Слышишь Зощенко?!

- Место! – кричу я ему, словно собаке. – Займи свое место, радист!

Я поправляю шлемофон. Перед глазами скачут радужные круги. Сколько я был без сознания?

- Потери есть?

Слышу Прохорова:

- Шаламов оглох. У него кровь из ушей. Отлеживается тут.

- Сам как?

- Нормально, ваше высокоблагродье.

- Танк цел?

- Башню, вроде бы, заклинило.

- А остальное?

- Пока не знаю, не успел проверить.

Танк рычит двигателем, вздрагивает.

- Вроде бы, в порядке, - докладывает Прохоров. – Из боя выходим?..

Я смотрю на Кузьмича. Он вжался в кресло заряжающего, уставился на меня дикими глазами, шепчет что-то.

- Шаламов совсем плох?

- Да, - откликается Прохоров.

Я припадаю к перископу – ничего не вижу. Открываю люк, встаю в полный рост. Мы всё еще на высоте. Вокруг холма огонь – горит всё: дома, кусты, земля. В стелящемся дымном зареве ворочаются тяжелые туши танков – будто киты плавают.

Я ныряю в башню.

- Кузьмич! Заряжать сможешь?

Он не понимает. Я бью его ладонью по лицу. Он вздрагивает, глаза его проясняются.

- Твое место теперь здесь, - говорю я ему. – Заменишь Шаламова.

Он кивает.

- Прохоров, башню действительно заклинило, будешь сам наводить танк на цель.

- Ясно, ваше высокоблагродье.

- Идем в бой. Нашим нужна подмога.

Кузьмич скулит что-то. Я его не слушаю. Наклоняюсь к нему и говорю жестко:

- Ты сам напросился. Хочешь жить? Заряжай!

* * *

Мы врываемся в бой: скатываемся по склону холма и окунаемся в горячий хаос. Я по-прежнему командир, но сейчас от меня мало что зависит. Это Прохоров теперь царь и бог. Что мы можем противопоставить броне и огневой мощи гусеничных чудовищ? Только скорость и маневренность. Прохоров отлично это понимает, и управляемая им «Рысь» словно танцует среди горящих руин раздавленного села.

- Осторожней, - бормочет Кузьмич. – Осторожней, пожалуйста.

Он переживает за свой ящик, за его хрупкое содержимое. Страшно трусит. Но дело своё делает.

Выстрел. Еще один.

Дышать нечем, дым ест глаза. Я открываю кормовой люк, но легче от этого не становится.

- Консервы, - кричит Кузьмич. – Мы тут как консервы…

Два «Леопарда» выходят навстречу. «Рысь» проскакивает меж них, разворачивается. Молодец Прохоров!

Секундная пауза – выстрел!

Кузьмич тянет новый снаряд.

Один «Леопард» начинает дымиться.

Я победно кричу.

«Рысь» срывается с места, уходит из-под огня, прячется в дыму. Какая-то махина проходит совсем рядом – её борт заслоняет от нас мир. «Рысь», порыкивая, пятится – мне начинает казаться, что наш танк живое существо.

Обрушив кирпичную стенку сарая, выбираемся на дорогу. Здесь сошлись две «тридцать четверки» и два немецких «Е-50». В стороне догорает американский «Шэрман». Пока решаю, как помочь нашим, Прохоров уводит танк за укрытие. Немцы на нас не обращают внимания – а зря.

- Подкалиберный!

Опять выкатываемся на дорогу, уже представляя, где находятся цели. Прохоров делает невозможное – точно и быстро наводится без прицела.

Выстрел!

Опять прячемся за стеной.

- Попали? – спрашивает Кузьмич.

- Да! – Я поворачиваюсь к нему, улыбаюсь широко. – Готовь дырку под награду, Кузьмич.

И тут нас накрывает.

Я даже не понимаю, что происходит. Мощный удар, хлопок – в горле кровь, в ушах пульсирующий гул. Нас трясет. Я вижу, как мнется броня. Кузьмича выбрасывает из кресла.

А потом делается темно и тихо.

* * *

- Зощенко… Слышь, Зощенко… Этого не должно было быть… Я же все просчитал…

Мне кажется, что я умер и похоронен. Открываю глаза – и ничего не вижу. Пытаюсь руки поднять – не получается. Душно и тяжело. Сильно пахнет бензином.

Зову:

- Прохоров… Эй, Прохоров!

Молчание.

- Шаламов… Эй, Шаламов!

Тишина.

Через какое-то время – то ли через минуту, то ли через час – опять:

- Зощенко… Эй, Зощенко… Всё не так должно было быть…

- Кузьмич, ты?

