Команданте Че-хов
Глава 1
«Команданте, мне жаль…»
Феликс Родригес, агент ЦРУ
«Дорогие старики! Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь. Около десяти лет тому назад я написал Вам другое прощальное письмо. Насколько помню, тогда я сожалел, что не являюсь более хорошим солдатом и хорошим врачом; второе уже меня не интересует, солдат же из меня получился не столь уж плохой. В основном ничего не изменилось с тех пор, если не считать, что я стал значительно более сознательным, мой марксизм укоренился во мне и очистился. Считаю, что вооруженная борьба — единственный выход для народов, борющихся за своё освобождение, и я последователен в своих взглядах. Многие назовут меня искателем приключений, и это так. Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту. Может быть, я попытаюсь сделать это в последний раз. Я не ищу такого конца, но он возможен, если логически исходить из расчета возможностей. И если так случится, примите мое последнее объятие. Я любил Вас крепко, только не умел выразить свою любовь. Я слишком прямолинеен в своих действиях и думаю, что иногда меня не понимали. К тому же было нелегко меня понять, но на этот раз — верьте мне. Итак, решимость, которую я совершенствовал с увлечением артиста, заставит действовать хилые ноги и уставшие лёгкие. Я добьюсь своего. Вспоминайте иногда этого скромного кондотьера XX века. Поцелуйте Селию, Роберто, Хуана-Мартина и Пототина, Беатрис, всех.
Крепко обнимает Вас Ваш блудный и неисправимый сын Эрнесто».
Командир Армии национального освобождения Боливии Эрнесто Гевара де ла Серна, более известный как «Че», помнил своё письмо родным от первой до последней буквы. Армия изначально была невелика, а после нескольких месяцев изматывающих боёв с правительственными войсками и рейнджерами к октябрю 1967 сократилась до полусотни бойцов.
Сегодня, 9 октября Че вспоминал то письмо последний раз. Избитый, раненый с простреленной в бою ногой – всё что могли и захотели ему предложить враги от боли: таблетку аспирина и кисет табака. Курить хотелось по страшному, пришлось даже дать в морду одному из боливийских офицеров, решившему забрать у Че его трубку на сувенир. Руки у коменданте были связаны, бить врага пришлось головой в лицо.
Где-то там вращались шестерёнки его ближайшей судьбы. Расстреляют на месте? Отправят на американскую базу для допроса?
За стеной возникло какое-то оживление. Послышались шаги. В комнату вошёл ЦРУшник из кубинских эмигрантов. За его плечом маячил армейский сержант с винтовкой.
«Вот и всё», - понял Че.
- Команданте, мне жаль… - ЦРУшник вздохнул и развёл руками.
Он вышел. Боливиец-сержант остался.
- Я знаю, ты пришёл убить меня.
- За моих погибших друзей, - Сержант поднял винтовку и тщательно прицелился. Руки у него дрожали.
- Стреляй. Сделай это. Стреляй в меня, трус! Ты убьёшь мужчину!
Первый выстрел – в ноги, второй в живот, еще несколько в тело. Маскируют убийство под гибель в бою, сквозь боль последних секунд понял Че Гевара. И последний, пятый - в грудь, он остановил сердце команданте.
Глава 2
Команданте закашлялся. Тяжело и надсадно – астма особо преследовала его в последние дни перед смертью. Перед смертью? Эрнесто открыл глаза. Он был жив. Он? Тело ощущалось не до конца своим. Мокрота поднялась из груди и забила горло. Он сел на диване, плед, прикрывший ноги, упал на пол. Команданте нашарил платок в кармане, выкашлял на него мешавшуюся мокроту – платок окрасился кровавыми сгустками. В теле разливалась противная слабость. Он собрался с силами и встал. Огляделся – это было что угодно, но не та глинобитная школа-развалюха, где он только что встретил свою смерть. Светлая и просторная добротно обставленная комната в доме, где достаток прописался давно и надолго. Мебель старомодная, книжные шкафы до самого потолка, обитые оливковым штофом стены, никаких следов электричества – керосиновые лампы и свечи. Стол, заваленный бумагами. Че Гевара всмотрелся – не латиница, такие буквы он встречал у русских товарищей. Свежий журнал со старинной орфографией раскрыт на начале какого-то произведения. «Антон Чехов. Мужики» - прочитал Че Гевара. Команданте вчитался, сильно напрягая глаза.
«Мужик. Да, жить с ними было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания. Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет и неоткуда ждать ее. Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, нечестны, нетрезвы и сами бранятся так же отвратительно; самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит «ты» и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?»
Какие знакомые мысли. Во время его странствий по Латинской Америке он постоянно сталкивался с таким. Че закрыл журнал взглянуть на обложку «Русская мысль», апрель 1897 года.
Часы на стене задышливо пробили полдень. В дверь забарабанили снаружи кулаками.
- Антон! Ты там заснул, что ли? Выйдешь к обеду? – Звонкий женский голосок вопрошал из коридора.
- Я… устал… хочу отдохнуть… - язык бодро выталкивал слова чужого языка.
- Хорошо, братец, отдыхай.
Шаги удалились.
Команданте подошёл к зеркалу и взглянул на себя. Уставшие глаза раздражительного человека. Привлекательное лицо, которое не портила клочковатая бородка с лёгкой проседью, зачёсанные назад каштановые волосы, широкие плечи, высокий рост, несколько скрадываемый сутулостью.
Команданте подошёл к письменному столу. Несколько написанных, писем лежали поверх остальных бумаг. Он всмотрелся, но рукописные буквы расплывались. Че машинально обхлопал карманы халата. В нагрудном кармашке нашлось искомое – пенсне на тонком шёлковом шнурке. Кое-как Че Гевара нацепил его на нос. Вот теперь письма можно прочесть.
«А. С. Суворину.
1 апреля 1897 г. Москва.
Доктора определили верхушечный процесс в легких и предписали мне изменить образ жизни. Первое я понимаю, второе же непонятно, потому что почти невозможно. Велят жить непременно в деревне, но ведь постоянная жизнь в деревне предполагает постоянную возню с мужиками, с животными, стихиями всякою рода, и уберечься в деревне от хлопот и забот так же трудно, как в аду от ожогов. Но всё же буду стараться менять жизнь по мере возможности, и уже через Машу объявил, что прекращаю в деревне медицинскую практику. Это будет для меня и облегчением, и крупным лишением. Бросаю все уездные должности, покупаю халат, буду греться на солнце и много есть. Велят мне есть раз шесть в день и возмущаются, находя, что я ем очень мало. Запрещено много говорить, плавать и проч., и проч.
Кроме легких, все мои органы найдены здоровыми, все органы; что у меня иногда по вечерам бывает импотенция, я скрыл от докторов.
До сих пор мне казалось, что я пил именно столько, сколько было не вредно; теперь же на поверку выходит, что я пил меньше того, чем имел право пить. Какая жалость!
Автора «Палаты № 6» из палаты № 16 перевели в № 14. Тут просторно, два окна, потапенковское освещение, три стола. Крови выходит немного. После того вечера, когда был Толстой (мы долго разговаривали), в 4 часа утра у меня опять шибко пошла кровь.
Мелихово здоровое место; оно как раз на водоразделе, стоит высоко, так что в нем никогда не бывает лихорадки и дифтерита. Решили общим советом, что я никуда не поеду и буду продолжать жить в Мелихове. Надо только покомфортабельнее устроить помещение. Когда надоест в Мелихове, то поеду в соседнюю усадьбу, которую я арендовал для братьев, на случай их приезда.
Ко мне то и дело ходят, приносят цветы, конфекты, съестное. Одним словом, блаженство.
Я пишу уже не лежа, а сидя, но написав, тотчас же ложусь на одр свой.
Ваш А. Чехов.
1 апреля 1897 года.
Пишите, пожалуйста, умоляю.»
Что такое чахотка Че Гевара знал, сам в прошлом врач. Будущую судьбу русского писателя и драматурга Антона Чехова он тоже знал – смерть от чахотки через семь лет. В самый канун первой русской революции. Через год, в Минске пройдёт первый съезд русских социал-демократов. Но настоящее создание партии случится в Лондоне, на втором съезде летом 1903 за несколько месяцев до смерти Чехова.
Внутри Че всё бушевало – иметь реальный шанс принять участие в величайшей революции двадцатого века и не дожить до неё… Есть ли шанс излечиться или хотя бы затормозить процесс? Первые по-настоящему действенные лекарства против туберкулёза появились только в середине сороковых годов. Значит, остаётся только местность с сухим чистым воздухом – Швейцария, Лазурный берег, Крым… Кавказ. Свежий воздух, моцион и усиленное питание – вот всё, что всерьёз может предложить современная медицина для борьбы с туберкулёзом. Или, как её называют здесь, в России, где оказалось сознание Че Гевары, чахотка. Всё это прекрасно, но всё это – лишь поддерживающая терапия. Команданте усиленно рылся в своей врачебной памяти… В своём врачебном прошлом его больше интересовала астма, которой страдал он сам, и проказа, лечению которой он мечтал посвятить всего себя на заре туманной юности.
Туберкулин, который немецкий микробиолог Кох, первооткрыватель возбудителя туберкулёза, получил несколько лет назад из мёртвых бацилл, оказался годен лишь для диагностики туберкулёза на ранней стадии. Инъекции ртути, свинцовый сахар и другие экзотические «лекарства» конца девятнадцатого века… нет, такие эксперименты над своим новым организмом Че Гевара производить был не готов. На границе сознания мучительно билось какое-то название. Почти хирургическое… Есть! Он вспомнил!
Команданте макнул перо в чернильницу, чтобы записать всплывшее наконец в мозгу сочетание - «искусственный пневмоторакс». Пальцы послушно выводили русские буквы, почерк, судя по неотправленному пока письму Чехова своему издателю Суворину, был почти идентичен оригиналу. Что же им рассказывали про этот метод на лекциях по медицине?
