Книга, которой ещё нет

Глава 1

— «Понедельник начинается в субботу» Стругацких у вас есть?

Женщина за прилавком подняла глаза.

Михаил уже пожалел, что спросил именно так. Название он помнил слишком хорошо — из тех, что за долгую жизнь перестают быть просто названиями и входят в речь. Продавщица смотрела на него без малейшего узнавания.

— Что начинается? — переспросила она.

— Понедельник. В субботу.

— Это я услышала. Авторы кто?

— Аркадий и Борис Стругацкие.

Теперь она поняла хотя бы фамилию.

— Стругацких знаю. Такой книги не знаю.

Михаил помолчал.

В магазин он зашёл почти случайно. После школы не хотелось сразу возвращаться домой: мать ещё была занята, отец должен был прийти позже, и впереди неожиданно обнаружились несколько свободных часов. Когда-то он считал такие часы редкостью — между институтом, звонками, почтой и совещаниями даже чтение для себя начинало казаться занятием, украденным у чего-нибудь срочного.

В семьдесят пять лет Михаил покупал книги в расчёте на спокойный вечер, который обычно так и не наступал. Теперь ему снова было тринадцать, вечера вернулись, а привычка считать их расточительством осталась. Иногда он ловил себя на том, что торопится без всякой причины: быстро ест, быстро идёт, заранее прикидывает, сколько займёт дорога. Потом вспоминал, что в три часа дня его никто не ждёт на заседании и телефон в кармане не завибрирует.

У вывески книжного он вспомнил «Понедельник начинается в субботу». Сюжет сохранился кусками. Гораздо лучше помнилось отношение к книге, пережившее несколько десятилетий. Хотелось открыть её сейчас, когда слова «вычислительный центр» означали совсем не то, что в конце его первой жизни, и посмотреть, как она прочитается.

Только одну вещь он не проверил.

Год.

— Посмотрите ещё раз, — попросил Михаил и сразу понял, что зря.

Продавщица отложила карандаш. Ей было лет сорок с небольшим, тёмные волосы собраны сзади, на переносице — очки в тонкой оправе. Перед ней лежала раскрытая тетрадь. Михаил машинально попытался разглядеть записи и одёрнул себя: чужое рабочее место не обязано становиться объектом исследования только потому, что ему стало неловко.

— Молодой человек, я могу посмотреть, что у нас есть. Но если вы уверены, что книга существует, я всё равно не достану её из-под прилавка силой мысли.

— Я не это имел в виду.

— А прозвучало именно так.

— Извините.

Она посмотрела внимательнее. Видимо, такого быстрого извинения от упрямого мальчишки не ожидала.

— Хорошо. Повторите название.

Михаил повторил. Продавщица беззвучно пошевелила губами и покачала головой.

— Нет. Не помню такого. У Стругацких другие книги были. «Стажёры» были. «Попытку к бегству» спрашивали. Ещё что-то. А это название я бы запомнила.

В магазине было душно, но Михаилу вдруг стало неуютно. Точный год выхода книги он не знал.

Ошибка оказалась до смешного простой. За десятилетия шестидесятые в памяти слежались: машины, книги, фильмы, разговоры родителей, институтские коридоры. Важные даты держались крепко — защиты, назначения, переезды, смерти. Остальное давно располагалось примерно: раньше этого, позже того, тогда родители ещё были живы, тогда такой машины ещё не было. До сегодняшнего дня этого вполне хватало.

Он попытался вспомнить обложку первого издания и получил сразу три разные. Одна точно была поздней. Вторая, кажется, стояла у кого-то из коллег. Третья могла вообще принадлежать сборнику. Память охотно показывала картинки и совершенно не собиралась объяснять, откуда их взяла.

— Может, вы в журнале видели? — спросила продавщица.

— Возможно.

— Или название перепутали.

— Тоже возможно.

— А уверенности было на десять рублей.

Он улыбнулся.

— Это у меня бывает.

— В тринадцать лет у всех бывает.

Михаил решил не спорить. Возраст тут был ни при чём, но объяснять это продавщице было бы затруднительно.

За спиной кашлянули. У прилавка ждал мужчина в сером пальто, под мышкой тонкая папка. Михаил отступил.

— Простите.

— Да ничего, — сказал мужчина. — Название хорошее. Если найдёте, скажите и мне.

Продавщица посмотрела на него поверх очков.

— Вот только не начинайте. Сейчас вы вдвоём убедите меня, что я книгу потеряла.

— Я заранее становлюсь в очередь.

— За книгой, которой нет?

— В Москве и не за таким стояли.