- Был Кузьмич, да весь вышел.

- Что там с тобой?

- Кранты… Капец…

- Чего?

- Сдохнем все, вот чего. Придавило меня.

- Я тоже пошевелиться не могу.

- Сейчас полыхнем.

- Не паникуй. Выберемся.

- Не. Прощай, Зощенко. Засыпало нас.

- Как засыпало?

- Стена на нас рухнула. Ты не понял, что ли?..

Лежим, молчим, дышим. От паров бензина и общей духоты голова идет кругом. По виску течет что-то – то ли кровь, то ли пот. А, может, бензин?

- Ты горел в танке, Зощенко?

- Что? Нет.

- Горел, я знаю… Двадцать шесть раз ты горел, Зощенко. Сорок пять контузий у тебя. Восемьдесят девять ранений. Из них тридцать пять – смертельных. Я статистику собирал. Я всё знаю.

- Ты бредишь, Кузьмич?

- Нет, Зощенко. Я тебе исповедуюсь. Не думал я, что так получится. У тебя же на «Рыси» лучшие показатели. Сорок пять выездов, из них только один неудачный. Потому я к тебе и просился. Поэтому тебя и выбрал.

- Что-то ты врешь, Кузьмич. Я на «Рыси» всего-то семь раз катался.

- Это в этой жизни. А я тебе про весь срок говорю…

Лежим, дыхание переводим.

- Какой срок?

- Про весь твой срок на Полигоне.

- Я три года здесь.

- Ага… - Кузьмич хрипло смеется. Я уверяюсь, что он сошел с ума. – Как же… Семьдесят лет ты тут… Как и я... Мы с тобой ровесники, Зощенко.

Глухо – будто в другом мире – грохочет канонада. Бой еще идет. Кругом пожары. Сколько у нас есть времени, прежде чем огонь доберется до разлившегося бензина – минута, пять, десять?

- В тридцать девятом состоялся контакт с пришельцами… - бормочет Кузьмич. – В марте сорок первого они предложили идею создания этого чертового Полигона. Через три месяца все было готово, и сюда начали поступать первые люди и машины…

- Кто такие пришельцы? - спрашиваю я. – О чем ты, Кузьмич? Молчи лучше! Воздух береги.

Он меня как не слышит:

- Полигон вне нашего мира… Это такая капсула, пузырь… Огромная консервная банка… Тут своя физика, и даже время свое… И законы тоже… Пришельцы говорили о скором вторжении… Говорили, что мы будем должны помочь себе сами… Для того и создали Полигон, чтобы собрать тут танковую армаду… Они нас законсервировали, понимаешь? До поры до времени… Семьдесят лет уже, Зощенко! Мы семьдесят лет живем в консервной банке. Думаем, что испытываем танки… И никто ни о чем не догадывается… А если у кого и появляются подозрения…

Кузьмич кашляет, хрипит.

- Обычный срок жизни танкиста – три года… Никто разобраться не успевает… Погибает в бою, потом возрождается… Как чистый лист… Такой же молодой… Не помнит ничего… Только приговор… И ссылку на Полигон… Мы клоны, Зощенко. Нас вычеркнули из того мира… И скопировали сюда… И копируют заново каждый раз, когда мы погибаем…

- Клоуны?

- Клоны, дурак ты необразованный! – Кузьмич перхает, давится – это он так сейчас смеется. – Я шестьдесят лет тут так живу... Как же обидно умирать! Очнусь в лазарете такой же отсталый болван, как ты сейчас. Только и буду помнить, что в сорок втором случайно раздавил танком штабную палатку… Прощай, Зощенко. И до встречи.

Я ему не отвечаю. Лежу, думаю, как бы нам выбраться. Ноги не слушаются – кажется, поломаны ноги. Зато начинаю чувствовать правую руку. Откатываю пару снарядов, пытаюсь за что-нибудь зацепиться пальцами. С неимоверным трудом приподнимаюсь, сажусь. Сильно кружится голова – кажется, я сейчас опять упаду.

Танк вздрагивает. Я думаю, что мне это чудится. Но Кузьмич спрашивает:

- Что это? – Значит, и он заметил движение.

Поверху что-то стучит, скрежещет. Действительно, такое ощущение, будто мы в консервной банке, и её сейчас вскрывают.

- Зощенко, ты слышишь?

Я мало того, что слышу, я еще и видеть начинаю – розовый дым, кровавые отсветы. Я стаскиваю шлемофон.

- Горим, Зощенко! – кричит Кузьмич. – Горим!