Предложен итальянским врачом Форланини лет пятнадцать назад. Значит, к сегодняшнему дню сам метод уже достаточно наработан, чтобы без особого риска для жизни подвергнуть себя этому варианту лечения. В ходе операции в грудную клетку вводится воздух или нейтральный газ – лёгкое схлопывается или коллапсирует, полости туберкулёзного распада в нём уменьшаются, распространение токсинов уменьшается, запускаются регенерационные процессы. Очаги туберкулёзного поражения заизвестковываются. В голове постепенно складывался план предстоящих действий.
Глава 3
Команданте вышел к ужину. Братья и сёстры, делившие с ним Мелихово, были удивлены произошедшей в Чехове перемене. Куда делась его постоянная сутулость? Накопившаяся раздражительность? Антон Павлович был полон внутренней энергией. Казалось воздух вокруг него был наэлектрелизован и слегка потрескивал, как перед сгущающееся грозой.
- Друзья мои, болезнь более не позволяет мне вести прежний образ жизни. Я намерен всерьёз озаботиться кардинальной поправкой своего здоровья.
- А как же твоя врачебная практика? – Маша смотрела на старшего брата широко открытыми от изумления глазами.
- Временно приостановлю. Попечительский совет также обойдётся пока без меня. К тому же не хочу быть ходячим источником туберкулёзной заразы.
- Погоди, а школа в Новосёлках? Надо закончить разработку проекта, договариваться с подрядчиками, закупать материалы…
Команданте встал и поцеловал Машу прямо в пробор на русой макушке.
- Машенька, душа моя, я верю в тебя. Ты справишься. Братья помогут.
- А ты?
- А я – в кумысолечебницы в заволжские степи. Но перед этим надо заглянуть в Москву.
- Ты же терпеть не можешь кислое молоко. К тому же кобылячье!
- Чтобы справиться с чахоткой, я готов даже лук в окрошке есть.
За столом хохотнули. Родственники знали лютую нелюбовь Антона Павловича к изобилию лука.
- Ты умрёшь со скуки в этом своём Заволжье, - не сдавалась Маша.
- Буду читать, авось не помру.
- Не смеши меня, ты не читатель, ты писатель, - Маша засмеялась серебряным колокольчиком.
- И не читатель, и не писатель. Врач. Доктор.
- Доктор Чехов.
Семья приняла его планы. А был ли у них выбор? Команданте в его прошлой революционной жизни отличала стальная воля. В Мелихово закипели сборы. Всё это время Команданте не вылезал из кабинета, перечитывая письма многих своих корреспондентов, друзей и знакомцев. Он хотел, как можно полнее составить понимание своего положения в это новом для него старом мире. Мире, когда до его собственного рождения оставалось ещё лет тридцать. Пару раз его серьёзно накрывал кашель с кровохарканьем.
Перед самым отъездом Команданте отвёл Машу в сторону.
- Я очень виноват перед тобой, сестричка.
- Антон, Господь с тобой, что ты несёшь?
- Помнишь, ты рассказала мне, что Левитан признался тебе в любви?
Сердце Марии Павловны вздрогнуло, сбилось с такта, пропустило пару ударов…
- Ты сказал тогда, кажется, что Левитану нужны женщины бальзаковского возраста…
- Я хотел оберечь тебя от страданий… Но, кажется, переосторожничал и оберёг тебя от счастья. Ещё не поздно всё исправить. Поверь.
Маша подняла на брата глаза, в уголках которых предательски дрожали хрустальные слезинки.
Глава 4
Телеграмму в Москву он отправил ещё со станции Лопасня. Знакомый телеграфист отбил сообщение в Москву Гиляровскому без очереди.
Станционный колокол ударил раз… другой… третий… Паровоз гукнул, зашипел паром, словно гигантский рассерженный кот. Лязгнули вагоны сцепками. Потянулись за окном подмосковные пейзажи. Сперва дальние. Затем и ближние. Пригородный поезд вкатился на перрон Курского вокзала.
«Зачем знать географию, извозчик и так довезёт» - писал когда-то драматург Фонвизин на излёте восемнадцатого века. Двести лет прошло, ничего не изменилось. И триста пройдёт, ничего не изменится…
Извозчик отвёз господина в пенсне и мягкой шляпе к «Эрмитажу». Скромное наименование «трактир» уже давно никого не могло обмануть. Ресторан Люсьена Оливье на углу Петровского бульвара и Неглинного проезда давно был облюбован столичной богемой. Здесь любили бывать Тургенев, Достоевский, Римский-Корсаков, Чайковский играл здесь свою свадьбу с Антониной Милюковой. Но сегодня господина в пенсне и мягкой шляпе ждал здесь другой известный москвич: «король репортажа» Гиляровский. Швейцар, основательный и роскошный, как адмирал императорского флота, услужливо распахнул Команданте входную дверь
Че Гевара, он же Антон Палыч Чехов, оставив верхнюю одежду, шляпу и трость на попечение гардероба, ступил в белоколонный зал, с отдельными кабинетами, обилием зеркал и позолоты по стенам – роскошь дворцовой отделки. В общем зале стоял лёгкий гомон – время обеда: проевшиеся баре соседствовали с чопорными и строгими биржевыми маклерами, купеческие сынки, сменившие недавно поддевки и смазные сапоги на смокинги и штиблеты. К гостю уже спешил официант, нет, половой в белой рубахе голландского полотна, подпоясанной шёлковым плетёным пояском.
- Господин Чехов, вас уже ждут… - половой проводил Команданте в один из отдельных кабинетов.
Король репортажа поднялся навстречу известному беллетристу и заключил его в свои медвежьи объятия бывшего бурлака и борца.
Гиляровский взял на себя смелость и заказал им обоим для начала знаменитого «оливье». Этот салат Команданте уже пробовал в своей прошлой жизни. В 1960-м он был с визитом в Москве, Пекине и Пхеньяне. И потом ещё дважды заезжал в СССР – в 1962 и 1964-м. Помимо «оливье» заказали дюжину устриц, белое полусладкое «рейнское», цыплёнка а-ля-Брош. К удивлению Команданте, нынешний "оливье" существенно отличался по вкусу и составу от того, чем его потчевали хозяева Советской страны.
Как водится у русских, сперва поговорили о погоде, о природе, о здоровье… и только за кофе с ликёром Команданте перешёл к главной цели своей встречи с Владимиром Гиляровским.
- Владимир Алексеевич, нужны ваши связи в полиции…
- Антон Палыч, душа моя, что приключилось? Вытащили кошелёк в поезде? Нарвались на мошенников?
- Нет, нет, друг мой. Меня интересует судьба одного ссыльного…
- Уголовника? Душегуба?
- Политического.
Гиляровский в крайнем изумлении посмотрел на своего визави.
- Не замечал за вами прежде интереса к политике.
Команданте развёл руками.
- Если не интересоваться политикой, рано или поздно она начнёт интересоваться вами.
Гиляровский хмыкнул.
- Изрядно сказано, друг мой. Впрочем, вы признанный мастер слова. Один из лучших в отечественной словесности.
- Меня интересует один из петербургских социал-демократов. Владимир Ульянов.
- Уж не братец ли Александра Ульянова, несостоявшегося цареубийцы? Дело Второмартовцев…
Команданте утвердительно кивнул. Гиляровский наморщил лоб, погонял вилкой одинокую горошинку по своей тарелке.
- Это, батенька, не к полиции, а в охранное отделение… А к чему он вам?
- Задумал драму из жизни революционеров.
- Так и искали бы народовольцев. А эти… социал-демократы – обычные болтуны.
Команданте мягко настаивал. Он понимал, что Гиляровскому не хочется возиться с этой «странной революционной публикой», и потом одно дело привычные контакты в криминальной полиции, а тут вопрос касался полиции политической. Команданте начал горячиться. Закашлялся. Промокнул платком губы… На этот раз обошлось без кровавых сгустков.
Гиляровский вздохнул и пообещал навести справки.
***
«Новое время». Надежда нашей литературы А.П. Чехов решил повторить успех «Острова Сахалин» и совершить новое путешествие в глубь ссыльно-каторжной Сибири. И познакомить читателя нашего с бытом как коренных обитателей тех краёв, так и с пришлым населением, занесённым туда прихотью судьбы и приговором российской фемиды…»
«Московские ведомости». Идея беллетриста Чехова отправиться в Сибирь, чтобы ознакомить своих почитателей с жизнью и судьбами государственных преступников возбудила широкий интерес в среде либералов и недоброжелателей старинных установлений государства Российского. Что возбудило интерес модного литератора в судьбах тех, кто посягает на основы самодержавия? Не станут ли очерки господина Чехова клеветой и карикатурой на нашу жизнь? Не возбудят ли они сочувствия к людям преступившим Законы Империи?»
«Курьер». Прогрессивная общественность не может не приветствовать интерес лучших умов страны к судьбе ввергнутых в узилища подданных Империи, желающих благодетельных перемен для всех угнетённых и эксплуатируемых классов России. Тех горячих сердец, что по приговору суда оказались в пустынных и отдалённых районах страны, отвергнутые от активной общественной деятельности. Редакция и многие сторонники прогресса и процветания страны с надеждой ждут рассказа известного российского писателя А.П. Чехова об истинном положении дел «во глубине сибирских руд», подобного тому, каков был сделан им в «Острове Сахалин».
Глава 5
Карандаш царапал бумагу. Команданте устроился в плетёном кресле на верхней открытой палубе парохода «Москва», неторопливо шлёпавшего плицами по воде от Красноярска за Минусинск и дальше к югу по Енисею. Где-то в подпалубных недрах басовито гудела двухсотсильная паровая машина. Команданте не сдавался, продолжал писать свои путевые заметки. Помогал и проштудированный за дни дороги «Остров Сахалин» и собственный опыт записок о путешествии на мотоцикле по дорогам Южной Америки от Чили на юге континента до Венесуэлы на севере.