Он протянул свою записку, а Михаил отошёл к стеллажам.

Уйти хотелось немедленно, пока никто не спросил, откуда тринадцатилетний школьник знает название книги, неизвестной продавцу. В этом вопросе не было бы ничего подозрительного. Никакой государственной тайны, никаких людей в серых костюмах — обычное человеческое любопытство. Именно поэтому ответить следовало просто и правдоподобно, а с простыми правдоподобными ответами у Михаила пока получалось хуже, чем хотелось бы.

Он сделал вид, что рассматривает книги, и некоторое время ждал вопроса буквально спиной. Никто не спросил. Мужчина с папкой обсуждал своё издание, женщина звала потерявшуюся между полками дочку, у кассы считали мелочь. Дверь открывалась, впускала холодный воздух и снова захлопывалась.

Через минуту Михаил понял, что мальчик с перепутанным названием вообще никого не занимает. Немного обидно, зато удобно.

Он провёл пальцем по корешкам и попробовал восстановить хронологию. Когда всё-таки вышел «Понедельник»? В шестьдесят пятом? В шестьдесят шестом?

Изданий он видел несколько и никогда не интересовался, какое было первым. Книга принадлежала его молодости вообще. К тридцати годам разница между соседними годами шестидесятых уже мало что значила, а к семидесяти пяти исчезла почти совсем, если дата не была к чему-нибудь привязана.

На одном корешке нашлась фамилия Стругацких. Книга была другая. Михаил снял её с полки, открыл выходные данные и несколько секунд смотрел на четыре цифры. Вот эта вещь существовала сейчас, в 1964-м. Соседняя, которую он в первой жизни привык считать примерно такой же старой, могла появиться через два года, пять или десять.

Раньше выходные данные были тем местом, которое взгляд почти всегда перескакивал. Теперь четыре цифры внезапно приобрели практический смысл.

Какие-то будущие книги ещё не написаны. Какие-то, возможно, уже существуют в рукописях или разговорах авторов. Михаил понятия не имел какие, и впервые ясно почувствовал, насколько странным источником сведений стала собственная память. Она сообщала ему результат, но далеко не всегда — дату, путь к нему и состояние дела именно сегодня.

На соседней полке стояло несколько технических книг. Михаил машинально пробежал глазами названия и тут же обнаружил ещё одну ловушку. Термин мог быть ему знаком с юности, а учебник с этим термином — появиться значительно позже. И наоборот: идея могла уже существовать, но называться иначе. В первой жизни он десятки раз наблюдал, как язык догоняет практику или, наоборот, обещает больше, чем техника умеет. Теперь это переставало быть историей науки и становилось бытовой проблемой.

В голову полезло сравнение будущего с огромным архивом, к которому ему оставили старый читательский билет. Михаил мысленно выругался. За десятилетия лекций вырабатывается дурная привычка редактировать даже собственные мысли так, будто их собираются печатать в сборнике.

Он ошибся с годом. Скорее всего, ещё не раз ошибётся. Этого пока было достаточно.

— Молодой человек.

Продавщица звала его рукой.

— Я посмотрела. У нас сейчас такого нет. И название мне всё-таки незнакомо. Вы точно фамилию не перепутали?

— Точно.

Слишком быстро.

— Тогда откуда вы про неё знаете?

Мужчина с папкой уже ушёл. Женщина с девочкой спорила у другого стеллажа, в дверях двое покупателей никак не могли разойтись. Вопрос всё-таки прозвучал, совершенно обычный и потому неудобный.

— От знакомого услышал.

— Какого знакомого?

— Не знаю, кто ему сказал.

Продавщица подняла брови.

— То есть знакомый сказал вам, вы пришли ко мне, а теперь я должна выяснить, кто сказал знакомому?

— Получается, что так.

Она рассмеялась.

— Нет уж. На этом расследование закончено. Скажите вашему знакомому, пусть сначала сам выяснит название. И авторов.

— Авторы правильные.

— Опять началось.

— Извините.

— Идите уже. Или выбирайте что-нибудь существующее.

Последнее слово зацепило Михаила сильнее, чем продавщица могла предположить. Он вернулся к полкам.

Выбрать что-нибудь существующее оказалось не так просто. Большая часть литературы, которую в 2026 году он привычно называл старой, здесь ещё относилась к будущему. Роман семидесятых через полвека легко поставить на одну мысленную полку с романом шестидесятых. В 1964-м разница была предельно конкретной: одного можно купить, другого пока нет.