Грохот усиливается, танк качается, словно шлюпка на волнах. За считанные секунды становится так жарко, что у меня начинают трещать волосы. Дышать нечем. Я хриплю, хватаюсь за горло.

- Горим! – Крик Кузьмича – это последнее, что я слышу и помню…

* * *

В санчасти я лежу почти месяц. Скучаю. Страдаю от ожогов. Поломанные ноги срастаются плохо. Я переживаю, что теперь меня спишут в техники. Обещаю себе, что сразу, как врачи снимут гипс, начну учиться танцевать.

«Ты горел в танке, Зощенко?» - вспоминаю я слова Кузьмича.

- Силуянов, - спрашиваю я у соседа по палате. – Ты знаешь, кто такие пришельцы?

Силуянов мотает головой. Он смотрит в книжку, ему не до моих глупых вопросов.

- Что читаешь? – спрашиваю.

- Война миров. Англичанин какой-то написал. Уэллс.

- Англичанин? А про Депеш Мод там что-нибудь есть?

- Слушай, Зощенко, помолчи, ладно? – Силуянов сердится.

- Ну про что хоть там, в книжке-то?

- Про марсиан. Как они на Англию напали. Я дочитаю и тебе дам. Интересно. У них машины такие еще были, на трех ногах.

Я почему-то вспоминаю подбитую мной летающую машину, ту, которую без моего описания нарисовал в блокноте Кузьмич.

«Двадцать шесть раз ты горел, Зощенко. Сорок пять контузий у тебя…»

Нашу «Рысь» выволок из-под завала тяжелый «ИС-7». Нас у Кузьмичом достали за минуту до того, как в горящем танке начали рваться снаряды. Прохоров и Шаламов остались внутри.

«Погибает в бою, потом возрождается… Как чистый лист… Такой же молодой…»

Мне нечем заняться.

- Ты мне дай почитать книжку-то, ладно? – говорю я.

- Сказал же – дам! – опять сердится Силуянов.

- И если там про клонов что-нибудь будет, ты мне скажи.

- Да нет там никаких клоунов!..

Я отворачиваюсь лицом к стене. Лежу и думаю о разном.

У меня много времени.

Целый месяц.

И даже больше.

* * *

После выписки я получаю с доктора свои сэкономленные наркомовские, добываю две банки тушенки и сразу отправляюсь в ангар.

Кузьмич встречает меня недобро, смотрит с подозрением, осторожно. Я показываю ему аптекарскую банку с водкой, громыхаю сложенными в карман консервами. Он молча сторонится, пропускает меня в каморку.

Садимся.

Опять Кузьмич достает огурцы. Поразмыслив, пожавшись, вынимает из ящика солёное, чуть подкопченное сало.

Так ни слова ни говоря, открываем консервы, режем хлеб и прочий харч, разливаем по кружкам водку. Смотрим друг на друга. Чокаемся. Пьем.

- После первой не закусываю, - говорит вдруг Кузьмич и лыбится.

Я его не поддерживаю: беру прозрачный ломтик сала, кладу на тонкий кусок хлеба, сверху огурчиком накрываю. Щурюсь – эх, хорошо!

- Поговорить пришел? – спрашивает Кузьмич.

Киваю. Начинаю издалека:

- Я тут, пока лежал, с доктором своим поприятельствовал. Хороший человек, безотказный.

- Ну? – говорит Кузьмич.

- Навел у него справки. Насчет Шаламова, Юрки Тракториста и Димки Крылова.

- Ага, - кивает Кузьмич.

- Доктор говорит, такие к ним не поступали.

Я жду, что скажет Кузьмич. Он молчит, разливает водку. Его руки обожжены – так же, как и мои.

- Шаламов, Крылов и Прохоров поступили к соседям, - говорю я. – Через два дня после нашего боя. Все трое как бы с контузией. И как бы с потерей памяти. Отлежались два дня и были зачислены в строй.

- Интересно, как доктор это узнал, - бормочет Кузьмич.

- Это они? – спрашиваю я.

- А кто же еще.

- Клоуны?

- Клоны, - поправляет меня Кузьмич. - Только ты их больше не увидишь. А если бы даже и увидел, то они все равно тебя не вспомнят. Они сейчас всё заново начали. На новом месте.

Мы осушаем кружки. Кузьмич долго и вкусно закусывает, урчит аж, словно кот. Потом встает, выглядывает из каморки, запирает дверь. Включает свою аппаратуру, крутит вареньер, настраивается на какую-то негромкую музыку.

- Депеш мод? – спрашиваю я.

- Энигма.