«Холодная равнина, кривые березки, лужицы, кое-где озера, да пустынные, унылые берега притоков Оби - вот и всё, что удается памяти сохранить от первых двух тысяч верст. Обь переехали мы на лошадях. И там уже взял я на станции билет до Красноярска. Окрестности Западно-Сибирской железной дороги поразительно однообразны: степь, да степь. Глухая степь. Голая степь… Ни жилья, ни городов. Одни только редкие деревни. Изредка лес. А так всё степь. Бесконечная, бескрайняя, тягучая и унылая, как песни местных татар и извозчиков. Степь и небо – вот всё, что видел я на протяжении трёх дней из окна своего вагона. Зато воздух степной чрезвычайно хорош для моих чахоточных лёгких. Сухой, пахнущий крепкими местными травами, напоёнными жаром солнца и холодом лунных ночей. Дышится им легко – совсем не то, что влажным петербургским или едким московским воздухом. Красноярск красивый интеллигентный город; в сравнении перед ним Томск свинья в ермолке и моветон. Улицы чистые, мощеные, дома каменные, большие, церкви изящные. Я согласился бы жить в Красноярске. Не понимаю, почему здесь излюбленное место для ссылки. На другом берегу совсем уж Кавказские горы, такие же дымчатые, мечтательные... Енисей широкая, быстрая, гибкая река; красавец. Итак, горы и Енисей — это первое оригинальное и новое, встреченное мною в Сибири. И горы и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитое. В Красноярске пришлось мне оставить удобства железнодорожного вагона первого класса и пересесть на пароход Москва», курсирующий до Минусинска. Минусинск и его округ, как говорят, в этой местности лучшие и по превосходному климату, и по дешевизне жизни. Юг Минусинского округа даже прозвали «местной Италией». Отсюда, с Енисея начинается та оригинальная, величавая и прекрасная природа, которую боготворят инородцы, уважают наши беглые, и которая со временем будет служить неисчерпаемым золотым прииском для сибирских поэтов. Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Волге человек начал удалью, а кончил стоном, который зовется песнью; яркие, золотые надежды сменились у него немочью, которую принято называть русским пессимизмом, на Енисее же жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам, детям упадочного буржуазного века, и во сне не снилась.
Так, по крайней мере, думал я, стоя на борту парохода, скользящего среди широкого Енисея, и с жадностью глядя на его воду, которая со страшной быстротой и силой мчится в суровый Ледовитый океан. В берегах Енисею тесно. Невысокие валы обгоняют друг друга, теснятся и описывают спиральные круги, и кажется странным, что этот силач не смыл еще берегов и не пробуравил дна. На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том - горы, напомнившие мне о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные. Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега! Много у меня было разных мыслей, и все они путались и теснились, как вода в Енисее, и мне было хорошо... Вспоминал я прошлый свой проезд в этих краях на Сахалин, который довелось мне проделать в собственном тарантасе. Что за убийственная дорога был тогдашний Сибирский тракт?! От Тюмени до Иркутска я сделал на лошадях более трех тысяч верст. От Тюмени до Томска воевал с холодом и с разливами рек; холода были ужасные, на вознесенье стоял мороз и шел снег, так что полушубок и валенки пришлось снять только в Томске в гостинице. Что же касается разливов, то это казнь египетская. Реки выступили из берегов и на десятки верст заливали луга, а с ними и дороги; то и дело приходилось менять экипаж на лодку, лодки же не давались даром— хорошая обходилась пуда крови, так как нужно было по целым суткам сидеть на берегу под дождем и холодным ветром и ждать, ждать... От Томска до Красноярска отчаянная война с невылазною грязью. Боже мой, даже вспомнить жутко! Сколько раз приходилось починять свою повозку, шагать пешком, ругаться, вылезать из повозки, опять влезать и т. д.; случалось, что от станции до станции ехал я 6—10 часов, и на починку повозки требовалось 10— 15 часов каждый раз. Еле-еле доползли мы в тот раз до Красноярска и два раза починял свою повозку; лопнул сначала курок — железная, вертикально стоящая штука, соединяющая передок повозки с осью; потом сломался под передком так называемый круг. Никогда в жизни не видывал такой дороги, такого колоссального распутья и такой ужасной, запущенной дороги. Но миновало чуть более пяти лет, и прогресс изменил всё. Прогресс и созидательный труд сотен. Тысяч простых рабочих и крестьянских людей, прокладывавших сей железный путь среди местности дикой и девственной, борясь с гнусом и прочими кровососами, охочими до крови простого человека труда, силами, потом и кровью которого создаются все богатства сегодняшнего мира. А что будет спустя двадцать лет? Воистину мы с вами увидим небо в алмазах.
Я доволен и благодарю судьбу, что он дал мне силу и возможность пуститься в это новое путешествие... Многое я видел и многое пережил, и все чрезвычайно интересно и ново для меня не как для литератора, а просто как для человека. Енисей, тайга, станции, ямщики, дикая природа, дичь, физические мучительства, причиняемые дорожными неудобствами, наслаждения, получаемые от отдыха,— все, вместе взятое, так хорошо, что и описать не могу.»
За спиной деликатно кхекнули. Команданте отвлёкся от писанины и повернулся. Немолодой капитан, больше похожий на купца-старообрядца с окладистой бородой, нежели на «речного волка», щёлкнул крышкой карманных часов.
- Через четверть часа прибываем в Минусинск, сударь. Вы точно решили сойти с борта?
- Багаж собран и ждёт в каюте, - ответил Команданте.
- Что ж, Антон Палыч, я пришлю матроса помочь сгрузить ваши вещи на берег.
- Буду признателен. С оставшейся частью пути не должно возникнуть проблем?
- Местные издавна занимаются извозом. Бог даст, довезут без всякого ущербу для здоровья и багажа. Полсотни вёрст – делов-то: пару дней и будете на месте.
Капитан откланялся и вернулся в рубку, пришло время отдавать распоряжения к манёвру перед швартовкой. Коменданте сложил исписанные листы в конверт, отправит потом с почты Суворину в исполнении обещания путевых очерков с дороги, и спустился в каюту. Пароход басовито свистел, шлёпал колёсами по воде, подгребая к минусинскому дебаркадеру.
Глава 6
Капитан «Москвы» оказался прав. (Впрочем, с чего бы ему ошибаться?) Два дня над ямщиком – сибирячком-хитрованом средних лет, стриженным «в скобку» и его барином-пассажиром измывался местный гнус и комарьё. Команданте мазал себя одеколоном, яростно хлопал ладонями по телу на малейший комариный писк, окуривал себя из самодельного дымокура едким белёсым дымом от тлеющей травы, сорванной в придорожье – не помогало ничего. Это было похуже, чем когда он партизанил на Кубе – хотя там «хехен» кровососят круглогодично без перерыва на зиму, лишь бы было тепло и пасмурно. Некоторое облегчение Команданте испытал на ямщицкой станции во время ночёвки, после того, как отмахал на наёмном тарантасе двадцать лишним вёрст от Минусинска. Даже лошади, доведённые гнусом до нервного изнеможения, то фыркали, то принимались яростно молотить по крупам хвостами, пытаясь согнать с себя этот комарятник.
Возница увесисто сидел на козлах и только для вида, казалось, держал в руках вожжи. Лошади неслись вперёд сами. Возница лишь изредка для верности подогревал их рвение своим кнутом.
- Гай! Шевель, бычок-батюшко! Что б тебя язвило! Что б тебя пятнало!
Команданте дотронулся до его плеча.
- Доберёмся сегодня, любезный? Или в лесу ночевать? Зажрут ведь комары заживо?!
- Должны добраться, барин. А комары, что… ежели по сю пору не сожрали. То и дальше не сожрут…
- Твои бы слова да Богу в уши.
Оба: седок и возница рассмеялись от души.
- Весёлый ты, барин. Легко с тобой ехать. Ты по какой надобности едешь? По казённой, али так шляешься?
- По собственному интересу. Хочу посмотреть, как ссыльные живут в ваших краях.
- А чего им не жить? Государь им по восьми рубликов в месяц на прожитие даёт. За такую деньгу, как сыр в масле можно кататься.
- Но ты вот с меня за дорогу два рубля с гривенником взял. За два дня заработал. А сколько за месяц выручить можно?
- Так то не всё мне в карман, мил человек. Лошадкам сена да овса купить, экипажи в исправности держать: летом этот вот тарантас, зимой – сани-кошёвку. И потом два рубля с гривенником это я Минусинска до Шушенского возьму, а обратно нередко приходится порожняком ехать. Вот сам и считай, сколько выходит.
- А ты сам с Шушенского?
- С него, батюшка.
- Большое село?
- Немалое, мил человек. Богатое. Тыща человек с четвертью. Церква своя, школа, волостное правление у нас стоит, земский заседатель имеется. Тюрьма, опять же.
- Ну как в Сибири да без тюрьмы?
- Шуткуешь, барин?
- Шуткую, братец. А что ещё в твоём Шушенском имеется?
- Кузня есть. Портняжная мастерская имеется. Сапожная мастерская. Две мельницы, Семь амбаров хлебных. Торговлишка налажена своя: семь лавок купецких, два кабака.
- А больница?
- Больницы нет.
- Ну, хоть фельдшерский пункт? На тысячу с гаком человек?
Возница почесал затылок:
- И фершалского пункта нет.
- Да как же лечитесь вы, ежели заболеете?
- Бабки заговоры знают. Травку заваривают, да с уголька воду дают попить.
- И помогает?
- Кому помогает, а кто и помирает. Тут как Господь рассудит. А пошто про больницу выспрашиваешь?
- Так доктор я.
- Эвон! Больницу завести у нас хочешь?