Следом полезли фильмы, приборы, термины. Фильм, который помнился «с детства», мог выйти, когда ему было шестнадцать. Прибор мог быть уже разработан, но ещё не выпускаться серийно. Знакомое слово могло закрепиться позже самого метода. Через несколько минут Михаил обнаружил, что мысленно проверяет уже всё подряд, и остановился. До закрытия магазина он таким способом получит длинный список вопросов и ни одного ответа.

Когда-то молодым сотрудникам он объяснял: если чего-то не знаешь, выбери следующий факт, который можно проверить. Совет был скучный, рабочий и поэтому пережил несколько поколений модных методик.

Михаил взял с полки книгу Стругацких, которую точно видел раньше, и первым делом открыл выходные данные.

1962.

Здесь всё сходилось.

Он перелистнул несколько страниц. Бумага, шрифт, иллюстрации казались знакомыми, хотя именно этот экземпляр он почти наверняка никогда не держал. Содержание тоже сохранилось неровно: один эпизод вспоминался почти дословно, следующий исчез совершенно. Память и тут не собиралась работать библиотечным каталогом.

Рядом остановился мальчик примерно его возраста, чуть ниже ростом, в расстёгнутом пальто.

— Интересная?

Михаил уже собирался ответить привычным взрослым «зависит от того, что тебе интересно», но вовремя услышал себя со стороны.

— Мне нравится.

— Про космос?

— Не только. А что читал?

Тот назвал две книги. Одну Михаил помнил, вторую — только название.

— Стругацких пробовал?

— «Страну багровых туч».

— Тогда это можешь взять.

— Хорошая?

— Хорошая.

— Ты читал?

— Да.

С этим ответом никаких сложностей не возникло. Книга лежала у него в руках, и когда именно он читал её впервые, никому не было дела.

Мальчик взял соседний экземпляр.

— А ты что берёшь?

— Ещё не решил.

— Так ты же держишь.

— Это не значит, что беру.

Мальчик посмотрел на Михаила с лёгким недоумением.

— Я возьму, — сообщил он и ушёл искать мать.

Михаил проводил его взглядом. Пять реплик о книге, и ни одной необходимости думать, что уже существует в этой версии марта 1964 года, что появится через год и насколько взрослым получился ответ. Обычный разговор школьников оказался неожиданно приятным именно своей бесполезностью.

Книгу он хотел поставить обратно, но передумал. Прошло больше полувека; одни сцены стёрлись, другие смешались с поздними перечитываниями. Можно было проверить память самым безопасным способом — просто прочитать заново.

У прилавка продавщица увидела книгу и кивнула.

— Вот. Уже лучше.

— Эта хотя бы существует?

Она посмотрела на него очень медленно.

— Молодой человек, вы хотите, чтобы я вас выгнала?

— Нет.

— Тогда не испытывайте судьбу.

— Простите.

— Третий раз за десять минут. Или вы очень воспитанный, или очень вредный.

— Одно другому не мешает.

Уголок её рта дёрнулся.

Михаил расплатился. К деньгам он ещё не привык. Купюры и монеты одновременно были настоящими и музейными, поэтому приходилось следить за собой: обычный московский школьник не должен разглядывать сдачу так, словно кассир только что выдал ему экспонаты из витрины.

Он пересчитал мелочь на ладони скорее по привычке, чем по необходимости. Пальцы помнили совсем другие монеты, а голова — цены нескольких разных десятилетий, бесполезно смешанные вместе. Здесь тоже приходилось учиться заново, хотя никто вокруг не считал это учёбой.

— А если всё-таки найдёте свой понедельник, — сказала продавщица, отдавая сдачу, — зайдите. Мне уже интересно, что это такое.

Михаил едва не ответил: «Найдёте сами», но остановился.

— Если найду, скажу.

На улице холодный воздух быстро прочистил голову. После магазинного тепла хотелось расстегнуть воротник, однако ветер убедил его не торопиться. Книгу Михаил убрал под пальто, чтобы не помять обложку под мокрым снегом.

Несколько минут он шёл, не пытаясь специально что-нибудь анализировать. Не получилось. Название несуществующей книги сидело в голове занозой. Ошибка сама по себе была безобидной: продавщица через час забудет его, а если и вспомнит вечером, то как уверенного мальчишку, который требовал странный роман Стругацких.

Хуже было другое. Михаил доверился памяти в вопросе, который можно было проверить, и повёл себя ровно так, как десятилетиями не позволял вести себя сотрудникам: знакомство с предметом принял за знание его происхождения. Когда пользуешься чем-то много лет, происхождение стирается. С книгами, оказывается, тоже.