Разливаем по третьей. Ждем, греем кружки в руках, сало посасываем, наслаждаемся уютом.

- Значит, поверил, - говорит Кузьмич. – Никому, надеюсь, не рассказывал?

- Нет. Нельзя, наверное.

- Нельзя. Нас таких человек пять по всему Полигону. Теперь вот шесть… Дурак я, что проболтался.

Музыка кончается. Веселый мужской голос начинает что-то говорить. Я невольно прислушиваюсь:

«… но нужен ли нам этот праздник? Что мы празднуем девятого мая? Победу? И чью же?..»

- О чем это он? - спрашиваю у помрачневшего Кузьмича.

Кузьмич встает, выключает радиостанцию. Не отвечает – не хочет, видимо, говорить на эту тему.

- Это ведь оттуда музыка? – спрашиваю. – Снаружи? С большой земли?

Он кивает:

- Да. Мы научились перестраивать радиостанции, чтобы принимать внешние сигналы.

- Вот, значит, что в том ящике было.

- То, да не то, - говорит Кузьмич. – Это мне американец посылочку переслал. Чтобы я одну новую штуковину собрал.

Он снимает промасленную мешковину с какого-то электронного устройства, похожего на осциллограф. Включает его, дает ему прогреться. Зовет меня:

- Садись ближе.

Я пересаживаюсь, смотрю в зеленовато-серый экран. Кузьмич возится с подвывающим прибором, крутит ручки, бормочет что-то про сбивающиеся настройки, плохую антенну и неустойчивый сигнал.

- И что будет дальше, Кузьмич? - спрашиваю я.

- Сейчас настрою, увидишь.

- Да я не про осциллограф твой… Что с нами всеми будет?..

На экране что-то происходит. Я вглядываюсь в светящиеся линии, угадываю очертания человеческого лица, чуть отодвигаюсь, чтобы лучше видеть.

- Враг пришел, - бормочет занятый Кузьмич. – Но эти дураки еще ничего не поняли. Так что скоро всё кончится. Полигон свою задачу выполнил.

- Что ты там бормочешь? – сказать честно, меня больше занимает живая картинка на экране осциллографа, чем слова Кузьмича.

- Да ты сам послушай…

Изображение на экране делается чётче – теперь можно даже буквы прочитать, закрепленные на стене позади человека: «Новости». Из треска и гула выделяется голос:

«…сведения о необычных летающих объектах поступили так же из Владивостока. Имеющейся информации пока недостаточно, чтобы делать какие-то выводы. Но местные жители связывают пожары и взрывы на военных складах с полетами светящихся шаров. Кто-то даже говорит о похищении людей…»

- Кончается твой срок, Зощенко, - говорит Кузьмич.

Я выпиваю водку, кладу тающий ломтик сала на язык. И задаю вопрос, который еще в санчасти не давал мне покоя:

- Если всё так, как ты говоришь… Зачем вообще надо было создавать этот Полигон? Неужели на большой земле до сих пор лучше наших танков ничего не придумали? Столько времени прошло – разве там другого оружия не появилось, мощного, нового?

- Оружие появилось, конечно, - говорит Кузьмич.

- Ну?! Так зачем надо было консервировать на Полигоне все эти танки? Они же, наверное, давно устарели. Клепали бы новые, готовились бы к войне миров!

Кузьмич смотрит на меня как на больного.

- Дурак ты, Зощенко. В самом деле не понимаешь или притворяешься?

Я смотрю на него, пьяными глазами хлопаю. Требую:

- Объясни!

Он подвигается ко мне:

- Да, Полигон – это такие консервы. Тут ты всё правильно понял. Только не танки в эти консервы закатали. Совсем не танки.

- А что же?

- Тебя и меня, Зощенко! – Кузьмич повышает голос, ладонью по столу хлопает. - Людей. Героев. Всех нас – воевавших. Таких как Шаламов, как Юрка Прохоров, как Димка Крылов. Это нас законсервировали, нас, а не танки!

- Зачем? – удивляюсь я.

- Да потому, что таких людей больше не делают, Зощенко, - Кузьмич перестает кричать, говорит тихо, устало и зло. - Танки там научились делать лучше, а вот людей – нет. Я шестьдесят лет слежу, что на большой земле происходит. Сердце кровью обливается, а я слушаю это грёбаное радио и всё жду, когда же нас, наконец, выпустят... – Он сжимает кулаки. – Вот что я тебе, Зощенко, скажу. Не осталось больше настоящих людей. Были они еще какое-то время – после нас. Но потом тоже сгинули. Так что мы – последние. Мы - консервы…