- Это уж как доведётся. Так-тоя с одним человеком повидаться хочу, да поглядеть на ваше житьё-бытьё.
- Чудно говоришь, барин. Только за поглядом ты тыщу вёрст от Москвы отмахал?
- Выходит так.
Возница покрутил головой, буркнул под нос себе в бороду, что-то матерное, да сплюнул густой слюной на дорогу.
- И много народу в Шушенском, как ты извозом промышляют? – Продолжал интересоваться Команданте.
- Да пара человек ещё. В основном людишки на земельке робят. Крестьянствуют.
Возница вновь щёлкнул кнутом:
- Гай-гай! Шевели копытом, подмахивай хвостом, что тебя ядрило!
Лошадки прибавили хода. Но от досаждавшего вознице и пассажиру комарятника это не спасло.
- А лихие люди не шалят на дорогах?
- У нас нет. Минусинск рядом. Дальше на восток случается – варнаки гуляют, пошаливают, места там совсем глухие.
Команданте осмотрелся – по сторонам от наезженной дороги всё тянулась тайга. Тянулась всплошную – лес без просвета.
- И докуда тут эти леса?
- Один Господь знает, мил человек. Ни конца, ни краю не видать.
- На сотни вёрст?
- А может, и на тысячи. Кто ж их считал? Что и кто в тайге, никому незнамо, окромя Господа Бога. А вот зимою случается, что приезжают через тайгу из далекого севера за хлебом какие-то неведомые люди на оленях.
- И лес до самого села?
- Нет, барин, повырубили вокруг села на пару вёрст. Так что, как тайга кончится, так и Шушенское вскоре.
- А как скоро она кончится?
Извозчик глянул вперёд. Указал кнутовищем на поросшую лесом горушку.
- Вот за той горкой будет ещё одна, а там - и Шушенское наше.
Команданте запасся терпением. Впрочем, за весь проделанный путь ему было к терпению не привыкать.
Глава 7
Двадцатисемилетний чуть полноватый невысокий молодой человек, румяный от загара с большой залысиной на лбу, сидел за письменным столом в снятой им половине большого крестьянского дома, где ему предстояло провести все три года своей сибирской ссылки. Вся комната была завалена книгами: книги были на самодельных полках, сколоченных хозяином, на столе, на двух из четырёх стульев, на подоконниках, даже на полу…
Молодой человек отхлебнул горячего крепкого и сладкого чаю из стакана в медном подстаканнике, макнул перо в чернильницу и продолжил писать маменьке. Перо скрипело по бумаге, чуть брызгаясь крохотными чернильными пятнами.
«Шу-шу-шу – село недурное. Большое, в несколько улиц, довольно грязных, пыльных – всё как быть следует. Стоит в степи - садов и вообще растительности нет. Правда, лежит оно на довольно голом месте. Окружено село… навозом, который здесь на поля не вывозят, а бросают сразу за селом, так что для того, чтобы выйти из села надо сперва пройти некоторое количество навоза. Но невдалеке (версты полторы-две) есть «бор», как торжественно называют его местные крестьяне, а наделе – сильно повырубленный лесишко , в котором нет даже настоящей тени, зато много клубники. Лес этот не имеет ничего общего с сибирской тайгой, о которой я пока только слыхал, но не бывал в ней (она отсюда не менее тридцати – сорока вёрст). К Енисею прохода нет, но река Шушь течёт возле самого нашего села. И там можно купаться. На горизонте – Саянские горы или отроги их; некоторые совсем белые, снег на них едва ли когда-нибудь стаивает. Значит, и по части художественности кое-что есть, и я недаром сочинял ещё в Красноярске стихи: «В Шуше, у подножия Саяна…», но дальше первого стиха ничего, к сожалению, не сочинил!
Впрочем, насчёт этих гор я выразился очень неточно, ибо горы отсюда лежат верстах в пятидесяти, так что на них можно глядеть, когда облака не закрывают их… точь в точь, как из Женевы можно глядеть на Монблан. Единственные горы, на которые я пока здесь взбирался, на песчаные холмики, которые есть в так называемом «бору» - вообще здесь песку достаточною
Ты спрашиваешь, что потребно мне здесь кроме книг? Разве что – лайковые перчатки, если можно купить их без мерки (в этом я сомневаюсь). Никогда я их не носил, ни в Питере, ни в Париже, а в Шу-шу-шу хочу попробовать – нынче летом от комаров. На голову-то сетку наденешь, а рукам достаётся изрядно. Меня уверяли, что здешние комары прокусывают перчатки, - но я им не верю. Конечно, уж выбирать надо перчатки подходящие – не для танцев. А для комаров…»
В дверь стукнули с хозяйской половины.
- Владимир Ильич, тута к вам… посетитель… - в дверь заглянул хозяин Аполлон Зырянов
- Письмо написать или за консультацией?
- Ни то ни другое, - Зырянов потеребил пегую от седины бороду. – Приезжий с Красноярска.
«Неужели, кто-то из ссыльных товарищей? Глеб?» - квартирант отложил перо в сторону, чтобы не измарать чернилами уже написанных страниц.
- Так зови, не держи человека на пороге.
Зырянов обернулся в свою половину.
- Прошу, сударь, входите.
Хозяин посторонился, в горницу ссыльного вошёл, чуть сутулясь, высокий господин в пенсне с клочковатой бородкой, известный Владимиру по многочисленным фотографическим портретам в литературных журналах.
- Здравствуйте. Владимир Ильич…
- Господин Чехов?.. Антон Павлович… - ссыльный социал-демократ выглядел растерянным, но быстро постарался взять себя в руки, говорил он торопливо, проглатывая букву «р», словно катая камушки во рту, - Какими судьбами? Каким ветром занесло вас в наши края? Впрочем…
Ульянов повернулся к Зырянову.
- Аполлон Долмантьевич, не сообразишь нам с гостем чайку свежего… Ну, к чаю, чего там можно по скорому найти.
Хозяин кивнул и исчез на своей половине. Владимир подвинул гостю один из стульев, смахнув с него книги на ближайший подоконник. Стопка опасно накренилась, но удержалась от падения на пол.
- Так вот вы какой… Владимир Ульянов…
Гость пристально разглядывал ссыльного социал-демократа, посверкивая стёклышками пенсне.
- Предупреждая вопросы, Владимир Ильич, замечу, что заехал я к вам, собирая материалы для новой книги навроде «Острова Сахалина». Рабочее название «Сибирская ссылка», хотя, возможно, «Материк Сибирь» будет более удачным.
- Вы уж простите меня, Антон Павлович… До сих пор не могу поверить собственным глазам, - Ульянов схватил руку Чехова, сжал её крепко и принялся трясти, - но ваша «Палата номер 6», она вся перевернула меня при первом чтении. Надо же, - воскликнул я себе, - да ведь вся Россия наша – большая «палата номер 6»! Вот бы выломать все решётки на её окнах?! А ваш «Человек в футляре»…
Команданте разглядывал человека. которому суждено будет через каких-то двадцать лет перевернуть весь Старый мир поставить его на дыбы и свернуть на совершенно новый путь. Сейчас в 1897 году, здесь в Шушенском на краю Сибири он вовсе не выглядел таким. Хозяин с женой внесли пышущий жаром самовар и поднос с двумя стаканами в подстаканниках, тарелку с баранками, мисочку с колотым чуть синеватым сахаром, мисочку с вареньем…
- Угощайтесь, господа хорошие, не будем мешать…
Ссыльный на правах хозяина разлил по стаканам крепкий чай. Радушно указал на скромное угощение.
- Ну и как вам в ссылке, Владимир Ильич?
- Живу, почти как форменный дачник, разве что хозяйства своего нет. За восемь рублей – и стол, и кров, и стирка с починкой одежды.
- Восемь рублей? Как раз столько, сколько вам определено от государства?
- Именно так. Остальное зарабатываю трудом, - Владимир кивнул на груды книг по всей комнате. – Пишу статьи. Да знакомые с воли достали мне несколько переводов.
- И что переводите?
Ссыльный вытащил из одной книжной стопки довольно увесистый том.
- Вот… «Теория и практика тред-юнионизма», авторства английских историков Сиднея и Беатриссы Вебб.
- Знаете английский?
- Пока нет. Перевожу с немецкого.
- Перевод с перевода? Оригинально.
Ульянов развёл руками.
- Хорошо платят?
- Недурно. Тысячу рублей. Путаники эти англичане. Соглашатели.
- То есть, вы их взглядов не разделяете?
Ссыльный отрицательно мотнул лобастой головой в крапинках веснушек.
- Не разделяю. С такими революцию не сделаешь.
- А что же переводить взялись?
- Деньги нужны, - Владимир заливисто захохотал валдайским колокольцем. – Кое что удаётся добывать статьями – вам ли не знать, Антон Палыч, подённую литературную работу.
Коменданте хмыкнул.
- Иногда, крестьяне местные обращаются. Письмо написать или за советом по юридической части.
- Да, вы же, кажется, юрист?
- Товарищем присяжного поверенного был в Окружном суде в Самаре. В основном по крестьянским делам и мещанским. Кражи… Один подзащитный с железной дороги украл…
- Гайку? – Команданте усмехнулся, этот чеховский рассказ он помнил ещё из прошлой своей жизни, хоть и в переводе на испанский.
- Гайку? – Удивился было Владимир, но потом сообразил и расхохотался заливисто, - Нет, рельс.
В дверь деликатно стукнулись, и заглянул хозяин.
- Владимир Ильич, там к вам…заседатель местный.
- Зови.
Аполлон скрылся на своей половине. Ульянов успел предупредить гостя:
- Это мой местный цербер. Заместо станового пристава. Отвечает за ссыльных.
- Проверить пришёл, кто к вам прибыл?