У перехода он поймал себя на новой игре. Когда появилась такая вывеска? Когда начали ходить именно эти автобусы? Этот фасон пальто уже был или ему кажется? Через полминуты Михаил прекратил. Москва вокруг не обязана превращаться в экзаменационный билет только потому, что экзаменатор сидит у него в голове.

На остановке женщина придерживала за руку маленького мальчика, который пытался наступить во все лужи сразу. Двое мужчин спорили о хоккее. Кто-то нёс сетку с бутылками. Эти люди прекрасно жили в 1964 году без знания даты появления каждой вещи вокруг них. Михаилу предстояло научиться тому же, только с дополнительной неприятностью: он слишком часто помнил, чем всё станет потом.

В семьдесят пять лет его считали человеком с хорошей памятью. Он удерживал аргументы, числа, старые статьи, разговоры, ошибки в расчётах. Никому не приходило в голову экзаменовать его по году появления каждого предмета и выражения, которыми он пользовался за жизнь. Теперь такой экзамен возник сам собой, но сдавать его целиком никто не требовал.

Зажёгся разрешающий сигнал, и Михаил перешёл улицу вместе со всеми. На другой стороне он уже отказался от первого, почти автоматического решения: составить энциклопедию будущего. Сесть дома, выписать всё, что помнит, расставить годы, потом проверять — прекрасный способ потратить месяцы и получить толстую тетрадь, в которой уверенные ошибки будут выглядеть убедительнее честных пробелов.

Рабочий вариант был проще. Отделять уверенное от приблизительного. Пользоваться тем, что можно проверить здесь и сейчас. Если книга есть в каталоге, незачем мучительно вспоминать год издания. Если технический термин встречается в современной книге, вопрос решён лучше, чем любым воспоминанием. Если человек работает в конкретном институте, это тоже можно выяснить. Остальное пусть пока остаётся неизвестным.

Так Михаилу было привычнее. В инженерной работе таблица с пустой ячейкой всегда полезнее таблицы, куда число вписали для красоты.

Дома было шумно. На общей кухне кто-то спорил о кастрюле — без злобы, но с таким количеством подробностей, будто решалась судьба минимум районного хозяйства. В коридоре пахло жареным луком и чем-то сладким. На лестнице Михаил разминулся с соседкой, которая посмотрела на книгу у него под мышкой.

— Опять учебник?

— Нет.

— Ну и слава богу. А то весна скоро, а он всё учится.

Михаил не успел решить, что именно не так с учёбой весной, как соседка уже пошла вниз.

В комнате он положил книгу на стол. Можно было сразу читать, но взгляд зацепился за школьные тетради. Михаил достал одну и открыл с конца. Она ничем не отличалась от остальных, а значит, писать туда названия будущих книг, фамилии будущих людей и даты будущих событий было бы глупостью. Мать могла открыть её в поисках чистого листа. Отец — спросить, что за список. Даже без всякой тайны объяснения быстро стали бы утомительными.

Название «Понедельника...» он записывать не стал. За сегодняшний день вопрос «где ты про это услышал?» уже успел надоесть.

Сверху Михаил написал: Память. Посмотрел на слово, зачеркнул. Слишком торжественно для школьной тетради.

Ниже написал:

Проверять:

1. даты;

2. названия и термины;

3. что уже существует сейчас.

Три пункта выглядели как памятка особенно забывчивому школьнику. В каком-то смысле так и было. Михаил покрутил карандаш и добавил четвёртый:

4. если не знаю — не додумывать.

Вот этот пункт раздражал. Значит, скорее всего, пригодится.

Он ещё раз посмотрел на список. В институте подобную бумажку он постеснялся бы повесить над столом: слишком очевидно. Зато самые дорогие ошибки в его жизни редко начинались со сложной математики. Обычно кто-нибудь считал очевидным то, что следовало проверить, а потом несколько очень умных людей долго выясняли, где именно они перестали задавать простой вопрос.

Михаил закрыл тетрадь и убрал её к остальным. За день не произошло ничего великого. Советская вычислительная техника не совершила скачка, ни один директор института не узнал о необычном школьнике, будущее не дрогнуло от четырёх пунктов, записанных карандашом. Он всего лишь пришёл за книгой слишком рано и получил из этого вполне рабочее правило.

Купленную книгу Михаил открыл у тёплой стены печи. Через несколько минут выяснилось, что сюжет он помнит значительно хуже, чем был готов признать. Один абзац оказался совсем незнакомым. На следующем что-то отозвалось, но не настолько, чтобы заранее вспомнить продолжение.

Он вернулся на страницу назад, перечитал и усмехнулся.

Впервые за день пробел в памяти ничего от него не требовал. Можно было просто читать дальше.