- Скорее всего, телятину пришёл предложить. Его это заботит больше, нежели мои гости с воли. Он из зажиточных крестьян… Копейка к копейке, рублик к рублику…
В комнату вошёл местный заседатель. По одёжке вполне себе зажиточный крестьянин, разве что вместо кудлатой бороды – щегольские пышные усы под носом. Да и сам сверстник своего поднадзорного ссыльного. По выправке чувствовался отставной военный. И сразу зыркнул из-под кустистых бровей на Команданте.
- Поздорову вам, господа хорошие. Гляжу, Владимир Ильич, гость у вас? Кто таков, откуда?
- Чехов, Антон Павлович, - отрекомендовался Команданте, - Литератор, врач…
- Читали-с, читали-с ваши произведения.
- Господин Чехов интересуется современным бытом ссыльно-поселенцев, дорогой Симон Афанасьевич.
- Ну, это не возбраняется. А я насчёт телятинки, Владимир Ильич. Завтра буду телёнка резать. Вам сколько мяска? А может чего из потрохов?
- Печёнки я бы взял, а об остальном с хозяином моим договаривайтесь. – И уже к Команданте, - а то за неделю баранина уже приелась.
Команданте хмыкнул – богато живут сибирские крестьяне. Мясо на столе каждый день. В европейской части, там, за Уралом. Как он уже успел узнать, дела обстояли не столь радужно. Там основным блюдом была картошка, да каша, изредка забелёные молоком. Мясо даже у середняков – по большим праздникам. Впрочем, как он уже обратил внимание, ссыльный не в бедняцком доме жил. Хозяйство у Зыряновых было крепкое. Богатое.
- Добро, - заседатель ухмыльнулся в усы и повернулся к приезжему, - надолго к нам, господин писатель?
- Дня на три. Осмотрюсь тут у вас. А потом дальше.
- Ночевать-то есть где? Уже договорились с кем?
- Пока нет. Буду чрезвычайно признателен, если подскажете.
- Что ж не подсказать. Можно и у меня. Семья большая, но потеснимся, отдельную светёлку отведём. Возьму недорого. По двадцати копеек за день. А ежели с питанием, так ещё по гривеннику за день накинете – и добро. Ежели сумлеваетесь, спросите у Владимира Ильича, он первые несколько дней у меня стоял по прибытии, пока мы его к Зыряновым не определили.
Команданте посмотрел на Владимира. Тот кивнул головой.
- Да, пожалуй, что и неплохой вариант. Я попрошу Зырянова ваши вещи отнести к Симону Афанасьевичу.
- Значит, договорились, - Команданте вытащил из портмоне рубль и протянул бумажку заседателю.
- Вы как насчёт охоты, любезный Антон Палыч? – поинтересовался ссыльный.
- Я больше насчёт рыбалки, - с улыбкой ответил гость, вспомнив, как рыбачил вместе с Фиделем и Хемингуэем у берегов Кубы. - Но можно просто прогуляться в лесу подальше от досужих глаз и ушей. Поверьте, нам есть, что обсудить, Владимир Ильич.
Глава 8
На прогулку отправились после обеда. Должно быть со стороны невысокий, кругленький ссыльный и сутулящийся, словно стесняющийся своего высокого роста, и худой гость представляли из себя комическую парочку. «Чисто персонажи чеховского рассказа «Толстый и тонкий»… моего собственного рассказа», - подумал про себя Команданте и усмехнулся. Собеседники шли по главной улице села мимо крепких крестьянских домов, в некоторых из которых расположились торговые лавки, отмахивались сорванными веточками от досужего комарья. У одного из одноэтажных домов с открытой дверью толпился народ.
- Местный кабак, - заметил Владимир в ответ на любопытный взгляд, брошенный Команданте.
- Кабатчик, наверняка, главный богатей Шушенского? Прибыльное дело, как я поглажу.
- Прибыльное, но прибыль идёт в доход обществу.
- То есть? Какому обществу? Поясните, Владимир Ильич.
- Охотно, Антон Палыч. Странно, что вы кабацким делом не интересовались с вашим-то писательским опытом…
- Как-то не довелось…
- В Российской империи, как известно, винная монополия у государства. Желающие открыть кабак, покупают патент на право торговать водкой и прочими спиртными изделиями. В Шушенском, как и во многих других сибирских городах и сёлах кабаки принадлежат местным общинам, и весь доход от торговли «в разнос и в распив» идут на нужды общин – найм ямщиков, или общественных пастухов, ремонт дорог и церквей, содержание школ, поддержание в догляде кладбищ. Чистый доход может достигать тысячи рублей за год.
- Что пропито в общине, в общине и остаётся. Так выходит?
- Именно. Кстати, отменно сказано.
- Дарю. Можете пользоваться.
- Сочту за честь, - Владимир хохотнул.
- А кабатчик, неужели, он не имеет с этого никакой прибыли?
- Ему платит община. Она же и избирает кабатчика из числа местных жителей. Если кто-то пытается запустить руку в доходы общества, могут и не переизбрать на очередном общинном сходе.
- Да это социализм какой-то у вас тут выходит. В отдельно взятой общине.
Ульянов с удивлением взглянул на Команданте.
- Социализм? Никогда не смотрел на это явление с такой точки зрения… Действительно… У вас меткий писательский взгляд. Выходит, народники не так уж и не правы, видя следы социализма в сельской общине? – Владимир неожиданно яростно хлопнул себя по шее, где присосался и наливался кровью очередной комар, - Но возникает парадокс – чтобы община богатела, люди должны пить, как не в себя. А спившимся не будет дела до ухода за дорогами, содержания школ и найма ямщиков…
- Ваша правда, Владимир Ильич. Строить бюджет только за счёт продажи алкоголя – самоубийственно. Но он может оставаться существенным подспорьем, если держать потребление водки под общественным и государственным контролем.
- Людям надо дать иные занятия, кроме выпивки. Чтение, театр, музыку, инженерное творчество…
Они миновали околицу. Здесь уже приходилось тщательно выбирать, куда ставить ноги, чтобы не вляпаться в коровьи лепёшки. Но лес всё ещё маячил где-то вдалеке.
- Версту с гаком ещё прошагать до первых деревьев, - заметил Владимир.
- Вы, я вижу, довольны ссылкой?
- Всё не сахалинская каторга, дорогой Антон Палыч… Сами можете сравнить. Здесь я могу читать, писать, самостоятельно изучать языки. После немецкого принялся учить английский… Заниматься саморазвитием… Столько непрочитанного, неосмысленного: Бебель, Лафарг, Прудон, Либкнехт, Каутский… К тому же вскоре ко мне должна приехать … хм-м… невеста. Со своей матушкой. Возьмут хозяйство в свои руки, и я смогу весь отдаться работе, не думая о проклятых бытовых мелочах.
- Выходит, вас, Владимир Ильич, всё устраивает и бежать отсюда, чтобы готовить революцию вы не хотите?
Ссыльный социал-демократ аж споткнулся и едва не угодил сапогом в очередную кровью лепёху.
- Если это шутка, Антон Палыч, то злая…
- А если я вам скажу, Владимир Ильич, что лет через восемь-девять в России полыхнёт серьёзный бунт против самодержавия?
Ульянов остановился и вперил в собеседника пристальный взгляд.
- Вы или провокатор, во что я не могу поверить, или что-то знаете!
- Я не провокатор, Владимир Ильич. Поверьте. Я искренне сочувствую вашему делу освобождению рабочих и других угнетённых классов от капиталистического гнёта. Хотя провокаторов и шпионов вокруг вас, социал-демократов и социалистов-революционеров – хватает. Разве сами вы с товарищами по вашему «Союзу за освобождение рабочего класса» угодили за решётку не из-за провокатора агента охранки? Через сколько вас хлопнула охранка?
- Через четыре месяца… Вы и такие подробности про меня знаете?
- У меня, как у писателя весьма обширные знакомства в самых разных кругах. Просто надо знать, кого, как и о чём спрашивать.
- На чём же, позвольте спросить, основана ваша уверенность, что через несколько лет в Росси полыхнёт революция?
Команданте посмотрел на собеседника. Сказать правду – сочтёт сумасшедшим…
- Анализ наметившихся тенденций, товарищ Владимир. Капитализм вступает в свою финальную стадию империализма. Буржуазные империи почти закончили раздел мира. И появилось несколько молодых хищников, которые к этому разделу почти не успели.
- Кого же вы имеете в виду?
- Северо-Американские Соединённые штаты, Германию, Японию… Но если пока интересы Штатов лежат исключительно в их Западном полушарии, то интересы Германии и Японии – здесь в Европе, Африке и Азии. Война. Война империалистическая и станет тем локомотивом, что потащит за собой революцию.
Несколько минут они шли молча. Владимир переваривал только что услышанное. Наконец он задал свой вопрос.
- И с кем же предстоит воевать России?
- Полагаю, вы сами можете ответить на мой вопрос. Куда сейчас устремлены экономические и политические интересы Российской империи?
Ульянов потеребил задумчиво свою бородку.
- На Восток. Строительство транссибирской железнодорожной магистрали… Интересы Росси в Китае, северной его части. Все нынешние порты на русском Дальнем Востоке замерзают зимой… Интересы торговли и промышленности тербуют незамерзающих портов на Тихом океане, а их дать может только Китай.
- И Корея. К тому же в Северном Китае есть и запасы золота вдоль Амура, и уголь, столь необходимых для паровозов и флота.
- Но Китай – слабый противник для России. Это колосс на глиняных ногах. А как я понимаю, к революции может привести только поражение в войне. Никак не победа.
- Поражение в войне – залог успеха революции. Не единственный, как мне думается, но важный. Поражение испытывает на прочность лояльность как самого общества. Так и армии, на штыках которой держится власть господствующих классов.
- Кроме Японии Росси на Дальнем Востоке не с кем серьёзно воевать.
- Вот вы и ответили на свой вопрос, Владимир Ильич. Разумеется, это произойдёт не завтра. Понадобится несколько лет и много усилий со стороны революционеров…
- И у вас есть план, Антон Палыч? План моего побега?
- Есть. Но изложу я вам его только в случае положительного ответа на мой вопрос: собираетесь ли вы бежать? Или вам нужно подумать?
По лицу Владимира скользили сомнения. Но перспективы, нарисованные Команданте, манили… Он протянул руку для рукопожатия.
- Вот вам моя рука, товарищ…
- Товарищ Команданте.
Их ладони соединились в крепком пожатии.
Глава 9
Немногие дни, отведённые Команданте себе на эту встречу, чтобы не вызвать лишних подозрений, проходили в тесном общении ссыльного молодого социал-демократа и звезды русской литературы. Разговоры, планы, споры до хрипоты… А никто не говорил Команданте, что ему не составит труда убедить в своей правоте этого уже вполне сформировавшегося революционера-марксиста. Пару раз приходилось прижимать ко рту платок, пережидая приступы кровохаркания. Очень тосковал Команданте по терпким и ароматным кубинским сигарам. Но если с астмой он ещё мог позволить себе курение, то в новом теле с туберкулёзом о табаке не могло быть и речи. К концу третьего дня вчерне план действий был готов.
Всё это время за обедами и ужинами у своего квартирного хозяина и по совместительству волостного заседателя Команданте делился с ним сделанными ещё до визита в Шушенское наблюдениями за жизнью ссыльных и расспрашивал о подробностях этой самой жизни в Шушенском – Владимир Ульянов хоть и был первым ссыльным сюда социал-демократом, но не единственным ссыльно-поселенцем.
- У нас один даже торговлю завёл, - заметил Симон Афанасьевич, - Видели, небось, двухэтажную хоромину с лавкой внизу? Так это Эрнеста Давидовча. Урбана лавка.
- Видел, - кивнул Команданте, даже заглянул, чтобы ознакомиться с ассортиментом. Но разве ссыльным разрешено заниматься торговлей?
- Запрещено, - ухмыльнулся хозяин в густые пшеничные усы, - но у него всё на супружницу оформлено. Закон не в претензии.
- Строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения?
- Это Ульянов вам сказал?
- Это Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин написал. Тверской вице-губернатор.
- Ну уж вице-губернатору виднее, а мы – люди маленькие. Да ещё и из медвежьего угла.
Заседатель оказался собеседником, по своему, не менее интересным, чем Ульянов, хотя Команданте и признавал, что Владимир был совершенно прав, когда говорил, что желание впарить телятинку поднадзорному у Симона Афанасьевича сильнее, чем необходимость наблюдения за образом жизни поднадзорных ему ссыльных.
- Как же вас занесло в заседатели?
- А чего нет? Грамоте и счёту обучен. Хозяин крепкий, не ворую, не мироедствую. Государю послужил – из армии вернулся унтером, - теперь можно послужить и обществу.
Команданте и Владимир сидели, подстелив под себя пиджаки, на берегу Шуши, поплавки лениво покачивались на мелких волнах. В ведёрке с водой трепыхалась пара рыбёшек – добыча исключительно Команданте.
- Баловство это, Антон Палыч, не сочтите за вызов, рыбалка ваша. То ли дело охота с ружьишком.
- В каждом занятии своя прелесть, свой азарт. Знаете, что азартней всего?
- Что же?
- Революция.
Ссыльный искоса посмотрел на писателя.
- В ваших словах есть чувство, которое сложно предположить, читая ваши произведения.
Команданте пожал плечами.
- Я сам не знал об этом до последнего момента.
- Владимир усмехнулся.
- Пережили Откровение?
- Можно сказать и так, говоря религиозным языком.
Краем глаза Коменданте уловил подозрительное движение в недалёких кустах.
- Ба, да за нами слежка, почище царских шпиков…
Владимир скосил глаза в направлении кустов. И рассмеялся.
- Это не слежка. Это докука. – Повернулся к кустам и крикнул громко, - Сосипатыч, идите сюда.
Из кустов вылез бойкий невысокий мужичок годов к пятидесяти. Он что-то прятал за спиной и с простодушной улыбкой приближался к рыбакам подпрыгивающими шажками.
- Здорово, кум! – Широко улыбаясь Сосипатыч подмигнул Владимиру, и шутовски поклонился Команданте, - Ясный день в горенку, чайку с сахарком – на стол, барин. А это тебе, куманёк…
Сосипатыч вытащил руки из-за спины. В правом кулаке было что-то зажато. Мужичок разжал пальцы – кедровая шишка.
- Чай не видал такого, куманёк, в России за Камнем? Держи, это тебе с приятелем, - Сосипатыч протянул Владимиру подарок. – Кедрач.
- Спасибо, Сосипатыч… Действительно, за Уралом такое не растёт, - Владимир порылся в карманах выудил пару копеек, протянул крестьянину.
Тот с поклоном принял монетки, подкинул в заскорузлой ладони, сунул за щеку.
- Бывайте, господа хорошие, - Сосипатыч развернулся и затрусил в сторону села.
- Местный блаженный? – поинтересовался Команданте.
- Можно сказать, и так. Таскает мне всякие местные диковины. Иногда бывает утомителен, но чаще весьма полезен – местный крестьянский быт знает, как никто.
- Я гляжу сибирские крестьяне побогаче живут, чем в Европейской части империи.
- Не без этого: помещиков в Сибири отродясь не было, землицы побольше. Но и тут на краях: кулаки и бедняки, порой безземельные. Причём, кулацких и батрацких семей почти поровну. А между ними основная масса середняков. И каждый себя хозяином чувствует. С такими революцию не сделать.
- До революции любого довести можно, было бы у власти такое желание.
Ульянов недоверчиво хмыкнул.
- России сперва потребна буржуазная революция – свергнуть Николашку и его клику. А уж потом и за пролетарскую можно приниматься.
- Сперва буржуазную, а за ней сразу и социалистическую.
- Сразу? Революция дело недешёвое. Партийная печать, агитация, листовки, кружки самообразования. Товарищам на нелегальном положении надо на что-то жить, на что-то скрываться от властей, чтобы готовить эту самую революцию. Оружие купить, боеприпасы… Да и мало ещё нас, революционеров, страшно далеки мы от народа.
- Ну, вы-то, Владимир Ильич, сейчас – прямо в народной гуще. – Крестьянской, правда…
Владимир рассмеялся, захлопал себя ладонями по бокам.
- Архиверно подмечено, товарищ Команданте.
- А что до денег на революцию… И до оружия…
- Неужто, знаете, где взять?
Команданте кивнул.
- Знаю. И где обстрелять будущих бойцов революции, сплотить их в единых боевой кулак, привить воинскую дисциплину…
Владимир в изумлении смотрел на собеседника.
- И где?
- Вы слыхали про Южную Африку? Британские колонии и бурские республики?
- Краем уха… в газетах было что-то про «права аутлендеров»…
- Пару лет назад Сесиль Родс писал, что без новых колониальных захватов Великобритания обречена на восстание бедноты и гражданскую войну.
- Типичный империализм, но при чём тут деньги и оружие?
- Золото и алмазы Трансвааля и Оранжевой. Через пару лет там вспыхнет война. И оружие потечёт туда рекой.
- Вы продолжаете интриговать меня своими словами, Антон Палыч, но я по-прежнему, не улавливаю…
Команданте наклонился к Владимиру и понизил голос.
- В Южную Африку помогать бурам против англичан отправится множество добровольцев. В том числе и из России…
В обратный путь ямщик был другой. Цыганистый какой-то молодой мужик со смоляными вихрами, торчащими из-под картуза и шалым взглядом почти чёрных глаз. Ямщик сменился, а комары нет. Стоило въехать в лес, как мошкара тучей облепила тарантас и принялась изводить укусами седока, возницу и лошадок. Команданте приготовился к долгим мучениям на всю обратную дорогу до Минусинска, но не успел тарантас проехать пару-тройку вёрст, как дорогу перед ними заступила троица серьёзно настроенных мужчин. В руках у двоих были топоры, а их главарь, не мигая смотрел на путников единственным целым глазом через прицел охотничьей двустволки. Возница натянул вожжи. Тарантас встал, как вкопанный.
- Мать моя, женщина… варнаки…
Одноглазый предводитель опустил обрез и улыбнулся Команданте сильно щербатым ртом.
- Рад видеть, Антон Палыч… с самого Сахалина, почитай, не виделись.
- Ну, здравствуй, Крест, - Команданте улыбнулся, слез с тарантаса и шагнул к бывшему каторжанину навстречу.
Глава 10
Вечером после отъезда Команданте ссыльный Ульянов совершал вечерний моцион. У обоих кабаков и лавок толпились местные обитатели: у кабаков, как водится, мужики, у лавок – всё больше бабы.
- Господин Ульянов, а что ж вы к нам давно не захаживали? – Владимир оглянулся на голос.
От двухэтажной основательной лавки Урбана с ним приветливо раскланивалась местная интеллигенция: осанистый батюшка отец Донат и школьный учитель Лавр Архипович Кудельников. Владимир отдал поклон.
- Да я в карты как-то не очень люблю, - с лёгкой улыбкой ответил ссыльный, - вот если бы в шахматы…
- Не скажите, Владимир Ильич, не скажите, - Кудельников подкрутил густые усы, - втроём в шахматишки не сразишься, стало быть кто-то один будет скучать, пока двое остальных будут резаться.
- А во-вторых, - подхватил приятеля батюшка, - и карты уму приятственны не менее шахмат. Мы с Лавром Архипычем особенно «семерик» уважаем. Но вдвоём в неё не так сподручно играть…
- И потому при мне вы всё время норовите в «дурака» раскинуть.
- А и «дурак» чем плох?.. – Учитель поспешил переменить тему, - Уехал Антон Палыч?
- Сразу после завтрака.
- Жаль, а я хотел его к нам пригласить, расспросить про впечатления сибирские, да про творческие планы. Заодно бы и сочинения нам свои подписал.
- Увы, - Владимир развёл руками, - С дороги не воротить. Простите, господа, любезно, но меня, кажется, куманёк мой названный ждёт.
Ссыльный откланялся и двинулся к кабаку, где среди мужиков мелькала фигура Сосипатыча. Хорошо, когда есть предлог отделаться от докучливых собеседников. Карты и портвейн – вот и вся местная интеллигенция. А разговоры? В сотый раз перемалывать одно и то же, навязшее в зубах. В компании умных книг гораздо приятнее, тем более, что уехавший Чехов обрисовал ему такие перспективы, что дух просто захватывало.
- О! Ку-уманёк! – вывернул ему навстречу из группы трактирных завсегдатаев Сосипатыч, по блеску глаз и некоторой сбивчивости речи, можно было определить, что «куманёк» уже навеселе.- Наше вам с кисточкой… Я сказывал тебе, что прошлой зимой в Средней Шуше приключилось с безногим Антипычем?
- Нет, не рассказывал.
Сосипатыч хитро подмигнул Владимир у, огладил бороду и приступил к рассказу:
- О прошлой зиме сын Антипыча собрался Топтыгина в лесной берлоге поднять. А Антипычу – скучно в избе сидеть, он и говорит, возьми, сынок меня с собой на медведя. Сын ему: - Да, как же, батя, я тебя возьму, ты же без ног… - А ты меня за плечь прикрепи спиной к спине, мало у тебя осечка, так ты спиной к мишке поворотишься, я его и застрелю. Может жизнь тебе спасу. Сын покумекал, да и согласился. Пришли они с батей в лес, разворошили берлогу. Топтыгин оттуда выбрался и на них. Здоровенный! Сын – бац! Из ствола – бац и из другого… Оба раза мимо. Вспомнил про отца, оборотился к медведищу спиной, Антрипыч ружьё вскинул – хоп – осечка… хоп – другая… Ну, сын и дал дёру. А Топтыгин за ними. Уже и на пятки наступает. Сын кумкекает: батя своё пожил, всё одно без ног, а я – молодой, жить да жить ещё… верёвку размотал, сбросил Антипыча. В ногах слово крылья выросли. Примчался домой. Мать что-то в корыте стирает. Сын едва дух перевёл, и говорит: - Всё, мамка, нет у нас больше бати… А мать и отвечает: - Не поймёшь вас, охотников, отец пять минут приполз домой и сказал: - Всё, мать, нет у нас больше сына… - Приполз? – Ага, в сортире сидит, просирается. А я вишь, порты его от дерьма отстирываю.
Ульянов представил картину и захохотал. Сосипатыч поддержал тонким треснутым дискантом.
- А что, Сосипатыч, пойдём завтра на охоту?
- На медведя?
- Тьфу на тебя. На зайцев.
- А пойдём. Ты шалаш мой помнишь в одиннадцати верстах от села? Там и поохотимся. Только пораньше надо выйти, чтобы засветло вернуться. Сразу после утренника.
С утра пораньше Владимир с Сосипатычем выступили из Шушенского. По холодку и идти было привольнее, и комарье меньше досаждало. Отмахали за разговорами с десяток вёрст. До вожделенного шалаша и перекуса захваченным с собой хлебом и варёными яйцами оставалось с версту. Дорогу коротали за разговорами.
- С картохой-то хорошо стало, куманёк. Хошь вари её, хошь в золе пеки, хошь томи в печи… Брюхо сыто. И родится получше чем рожь.
- А жарить?
- А жарить масло надыть. Да поболее, чем в кашу.
- Можно же на сале…
- Ну ты скажешь… На сале жарить… Ежели по большим праздникам разве.
- А без картохи?
- А без картохи даже шти – уха на капустном листе.
В кустах легонько зашуршало, мелькнуло что-то рыжее. Оба охотника замерли, стягивая с плеч ружья. На тропку перед ними выскочила лиса. Глянула на них чёрным глазом, фыркнула-тявкнула.
- Стреляй, куманёк!
Владимир промедлил лишку. Рыжая красотка метнулась с тропы в кусты, долго ветки заколыхались.
- Что же не пальнул? – с досадой спросил Сосипатыч.
- Она была так хороша, и так красива…
- Не охотник ты, куманёк, сапожник…
- А ты сам что ж не стрелял?
- Тебе сподручнее было. С руки бы стрелял, а я только с разворота…
Они потопали дальше по тропе. А вот и шалаш на уютной солнечной полянке. Только скинули с плеч ружья, да присели перекусить, на расстеленном платке разложили крутые яйца и хлеб с перьями зелёного лука, как в кустах поднялось грозное звериное, бурое, рыкающее. Сосипатыч и не помнил, как очутился на ногах с воплем:
- Дёру, куманёк, дёру! Хозяин к нам пожаловал!
Владимир замешкался. Бурая лохматая фигура выломилась из кустов и приближалась к нему с каждой секундой. Сосипатыча и след простыл.
Сосипатыч нервно икал. В портках было тепло, липко и влажно. А когда у размётанного напрочь шалаша он увидел сапог своего «куманька», весь запачканный кровью, то казалось уже опустевший желудок, встал на дыбы и выплеснул из крестьянина весь ужас от произошедшего густой чёрной желчью.
«Настоящим сообщаю, что ссыльно-поселенец Ульянов Владимир Ильин, двадцати восьми лет, помощник присяжного поверенного задран медведем во время охоты. Тело утащено хищником в лес. Ведутся поиски останков. Свидетельствовал о происшествии крестьянин Ермолаев Иван Осипатьевич. С его слов записал волостной заседатель Ермолаев Симон Афанасьев».
Глава 11
Ближе к Иркутску Команданте почувствовал недомогание. Пару раз кашель раздирал грудь до кровохаркания. Он крепился, старался не дать болезни одержать верх и ввергнуть в паутину депрессии – отпустить и подвергнуть смертельному риску всю его затею, пустить историю на вольный выпас вместо того, чтобы взнуздать её по-хозяйски и заставить бежать к великой цели – счастью всего трудящегося человечества и избавлению от социального паразитизма капитализма. Очень хотелось поскорее добраться до большого города с его прелестями цивилизации, как следует отмыться от дорожной грязи, отоспаться на хрустящих от крахмала простынях в гостинице, а не лавке на почтовой станции, где по тебе, как по своей вотчине бегают тараканы, а клопы считают законным источником пропитания. Дождаться новостей от Креста.
Дисциплина и привычка записывать впечатления дороги для родных, для будущих дорожных очерков брала своё – хворь, вроде, отступала. Карандаш царапал страницы путевого блокнота – черновик письма брату:
«Сибирь – страна холодная и длинная. Еду, еду и конца не видать. Интересного и нового вижу мало – что может быть нового и интересного в таёжных лесах, угрюмо стоящих по обочинам проезжего тракта? Зато чувствую и переживаю много. Такие ощущения, которые в Москве и за миллион не сыщешь. Тебе. Братец, надобно бы в Сибирь. Попроси прокуроров, чтобы тебя сюда выслали. Тяжело ехать, но зато отдых чуден…»
Перед Ангарой накрыла жара. Пришлось скинуть сюртуки и сапоги, чтобы не истечь потом. Глотать дорожную пыль и гарь далёких лесных пожаров. На счастье, кашель на время отступил. Освежал ветерок и местный квас, которого Команданте попробовав в одной из деревень, затребовал от возницы запастись изрядным запасом. Он пытался вспомнить пил ли он что-то подобное в своей первой жизни в будущем. В СССР он побывал трижды. Подносили ему тогда и квас, но тот из социалистического будущего не шёл ни в какое сравнение с этим ядрёным духовитым напитком, словно наполненным смолистым солнечным эликсиром летней тайги.
Ангару пересекли на плашкоуте. Своенравная река мотала паром, так и норовя сковырнуть его с троса, соединявшего оба берега. Возница уже знал, что пассажира с багажом надлежит доставить в «Амурское подворье» в самом центре Иркутска. В своей поездке на Сахалин семь лет назад его предшественник в этом теле останавливался именно там, так почему бы и ему не испытать тамошнего гостеприимства. В номере, осмотрев себя критически в зеркале – даже на лице виднелись пыльные узоры, а верхняя одежда приобрела цвет боле серый, нежели свой естественный.
- В баню!
Дорожный тарантас нуждался в солидном отдыхе после почти трёх тысяч вёрст, отделявший Красноярск от Иркутска . Так что в Курбатовские бани Коменданте отправился на местном «ваньке». Рессорная пролётка мягко катила по булыжной мостовой мимо деревянных тротуаров. Уютный городок с обилием кофеен, кондитерских и магазинов. Ни уродливых вывесок, ни деревянных заборов, ни пустырей, захламлённых мусором, так поражавших его по пути в других городах. Пролётка миновал тем временем трактир «Таганрог», городской сад, из-за ограды которого глухо доносилась духовая музыка.
- Прибыли, барин, Курбатовские бани, как заказывали. Извольте гривенник.
Команданте расплатился и с удовольствием посмотрел на здание Курбатовских бань – гимн санитарии и гигиене с мраморными колоннами и портиком на входе. Он шагнул внутрь.
Внешний облик бань не обманул – здесь было царство пара, горячей воды, мыла, берёзовых и дубовых веников, электричества и комфорта.
Он снял отдельный номер за рубль. Вешалки для одежды, бухарские ковры на полу, мягкие кресла для отдыха, столик с горячим самоваром, увенчанным, словно головою, заварочным чайником, стаканы в серебряной оправе подстаканников, колотый сахар, прозрачные ломтики лимона на блюдечке и кедровые орешки в вазочке. Были даже свежие местные газеты и не очень свежие – столичные… Команданте отдал одежду в чистку, стирку и глажку и прошёл в купальню. Мраморная ванна была полна чуть зеленоватой водой. Над которой поднимался почти невесомый пар. Он с наслаждением погрузился в горячую воду и принялся отмокать… Вода быстро потеряла свой девственный цвет, сделавшись серой, полной грязных хлопьев мыльной пены. Да и сама мыльная пена, что текла с головы Команданте под сильными движениями его пальцев, была пепельно-гнедого цвета, словно мыл он не собственную шевелюру, а промчавшуюся аллюром с десяток вёрст лошадь.
Он тёр себя мочалкой до скрипа, до покрасневшей кожи… И только передохнув после первого приступа борьбы за чистоту, выпив чаю, после которого он почувствовал приятное возбуждение, Команданте перешёл в парную.
Ему показалось, что сейчас он просто расплавится. Мокрый жар обволакивал тело крохотными капельками тумана. Печь гудела – страшно было представит даже, какая температура царит внутри. Банщик, сибирский татарин с непроницаемо раскосым бронзовым лицом отходил Команданте дубовыми вениками на совесть. Веники то невесомо трепыхали над его телом, вгоняя пар в каждую пору тела, то легонько, словно множеством мокрых ладошек пошлёпывали его по плечам, спине, бокам и бёдрам. Ушат холодной воды на прощание – как комплимент от банщика – мышцы пронзило тысячью мелких ледяных иголок и тут же снова бросило в жар – организм запутался в реакциях на жару и холод.
Потом он отдыхал, листал газеты, ждал, когда принесут вычищенную и отглаженную одежду. Чувствовал себя заново родившимся. Поужинал в «Таганроге». К возвращению в в «Амурское подворье» лекаря Чехова, как он записался в учётном гроссбухе постояльцев, его уже ждало с полторы дюжины визитных карточек. Среди желающих пообщаться добрую половину составляли местные репортёры, остальные: учителя, библиотекари, режиссёр местного драматического театра, юристы…
«Превосходный город. Совсем интеллигентный…» - подумалось. Но встречи, разговоры – всё завтра. Тело просто умоляло об отдыхе.
Среди ночи он проснулся. Резко, разом. Где-то в улицах глухо слышалась револьверная стрельба. Он высунулся было в коридор. К нему вышел заспанный коридорный.
- Чего изволите-с?
- Стреляют…
- Шалят. Это, почитай, баловство. Вот осенью, как потянутся гулящие люди с приисков, «ангарщина» с промыслов, да окрестная деревенщина на зимнюю подработку, вот тут начнётся настоящее веселье …
В глубине Иркутска всё ещё постреливали. Но привычный к боям Команданте заснул и спал совершенно спокойно до самого утра.
Утром репортёры всё-таки застигли его. Команданте на вопросы отвечал благосклонно, но затвержено: путешествие его во глубины сибирских руд имеет вполне ясную цель – изучение положения ссыльных от Урала и до Тихого океана. Здесь, в сердце Сибири посредине путешествия, пока рано говорить о каких-то окончательных выводах.
- Моё решение не было случайным. Это путешествие итог многолетних раздумий и исканий после пережитого и описанного в «Острове Сахалин». Мне кажется безнравственной практика высылки ссыльных в те места, где они в одиночестве окружены местным населением и лишены компании себе подобных – товарищей по борьбе за свои политические идеалы.
Команданте в красках живописал сибирским акулам пера страдания душевнобольного Петра Запорожца, товарища Владимира Ульянова по петербургскому «Союзу за освобождение рабочего класса». Тот даже до ссылки не доехал – вместо Верхоленска угодил в Винницкую психиатрическую лечебницу, где тихо угасал.
- Всё не в ссылке, - заметил кто-то из журналистов.
- Не читали мою «Палату номер 6»? – прищурился через пенсне на говорившего Команданте.
Журналист пунцово покраснел. В «Палате» быт пациентов психушек был описан всесторонне.
Команданте взял со столика книжку «Русской мысли» за 1892 год, открыл на предусмотрительно заложенной странице:
- «Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, - ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец. В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в синих больничных халатах и по-старинному в колпаках. Это - сумасшедшие.»
- Н-да… Уж лучше в ссылке… - заметил всё ещё пунцовый журналист.
- А что ж вы предлагает, Антон Палыч? – задиристо поинтересовался осанистый с густой бородой господин лет сорока. – Государству уже и не защищаться от ниспровергателей основ и нигилистов?
- Об этом спросите у государства, сударь. Скажу лишь, что вода щёлочку всегда найдёт. И если одному человеку пришла в голову мысль о несправедливом мироустройстве, то придёт она и сотне, тысяче, миллиону других людей. Надо, господа, дело делать. Довольно разговоров из пустого в порожнее.
Журналисты расходились по редакциям озадаченные. На следующее утро лишь в одной из иркутских газет вышла немногословная заметка.
«На днях приехал в Иркутск и намерен пробыть здесь несколько дней А.П, Чехов известный русский беллетрист, известный городской публике, как автор остроумных рассказов и водевилей, а также драмы «Иванов», второй сезон с успехом дающейся на сцене нашего драматического театра. Г-н Чехов направляется по Сибири и Приморью в качестве наблюдателя жизни и нравов урождённых сибиряков и переселенцев.»
Ночью опять палили из револьверов в отдалении, в лабиринтах улиц и переулков. Глухо кричали «Караул!» Городовые в ответ лупили дубинками по заборам и стенам домов. Но к источнику стрельбы и криков старались не приближаться. Во избежание , так сказать.
Ночная стрельба нервировала. Сейчас, когда столько стояло на карте, любая помеха его планам могла оказаться роковой. Большого труда стоило сохранять внешнее спокойствие, а внутри быть, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Верно говорят его нынешние соотечественники: нет хуже, чем ждать и догонять.
Днём на прогулке в городском саду его случайно толкнул маленький оборвыш лет восьми.
- Извиняйте, дяденька, не хотел обидеть, вот вам крест! – задорная щербатая улыбка сверкнула с чумазой физиономии, а в ладони оказался свёрнутый клочок бумаги.
Момент, и парнишки след простыл. Команданте перевёл дух – вот и долгожданная весточка. Крест дал о себе знать.
Улучив момент, Команданте развернул записку. «Метрополь». Комнаты «для мужчин». Спросить «мамзель Жози».
Под благородным названием и вывеской гостиницы скрывался почитаемый одной половиной Иркутска и проклинаемый другой его половиной лупанарий, сиречь публичный дом.
Звякнул колокольчик, когда Команданте потянул на себя тугую дверь. От стойки на него тут же поднял прилизанную бриолином пробором голову портье.
- Чего сударь изволит-с?
- Мамзель Жози, наслышан о её талантах.
Портье окинул вошедшего внимательным цепким взглядом.
- Жози? Один момент-с, сударь…
Он заглянул за портьеру, отгораживавшую стойку от каких-то внутренних помещений, пошептался с кем-то невидимым и обернулся к Команданте с любезной улыбкой.
- Прошу-с, сударь. Вас ожидают-с…
Из-за портьеры вышла к ним молоденькая, но уже ярко накрашенная девица. Команданте вынужден был согласиться с первообладателем нынешнего своего тела: «она была скучна, как сибирская природа, не миловидна, и как выразился один из старожилов местных ещё в первую поездку Чехова по Сибири, «жестковата на ощупь». Впрочем, ощупывать девицу, схожую с замороженной рыбой, у Команданте даже желания не возникло.
- Прошу-с за мой, барин, - девица изобразила кокетливый книксен и попыталась стрельнуть глазками.
Они шли по коридору мимо закрытых дверей за которыми стонали, стенали, пыхтели, охали и ахали, одним словом. тараканились незримые обоеполые почитатели продажной любви. Девица то и дело кидала искоса на него взгляды, которые с большой натяжкой можно было бы истолковать, как призывные. Но у Команданте не было никакой охоты раздавать ей какие-либо авансы. Девица, похоже, это поняла и обиженно надула губки. Толкнула одну из дверей.
- Сюда-с, - и удалилась, обиженно виляя узкими бёдрами.
Команданте толкнул в дверь и вошёл в двухкомнатный аппаратмент.
- Антон Палыч, я был уверен, что вы поспешите сюда! – из кресла навстречу ему поднялся Крест, чистивший ногти кончиком финки. Облагообразившийся бывший каторжник менее всего сейчас походил на лесного варнака – так, приказчик средней руки и торгового дома какого-нибудь купца-миллионщика.
- Сразу, как только получил записку от твоего мальчишки. Как всё прошло?
- Аллюр – три креста.
- Где Владимир?
Крест кивнул на дверь в соседнюю комнату.
- С мамзельками. Распропагандирует их, - Крест почти без усилий выговорил труднопроизносимое слово.
Команданте усмехнулся.
- И давно он с ними шпаков разводит?
- Часа три. Видать долгонько без женского пола… Звать?
Команданте кивнул.
- Ильич! – гаркнул Крест, - хорош лысого гонять! Антон Палыч пришёл!
За дверь комнаты завозились, смущённо кхекнули.
- Минуточку! – раздался знакомый голос Ульянова.
Дверь отворилась, навстречу Команданте из притона разврата вышел завёрнутый в оранжевый балахон буддийского монаха бритый наголо в ламу не то калмык, не то татарин.
- Конспирация. Сердечно рад видеть, товарищ Команданте.
Из-за плеча Ульянова высунулись две мордашки распропагандированных жриц древнейшей профессии. Команданте шагнул навстречу Ульянову. Теперь можно было расслабиться. В груди его словно лопнула струна. Разом кончилось напряжение последних дней. Во рту стало солоновато, он закашлялся. Горлом хлынула кровь. Ноги ослабели, и он рухнул прямо лицом вниз, уплывая в темноту обморока.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге