Казачий повар. Том 1

Глава 1

Annotation

Повар школьной столовки гибнет в пожаре, спасая детей. И "просыпается" в теле молодого забайкальского казака в середине XIX-го века.

Теперь ему придётся столкнуться с суровым дальневосточным климатом и недружелюбной природой, местными племенами, самодурами-дворянами и солдатами уже слабеющей Империи Цин. Вот только наш казак пришёл в новый мир не с пустыми руками. Приготовленная им пища обладает уникальными, можно сказать "волшебными" свойствами...

Казачий повар. Том 1

Глава 22

Казачий повар. Том 1

Глава 1

Я спокойно раскладывал по тарелкам толчёнку, одновременно болтая со Светкой. Эта круглолицая буряточка недавно окончила кулинарный техникум и пришла работать к нам в школу. Девчонка веселая, шебутная и ужасно шумная. Характером напоминала мою внучку, которую я, правда, не видел уже года три. Как в университет питерский поступила, так домой уже и не приезжала.

Сам я поваром в школу пошёл не потому, что по детворе соскучился. Хотя и это тоже. Просто пенсии нам с Танюхой, женой моей, уже перестало хватать. Лекарства сжирали большую часть, а тут ещё индексация… Просить у детей денег в жизни бы не стал, да и Танюха бы уважать перестала. Максимум, на что сподобился — попросил зятька подсуетиться. И тот мне сразу это местечко и нашёл. Толковый парень.

— Павел Валтасарыч! — перестав щебетать, вдруг насторожилась Светка. Вообще-то я Владимирович, просто молодёжь шутить любит.

Я посмотрел на девчонку, убрал с плиты здоровенный чайник. Когда вода перестала кипеть, тоже услышал странные звуки. А потом принюхался и сообразил — горим!

— А чего сигнализация молчит? — удивилась Светка, но я уже выбирался из кухни в общую столовую. Детей там было много, целый класс. По их удивленным сморщенным лицам понятно — ученики сами ни черта не понимают. Светка выбежала следом за мной.

— Где горит⁈ — крикнул я, оглядывая детвору.

Начальные классы, второй, если не ошибаюсь. Всех по лицам и не вспомню, но кто у них классная догадался. Ольга Борисовна, примерно моего возраста женщина. Детишки что-то загалдели, но бестолково, ничего не разобрать.

Столовая у нас располагалась в самом центре первого этажа — то есть окон наружу не имелось, но добежать до запасного выхода было не сложно. Если, конечно, он сейчас не заперт. Я выглянул в коридор — там уже было полно народа, стремившегося в сторону выхода. Учителя старались руководить движением, чтобы не возникло давки или паники.

Откуда-то сверху доносился нешуточный треск, но самого огня я пока не видел. Если на первом этаже дыма нет, значит горит на втором — сообразил я. А дым поднимается выше.

Вернувшись к малышне в столовой, я спросил:

— Где Ольга Борисовна?

Дети наперебой загомонили, что их повели на обед, а потом ушли по делам. Я мог только выругаться себе под нос и скомандовать детворе взяться за руки. Светку поставил в хвосте цепочки, и мы повели детей к ближайшему запасному выходу.

— Скорей, скорей! Молодцы какие, не ревём, всё хорошо будет! — подбадривал я детвору.

На наше счастье, эвакуационный выход был не заперт. Мы вывели детей на спортивную площадку, к ним сразу же подбежала пара учителей. Правда, Ольги Борисовны среди них не было.

— Где классуха? — тихо, чтобы не слышали дети, зарычал я на ухо физруку. Тот, плотный лысый мужик, поглядел на меня с какой-то глухой печалью и ответил:

— Со школы не выходила, отец.

— У вас весь класс в сборе? — спросил я у детворы. Те отрицательно замотали головами.

— Димки и Лерки нету, — ответила одна из второклашек пугающе взрослым голосом. — Они на обеды не ходят.

— У них диабет, — пояснила другая девочка.

Мы с физруком переглянулись. Неужели Ольга Борисовна побежала за оставшимися двумя учениками, оставив всех остальных в столовой? Но начальные классы всегда «селят» на первом этаже, как раз на случай эвакуации. Они должны уже быть здесь.

— Какой у вас кабинет?

— Сто второй. Но они не там, наверное…

— А где?

— В художественной мастерской. Это на третьем этаже… Триста пятый… На время обеда они обычно туда ходят…

— Вернее, их Ольга Борисовна туда отводит, — поправил какой-то мальчик, — и закрывает на ключ, чтоб не шлялись сами по школе без дела.

Я всё-таки не удержался и выругался при детях вслух. Так вот почему учительница отдала приоритет этим двоим детям вместо целого класса — оказывается, они у нее под замком сидели!

Из окон второго и особенно третьего этажей уже вовсю валил черный густой дым. Светка, бледная как смерть, смотрела на меня.

— Вы ж не пойдете, Павел Валтасарыч?

— А ты разве здесь где-то пожарных видишь? — уже срываясь с места, бросил я напоследок.

— Отец, да куда ж тебе⁈ — попытался было остановить меня физрук, но я уже бежал. Насколько ноги позволяли, конечно. В конце концов, жизнь я прожил хорошую. Лишь бы Танюха нормально свой век дожила. Но она у меня, несмотря на возраст, красавица. Даст Бог, найдёт ещё кого, старость скрасить.

Я влетел в здание школы, почти вбежал по лестнице на второй этаж. Подняться на третий этаж так же быстро не получилось. Здесь дым был уже слишком густым и мешал дышать. Заскочил в туалет близ лестницы — сорвал с себя рубашку, намочил ткань и натянул на голову, прикрывая лицо. На некоторое время это поможет защититься от жара и дыма. Бегом вернулся на лестницу и кое-как добрался до верхнего, третьего этажа. Побежав по задымленному коридору, чуть не получил по голове длинным светодиодным светильником. Здоровенная дура оторвалась от потолка и свалилась прямо на меня! Я успел машинально отклониться, потому задело лишь вскользь.

Стараясь дышать как можно реже и осторожнее, направился в сторону триста пятого кабинета — художественной мастерской. Уже рядом с ним обнаружил на полу лежащую старушку. Ольга Борисовна всего несколько метров не дошла до своих учеников.

Я перевернул её на спину, проверил пульс. Оказывать первую помощь было уже поздно. Выругавшись снова, я взял из руки учительницы связку ключей. Искать нужный не пришлось — он уже был отделен от прочих.

Выпрямившись, шагнул вперед, ключом открыл дверь кабинета.

Дима и Лера нерешительно топтались напротив окна. Бледные, испуганные, но, что удивительно, не заплаканные. К счастью, мальчик додумался взять стул и разбить оконное стекло. Это позволило детям получить больше свежего воздуха и не задохнуться. Однако проделать отверстие достаточное, чтобы выбраться наружу, Дима не сумел. Не хватило не то силы, не то решительности.

— Окно не хотело нормально открываться… — виновато пролепетал мальчик, заметив меня. Я просто ошалел от того, что в этот миг ребенок думал не о смертельной опасности, а о том, чтоб его не отругали за разбитое окно.

Я быстро выглянул наружу. Да, как и думал, прыгать — не вариант. Как назло, именно с этой стороны здания навалено какой-то арматуры и железного мусора. Говорили же не раз Санычу, чтоб все это в подсобку снёс, а у него не вмещалось, видите ли.

— Замотайте одеждой лица! — приказал я детям. Хотя просто побежать с ними моим прежним маршрутом, по коридору и лестницам, тоже не вариант. Не успеем. Остаются окна в коридоре, они выходят ну другую сторону.

Мы выскочили в коридор. Я боялся, что дети сейчас заметят покойную учительницу и еще больше испугаются, но пелена дыма стелилась уже настолько густо, что ничего не было видно дальше вытянутой руки. Я метнулся к окну, рванул. Повезло — рама открылась сразу, выбивать стекла не пришлось.

— Эй! — закричал я. — Детей поймать сможете?

Внизу по-прежнему не было ни одной пожарной машины. Но физрук уже натаскал спортивных матов, и ожидал под окнами вместе с парой других учителей.

— Давай, отец! — крикнул он. Я повернулся к детворе.

— Не бойтесь ничего, — ободряюще улыбнулся малышне.

Вытащил сперва Леру. Девочка как пушинка приземлилась точно в центр груды матов. Через пару секунд её уже уводила в сторону Светка. Лера двигалась нормально, не кривясь и не прихрамывая. Хотя чего удивляться, это я старик, а для ребенка прыжок с третьего этажа на груду матов вообще не проблема. Следом помог спрыгнуть и Димке. С ним тоже проблем не возникло.

— Теперь вы, Павел Валтасарыч! — прокричала снизу Светка. — Прыгайте!

Я-то так и хотел. Но на всякий случай, решил проверить, вдруг ошибся. Вдруг Ольга Борисовна ещё жива. Ведь с таким сомнением дальше жить не смогу. Как потом на себя в зеркало смотреть, если не удостоверился и бросил живого человека в пожаре.

В этот миг потолок коридора и обвалился. Я лишь успел подумать, что жизнь прожил достойно. Так, что и жалеть особенно не о чем. А потом свет померк и всё закончилось…

Хотя нет, не сразу закончилось. Угасающее сознание еще успело уловить Светкин голос:

— Павел Валтасарыч… Вы не бойтесь, главное. Я дам вам кое-что в дорогу…

Предсмертная слуховая галлюцинация…

— Когда снова готовить будете, вы меня вспоминайте… В добрый путь, Павел Валтасарыч…

* * *

Я сидел на завалинке, спиной опираясь о стену деревенской хаты. Голова не болела, но солнечный свет нестерпимо резал глаза. С трудом смог разлепить слезящиеся веки. Щурясь, огляделся вокруг, пытаясь разобраться, где я и что вообще происходит.

Передо мной раскинулся большой двор, с огородом и амбаром. Все такое старинное, похоже на какой-то музейный комплекс под открытым небом. Двор был огорожен высоким деревянным забором, ворота которого располагались прямо напротив меня. За открытыми настежь воротами виднелась то ли улица, то ли площадь. И там уже начинал собираться народ. Все тоже ряженые — видимо, сотрудники музея или какие-то реконструкторы.

Никто на меня не пялился, уже хорошо. Однако повернул голову вправо — и наткнулся взглядом на топтавшегося неподалеку мальчишку в болотного цвета шароварах и зипуне. Похожий зипун я в последний раз видел в деревне у деда — это такой кафтан без воротника, сделанный из сукна. На голове у мальчишки красовалась фуражка, правда, на пару размеров большая, чем следовало. На вид парню было лет двенадцать-тринадцать.

— Слушай, — обратился я к мальчишке, потянув его за рукав зипуна.

— О, старшой! — обрадовался тот, поворачиваясь ко мне. Он с улыбкой снял с головы фуражку и водрузил на меня. — А я думал, что ты уснул.

— Да, малец, что-то я закемарил… — подыграл я юному реконструктору.

Затем поднялся на ноги и оглядел себя. На мне были вправленные в сапоги шаровары, того же цвета, что и на мальчишке. Рубаха и расстегнутый темно-зеленый кафтан. А ещё, на поясе висели ножны, а в ножнах пряталась настоящая казацкая шашка.

Но всё это мелочь по сравнению с главным — тело мое было молодым, крепким и жилистым! На секунду я опешил, но потом взял себя в руки. Это же прекрасно! Если вместо небытия или мрачного загробного мира меня ждет перерождение в другом теле, да еще и с сохранением предыдущей памяти… Что может быть лучше? И это не классическое переселение душ, как в буддизме, ведь я не новорожденный. Уместнее вспомнить о попаданцах из фантастических романов. Никогда всерьез к такому не относился, но судьба только что доказала, что я был не прав. Ну что ж, попаданец так попаданец. Вот только, куда именно? Пора разобраться…

И раз все вокруг реальное, то и деревенька эта вполне возможно, что настоящая, а никакая не реконструкция. Становится все интереснее да интереснее…

Продолжив себя осматривать, я обнаружил вторые ножны — поменьше. Выполнены они были в форме небольшой трубки, и прятался в них прямой нож без гарды, на азиатский манер.

— Ты что, брательник, забыл, как твоя хутага выглядит? — наблюдая за моим странным поведением, рассмеялся мальчишка.

— Хутага… — вспомнил я название бурятского ножа, который держал в руках.

Голова заработала быстрее. По целому ряду деталей ясно, что вокруг казаки. Гор на горизонте не видно, небо низкое и тяжелое, в руке бурятский клинок. Всё говорит о том, что нахожусь я, скорее всего, где-то в Забайкалье. Но в каком времени? Очевидно ведь, что на дворе не двадцать первый век…

— Слышь, малой, напомни-ка, какой нынче год? — небрежно поинтересовался я, стараясь говорить в старинной манере. Получалось без труда, словно кто-то подсказывал.

Мальчик посмотрел на меня с подозрением, почесался. Но ответить всё ж таки соизволил:

— С утра покамест был 1854-й от Рождества Христова… А что?

— Да так, ничего. Проверял тебя… — неумело схитрил я и, дабы не усугублять неловкую ситуацию, сменил тему:

— А дома есть кто? — махнул я рукой в сторону хаты.

— Ну мамка и сёстры, — пожал плечами мальчишка. — Ты оглоушенный какой-то. Неужто жеребьёвки испугался?

— Казак ничего не боится, — усмехнулся я и машинально погладил усы. В прошлой жизни всегда гладко брился, а тут, смотри-ка, усы. Стало ещё веселее.

А малец, судя по всему, мой младший брат. Подумал об этом — и в голове тут же всплыло имя. Пашка. Тёзки мы с ним что ли? Впрочем, я пока не знаю, как меня самого зовут в новой реальности. Но сам факт, что мне достались предыдущие воспоминания молодого казака, уже радует. Одна память хорошо, а две лучше. Главное, чтоб между собой не конфликтовали. Так что, несмотря на юный возраст «чуть за двадцать», я сейчас почувствовал себя еще умнее, чем был раньше.

Поправив на умной голове чуть съехавшую косматую папаху, дружески похлопал младшего брата по плечу.

— Пошли, что ли, Пашка? — и направился к распахнутым воротам.

Мы вышли на широкую не то улицу, не то площадь, где уже собирался народ.

Меня встретили кивками и улыбками. Двое молодых казаков примерно моего возраста приблизились и протянули руки. Отвечая на рукопожатие, я вспомнил, что оба были моими друзьями детства. Высокого брюнета звали Степан, а коренастого крепыша Федором.

Мы вместе прошли если не огонь и воду, то наказание нагайкой и кровавые драки за одну девчонку. В конце концов девчонка та досталась Степану. Всего год назад они сыграли свадьбу. Но к тому времени никаких обид и претензий у нас в Федором на сей счет давно уже не осталось. Теперь мы были одной «командой». Троица закадычных друзей — каланча Стёпа, боевая тумбочка Федя и вроде бы во всем обычный я.

— Ну что, Дмитрий, вместе служить будем? — с довольной усмешкой спросил Степан.

— Получается так, — улыбнулся я в ответ, хотя до конца еще не понимал, о чем речь.

Только в этот миг я «вспомнил» свое новое имя — Дмитрий. Значит, не тезки мы все-таки с младшим брательником. Хм… И все ж таки память молодого казака работает не идеально, рано я обрадовался. Не исключено, что иногда придется поднапрячься, чтобы выудить полезную информацию из закоулков моего нового мозга.

В левом ухе Степана красовалась маленькая серебряная серёжка. Это означало, что Стёпа был единственным сыном в семье. У нас с Фёдором серёг не было.

Оглядел собирающийся народ. Кто-то уже вынес большой деревянный стол, за который уселся писарь. Перед ним лежала большая амбарная книга, стояли писчие принадлежности. А ещё коробочка с не слишком аккуратно порванными картонками.

— Пойдемте, чего тянуть, — предложил Федя. Мы со Стёпой согласно кивнули и все вместе пошли к столу. Но только для того, чтобы нос к носу столкнуться с другой компанией молодых казаков. Было их тоже трое, вот только вели себя они слишком нескромно и вызывающе. Больше всех мне не понравился парень посередине.

— Гришка… — скривился я, вспомнив имя.

Неприятный Гришка жевал травинку, грудь держал колесом, расправив плечи, а руки небрежно заткнул за пояс.

У самого стола мы чуть ли не столкнулись лбами.

— Пропусти, Дмитрий, — с еле уловимой угрозой бросил мне Гриша. — Не тебе первым номерок получать.

— Да какая разница, какой номерок, — возразил Степан, тут же приходя мне на помощь.

— Ну раз так сюда двинулся, значит важно тебе, — хмыкнул Гришка, и попытался оттеснить меня плечом. Я не уступил, и казак упёрся прямо в меня. — Ты чего, паря?

— Да не заметил тебя, — улыбнулся я не без насмешки. — Ты уж не серчай, Григорий.

И, ловко вывернувшись, все-таки первым оказался напротив писаря. Тот был не из казаков, по тёмно-синей форме можно было отличить.

— Записывать как? — спросил он почти ласково. Его явно забавлял наш конфликт.

— Да я ж тебя прямо здесь прибью, Дмитрий! — рявкнул позади Григорий, но я не обратил на него внимания.

— Жданов Дмитрий, — вовремя вспомнил я фамилию того, чьё тело занимал.

— Первым будешь! — с улыбкой поздравил писарь, записывая меня в амбарную книгу. Потом он начертил на картонке цифру «один» и отложил её в сторону. — Кто там следующий?

Я повернулся к покрасневшему от гнева Григорию. В памяти всплыли наши прошлые стычки. Дмитрий понятия не имел, отчего Гришка начал его задирать в своё время, но всегда принимал вызов. Дважды они дрались на кулаках, по-казачьи, по-честному. Так и не выяснили, кто сильнее.

— Ты что, Дмитрий, забыл, как я тебя в прошлый раз отделал? — с угрозой спросил Григорий, практически дыша мне в лицо. Я весело оскалился в ответ:

— Не наелся, Гришка, добавки хочу!

— Ну, давай, значит, снова угощу, — с угрозой в голосе процедил Григорий. — Когда хочешь?

— А давай сегодня. На закате.

Глава 2

Примерно через час, когда все получили свои номера, в центр вышел мужчина, сильно выделявшийся среди прочих своей одеждой. Он носил двубортный темно-зеленый сюртук со стоячим воротником, того же цвета узкие брюки-панталоны и фуражку с козырьком. Погоны на плечах указывали, что офицер имел чин штабс-капитана. Подсказала мне это память Дмитрия, сам я был не слишком силен в системе воинских званий царской армии.

— От вашей станицы полусотня в поход отправится, — бодрым голосом сообщил незнакомец. — С вами до Читы пойду. А там уж поступите в распоряжение сотника Травина.

Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.

— Кто здесь останется, не печальтесь, — продолжил офицер. — Работа для казачьей шашки всегда найдется!

— И куда пойдём? — спросил я у Степана и Федора.

— На восток, ещё дальше, — вздохнул Федор.

— Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, — добавил Степан.

Я постарался напрячь память. Богдойцы — это китайцы. Вот оно как, значит… Русский фронтир, казаки-первопроходцы и все такое…

Офицер вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию — на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришке суждено было остаться в станице, что нас всех скорее расстроило. Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его дома не казалось хорошей идеей. Кабы чего не учудил со зла и расстройства, что не пал на него жребий. Я не мог понять, откуда во мне взялись такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял, ему явно не доверял. Считал человеком мстительным и способным на недобрые поступки.

С такими тяжелыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать, сухая и тонкая женщина, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры — едва ли старше Пашки — держались поодаль.

— Митенька, да куда же ты⁈ Говорила, жениться надо было, откупились бы… — причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.

— Матушка, ну ты чего такого мелешь, — улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. — Батька бы не простил.

— Батька так и сгинул, — всхлипнула мать. — Из-за горячей своей головы…

Я взглянул на Пашку — тот понял и подошёл к матери. Положил руки на плечи, начал успокаивать.

Между тем, я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись из-за жеребьёвки и моего скорого отъезда. А я как глянул на заготовки — так сразу руки зачесались! И желание это было точно не Димкино, а моё собственное, из предыдущей жизни. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.

По оставленным «уликам», я понял, что мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, находилось там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.

— Паш, дело есть, но попозже, — сказал я брату, отходя к печи.

Брательник кивнул. Потом, когда мать успокоилась и начала болтать о чем-то с девочками, Пашка от неё отошёл и приблизился ко мне.

— О чём говорить хотел, брательник?

— Масло видел? — я шарил взглядом везде, но искомого продукта не находил.

— А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, — рассмеялся Пашка. — Коровы у нас нет.

— Ладно, и так сойдет, — без особой радости махнул я рукой.

— Так, а дело-то какое? — напомнил Пашка. — Не масло же искать…

— Не, просто хотел сказать тебе на дорожку… В общем, сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, — сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец.

Пашка, слушая, солидно кивал с пониманием.

Скоро нужно было отправляться на уговоренную «дуэль», первую в новом теле. Но сперва хотелось приготовить на семью ужин. Однако вспомнил о драке — тут же перед глазами возник облик Григория. И снова стало неприятно и тревожно, что тот останется в станице.

— Гришка тут остаётся, — сообщил я младшему.

— Знаешь, Мить… — Пашка вдруг заговорил шепотом. — Вам его ещё тогда нужно было того…

— Того? — не понял я.

— Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, — напомнил Пашка. — Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…

«Надо было убить», — мысленно докончил я его фразу. Если не сдать, то самому убить.

И тут же накатили воспоминания. Я вспомнил окровавленные руки Гришки, вспомнил его безумный взгляд, вспомнил, как вытащил его на какую-то поляну и начал колотить. А тот ничего не мог ответить, только причитал и бормотал что-то невразумительное.

— Раз тогда не убили, значит поздно уже, — помолчав, сказал я. — Или сразу действуй, или не жалей, Павел.

Пашка кивнул и снова пошел к матери. Кажется, мои слова его даже приободрили. Дети, они дети и есть. Мне выкинуть что-то из головы было бы не в пример сложнее. К счастью, у меня пока была возможность отвлечься на дела кулинарные.

По поводу готовки в деревенской печи кое-что из детства в деревне я помнил. Кашу лучше всего было оставлять томиться в самой печи. Прямо в горниле. Это делается, когда печь уже протоплена (а остывает она долго). От этого каша становится рассыпчатой и очень вкусной. В печи ещё оставалось немало жара, так что чугунок с пшеном пришлось вынимать при помощи ухвата. Мать уже вычистила золу, оставшуюся после топки. Поэтому печь была чистой, горячей и готовой.

Сковорода стояла рядом, лучок уже порублен. Рецепт кулеша я знал. Ну, может быть местный, забайкальский кулеш в паре деталей отличался от того, к которому я привык.

Первым делом, нашёл воду: была здесь и дождевая в бочке, и чистая в деревянном ведре. Я налил в небольшую бадью дождевой воды. Достал из мешка, стоявшего на полу, пару картофелин. Быстро почистил и помыл, нарубил кубиками. Найдя взглядом подпол и уже чувствуя себя как дома, я спустился вниз. В подвале оказалось целых две «комнаты». Одна из них была заполнена небольшими коробами и мешками, а в другой находился ледник. Войдя внутрь и поёжившись, вытащил оттуда кусок сала. Мясца на нём оказалось немного, но сойдёт. Вернувшись наверх, я порубил его тоже на аккуратные кубики.

Осторожно заглянул в печь. Ухватился за чапельник. Сам-то я его всегда звал просто сковородником, но правильно именно так. Чапельник в казацкой хате был куда массивнее и длиннее, но принцип оставался тот же. Деревянная палка с крючком для сковороды и упором под стенку.

Сложил порубленные лук, картошку и сало в сковороду. Не просто набросал, а сложил аккуратно слоями: сперва сало, потом картошка, наконец лук. Нашел соль и немного перца, чуть-чуть присыпал сверху. Поднял сковороду чапельником и поставил в горячую печь. И в этот то момент, меня накрыло. Словно какая-то тёмная пелена упала на глаза.

И всё, что я мог видеть — это улыбающуюся буряточку Светку. Только вот одета она была не как юная повариха. В моей голове предстал образ старухи, морщинистой и дряхлой. Не знаю уж, как я понял, что это именно Светка. Может по добрым, чуть раскосым глазам. Старуха даже одета была странно — в тяжелый халат из плотной ткани и странного вида шапку. То ли вязанную, то ли из валяного войлока. С неё свисали вниз длинные плетеные жгуты, а спереди красовалась вышивка в виде раскрытых глаз. На шее, руках и ногах старухи болтались многочисленные амулеты, кольца и браслеты. Она вдруг ударила в бубен, и я услышал:

— Рада, что вы дома, Павел Валтасарыч!

Прошло лишь мгновение — и странное видение исчезло.

Тряхнув головой, я приподнял чапельник и снял с него сковороду. Затем закрыл печь и уселся рядом. Просто на корточки. Мне нужно было прийти в себя после случившегося. Ладно уж, нечего удивляться кратковременной галлюцинации после того, как сам перенесся в молодое тело. Не понимал другое — почему я сразу же узнал в той старухе Светку? И ведь не ошибся, похоже, она и вправду назвала меня так, как делала только Светка.

— Мить, ты что это вместо меня взялся готовить? — услышал я обеспокоенный голос матери.

Я поднялся на ноги и подошёл к семье. Все сидели на одной лавке. На коленях у Пашки лежала какая-то дудочка. Вот в чём — в чём, а в музыкальных инструментах я никогда не разбирался. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

Сидели все в ряд, словно ожидая чего-то. Я занял место на лавке рядом с матерью, приобнял её за плечи. Женщина не стала снова плакать, а вместо этого затянула грустную песню. Пашка тут же начал играть. Я закрыл глаза, слушая их.

Мне была неизвестна эта песня. После первых строк, спетых матерью, вступили и сёстры. Я думал, что смогу просто насладиться чужим пением. Но в какой-то момент, видимо, потерял концентрацию. Рот Димы — настоящего Димы — сам открылся, и я подхватил песню.

Не знаю уж, как долго это продолжалось. Я чувствовал себя как человек, который сперва плыл на лодке, а потом отложил вёсла. Улёгся на дно той самой лодки и позволил течению нести себя. Закрыв глаза и наслаждаясь давно забытым моментом единения с матерью.

Мы спели три или четыре песни. Потом разом замолчали и ещё несколько минут просто сидели вместе на лавке.

Я вдруг встрепенулся — каким-то неясным чутьем понял, что картошка уже готова. Это было странно, обычно в печи пища томится подольше. Но я решил довериться этому странному наитию.

Поднялся на ноги, осторожно коснулся губами макушки матери и потопал к печи. Картошка действительно была уже готова. Схватившись снова за чапельник, вытащил сковороду. Запах стоял восхитительный. Высыпал содержимое в котелок с пшеном, тщательно перемешал.

Пашка помог разложить кулеш по деревянным мискам и сам посыпал сверху какой-то зеленью. Мать принесла хлеб и разломала его на несколько кусков, положив по паре каждому. Я взялся за ложку, и все тут же уставились на меня. Словно я сделал что-то не так. Пришлось пару секунд подумать, прежде чем я осознал: молитва! И раз я старший в доме, то и молитву должен был читать я.

На ум шёл только «Отче наш», потому что там были строчки про «хлеб наш насущный». Но то, что осталось от памяти настоящего Димы, отчего-то сопротивлялось. Тогда я закрыл глаза, позволив прежней памяти бессознательно вспомнить нужные слова. И мои губы сами собой произнесли:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение.

Семья тихо повторила за мной, а после молитвы мы принялись за кулеш. Он буквально таял во рту. Ни одна духовка не позволит пище напитаться своим соком так же, как настоящая русская печь!

Однако же, я почувствовал и нечто странное. Словно с каждой ложкой мои руки и ноги наливаются какой-то неясной, неестественной силой. Это же почувствовал и Пашка. Он глянул на меня с сомнением и тихо шепнул:

— Старшой, ты с махоркой кулеш варил?

— Я что, дурак по-твоему?

— Чувствую себя странно…

Я пожал плечами. Размышлять об этом совсем не было времени. Как только я прикончил свою миску, в дверь хаты постучали. Я поднялся из-за стола и пошёл открывать. На пороге стояли мои приятели — Степан и Фёдор.

— Готов? — спросил Федя, с некоторым беспокойством.

— Всегда готов! — бодро, как советский пионер, хохотнул я в ответ. Но молодые казаки, конечно же, отсылочки не оценили.

Через минуту я уже вышел из дома. С семьей не прощался — ни к чему им лишние переживания. Мы с друзьями направились к быстрому и широкому ручью, что находился за деревней.

Драться решили без свидетелей, всё-таки не Троица. Да и вообще, бой был совсем не праздничный. Скорее попытка в последний раз свести старые счёты.

Вокруг ручья пахло хвоей и травами. Местами рос багульник — он уже цвёл и потому был лилово-розовым. Над нами нависало безоблачное, холодное синее небо. Ручей раздваивался, преломляясь о гигантский, покрытый мхом, валун. После этого уже два потока текли на юг, образуя удобную и давно вытоптанную бойцами площадку. В том месте, где обычно дрались, расстояние между рукавами было метра три.

Гришка с двумя его друзьями уже ждали нас там. Они усмехались, разминались, перешучивались. Но всё веселье сразу затихло, когда я подошёл вместе с Фёдором и Степаном. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Григорий плюнул на землю и вышел вперед. Каким бы неприятным человеком он ни был, но строго соблюдал наши устои. Я вспомнил, что настоящий Дима именно за это сохранял к нему хоть какое-то уважение.

Тогда я тоже вышел на вытоптанную площадку. Приятели Григория затихли и только смотрели на меня исподлобья. Сам Гришка сунул руки в карманы и спросил:

— На ломка или на кулаках?

— На кулаках, конечно, — усмехнулся я.

Бороться, ухватившись за пояса друг друга, мне совсем не хотелось. Нужно было преподать Гришке урок.

Казак осклабился и засучил рукава. Я проделал то же самое. Память Димы подсказала: проигрывает не тот, кто упадёт, а тот, кто переступит за ручей.

Я поднял руки перед лицом, в классической боксерской стойке. Гришка чуть согнул ноги и отклонил корпус назад. Мы начали сближаться.

Я шёл ровно, а мой противник слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему была важна инерция, какой-то свой ритм. Он не «танцевал». Наоборот, пытался запутать меня, не дать понять, откуда полетит первый удар. Поэтому первый удар нанёс я.

У меня со школы был неплохой прямой правый. Батя поставил — учил меня дома на лапах, плюс немного спарринговали, без лишнего травматизма. Не скажу, что я стал каким-то профессионалом в боксе или уличных драках. Просто имел минимальную базу и вполне мог за себя постоять. На протяжении моей достаточно долгой жизни это умение пригождалось многократно, спасибо бате.

Разумеется, в кулачном бою важны не только знания, но и мышечная память тела. Хотелось надеяться, что у Димы тоже имелись какие-то боевые навыки и более-менее поставленный удар. Но тут уж пока не проверишь — не узнаешь. Как бы там ни было, силы у парня — хоть отбавляй. Куда больше, чем у моего предыдущего, уже одряхлевшего, тела.

Я выбросил руку вперед, попытавшись вложить в удар не только силу, но и, в первую очередь, скорость. Однако сразу же почувствовал разницу — получилось недостаточно хлестко. Молодое тело Димы не было готово к настоящему боксу — движения казались мощными, но слишком скованными, зажатыми. Под такие удары хоть и нельзя подставляться, но уходить от них опытному бойцу не слишком трудно.

Вдобавок и Гришка оказался не лыком шит. Он сумел отклониться и сам ударил левой в ответ. Это был прямой короткий удар передней рукой, его называют джебом. Моё тело попыталось было дернуться, но мозг сработал правильнее. Я чуть нагнул голову, подставляя лоб под Гришкин «джеб».

У большинства людей, если это не боксёры, джебы — что комариные укусы. И по движениям Гришки уже вижу, что он в плане бокса того же поля ягода, что и мой Димон, и, похоже, все прочие местные молодцы. А лобная кость крепкая, выдюжит. Главное, не подставить ненароком челюсть. Вот если в подбородок прилетит — это всё, аут, выключайте свет.

Так и случилось. Мой лоб выдержал, а вот косточки ничем не замотанного кулака Гришки хрустнули. Вполне возможно, что он руку сломал. Правда, не выдал свой боли ни звуком, ни стоном, как и подобает настоящему казаку. Но я заметил, как побледнело его лицо.

Я обеспокоенно посмотрел на соперника и спросил:

— Драться дальше можешь?

— Я с тебя ещё шкуру спущу, — огрызнулся Григорий.

Он попытался сжать ушибленный кулак — и тут же скривился от боли. Я подскочил к нему, пытаясь хоть как-то помочь.

— Отстань! — крикнул противник и отступил на шаг.

— Руку ведь уже сломал, — предостерег я. — Может закончим на этом?

— Трусом никогда не был, — ответил мой соперник. — В бою тебе руку порубят — и что, к мамке побежишь?

Я молча покачал головой в ответ и снова поднял руки в защитной стойке. Но, видимо, излишне расслабился, окрыленный первым успехом. А Гришка начал кружить вокруг меня. И в какой-то миг изловчился — и почти достал меня здоровой рукой по печени. Пару сантиметров в сторону — и мог бы я сложиться, но повезло.

— Хорош! — искренне похвалил я противника. Тот только сплюнул на землю.

— Когда поклёп на меня со своим братцем наводили, так не думал? — с обидой бросил он и снова пошёл вперёд.

На этот раз мне не удалось предсказать его удар. Вариантов у него с одной рукой было немного. Ушёл от Гришкиного выпада — неумелого хука с излишне долгим замахом. А в ответ ударил не слишком сильно, метя в лицо, но Гришка вдруг подставил под удар руку. Ту самую, ушибленную. И снова раздался знакомый уже хруст. Но теперь Григорий уже не выдержал и зашипел от боли, чертыхаясь сквозь зубы. При этом инстинктивно отскочил в сторону и оказался совсем близко от очерченной рукавом ручья зоны, за которой ему светил проигрыш.

Мне ничего не оставалось, как просто его подтолкнуть.

Зная, что Гриша парень крепкий, на ногах стоит твердо, я постарался сделать это изо всей силы — с выдохом мощно толкнул его раскрытой ладонью в грудь.

Но такого эффекта от своего толчка не ожидал ни я, ни кто другой из собравшихся.

Григорий оторвался от земли, словно его тараном пнули, и пролетев пару метров по воздуху, перемахнул ручей и рухнул на той стороне в кусты багульника.

«Старшой, ты с махоркой кулеш варил?» — вдруг вспомнились слова брата Пашки.

Глава 3

Нихрена ж себе, какой я теперь сильный!

Подбежал к растянувшемуся на земле Григорию. Надеюсь, хоть дух из него не вышиб. Пусть мы друг другу и не нравились, но не могу же я убить другого казака просто так!

Все молчали. Хуже того, с непониманием смотрели на меня. Я поймал эти удивлённые и даже испуганные взгляды, но не знал, как на них реагировать. Вместо этого я склонился над Григорием. К счастью, он был в сознании, просто тоже, как и все, в немалом шоке.

— Живой! — с облегчением крикнул я остальным.

Я нагнулся в сторону, набрал из ручья в ладони воды и выплеснул ему на лицо.

— Совсем сдурел что ли? — недовольно пробурчал он, морщась от холодных брызг.

— Мало ли… Дыхание сбил, спиной ударившись… — неуверенно пробормотал я.

— Не могу понять, в кого ты такой придурочный… — пробормотал Григорий. — Иногда вроде нормальный парень, а порой как накатит…

Что есть, то есть. Притом он не подозревает даже, насколько «странным» стал Дмитрий, в теле которого поселился Павел из двадцать первого века.

Злобы в голосе Гришки больше не слышалось. Что и была — вся вышла при ударе спиной о землю.

Кое-как Гриша поднялся на ноги. Я заметил, что его слегка пошатывает.

— Голова не кружится, не мутит? — поинтересовался осторожно, опасаясь, что Гришка снова взбесится от моего сочувствия.

— Да нет, жить буду, — отмахнулся он беспечно. Хотя, ясное дело, обиду затаил.

— Ну что, расходимся? — миролюбиво предложил я. — Вроде всё решили? К Пашке не задирайся и сестёр моих не тро…

— Ах ты, ублюдок! — внезапно рассвирепел Григорий. И, словно с цепи сорвавшись, снова набросился на меня. Причем уже безо всякого намёка на соблюдение правил боя. Просто схватил за грудки и с размаху ударил лбом, расквасил мне нос. Не ожидая подобного, я потерялся на секунду, а когда пришёл в себя, нас уже растаскивали товарищи.

— Опять за старое! — рычал Григорий. — Я тебя зарежу сейчас!

— Кого ты с одной рукой зарежешь! — попытался урезонить Гришку один из его друзей.

— Зубами ему глотку перегрызу, сукину сыну!

— Успокойся, успокойся! — всё повторяли его друзья.

— Отпустите меня, трусы, он живым не уйдёт! Такое про меня говорить!

Я хотел было что-то ответить, когда нас прервал женский крик.

— Митька! Митька! — донёсся знакомый голос.

Все умолкли, даже Григорий замолчал и перестал вырываться из рук своих товарищей. А через мгновение, к ручью подбежала моя сестра. Она дрожала и была вся бледной. В больших глазах стояли слёзы.

— Митька! — снова закричала она, увидев меня.

— Да чего орёшь-то?

— Митька! Там мама… Пашку зашибла! Хотела ему подзатыльника дать, а он… а он… к печи отлетел! И не встаёт, Мить!

Вот опять эта странная хрень! Прямо-таки история о зелье Астерикса и Обеликса. Только в моем случае совершенно не смешная.

Теперь я уже не сомневался, что источником необычной силы стал тот самый злосчастный кулеш. Так ведь ничего особенного я не делал, не колдовал над ним черной магией. Я и не умею, ни одного заговора не знаю даже. Только вот видение то странное, старуха-Светка, не давало покоя.

Но стоять столбом, когда такая беда случилась, никак нельзя.

Не произнеся вслух ни слова, я со всех ног бросился бежать.

Стёпа и Федя остались успокаивать мою сестру. Даже Гришка не крикнул вслед ничего обидного.

Спустя уже несколько минут я был дома. Влетел во двор, забежал на крыльцо, распахнул двери…

И сразу же заметил рыдающую в углу мать и успокаивающую её младшую сестру. Пашка, постанывая, лежал на лавке, с подушкой под ногами. Рядом с ним стоял наш фельдшер, Артамонов. Он поглядел на меня и улыбнулся:

— Не переживай. Будет жить, малец, поправится.

— Слава Богу! — я рефлекторно перекрестился. Даже не знаю, чей это сейчас был рефлекс — мой или Димкин.

— Это точно, уберег Господь, — кивнул, соглашаясь, фельдшер.

Был он сам из казаков, окончил военно-фельдшерскую школу пару лет назад. Довольно молодой, тридцати лет еще точно не стукнуло. Артамонов слыл хорошим парнем, пусть и немного занудным.

— Что случилось? — спросил я, подходя к матери.

Но та пока не могла внятно ответить, только всхлипывала. Младшенькая гладила её по голове, целовала в макушку и пыталась, как могла, успокоить. Я осторожно взял мамино лицо в руки. Та посмотрела на меня красными от слёз глазами.

— Простите меня, деточки, — причитала мать. — И ты, Митенька, прости, и Пашка…

Я едва разбирал её слова. Прижал к себе и начал гладить по спине и голове. Мама заревела ещё сильнее, но это было к лучшему. Пусть лучше выплачется и в себя придет.

Я повернулся к Артамонову.

— Сотрясение? — спросил я.

Показалось, что фельдшер меня не очень-то понял. С некоторым опозданием мне дошло, что в девятнадцатом веке сотрясение мозга могло называться иначе.

— Мозги встряхнулись, — пояснил я, с дурацким видом постучав себя по виску пальцем.

— Ну да, можно и так сказать, — усмехнувшись, сказал Артамонов. — Мозговое смятение. А если по-научному, то Commotio cerebri.

Я постарался придать своему лицу максимально тупой вид, чтобы больше не показывать свои неадекватные эпохе медицинские познания. Сработало, так как фельдшер снова принялся меня успокаивать:

— Ты не бойся, в таком возрасте это совсем не страшно. Отлежится — все пройдет. И не вспомнит через пару недель.

— А мать родную, которая едва его не погубила, вспомнит ли? — не переставая всхлипывать, заныла тревожно мать. — Заикаться бы не начал…

Артамонов переключился на женщину, убеждая и её, что волноваться нечего. Тем временем домой вернулась старшая сестра. Она бросилась было к Пашке, но по пути столкнулась с фельдшером. Оба залились краской. Артамонов как-то очень сбивчиво объяснил девушке, что с Пашкой всё будет хорошо. Потом он, продолжая краснеть, неловко раскланялся, и выбежал из хаты.

Я какое-то время смотрел ему вслед. А потом старшая закрыла дверь и тихо подошла к нам.

— Кулеш ещё остался? — спросил я.

— А ты не наелся? — удивилась сестра, нахмурясь.

— Свиньям отдавать не вздумай, — только и ответил я. — И руками не машите почём зря.

— Это всё от кулеша твоего? — догадалась наконец-то мама.

Она вдруг взяла себя в руки, вытерла рукавом слёзы.

Отпираться не было смысла.

— Как будто бы да, от него, — признал я.

— Ты что туда добавил? — спросила мать с ужасом.

— Да ничего… Помолился я, перед тем, как на кулаках с Гришкой выйти.

— Ты ещё и дрался⁈ — возмутилась мама, уже забыв про свои недавние слёзы.

От этого окрика заворочался Пашка. Все мы сразу же повернулись к нему. Братец осторожно приподнялся с лавки. Взгляд его был вполне осмысленным. Он тихо сказал:

— Старшой, извини… Мутит меня что-то после твоей еды…

Я облегченно рассмеялся.

А мать теперь сама взяла моё лицо в руки и повернула к себе. Наши взгляды встретились и не было в глазах этой женщины и намёка на страх или слабость.

— Ты драться ходил? Совсем себя не бережёшь? Тебе же завтра в путь! А если бы сломал чего?

— Я, кажется, Гришке руку сломал, — слегка сконфузившись, повинился я. — А может еще и спину ушиб.

Мать недовольно помотала головой, но не нашлась, что ответить. В следующую минуту ее внимание переключилось, к счастью, на Пашку. Она встала, подошла к младшему сыну и обняла его. Паша, видимо забывший вовсе про подзатыльник и его эффект, непонимающе уставился на меня. Я лишь улыбнулся ему и пожал плечами.

Пока женская часть нашей семьи суетилась вокруг Пашки, я собрал остатки кулеша и упаковал в берестяной туесок. Плотно закрыв крышкой, на всякий случай отнёс его в подвал. Не стал заходить в ледник, а просто поставил на один из коробов. Не скажу, что у нас был прямо-таки полный подпол припасов, но жили мы не слишком бедно.

Вернувшись в хату, я быстро попрощался с домашними и вышел на улицу. Мелкая пыталась меня остановить, но мне совсем не хотелось сейчас оставаться внутри. Слишком много дел ещё нужно было решить, прежде чем отправляться в путь.

Солнце уже село. Я прошёлся взад-вперёд по двору. Димкина память цеплялась за знакомые ему предметы, а мне от этого хотелось всё потрогать. Коснулся рукой стены сарая. Прошёлся до свинарника. Животные уже спали, но я всё равно почесал самую жирную хрюшку по загривку. Потом всё-таки собрался с силами и вышел со двора.

На улице никого не было. Из изб доносились когда песни, когда причитания, а когда и рыдания. Все собирались в дорогу, прощались с родными.

На дороге показался Федька, идущий мне навстречу. Верный товарищ хотел узнать, как там мой Пашка.

— Что кислый такой? — спросил я с улыбкой.

— С Пашкой всё хорошо?

— До свадьбы заживёт. Мозги в голове встряхнулись слегка. Может теперь умнее станет, — отшутился я. — А Степка с женой прощается?

— А вот тут беда, — вздохнул Фёдор. — Не пускают его.

— Как так? Жеребьёвка же была…

— Была да была, — Фёдор в сердцах ударил кулаком по раскрытой ладони. — Но жена молодая ведь. А он единственный сын в своей семье.

Я положил руку на плечо другу, стараясь как-то приободрить.

А потом заметил в ночном сумраке двоих казаков, без дела стоявших у входа во двор нашего атамана. Узнал в них дружков Григория, тех самых, что сегодня приходили на ручей.

— Приезжий офицер у атамана остановился? — спросил я Федора, хотя уже и сам сообразил.

— Угу, — подтвердил товарищ. — Гришка к нему пошёл. За Степана просить.

— За нашего Степана? Я ничего не понимаю, Федь… — честно признался я.

— У Стёпки жена, да серьга в ухе. Он один у семьи, как ни посмотри. Вот Гришка и пошёл себя на него менять. От всей души, сукин сын. От всего его благородного, мать его растак, сердца!

Последние слова Федя произнес так громко, что парочка, ошивавшаяся у атаманова дома, нас заметила. Не успели они нам крикнуть чего-нибудь обидного, как во двор вышел и сам Гришка.

Похоже, новой перепалки, а то и драки, было не избежать. Но что поделать, не убегать же нам. Остались на месте, ожидая, пока троица сама к нам приблизится.

Между тем, Григорий сказал что-то своим дружкам и те принялись его обнимать.

— Да может это и к лучшему… — поразмыслив, попытался я успокоить возмущенного Федора. — И Стёпка с женой останется, и ублюдок этот у нас на глазах всегда будет.

Григорий наконец-то повернулся в нашу сторону. Как я и ожидал, вся троица направились к нам. Федя подобрался, готовый к драке. Мои кулаки тоже непроизвольно сжались.

Григорий остановился в паре метров от нас. Дружки его встали за спиной, насмешливо пялясь, но ничего не говоря вперед «старшого». Несмотря на сегодняшнее поражение, выглядел Гришка не просто уверенным в себе и в своих силах, но по-настоящему радостным.

Сложив руки на груди, он глянул на меня искоса, с хитрецой.

— Ну что, Дмитрий? Всё-таки вместе служить будем! — и неожиданно улыбнулся, причем совершенно беззлобно.

Я крякнул от удивления, слегка растерявшись от неожиданно дружелюбного поведения своего противника.

— Ну, значит на то воля Божья… — пожав плечами, пробормотал в ответ.

— Хорошо ты дрался сегодня, — вдруг похвалил меня Григорий. — Недооценил я тебя. Как там Павел?

— Жить будет, — ответил я. — Спасибо.

— Языком с ним трепите меньше, тогда подружимся, — посоветовал Гришка. И, махнув рукой своим, зашагал прочь. Все трое обошли нас с Федей вежливо, никто даже не подумал задеть плечом, как бывало раньше.

Мы с Федей лишь удивленно переглянулись.

* * *

На рассвете мы уже седлали коней. Путь предстоял неблизкий. Сперва надо было добраться до Читы. Скорее всего, этот участок пути будет самым безопасным — впрочем, от местных можно было всего ожидать. Казаки не боялись столкновений с коренными народами, но всё же надо было держать ухо востро.

Проводы были короткими. Успели наобниматься и наплакаться за ночь. Только мы с Федей задержались, прижимая к себе Стёпу. Тот чувствовал себя ужасно, явно виня себя в том, что сломался под напором матери и жены. Мы, как смогли, успокоили друга и сказали, что так будет для всех лучше.

Затем казаки пустились в путь. Благодаря мышечной памяти Димы, я удивительно хорошо держался в седле. Пока ехали, размышлял о том, где сейчас его сознание. Парень ведь просто сидел на завалинке, никакой опасности не было, не мог он внезапно умереть. Тем более, что я ведь могу обращаться к его памяти, а значит и она уцелела. Пусть это труднее, чем рыться в своих собственных воспоминаниях, но тем не менее. Главное, что работает. А значит, мое «переселение» не убило Димку, ему просто пришлось потесниться и теперь мы вместе делим это тело. Спрашивается, почему тогда его не слышно? Ну, видимо, мозги человека двадцать первого века, пожилого вдобавок, все-такие помощнее будут — вот меня и выбрали за главного. На том и порешил, утешая себя тем, что Димка не умер и моей вины в случившемся никакой нет.

Наш отряд в почти шестьдесят человек двигался не слишком быстро, но вполне уверенно. Первый день прошёл без происшествий, и рассказывать о нём нечего. Но когда стало смеркаться, и мы остановились на ночлег, начались первые неприятности.

Атаман остался в станице, а нас вёл тот самый офицер, что выступал перед собравшимися. Он так до сих пор никому и не представился, мы не знали даже его имени-отчества. Потому если кто-то хотел обратиться, то мог использовать лишь «ваше благородие» или «господин штабс-капитан». Впрочем, насколько я видел, желания заговорить с чужаком ни у кого и не возникало. Сам он наших тоже не цеплял, ехал молча, нахохлившись и кутаясь в дорожный плащ. В седле, кстати, держался неплохо — не скажешь, что из пехоты.

Местность вокруг была холмистая. Чтобы осмотреться, было решено подняться на видневшуюся впереди голую сопку.

Подъем к ней оказался лёгким, лошадки даже не запыхались. Зато вид сверху открывался отличный, и подобраться незамеченным к нам бы никто не смог.

Затем штабс-капитан на правах старшего начал раздавать указания.

— Жданов! — выкрикнул он мою фамилию.

'Он что, полсотни наших фамилий запомнил? Или это я какой-то особенный? — мысленно удивившись, я выехал вперед.

— Гордеев! — следом за своей услышал я фамилию Гришки.

Битый ещё вчера, сейчас он чувствовал себя прекрасно. Уверенно держался в седле, улыбался. Ушибленная, а может и сломанная, ладонь была туго перевязана, но держать поводья это, как видно, не мешало.

Гришка выехал вперёд и поравнялся со мной. Правда, в мою сторону даже не глядел.

— В разъезд поедете, казаки! — строго приказал офицер. — Места тут вроде спокойные. Десять вёрст на восток сделаете — и возвращайтесь обратно.

Мы отдали офицеру честь и, ничего не говоря друг другу, поехали в заданном направлении.

Напоследок я бросил взгляд из-за плеча на Фёдора. Тот кивнул мне ободряюще, а потом перекрестил. Я тоже перекрестился. Гришка, заметив это, только презрительно хмыкнул. А через минуту, когда мы отъехали достаточно, спросил язвительно:

— Никак боишься, Дмитрий?

— Тебя что ли? — огрызнулся я в ответ.

Григорий заулыбался еще шире, но дальше на конфликт не нарывался.

Конечно, мне было интересно, не сам ли он попросил штабс-капитана отправить нас вдвоём. Впрочем, вряд ли он сдружился с нашим командиром всего за один вечер. А с другой стороны, сумел же наперекор жеребьевке влезть вместо Степана…

Чтобы не молчать всю дорогу, я попытался как-то завести разговор:

— Слушай, Григорий, а какая у нашего командира фамилия?

Гришка глянул на меня в этот раз не насмешливо, а вполне серьёзно.

— Того я не знаю, Дмитрий, и тебе влазить не советую.

— Это еще почему?

— Потому, что даже атаман его ни разу по имени-отчеству не называл, а уж по фамилии и подавно. Притом, что нам наказал офицерика слушаться, как себя самого. Ну не странно ли?

— Ну может он просто гордый такой. Дворянин и все такое… — предположил я, руководствуясь своими былыми познаниями о сословиях. — Не с руки ему с простонародьем расшаркиваться.

— Казак — не мужик подневольный. С ним поздороваться не зазорно даже царю-батюшке! — важно изрек Григорий, подняв вверх указательный палец.

— Так-то оно так… — неопределенно протянул я. — Однако из-за того, что армейский чин решил не представляться по-человечески, на весь наш поход напраслину возводить зачем? Что плохого в том, что мы выдвинулись на дело?

— Слыхал я одним ухом, что никакой он не офицер, — зачем-то приглушив голос, словно рассказывал страшную байку, поведал Григорий. — Ну или может офицер, но здесь он не по армейским вопросам.

— Ты уж определись, офицер или не офицер! — со смехом упрекнул я Григория, намеревавшегося, похоже, надо мной пошутить. — А по каким-таким вопросам он здесь — не нашего с тобой ума дело. В Чите ведь все равно пойдем под руку сотника Травина. Так что командир этот временный. Почти не командир даже, а просто попутчик. Велел атаман его слушаться — будем слушаться. Ему виднее. Верно говорю?

Григорий нахмурился, но ничего не ответил. Просто покачал головой и насупился.

Солнце окончательно село, но мы продолжали путь. Что Димка, что Гришка не раз бывали в Чите и помнили многочисленные ориентиры. К тому же, хорошо понимали своих лошадей. Мне оставалось только положиться на память своего тела. Двадцать вёрст мы должны были преодолеть за пару часов. И если никого и ничего интересного не встретим, спокойно вернуться домой. Доспать можно будет уже завтра в седле.

Через полчаса мы заметили вдалеке огонь.

— Похоже на костёр, — первым нарушив долгое молчание, сообщил очевидное Григорий.

Попридержали лошадей, начали вглядываться, пытаясь что-то разобрать в отблесках далекого пламени. Вокруг костра неспешно суетились неясные силуэты.

Соблюдая осторожность, мы направились в их сторону.

Глава 4

Переглянувшись, мы оба, одновременно, зарядили штуцеры и положили их поперек седел.

Пластунами никто из нас не был. У забайкальских казаков такого рода войск вообще не существовало, сказать по правде. Это специфика черноморских, а потом и кубанских казаков. И всё же, благодаря хитрости и связям атамана, нам повезло иметь хорошие хорошие литтихские штуцеры, доработанные русскими умельцами на Ижевском заводе. Но вот готовы ли мы были открыть пальбу и, возможно, привлечь к себе ещё большее внимание?

Хотелось надеяться, что управимся без боя.

Спешившись и привязав лошадей к дереву, мы осторожно подкрадывались поближе. Приблизившись на достаточное расстояние, привстали из-за кустов, держа головы пониже и оценивая обстановку.

Никакого движения, никаких разговоров. Куда все подевались? Ведь издали мы видели какие-то силуэты. Неужели сумели нас почуять и успели сбежать?

Григорий коснулся моего плеча рукой, я повернулся к нему. Казак шашкой указал на что-то, лежащее по правую руку от костра. То ли спальный мешок, то ли большой баул.

Решив рискнуть, я дал знак Григорию прикрывать меня, а сам вышел на поляну.

Никто не встретил меня выстрелами или хотя бы окриками. Дым от костра уходил в небо, хвойные ветки потрескивали в огне. На первый взгляд, мирная идиллия, если бы не тот факт, что пять минут назад здесь были люди, а сейчас они попрятались.

Дима уже сталкивался с бурятами, и пару раз это приносило ему неприятности. Когда встречались бандиты и отщепенцы, которых отвергли собственные племена или улусы.

Я напряг Димкину память, пытаясь извлечь из неё более подробную информацию. В этих местах, вроде бы, кочевали эхириты. В трудные зимы они почти всегда помогали казакам пищей, торговали с нами.

Выждав пару минут, но не заметив ничего тревожного, Гришка вышел на поляну следом за мной. Вид у него был не слишком уверенный. Судя по всему, происходящее смущало его так же, как и меня.

— Запах какой-то… гадкий, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Я кивнул, соглашаясь. Велев Григорию поглядывать по сторонам, сам направился к странному баулу, накануне привлекшему наше внимание.

Оказалось, что это была оленья туша. Выпотрошенная, но не освежеванная. Вероятно, мы спугнули охотников, не успевших снять шкуру и разделать тушу. Или это местный шаман готовил тут какой-то ритуал? Решительно ничего не понимая, я подошёл ещё ближе. И в следующую секунду пожалел об этом.

— Господи! — выдохнул я, оглядывая тушу.

— Что там такое? — спросил Григорий.

— Внутри туши одежда сложена… — недоуменно произнёс я.

Даже в полумраке было заметно, как побледнел Григорий, а штуцер заплясал в его руках.

— Маринка… — прошептал он. — Маринки Стерховой одежду я тоже в таком олене нашёл.

Не успели мы ничего сообразить, как из леса раздались первые выстрелы. Не сговариваясь, мы бросились в разные стороны, ища укрытия.

Нам повезло: буряты стреляли из ружей не очень хорошо. Во-первых, ружья они покупали старые, чуть ли не прошлого века. В таком нужно было определять меру пороха на глаз, а это долго и уметь надо. Во-вторых, бурят скорее нас обоих мог бы из лука положить. Но хороший лук — работа мастерская, и стоил такой раза в полтора дороже плохого ружья.

— Буудахаяа болигты! — закричал я в лес. Слова родились сами собой, бессознательно. Спасибо «спящему» внутри Димке, что в нужный момент выручает.

Я просил прекратить стрельбу. Надеялся, что бурятская речь успокоит нападающих. Григорий глянул на меня с сомнением. Он всё ещё держал лес на мушке. Но выстрелы, к счастью, прекратились, и я сказал казаку:

— Гриша, штуцер опусти.

— Мамке своей подол опусти! — огрызнулся казак. — Раскомандовался тут, понимаешь…

Раньше его не задевало, когда я просил подстраховать, а сейчас, видишь ли, разволновался парень, поперла прежняя злоба.

Я глянул на него с неодобрением, но вряд ли Гриша заметил мой взгляд в темноте. Однако, сообразив, что раз в нас больше не стреляют, то лучше пока не нарываться, штуцер все-таки опустил. Не забыв при этом грязно выругаться себе под нос.

И как назло, в этот же момент из леса снова раздались выстрелы. Григорий выругался ещё крепче. Он откатился в сторону так, чтобы между ним и стрелками оказался костёр. Я же зигзагами побежал вперёд — направление, откуда стреляли, я уже понял. А пока бурятам требовалось время на перезарядку их допотопных ружей.

Влетев в лесок, я сходу заприметил троих мужичков лет сорока, в куяках. Это такие допотопные доспехи из ткани, кожи и железных пластин сверху. Выглядела эта броня весьма потрепанной. Да и у самих обладателей доспехов вид был не лучше — типичные бродяги-оборванцы. Принадлежащие к племени так убого не выглядят. А значит, передо мной были обычные разбойники, изгнанные своими же соплеменниками.

Я набросился на ближайшего. Шашка рассекла воздух, срезав пару тоненьких ветвей у ближайшей ёлки. И опустилась на голову бурята.

Брызнула кровь, но я не почувствовал никаких эмоций. Может от адреналина, может потому, что люди передо мной были настоящими злодеями. Буряты просто так от своих не отказываются.

Товарищи зарубленного мной разбойника тем временем успели зарядить свои ружья. И явно собирались целиться в меня. Не дав упасть наземь тому, кого я только что зарубил, постарался прикрыться его телом. Если повезет, пуля застрянет в нем, а может и куяк сослужит хорошую службу. Только уже мне, а не прежнему владельцу.

Разом прозвучало два выстрела. Хотя нет — не два, а три.

Третьим был выстрел подоспевшего мне на помощь Григория.

Он вышиб мозги одному из бурятов, и тот мешком рухнул наземь, даже не вскрикнув. Его же собственный выстрел ушел куда-то вверх, сшибив ветку с дерева. А второй бандит действительно попал в труп, который я держал. Я прямо почувствовал, как дернулось тело и чуть его не выронил. Но главное, что мой план сработал — пуля застряла внутри одоспешенного трупа.

Я разжал руки, давая своему импровизированному «укрытию» упасть.

Оценив ситуацию, последний бурят отбросил в сторону свою пукалку и бросился бежать. Я поспешил за ним, но чертов лес словно был на его стороне. Споткнувшись о какую-то корягу, я растянулся на покрытой хвоей земле.

— Аймхай хүн золгүй! — крикнул ему в след, обвиняя в трусости.

Ответа не последовало. Тогда я вернулся на опушку. Меня встретил Гришин штуцер, направленный прямо в грудь.

— Сдурел? Я это.

— Вижу, что ты, — ответил он, опуская ружье. — А по-бурятски чего орешь?

— Извини, что подставил, — только развел руками. — Надеялся, они поговорить захотят.

— Хотели бы поговорить, стрелять бы первыми не начали, — скривился Григорий. — Возвращаться надо.

— А тела?

— Ты могилы копать собрался? Они не христиане, пусть ихние духи их и хоронят.

— Ну хоть молитву прочитать, — сказал я.

— За нехристей? — посмотрел на меня, как на полудурка, Григорий.

Я неопределенно пожал плечами и за ноги вытащил два трупа на поляну к костру. Тихо прошептал себе под нос молитву и перекрестился. Гришка вздохнул и тоже перекрестился.

— Помилуй нас, грешных, — сказал он.

Костер медленно догорал, подгоняемые ветром искры начали лететь в нас. Я пару секунд смотрел в огонь, не думая ни о чём и просто любуясь пламенем.

Григорий медленно пошёл в сторону наших лошадей, я последовал за ним. Делать тут уже было нечего. Вернувшись к лошадям, мы вскочили в седла и продолжили путь.

Отъехав положенные двадцать вёрст и никого больше не встретив, мы повернули назад. Разговаривать не хотелось. Приключения этой ночи закончились, и еще до рассвета мы спокойно вернулись к нашим.

Казаки уже установили вокруг лагеря секреты — сторожевые группки по два-три человека прятались, грамотно используя естественный рельеф. Первый секрет мы даже не заметили, проезжая мимо. Потому немало удивились, когда словно бы из ниоткуда вынырнул Федька.

Только через мгновение я заметил еще двоих казаков, спрятавшихся за парой поваленных деревьев. Скорее всего, их специально стащили так, чтобы они образовывали v-образное укрепление. Федька, увидев меня, осклабился и приветственно помахал рукой. Я кивнул ему в ответ, улыбнулся, и мы с Григорием продолжили путь.

Штабс-капитан уже не спал, ожидая нас. Он сидел у отдельного костра в компании фельдшера Артамонова и того писаря, что выдавал нам жетоны. Мы подошли к офицеру, вытянулись по стойке смирно и отдали честь. Штабс-капитан поднялся на ноги и, пристально нас разглядывая, произнес:

— От вас пахнет кровью, казаки. Не ошибаюсь?

Мне стало не по себе от его проницательности.

— Не ошибаетесь, ваше благородие. Была стычка… — прокашлявшись, я подробно доложил обо всём случившемся. Не только о трёх разбойниках, одному из которых удалось сбежать. Но и об окровавленной одежде, спрятанной в оленьей туше.

Мне показалось, что именно в этом месте доклада офицер насторожился. Глаза его сузились, а губы решительно поджались. Однако он меня не перебивал и слушал внимательно, ловя каждое слово.

— Молодцы, казаки, — похвалил он, когда я закончил он. — Свободны, пока отдыхайте.

Я отдал честь, как вдруг заговорил Гришка:

— Вы ведь что-то знаете, ваше благородие? По глазам вижу.

— Свободны! — не терпящим возражений холодным тоном повторил штабс-капитан.

Гришке ничего не оставалось, как отступить. Я хотел было пойти укладываться, чтобы выкроить хотя бы пару часов сна. Но Григорий остановил меня. Схватив за рукав, потащил в сторону от лагеря. Остановившись под кроной высокой ели, молчал, словно желая что-то сказать, но никак не решаясь. Молчал минуту, две… Наконец, я сам не выдержал:

— Если есть, что сказать, говори!

— А ты мне снова не поверишь… — неуверенно пробормотал Григорий.

Я вздохнул. Не могу узнать Гришку. Что за робость такая непонятная? Пусть он не был приятным человеком, но никогда не боялся драки, обычно держался смело и порой нагло.

— Говори, — снова потребовал я. — И прости, если тогда мы с Пашкой зря тебя обидели.

— Почему не обвинили по закону, а просто в драку полезли?

— Доказательств не было. Мы сомневались.

— И сейчас сомневаешься?

— Ты со мной был в разъезде, сам видел эту тушу. А значит и дочь Стерхова тоже не из-за тебя пропала. Так что успокойся, Гриша. И лучше расскажи, что знаешь.

— Мы с ней часто уходили подальше, — вздохнул Григорий. — Жениться хотели. Она позвала меня тогда. Ну, под луной погулять. Сказала, чтобы я часок обождал. Её отец уже подозревать начал что-то, так что она с сестрой пошла. Ну, знаешь, как будто багульника собрать. Я под кустом багульника оленя и нашёл.

— К нам олени не забредают, Гриш, — тихо напомнил я.

Тогда Григорий снова схватил меня за грудки и встряхнул. Я не стал сопротивляться. Снова вспоминая нехорошее, парень явно был не в себе. Пусть хоть как-то выплеснет эмоции, пока они его самого не выплеснули.

— Я знаю, Дмитрий, — прошипел он. — Кто-то с собой оленя на плечах принёс, понимаешь? А внутри одежда Маринки. Вся в свежей крови. Я в ней и запачкался, когда на вас набрёл. А вы налетели сходу… Теперь вот этот олень, почти такой же…

— Надо бурятов спрашивать, — предложил я. — В это время года стоянка эхиритов неподалеку должна быть. Будем мимо проходить, отпросимся у этого… Штабс-капитана.

Григорий покачал головой.

— Не доверяю я ему. Странный слишком. Заметил, как напрягся, когда ты про оленя рассказывал? Неспроста все это…

— И я ему не доверяю, а что делать? Гриш, нам сейчас только глаза открытыми держать, спать в пол уха, да Богу молиться.

Григорий согласился. Мы пошли укладываться, чтобы поспать хотя бы несколько часов, прежде чем отряд дальше двинется в путь.

Казаки нарубили для всех елового лапника, позаботившись заранее и о тех, кто отправился на разведку. Так что, я спокойно прилёг на настил из связанных между собой густых еловых ветвей. Лежать на них оказалось вполне удобно, колючки никуда не впивались. К тому же, смолистый аромат лапника успокаивал и помогал скорее уснуть.

Казаки в походе не раздеваются, да и оружие далеко не убирают. Мой штуцер и шашка лежали рядом, а хутага и вовсе осталась на поясе.

Но стоило только положить под голову руку и сомкнуть глаза, как что-то внутри меня оборвалось. Сердце замерло, и я догадался, что это остатки сознания Димы почему-то не дают мне покоя. Наконец вспомнил, что настоящий казак, без молитвы ко сну не отойдёт. Поэтому перевернулся на спину и тихо зашептал подсказанные Димой слова:

— Бо­го­ро­ди­це Де­во, ра­дуй­ся, бла­го­дат­ная Ма­рие, Гос­подь с То­бою, Благословенна Ты в же­нах и бла­го­сло­вен Плод чре­ва Тво­его, яко Спа­са родила еси душ на­ших.

Перекрестившись, я снова закрыл глаза. И в ту же секунду, провалился в крепкий сон.

* * *

Казалось, только сомкнул глаза — а уже побудка. Словно и не спал. Но вскочил быстро, как и положено. Ведь побудка — это тоже часть общей военной дисциплины, чтобы не расслаблялись. Впрочем, это лишь для неспавших ночью дозорных проблема, а прочие казаки привыкли рано вставать. Первым делом проверяли оружие, потом шли умываться. Для этого казаки выстраивались в очередь к нескольким ведрам с водой.

Кашевары, вставшие пораньше, уже приготовили завтрак. Не забыв, какой кулеш получился у меня недавно, я старался пока что обходить полевую кухню стороной. Изучение этих моих необычных способностей требует отдельного времени в более спокойной обстановке. А то, не приведи Господи, снова наварю чего-нибудь «с махоркой», так потом братцы-казаки ненароком поубивают друг друга после такой еды…

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, когда мы свернули лагерь и двинулись в путь.

Я позволил себе немного поспать в седле. Вдобавок к тому времени, которое успел ухватить перед рассветом, вполне хватило, чтоб чувствовать себя достаточно бодро. Тем более молодой организм не так сильно зависел от регулярного сна. Это было приятно и я каждый час наслаждался ощущениями, ничуть не жалея о потере своего прежнего уже одряхлевшего тела. Новая жизнь, новое крепкое тело, новые приключения — все это с лихвой компенсировало отсутствие уютного быта двадцать первого века. Тем более, что я никогда раньше и не считал себя зависимым от вещей, телефонов, современной техники и прочего глупого барахла.

К концу дня мы рассчитывали добраться до реки Селенги.

— Жданов! — окликнул меня меня штабс-капитан.

Я натянул поводья, приказав своей лошади поравняться с конем командира. Тот сидел в седле уверенно, не хуже любого казака. Оглядев меня с ног до головы холодными цепкими глазами, он сказал:

— Ты ведь неплохо бурятский знаешь.

Он не спрашивал, а констатировал факты. Я кивнул, но уточнил:

— У нас почти всего его знают, хоть чуток. Соседи, как-никак.

— Однако, как мне сообщили, ты бурятский лучше других знаешь.

— Так точно, ваше благородие, — отпираться не было смысла, раз уж ему «сообщили». Только вот я не был до конца уверен, что лингвистические способности Димки в моем исполнении сработают на сто процентов.

— Вот и ладно, — удовлетворенно кивнул штабс-капитан. — Значит, возьмешь с собой еще двоих и отправляйтесь к эхиритам. Ведите себя осторожно, не хочу лишней драки.

— Её и не будет, ваше благородие. С эхиритами мы сколько лет в мире, что проблем быть не должно.

Офицер покачал головой не слишком-то довольно, но смолчал. Я сообразил, что армейскому чину. видать, не нравится, что отдавая приказ, приходится выслушивать ответные реплики.

— Разрешите выполнять, ваше благородие? — вытянулся я по струнке, показывая, что тоже кое-что смыслю в субординации и военной дисциплине.

Штабс-капитан улыбнулся насмешливо, словно видел меня насквозь, и махнул рукой, отпуская.

Первым делом я направился к Григорию. Если уж именно с ним не повезло вляпаться в ночное приключение с бурятскими отщепенцами, то с ним же буду и дальше расхлебывать. Но кого выбрать вторым? Логичнее всего взять Федора, только он после ночного секрета еще сильнее невыспавшийся, чем мы.

В итоге взял ничем не примечательного казака, который абсолютно безразлично относился что ко мне, что к Григорию. Подумал, что «третья сторона» не помешает в любом споре, если таковой между мной и Гришкой вдруг возникнет. Звали его Митрофаном, хотя обычно все называли просто Митей, как и меня.

Пришпорив коней, мы втроем отправились к стоянке эхиритов.

Солнце стояло уже высоко, небо было ясное и безоблачное. Но, несмотря на хорошую погоду, сердце щемило какая-то тихая, неясная тоска. Словно что-то плохое уже случилось, и предотвратить это мы никак не сможем.

На место добрались без приключений. Нас встретил десяток бурятов — настоящих охотников и воинов.

Однако я оказался прав, когда сказал штабс-капитану, что бояться нам нечего. Кабы было желание, эхириты могли бы перестрелять нас из луков еще издали. Но они не хотели войны.

Я подъехал к охранникам стоянки и заговорил на бурятском:

— Амар мэндэ! Мы хотим проехать дальше на восток. Нас почти шестьдесят человек, все конные. Никакого разбоя учинять не станем.

— Я тебе верю, казак, — после небольшой паузы ответил старший из охотников. — Но удаган сказала, что за вами идет беда.

— Кто? — не понял Григорий, знавший бурятский похуже.

— Шаманка, — пояснил я.

— Нехристи… — злобно процедил сквозь зубы Митя, но его, к счастью, никто, кроме меня, не услышал.

Я стрельнул в его сторону недовольным взглядом, но Митя отвернулся, словно бы и не заметив моего предупреждения. Дернул же меня чёрт взять с собой малознакомого человека.

— Мы ночью костёр видели, верстах в тридцати отсюда, — сообщил я бурятам. — Там буруу на нас напали.

Буруу означало «отверженный». Человек, совершивший столь тяжкие преступления, что от него отвернулось племя и род. Охотник, что говорил со мной, мрачно кивнул.

— Хараа в стаю сбились. Жаль, что вы с ними встретились.

Хараа — чёрный. Просто дурной человек или разбойник. Я кивнул с пониманием и сказал:

— Так вы нас не пропустите?

— Удаган сказала, чтобы объезжали.

— Да мы вас тогда порубим просто! — неожиданно взвился так и не пожелавший утихомириться Митя.

Глава 5

— Возвращайся-ка ты к нашим, Митрофан, — положив руку на рукоять шашки, с угрозой в голосе произнес я.

Тот хотел было возразить, но Григорий тоже глянул на него настолько многообещающе, что Митя отступил.

Ничего больше не говоря, он лишь в сердцах плюнул наземь и развернул лошадь.

Мы какое-то время провожали его взглядами.

— Не серчайте на него, — буркнул Григорий бурятам. Без особой охоты (он тоже считал, что не пристало казаку извиняться перед бурятами), но куда с большим пониманием ситуации, чем задиристый Митрофан.

— Всякие люди бывают, — миролюбиво сказал охотник. — Но лучше и вы поезжайте с ним.

— Погодите, — не сдавался я. — Может вы разрешите поговорить мне с вашей удаган?

Не успел бурят ответить, как за нашими спинами раздался пронзительный свист. Наши лошади заржали испуганно. Разворачиваясь на звук, я успел заметить вылетающие из леса стрелы.

Несколько из них воткнулись в Митю, еще больше — в его лошадь. Ни человек, ни животное не пережили этого внезапного залпа. Ноги лошади подогнулись, она тяжело упала, погребя под собой и всадника.

Однако нового залпа вслед за первым не последовало — расстояние от леса до нас было изрядным, и противник решил не тратить стрелы впустую. Но и рассчитывать на то, что все уже закончилось, тоже не приходилось.

Мы с Гришей спешились, приказали лошадям лечь, а сами укрылись за ними, взяв штуцеры наизготовку. Самый быстрый из охотников-бурятов уже бежал на стоянку, чтобы предупредить своих. Двое других залегли рядом с нами, держа луки наготове. Остальные рассыпались, прячась за корягами и валунами.

— Кто это может быть? — спросил Григорий.

— Тунгусы? — предположил я. — Хотя их тут уже много лет не видели.

— Надо отходить, — пробормотал Гриша. — Верхом, даст бог, сможем ускакать.

— Угу, один ускакал уже… — мрачно пробормотал я.

Гриша не настаивал. Вероятно, он уже пожалел о своем предложении, ведь прозвучало так, будто он трусливее меня. А такого Григорий никогда не признает.

— Насколько их много? Стрелы сможешь сосчитать? — спросил я залегшего неподалеку бурята. Всё-таки на зрение бывалого охотника я надеялся больше, чем на свое собственное. Но Гриша его опередил, оказавшись еще более зорким:

— Тридцать три, — после минутной паузы сообщил он.

— С тридцатью мы справимся! — улыбнулся бурят, удивив меня оптимизмом.

Через пару минут мы заметили множество темных силуэтов, двигавшихся из леса в нашу сторону. Они крались осторожно, перебегая между природными укрытиями, чтобы приблизиться на достаточное расстояние для нового залпа.

— Многовато их, надолго не задержим… — задумчиво произнес Григорий, выцеливая себе жертву.

— Скоро ваша подмога подоспеет-то? — обратился я к буряту.

Охотник обернулся назад, а в следующий миг радостно засмеялся:

— Скоро-скоро, вон уже, гляди, спешат!

Я глянул — со стороны стоянки к нам торопилось с полсотни бурятов, вооруженных луками и ружьями. Но были они еще далеко. Прикинув расстояние и скорость, я понял, что они подоспеют лишь минут через десять-пятнадцать.

Вскоре их заметили и нападавшие. Справедливо решив, что их время ограничено, они собрались напасть немедленно, пока имели численное превосходство. Десятки врагов одновременно вскочили и бегом бросились в нашу сторону, сокращая дистанцию.

— Пли! — скомандовал я вслух, скорее сам себе, чем Григорию или, тем более, бурятам.

Два наших штуцера не подкачали. Пока враги совершали перебежку на новые позиции, их стало на четверых меньше. Один из подстреленных теперь истошно кричал, тем самым явно не добавляя боевого духа товарищам. Остальные трое, похоже, были ликвидированы наглухо.

Я пригляделся, пытаясь понять, кто же наш противник. На врагах были распашные кафтаны из оленьей кожи и нагрудники с острым воротом. На головах они носили плотные кожаные чепцы.

— Мойогиры, — сообщил смешливый охотник, укрывшийся неподалеку.

— Название их племени? — переспросил я. — Никогда не слышал про мойогиров. Не из бурят?

— Ага. Не из наших. Тунгусы.

А потом начался настоящий ад. Стрелы сыпались на нас сверху, а прикрыться было толком нечем. Союзники-буряты стреляли в ответ, тоже попадали, но врагов ведь было втрое больше.

За минут пять земля вокруг нас была уже полностью утыкана торчащими вверх оперением стрелами тунгусов. Но самое плохое — прикрывая собой нас, погибли обе лошадки. Эта тяжелая потеря не остановила меня, не испугала, а наоборот придала сил и ярости. Я продолжал стрелять, не забывая проклинать технологии середины 19-го века и медленную скорость заряжания штуцера. В этом смысле лучники намного превосходили нас. Дай мне сейчас хотя бы «мосинку» — мало бы этим тунгусам не показалось.

Сражение захватило полностью, подскочил адреналин, я даже не сразу заметил стрелу, торчащую из моей собственной ноги. Лишь когда пошевелился, скривившись от острой боли, — понял, что там не простая царапина.

Зацепило и улыбчивого бурята, расположившегося неподалеку. Он еще шевелился и дышал, но сам стрелять уже не мог. Просто лежал, уткнувшись в мох, и стонал.

Тем не менее, мы сумели продержаться столько, сколько нужно. Сдержали вражескую атаку, не позволив мойогирам приблизиться для рукопашной. А когда по тунгусам ударили стрелы и пули подоспевшей к нам подмоги, они бросились наутёк со всех ног, только пятки сверкали.

Некоторое время наши союзники еще преследовали убегавших, но не слишком долго. Бегать мойогиры были великие мастаки — об этом со смехом сообщили мне бурятские охотники.

Опираясь на штуцер, я кое-как поднялся и огляделся вокруг. Насчитал около дюжины убитых с обеих сторон. А вот на Гришке не было и царапины, словно он заговоренный, чертяка.

Несмотря на победу, сегодня буряты будут не праздновать, а скорбеть, провожая в лучший мир тех, кто погиб в бою. Как бы еще и нас не обвинили, что принесли беду… Но среди казаков ведь тоже случилась потеря — первая жертва этого сражения. Митю нельзя просто так бросить, не похоронив. И делать это придется где-то поблизости — с собой его тело не забрать, у нас ведь теперь и коней-то нет.

Нога онемела, но болеть не перестала. Вытянув её, внимательно оглядел рану. Я не был фельдшером и, признаться, совершенно не умел оказывать медицинскую помощь. Вспомнил, что в кино обычно нажимают, чтоб наконечник вышел с другой стороны. А потом обламывают древко и вытягивают две половинки стрелы с обеих сторон. Однако данная процедура меня слишком тревожила. Как бы при таком «лечении» от боли сознание не потерять.

Неуверенно взялся за торчащее из ноги древко. Но Григорий заметил и перехватил мою руку:

— Ты чего удумал⁈

— Сам видишь… Надо же стрелу вытащить…

— Замотать её надо, чтобы не дергалась и не тревожила рану! — как ребенку, пояснил Григорий. — А вытаскивать специалист должен, а не такой болван, как ты!

С такими словами, конечно же, я не мог не согласиться.

Григорий подставил плечо, я оперся на товарища и кое-как поковылял вместе с ним в сторону стоянки эхиритов. Вопрос о том, можно ли нам войти, больше не стоял.

Идти с торчащей из ноги стрелой оказалось невероятно трудно. Потому вскоре пришлось остановиться, чтобы передохнуть. Несколько охотников, вместе с которыми мы сдерживали врага, заметили происходящее и подоспели на помощь. Они сцепили руки в замок, я попросту уселся на них сверху и таким образом «доехал» до бурятской стоянки.

Первым, кто привлек там мое внимание, оказалась женщина в традиционной одежде. Вернее, молодая девушка в знакомой мне шапке с нашитыми спереди глазами.

Она держала в руках длинную палку, расщепленную на конце. В расщеп была вставлена дымящаяся деревяшка, с помощью которой девушка окуривала тела погибших и раненных соплеменников, которых доставили в лагерь еще раньше, чем меня.

Эта девушка и оказалась местной удаган. Но что самое странное — бурятская шаманка выглядела в точности так же, как в моем видении. То есть как две капли воды похожая на шебутную повариху Светку из двадцать первого века…

Внезапно поднялся ветер. Дым, которым шаманка окуривала соплеменников, потянулся в нашу сторону.

Я закашлялся от его запаха. Он напомнил мне те отвратительные духи с сандалом, за которые я на работе не раз ругал Светку.

Удаган смотрела прямо на меня, я даже немного смутился. А потом приглашающе помахала рукой.

— Чего встал? — легонько толкнул меня в бок Григорий. — Пойдём, раз зовут.

Хромая и продолжая опираться на плечо товарища, я приблизился к шаманке.

По бурятскому обычаю вытянул перед ней руки ладонями вверх. Это означало, что я признаю старшинство удаган.

Девушка улыбнулась и тоже вытянула руки, потом положила свои ладони на мои. Я чуть поклонился, шаманка сделала то же самое.

Григорий смотрел на нас скорее с интересом, чем с недоумением. А вот окружавшие шаманку воины сразу заулыбались. Девушка убрала руки и перевела взгляд на моего товарища.

— Шамайе зүүдэндээ харааб, энэ сэрэгшэн үгы, — сообщила девушка.

— Что она говорит? — Гриша с сомнением поглядел на меня. Я пожал плечами.

— Что-то про сон. Я не настолько хорошо знаю бурятский.

Тогда удаган обратилась ко мне:

— Я сказала, что не видела во сне этого воина. Там был только ты.

Григорий нахмурился. Через мгновение он не выдержал — и всё-таки перекрестился. Шаманка, увидев это, только шире улыбнулась.

— Нам бы помощь не помешала… — произнес я как можно более вежливым тоном, но при этом демонстративно выставляя вперед раненую ногу.

— Ты нам поможешь, а заодно и себе, — не слишком-то понятно ответила удаган. — Бухлера на всех навари. Барана уже закололи.

Вдруг до меня дошло, что девушка что-то знает о моём даре. Возможно, даже больше, чем я сам о нем знаю. Я осторожно спросил:

— Вы видели это во сне? Что я готовлю для вас?

— Для раненых, — поправила меня шаманка. — И для себя. Чем больше медлишь, тем хуже рана, казак.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Григорий.

Я кивнул. К моему удивлению, казака это вполне удовлетворило:

— Ну раз понимаешь, то пошли готовить.

— Он должен сам, — удаган жестом остановила Гришу. Потом снова махнула своей вонючей палкой. Густого дыма уже не было, но всё равно в ноздри бил характерный запах.

— Обопрись на это! — шаманка протянула мне свою палку. Я успокаивающе кивнул Грише — дескать, не переживай, как-нибудь справлюсь — и опираясь на шаманскую палку, как на трость, поковылял ко входу в юрту.

Путь мне указывали два крепких коренастых охотника.

Мы вошли в большую юрту, где легко могли разместиться человек десять. Стены изнутри были решетчатыми, только снаружи обтянутые войлоком. Ближе к потолку крепились жерди, образуя конусообразную крышу с обязательным дымовым отверстием в центре. Прямо под ним, на полу, стоял очаг.

Дохромав до очага, но не найдя там никаких продуктов, я немало удивился. Повернулся к оставшимся у входа воинам.

— А из чего готовить-то прикажете? — спросил я. — Здесь ничего нет.

— Удаган сказала, ты разберешься и сам скажешь, что тебе надо.

— Барана хоть разделали? Или только закололи?

— Закололи…

— И где он?

— На воздухе, — виновато вздохнул один из воинов.

— Она вас приставила, чтобы вы издевались надо мной?

— Она сказала, что ты разберешься.

— Разберешься, разберешься, — недовольно покачал я головой. — Вот ты. Сможешь тушу разделать? Мне нужны ребра, понял?

К моему удивлению, воин больше не пререкался. Получив четкий приказ, он только кивнул и вышел из юрты.

Тогда я посмотрел на второго охотника и попросил его наносить воды. Бурят тоже не стал спорить и, молча кивнув, немедленно покинул юрту.

Устало опустившись на войлочный пол, я вытянул в сторону раненую ногу и принялся ждать. Через минуту вспомнил, что могу пока заняться очагом — ведь огня в нем тоже не наблюдалось.

Я достал из кармана кресало и огниво. О спичках казаки уже слыхали, да только мало кто их видал. Были они страшным дефицитом даже в центральных губерниях, что уж говорить про наш фронтир. Ведь еще в 1848 году вышел закон, ограничивающий розничную продажу спичек, а производила их лишь одна фабрика на всю империю.

Я высек искры, растопка занялась быстро, а в очаге уже лежал плотно утрамбованный кизяк. Пахло от него совсем не так скверно, как можно было ожидать от навозно-соломенного кирпича.

Бросил зажженную растопку в кизяк — и пламя быстро стало подниматься над очагом. Вверх, к конусообразному отверстию крыши, потянулся дым.

Бурят принес воды, но я не стал заливать её в котёл сразу же. Пока ожидал мясо, дал мнущемуся без дела охотнику новое задание — раздобыть овощи. Впрочем, овощи — это громко сказано. Бухлер был совсем простецким блюдом, с минимумом ингредиентов. Так что бурят был отправлен за простой луковицей.

Охотник, отправленный на «задание» первым, наконец-то принёс лохань с бараньими ребрами. Я слил немного воды, чтобы помыть руки. Потом ещё чуть-чуть залил в лохань. Хорошо промыл рёбра, снял с пояса кривой бурятский нож-хутагу. Резала хутага хорошо, и рёбра легко отделялись одно от другого. Покончив с этим, я сложил их в котёл и залил водой. Достал из поясной сумки маленький кулёк с солью и бросил несколько щепоток. Только после этого, я поставил котел на решетку очага. Прямо в кизяк никто посуду не ставит, его всегда что-то отделяет от котлов и казанов.

Вернулся «добытчик овощей» — принес три луковицы. Одну я почистил, порезал и отправил в котел, а две других отложил для «финального аккорда».

Вскоре вода закипела. Мне подали большую деревянную ложку, которой я снял пену. Потом, следя за тем, чтоб варево не выплескивалось при активном кипении, решил уменьшить пламя. Для этого просто раздвинул кизяки в стороны. Другого способа «убавить огонь» в очаге я не знал. Обычно так и готовил на костре, когда выбирался в походы. Можно было просто раздвинуть поленья или ветки. На моё счастье, сработало и с кизяком.

Нужно было подождать еще часа два. И как в прошлый раз, когда готовил кулеш, на моменте пустого ожидания, меня «накрыло». Я снова увидел танцующую в огне шаманку и словно бы вывалился из реальности куда-то на изнанку этого мира.

А потом резко открыл глаза. И понял, что все это время продолжал кулинарить, пребывая в бессознательном состоянии. Находясь не здесь, словно в шаманском трансе, я расставил кругом двенадцать мисок, приготовил ароматные травы (понятия не имею, откуда их взял), почистил и нарезал кольцами оставшиеся луковицы.

Теперь же, придя в себя, я положил в каждую миску по отлично сваренному бараньему ребрышку, залил каждое бульоном. Сверху набросал свежих луковых колец и мелко порезанной зелени.

Замер на секунду, разглядывая творение рук своих. Возникла тревожная мысль: вдруг снова получилось волшебное варево, как в прошлый раз? Сейчас эти буряты друг друга случайно поубивают, а потом вся вина ляжет на меня.

В этот самый миг в юрту и вошла удаган.

— Я приготовил пищу, как ты и просила, удаган, — обратился я к девушке. — Теперь могу ли рассчитывать на твою помощь?

— Ты лучше меня умеешь помогать, — прозвучал странный ответ.

Ничего не понимая, я недовольно покачал головой и указал ей на ногу, из которой до сих пор торчала стрела.

— Это не главная беда, — улыбнулась шаманка. — Сейчас я достану стрелу, а ты пока тоже поешь бухлера.

Я так и не понял её логики, при чём тут бухлер к моей ноге? Но главное, что наконец-то прозвучали слова «достану стрелу».

Шаманка присела возле меня на корточки, поставила рядом какую-то склянку, начала прокаливать на огне лезвие своего ножа.

— Будешь меня этим ножом ковырять? — с опаской пробурчал я, но девушка в ответ лишь улыбнулась.

Потом она подозвала к себе охотников, стоявших у входа. Велела им отнести миски с бухлером раненым и больным, оставив здесь лишь одну. Для меня, как я понял.

Развязав мне ногу, удаган полила рану какой-то тёмной желтоватой жидкостью из склянки. Я зашипел от боли, а через секунду зашипела и запекшаяся вокруг стрелы кровь.

— Ты как перекись нашла? — удивился я.

— Пере. что? — удаган только качнула головой. — Я не знаю, о чем ты говоришь. А теперь молчи, будет больно. Можешь начинать есть.

Вот ведь привязалась со своей едой! Конечно, я уже догадался, что снова наварил чего-то особенного. Наверняка бухлер получился непростой, только вот у какого нормального человека в такой момент есть аппетит? Едва уцелел в бою, потом со стрелой в ноге, впав в какой-то транс, готовил пищу, теперь мне ножом будут ногу вскрывать. А она говорит: кушай!

— Ты еще и лекарь? — спросил я, просто чтобы себя отвлечь. — Хорошо умеешь врачевать?

— Эмчи-лама? Нет, я просто удаган, — улыбнулась шаманка. — Ты такой смешной, казак.

— Эмчи-лама — это лекарь?

— Настоящий учёный, — кивнула шаманка.

— Из оседлых? Вы так зовете докторов и фельдшеров?

Удаган звонко рассмеялась. Светка смеялась точно так же, маленькая бесячая дурёха.

— Ну какие из оседлых ученые? Эмчи-лама уходит далеко, в дацан. В монастырь, по-вашему. Учится там десять лет — и возвращается назад. Всегда странствует. Нет, казак, я просто шаманка. Не учёная совсем. Просто могу стрелу вынуть. А от мускуса кабарги ещё никому вреда не было

— Так ты меня мускусом облила?

— Молчи, казак, — шаманка перестала улыбаться и полоснула меня ножом по ноге.

Я уже собирался взвыть, но, видимо, мускус и впрямь обладал анестезирующими свойствами. А может быть я просто слишком устал. Больно, конечно, было. Но совсем не так, как представляешь себе вскрытие раны и вынимание из неё стрелы. Только пару раз скрипнул зубами, пошипел — и всё.

Так что удаган довольно быстро справилась со своей работой. Она извлекла стрелу и замотала рану чистой тряпицей.

Потом чуть ли не насильно всучила мне миску с бухлером и ложку.

— Если бы поел сразу, как я сказала, было бы лучше.

— Вроде и так нормально. Спасибо.

— Ешь давай. Смешной…

Ладно уж. Когда наша первобытная хирургическая операция осталась позади, мне полегчало и действительно захотелось перекусить.

Я думал, девушка оставит меня в одиночестве, но нет. Она сидела рядом и с интересом меня разглядывала.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил я.

— Знаю. Казак, который приходил ко мне во сне. У тебя есть дар. И ты этим даром поможешь многим людям.

— Помогу в чём?

— Кого-то убьешь, не скрою. Но это будут нехорошие люди. А хорошим поможешь. Кого-то от бурной реки спасешь, кого-то от лютого холода. Моих братьев и себя сейчас ты спасаешь от ран.

— Вот прямо сейчас? — усмехнулся я, отправляя в рот кусочек баранины. — Бухлером что ли?

— Вот видишь, ты уже и сам понял, — похвалила удаган. — Ешь давай, тогда рана быстро заживет.

— Хорошо, если так… В прошлый раз после моего варева был другой эффект…

Удаган ничего не ответила, а я еще с минуту ел молча. Казалось, что от ароматного наваристого бульона тепло разливается по всему телу, придавая сил и бодрости. А может и не казалось вовсе…

Ребра я держал прямо руками, ничуть этого не стесняясь. Бухлер по-другому и не едят. Покончив с мясом, почувствовал какую-то странную вибрацию в ноге. Рана будто слегка чесалась, как обычно бывает на более поздних стадиях заживления.

Наконец, вспомнив и о других важных делах, я спросил:

— Скажи, удаган, почему твои охотники не хотели нас пропустить? Говорили, что ты велела объезжать стоянку, так как за нами беда идет.

— Так мне сказали духи. И ты сам видел, что беда и вправду за вами шла.

— Тунгусы? Но раз они сбежали, значит, решился вопрос? Пропустите нашу полусотню?

— Из-за вас мы потеряли нескольких хороших охотников. Мужчин, которые были отцами, сыновьями и братьями. Однако прошлое уже не изменить. Потому ты сейчас здесь, в юрте, и мы с тобой разговариваем, как друзья.

— Я рад быть твоим другом, удаган. Только ответь, пожалуйста, на мой вопрос. Ведь это важно не только для меня, но и для многих других казаков, ожидающих нашего возвращения с хорошими новостями.

— Шуленга сейчас разговаривает с твоим другом. Они обсуждают, как ваше войско пройдёт через наши земли. Может быть поторгуем — тогда совсем хорошо будет.

— Спасибо! Это я и хотел услышать.

— Доел? Теперь попробуй встать сам, без палки, — приказала удаган.

Я подчинился, хотя вес сосредоточил поначалу только на здоровой ноге. Ступил раненой ногой вначале осторожно, но вскоре понял, что боли нет совсем, ни капельки. Сделал несколько шагов — даже не хромаю! Вот так да, настоящие чудеса!

— Сработало!

— Сегодня и завтра приготовленная тобой пища будет обычной, но потом снова начнёт набирать волшебную силу, — пояснила шаманка. — Чем реже будешь готовить, тем сильнее получится зелье.

— Понял, — я улыбнулся. Настроение после таких новостей поднялось до небывалых высот. Но шаманка почему-то не разделила мою радость и выглядела хмурой.

— Я видела во сне одну женщину… — сообщила она печально. — Я знаю, что она мертва. И она ждет тебя на Амуре. Там, где зима может принести всем вам смерть.

Глава 6

Несмотря на то, что я стал попаданцем и варил волшебные похлебки, оставался-то я мужиком советской закалки. Материалистом. И любые предсказания, вызывали у меня усмешку.

— Что, прям все умрём? — попытался отшутиться я.

— Я говорю лишь то, что во снах мне нашептывают духи, — развела руками девушка. — Иногда они могут обманывать, но нередко предупреждают и помогают. Так что сам думай. А я сказала.

Удаган была вежливой, спорить или ссориться с ней совсем не хотелось.

— Спасибо тебе, — я поклонился. Несмотря на страшные предсказания, я действительно был благодарен ей.

Буряты не часто раздавали друг другу поклоны. Это не являлось частью традиции. Но мне почему-то показалось уместным. Девушка в ответ улыбнулась и дотронулась до моего плеча.

— А тебе спасибо за то, что приготовил бухлер и помог раненым.

Она повела меня к выходу из юрты. У самого порога мы остановились. Удаган сказала:

— Ты хочешь ещё о чём-то спросить?

— Вообще-то да. Эти блюда… Можно ли заранее угадать, как они подействуют? Влияют только компоненты или что-то еще?

— Не знаю наверняка. Но есть такие слова… хм… как перевести на ваш… — шаманка постучала пальцем по подбородку. — Ухаан бусаха. Когда чувство само возникает.

— Предчувствие, — кивнул я. — Чуйка.

Последнее слово позабавило удаган и она прыснула со смеху, прямо как маленькая девочка.

— Смешно звучит. Чуйка. Вот я думаю, эта чуйка у тебя очень хорошая. Как у шамана. Поэтому, когда понадобится, ты готовить будешь именно то, что нужно. А потом и сам научишься разбираться.

— Мы с тобой ещё увидимся, удаган?

Девушка улыбнулась и пожала плечами.

— Духи мне не сказали. Но я назову тебе свое имя. Меня зовут Гэрэл. По-вашему, «свет».

— Свет? И почему я не удивлён? — рассмеялся я, вежливо пропуская удаган вперед, к выходу.

Мы вышли из юрты навстречу яркому дневному свету.

Григорий уже ждал меня, скрестив руки на груди. Заметив, что мы выходим, он упёр руки в бока и подошёл ближе. Оглядев меня и остановив взгляд на ноге, спросил:

— Уже зажило? Так ты теперь тоже колдун?

— Твой друг не колдовал, — зная, как христиане относятся к колдовству, Гэрэл вступилась за меня. — И я над ним не ворожила. Это олений жир и бобровая струя чудеса творят.

Что тут добавить? Я промолчал, лишь улыбнулся и кивнул. А Григорий, судя по всему, не понял, что шаманка шутит. Покачал головой, задумался.

Вскоре мы попрощались с бурятами и отправились обратно к своим.

Конечно же, новых лошадок нам было взять негде. Эхириты были людьми порядочными и честными, но раздавать своих животных они бы просто так не стали. Платить нам было нечем, обменивать дорогие и редкие штуцеры мы с Григорием не стали.

Казак без коня, что сирота. Это я, попаданец, не сразу сообразил насколько тяжела утрата. А вот Григорий к своей лошадке был привязан сильно. Когда туши наших несчастных животных волокли мимо, он крепко сжал кулаки и отвернулся.

— Вот же нехристи ненасытные… — пробормотал он недовольно. — Небось, жрать потащили?

Я пожал плечами. Сам я, в своей прошлой жизни, конину и ел, и готовил. Но как такие вещи объяснить казаку, для которого конь был верным другом и боевым товарищем?

— Они ж пешком сражаются, поля не возделывают, — сказал я. — Вот и нет у них уважения к лошади.

— Сами словно звери дикие… — осуждающе покачал головой Григорий.

— Мы с ними сколько лет дружим. Побольше уважения, не абреки какие.

— Не дружили бы мы с ними, и не было бы их вокруг так много, думаешь позволил бы я им своего коня слопать?

— Не горячись. Они нам помогли, и отряд пропустить обещали.

— Нехристи, всё равно. Хорошо хоть, что их старший обещал мне Митькино тело поберечь, пока мы обратно не проедем. А там уже и похороним сами, как положено.

Я кивнул и даже похлопал Григория по плечу.

Мы поплелись дальше, надеясь на то, что тунгусы уже ушли и не сторожат нас по кустам. Несмотря на потери, оставалось их еще много, более двух десятков. Вдвоём против такой оравы у нас не было никаких шансов.

В дороге мы почти не разговаривали. Каждый думал о своем. Вокруг слышалось пение птиц, писки каких-то мелких грызунов. Листва весело шуршала от тёплого вечернего ветра.

В конце концов, мы увидели скачущих к нам семерых всадников. По всему было видно, что это наши, казаки. Мы ускорили шаг, устремившись навстречу.

Григорий вздохнул тяжко и посмотрел на меня.

— Позор, конечно, что мы коней потеряли.

Я понимал его страдания. И то, что казаки вели за собой большой завод, мало что меняло. Заводом мы называли табун запасных лошадей. Каждый сдавал туда своих лошадок. Вот только моя семья могла позволить себе пока лишь одного скакуна, да и того уже не стало.

— Кони не напрасно погибли, они нас спасли, — постарался я хоть как-то поддержать Гришу.

Вскоре всадники поравнялись с нами. Я не без радости узнал среди них моего друга Фёдора и нашего фельдшера Артамонова.

— Не много ль чести для нас, на выручку семерых направлять да еще и с доктором? — грустно усмехнулся Григорий.

Фёдор пожал плечами. Ответил за всех фельдшер Артамонов:

— Я сам настоял, что поеду, вдруг раненый имеется. И вас ведь и вправду было трое. Где Митрофан?

— Там же, где и лошади, — сказал я. — Погибли они.

— Буряты напали⁈ — Федор нахмурился и положил руку на рукоять шашки. Я отрицательно качнул головой:

— Тунгусы. С бурятами мы договорились.

— В лагере расскажете, — сказал Артамонов. — Слава Богу, что сами живые. Ну, пойдёмте.

Отряд развернул лошадей, направляясь обратно в сторону казацкого лагеря. Они сбавили темп, а мы пешком пошли рядом с ними. Казаки — не тамплиеры, вдвоём на одной лошади им бы и в голову не пришло сидеть. Такая мысль только на секундочку посетила меня, как человека XXI века. Но если бы я предложил такой вариант, в лучшем случае был бы осмеян.

По пути мы пересказали Артамонову и казакам все наши приключения. Начиная со смерти Митьки, и заканчивая тем, как удаган на два часа забрала меня в свою юрту. Тут уж все, кроме меня, начали посмеиваться, строя разные теории на сей счёт.

Время в дороге шло быстро. Огни лагерных костров ещё не показались, а солнышко уже понемногу опускалось к горизонту.

И вдруг я понял, что лес замолчал. Ветер, конечно, гулял по-прежнему, но шуршащая и пищащая живность словно бы вымерла.

Заметил недоброе не я один. Остальные казаки тоже насторожились. Григорий скинул с плеча штуцер, готовясь встретить опасность. Потом дошло и до Артамонова. Он остановил Гришку, решительно приказав:

— Нет! Бой не принимать! За стремена хватайтесь!

Григорий послушно забросил штуцер за спину, бегом бросился к лошади фельдшера и натурально ухватился руками за стремена. Ноги его при этом земли вовсе не касались.

Секунду я тупил, соображая, но потом последовал его примеру, бросившись к ожидающему меня Федьке. Как только я повис на стремени, мой товарищ послал лошадь вперёд.

Наш отряд галопом рванул вперед. Бой решили не принимать, так как позиция была совсем невыгодная да и врагов слишком много.

Передо мной с какой-то невероятной скоростью замелькал калейдоскоп из земли, холмов, Федькиного сапога и снова земли.

Где-то позади свистели стрелы, разочарованно орали тунгусы. Смертоносный дождь обрушился туда, где мы были всего несколько секунд назад. Хоть и в самый последний момент, но мы все-таки успели избежать расставленной ловушки. И теперь, когда лошади несли нас вперед во весь опор, у пеших врагов уже не было никаких шансов нас настигнуть.

Понимая, что рискую соскользнуть в любой момент, я вцепился в стремя мертвой хваткой. Думал о том, что и Феде сейчас приходится ой-как непросто. Ведь на боку его лошади, полностью нарушая баланс, висело лишних килограмм восемьдесят. Если бы я начал суетиться и дёргаться, конь бы точно завалился, придавив меня насмерть. И скорее всего, покалечив Федю. Руки онемели, кисти свело. Но я крепко сжал зубы, замер и держался изо всех сил.

Прошло минут пять, которые мне показались целой вечностью, прежде чем всадники замедлили ход. Мы с Гришкой почти одновременно отцепились, едва удержавшись на ногах. Я посмотрел на дрожащие руки, а потом на Федьку.

— Спасибо, Федь. И вам, — я кивнул фельдшеру. — Жизнь спасли.

Артамонов только махнул рукой. Он снял фуражку, вытащил из кармана платок и вытер мокрый лоб. Потом тихо сказал:

— Идти можете? Надо в лагерь поскорее.

Мы с Григорием кивнули. Опасность миновала, и мы продолжили путь.

Менее чем через час отряд, наконец-то, добрался на место.

В лагере нас ждали и даже не думали отправляться дальше в поход, не получив известий. Оно и понятно — если бы буряты оказались настроены враждебно, пришлось бы готовиться к бою. Нас встретили тепло и сразу же отвели к штабс-капитану.

Тот сидел у большого костра, на поваленном бревне. Надев тонкие очки, читал журнал. Я разглядел название — «Библиотека для чтения, журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». Ишь какой у нас начальник продвинутый! — я хмыкнул про себя с иронией, но вслух ничего, разумеется, не сказал.

Штабс-капитан внимательно выслушал всё, что мы с Григорием рассказали. Когда речь зашла о том, как мойогиры напали на нас на обратном пути, он скривился.

— Ещё чего не хватало. Скажи, казак, могут эти тунгусы снова нам засаду устроить?

Он обращался ко мне уже как к специалисту по бурятам. Только вот с тунгусами я до сих пор не встречался.

— С одной стороны их не очень много. Менее трех десятков, — с сомнением в голосе сообщил я. — Нападать на вдвое больший отряд казаков — это не просто глупость, а самоубийство…

— А с другой?

— С другой, они ребята лихие. И самое главное — зачастую принимают решения, руководствуясь не здравым смыслом, а тем, что им духи нашептали.

Я думал, штабс-капитан сейчас презрительно фыркнет или засмеётся, но нет — он оставался серьезным и продолжал хмуриться.

— Сладить с такой кучкой дикарей мы, конечно же, сумеем, — сказал он задумчиво. — Но даже, если разменяемся один к десяти, мне такой расклад все равно не нравится. Даже одного-единственного казака не хотелось бы потерять в глупой стычке. Что уж говорить о лошадях, их куда больше поляжет.

— Ну на лошадях-то мы с тунгусами особо и не повоюем, — покачал я головой. — Они понимают, что в чистом поле совсем не имеют шансов, потому если и нападут, то в узком месте. Где побольше бурелома, непролазных зарослей, холмов и оврагов. Там, где мы не сможем воспользоваться преимуществами конницы.

— Молодец, Жданов! Правильно мыслишь, — похвалил меня офицер. — Много таких мест по пути встречали?

— Не сказать, что много, но бывало…

— Ясно. Я подумаю чуть, потом сообщу, что решил. Можешь пока идти отдыхать. Хотя стой. Погоди-ка… — он поднялся на ноги и направился в свою палатку.

Мы с Гришкой переглянулись и остались стоять, ожидая офицера. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся к нам, держа две рюмки в одной руке и бутылку водки в другой.

— Помяните сперва друга вашего, — сказал он, протягивая нам рюмки.

Потом разлил водку по рюмкам и кивнул нам. Мы выпили не чокаясь. Водка была с кислинкой, совершенно непривычной для меня. Через мгновение я почувствовал и легкий лимонный аромат.

— Цитриновка, — со знанием дела крякнул Григорий.

— Она самая, казаки. А теперь свободны.

Мы вернули рюмки и пошли укладываться. Гришка пошёл к своему станичному приятелю, а я к Федьке. Тот меня уже ждал на еловом настиле. Присев рядом, я спросил:

— Как настрой?

— У нас первый погибший, а мы его даже не похоронили.

— Похороним еще. Буряты обещали отдать тело, когда мимо поедем.

— Ну хоть так…

Мы посидели молча несколько минут. Понимая, что мне давно пора отдохнуть, Федька поднялся на ноги и отправился куда-то по своим делам. Я же, помолившись, практически сразу уснул.

Проснулся уже на рассвете.

Штабс-капитан собрал нас всех, кроме дозорных. Мы выстроились в три шеренги, встали по стойке смирно. Офицер прошелся перед строем, заложив руки за спину, потом негромко, но уверенно, сказал:

— Казаки! В этих лесах бродит банда тунгусов. Возможно, они готовят нам засаду дальше на пути. Мне нужны добровольцы. Человек двадцать, готовых обойти ту засаду и ударить откуда враг не ожидает. Кто из вас смельчак?

— Я! — хором откликнулись все казаки разом.

Штабс-капитан довольно рассмеялся.

— Славно! Эй, урядник! Отбери двадцать человек со штуцерами. У кого ружья гладкоствольные и старые, пусть останутся в лагере. Жданов и Гордеев, отдохнули?

— Так точно, ваше благородие! — отозвались хором мы с Гришкой.

— Хорошо. Поведете отряд к тем узким участкам, о которых рассказывали. Засада, если будет, то где-то там.

Он махнул рукой, обращаясь ко всему строю:

— Свободны, казаки. Разойтись. Поешьте и потом те, кого отберет урядник, можете выступать.

Я последовал совету старшего по званию и первым делом решил подкрепился. Каша, которую на завтрак приготовил наш кашевар, оказалась не слишком питательной. Это была обычная ячка, причём переваренная. В миске попалась пара кусочков вареной морковки, да почти растекшееся колечко лука. Будь я на месте кашевара, хоть бы сала добавил. А лучше всего, мясного бульона.

Не в силах мириться с этим кулинарным кошмаром, я подошёл к нашему кашевару. Тот хмуро на меня поглядел и сказал:

— Мяса не положу, пятый уже ко мне подходит.

Мне пришлось обратиться к памяти настоящего Дмитрия Жданова, чтобы вспомнить имя кашевара. Это было похоже на попытку разбудить пьяного. Я словно почувствовал, как в моем черепе сонно шевелится кто-то и нехотя отвечает.

— Павел Ильич, а давайте я вас с завтрашнего дня подменю? Ну, коль живым вернусь с вылазки.

— Воровать что ли собрался? — еще сильнее нахмурился кашевар.

— Да чего сразу воровать-то! Просто помочь… Неужто отдохнуть не хотите?

Кашевар был немолод, лет под сорок уже.

Он прищурился с подозрением, словно стараясь разглядеть меня получше:

— Задумал место моё занять? Думаешь лучше сумеешь?

— Место ваше мне ни к чему. Но имею пару идей — хочу парней новой стряпней побаловать, когда вернемся.

— Побаловать… А то, что у нас припасы все посчитаны и на каждый день расписаны, тебе невдомёк?

Я вздохнул тяжко, состроив сочувственную рожу:

— Ну, дело хозяйское. Я помочь хотел.

Делая кашевару это предложение, я думал не только о том, насколько его каша невкусная. Дело было ещё и в том, что теперь я точно знал рецепт целебного бухлера. Если кого из наших вдруг ранят, знание это точно пригодится. Жаль только, что прямо сейчас ничего «волшебного» с собой в дорогу приготовить не сумею. Раз ещё не прошли полные сутки, то способность моя не «перезарядилась».

Я уже отошел на изрядное расстояние, как кашевар вдруг передумал.

— Эй, Дмитрий! — окликнул меня. — Ладно уж, Бог с тобой. Воротишься завтра — можешь сам приготовить.

— Спасибо, Павел Ильич, — улыбнулся я.

— Припасы потом покажу. Но мясо не трожь, приказ от старшего. Бережем его, если холода раньше времени придут. Понял меня?

Вот это уже был удар ниже пояса.

— Да в Чите же успеем закупиться! — попытался возразить я.

— Ты приказы штабс-капитана обсуждать будешь?

Я вздохнул печально, но согласился. В конце концов, придумаю что-нибудь. Попрощавшись с кашеваром, вернулся к себе.

В моем вещевом мешке нашлись сухари и сюзьма. Последнее было очень похоже на творог по консистенции. Только готовилась она не из молока, а из айрана. Получившаяся сюзьма солоноватая, с кислинкой, но и сливочным послевкусием.

Вдобавок Фёдор отрезал мне ломоть сала из своих запасов. Я замешал сюзьму с сухарями; порубил сала и отправил смесь в миску с ячкой. Жить стало значительно веселее.

Предложил и Федору присоединиться, но он уже был сыт и больше не хотел.

С удовольствием поев, я проверил всё своё оружие и обмундирование. Потом вместе с Федором нашёл Григория, и мы вместе отправились к остальным.

Подошли чуть ли не последними, все уже были в сборе. Теперь не штабс-капитан, а урядник Гаврила Семеныч, назначенный старшим для этой вылазки, прохаживался вдоль строя, придирчиво осматривая снаряжение казаков. Урядник был здоровенным, слегка тучным казаком, с пышными усищами, зычным голосом и красной рожей, побитой оспинами. Надо сказать, среди станичников он пользовался немалым уважением, не хуже какого офицера.

Минут пять он еще бухтел недовольно, рассказывая, какие мы все тупые, зеленые, необстрелянные недоумки. Но, как я уже понял, такая манера — обязательный атрибут любого урядника. Наконец, Гаврила Семеныч с презрением сплюнул наземь, растер сапогом и, беззлобно выругавшись, велел выступать.

Поначалу мы шли уже знакомым путём. Позже свернули с тропы и пошли параллельно прежнему маршруту, пробираясь через заросли. Перехитрить мойогиров в лесу, на их же территории — дело непростое. Но мы старались.

Поднимаясь на верхушки холмов, иногда останавливались. Пока все отдыхали, кто-нибудь из казаков забирался на дерево и озирал оттуда окрестности. Особое внимание я уделял остановкам поблизости от тех мест, в которых, на мой взгляд, нас могла поджидать засада. В первом таком месте мы никого не встретили, а вот в полукилометре от следующего…

На дерево в этот раз вскарабкался Гришка. А он у нас, как я уже знал, был одним из самых глазастых. Он подал сигнал без слов, только жестом, а потом начал быстро спускаться.

Я поднял руку, предостерегая наших от любого неосторожного шума. По приказу урядника, казаки взяли наизготовку штуцеры.

— Тунгусы, — шепотом сообщил Гриша, спустившись к нам. — Разглядел с десяток, но, ясное дело, их там больше. Нападения с холма явно не ожидают, все в сторону главной тропы пялятся. Так что можно ударить внезапно.

— С Богом! — Гаврила Семеныч перекрестился сам, перекрестил всех нас и, жестом приказав следовать за собой, первым двинулся вперед.

Полупригнувшись и ступая максимально осторожно, мы последовали за урядником. Краем глаза я заметил хищную улыбку на лице Григория — ему не терпелось побыстрее поквитаться за погибшего Митьку.

Глава 7

Казаки быстро распределились по склону, каждый занял свое место, притаившись и выцеливая себе жертву. До самого последнего мгновения тунгусы нас не замечали.

Когда все приготовились, Гаврила Семёнович коротким, резким взмахом руки велел начинать.

Два десятка стволов грохнули залпом одновременно. Холм затянуло едким дымом, запах пороха ударил в нос.

Перезаряжаться времени не оставалось. Почти сразу, отбросив ружья за спины, мы ринулись вниз, обнажив шашки.

Тунгусы опомнились быстро. Схватив луки и копья, развернулись в нашу сторону. Пелена дыма была все еще достаточно густой и, надеюсь, никто из наших не успел поймать стрелу, пока мы преодолевали полсотни метров, отделяющих нас от врагов.

Сшибка получилась яростная. Я перерубил пару копий, ворвался в самую гущу врагов. В следующее мгновение в лицо брызнула горячая кровь. Даже не понял чья — кого-то из наших или тунгусская.

Отмахнулся от одного, рубанул промеж перекошенной дикой хари другого. Через пару мгновений уже не мог ни до кого дотянуться — понял, что тунгусы сами отхлынули, испугавшись моего напора. На мгновение перевел дух, оценивая обстановку.

Казаки обступили неприятеля полукольцом. Тунгусы хоть и были куда мельче и ниже ростом, но бились отчаянно. И, что удивило, молча. Они не кричали даже когда шашка рассекала их плоть.

В этот миг сбоку подскочил еще один, целясь копьем мне в грудь. Я перехватил древко свободной рукой, дернул на себя, но чуть в сторону. Противник покачнулся — и сам напоролся на острие моей шашки.

Очередного тунгуса, пытавшегося меня достать, перехватил Федор. Сбил супостата с ног и пригвоздил упавшего к земле, пробив насквозь одним ударом.

Чужая кровь заливала мне глаза, стекала по рукавам. Пару раз и меня задело — располосовали форму, царапнули плечо.

Но тунгусы не отступали и не пытались бежать. Рвались в бой, словно одержимые, и падали мертвыми один за другим.

Прошло еще пару минут — и всё стихло.

Так и не проронив ни слова, тунгусы погибли все до единого. С нашей стороны насчитали с полдюжины раненых, но ни одного убитого.

— Смело дрались, — нехотя, но все-таки похвалил мертвецов урядник.

Молчаливое согласие казаков стало ему ответом. Мы не жаловали иноверцев. Но если те дрались достойно и погибли с честью, то проявляли к ним некоторое уважение.

Мы стащили тела мойогиров, выложив их ровным рядком. Потом занялись сбором трофеев, пытаясь отыскать хоть что-то ценное и полезное. Я сильно не присматривался, кого что больше интересовало. Видел, что казаки забрали все пороховницы, заряды, не слишком-то многочисленное стальное оружие.

Всё быстренько отправлялось в поясные сумки. Урядник не возражал, а сам участвовал в сборе трофеев не меньше прочих.

Мне удалось найти причудливый костяной нож. Искусно вырезанный, но совершенно бесполезный.

Григорий обшарил трупы, снимая с них амулеты. Перебрал с десяток, большинство выбросил, но парочку оставил. Я с удивлением поглядел на него:

— И зачем тебе эти побрякушки? Сам же плевался: нехристи, иноверцы! Не боишься замараться?

— Раз тунгусов не спасло, то и силы не имеет, — усмехнулся Гришка. — Кроме того, я крепок в своей вере, меня таким не проймешь.

— И все-таки, зачем они тебе?

— А ты глянь-ка сюда. Видишь? Никак золотая проволочка! И здесь вот тоже. Теперь понял?

— Хм… Как не понять…

Тела мы хоронить не стали. В конце концов, православными людьми мойогиры не были. Лесные звери позаботятся об останках, если другие тунгусы не придут за своими мёртвыми.

Но мы быстро соорудили волокуши из еловых ветвей. Нужно было перенести в лагерь двоих наших раненых. Остальные могли идти сами.

Положив товарищей на мягкий хвойный настил, мы потащили волокуши вниз с холма. Спустились напрямую к тропе — опасаться уже было некого.

Когда пошли по ней, Гаврила Семёнович вдруг запел:

— За Аргунью-рекою казачок гулял, лошадей спасал, коням травку рвал!

Я услышал знакомый мотив, но не узнал его. Следом за урядником запели и другие казаки:

— Свои раночки перевязывал…

— Уж вы раны мои, вы тяжёлые, тяжёлым-тяжело к сердцу подошли, — вступил Федька.

Наконец, песня всплыла из глубин памяти Димки и я тоже подхватил:

— Уж ты конь ты мой, конь вороненький. Уж беги ты, конь, по дорожке вдоль на родимую сторону к отцу, к матери.

Дальше мы пели уже все вместе, и казалось, что хвойный лес своим шумом только подпевал казакам:

— Расскажи, мой конь, что хозяин твой за Аргунью-рекой там кончается, с отцом-матерью там прощается.

* * *

Прибыв в лагерь, первым делом мы доложились штабс-капитану. Говорил в основном Гаврила Семеныч, а мы с Гришей, как проводники, были у него на подхвате.

Офицер выслушал, кивнул удовлетворенно, поблагодарил за службу.

Немного отдохнув, мы с Гришей отправились к нашему конному заводу. Там встретили старого казака Игната Васильевича.

В обоих его ушах были серьги, которые он так и не снял, когда обзавёлся детьми. Впрочем, казацкая традиция в отношении его уже не соблюдалась. Родителей Игнат Васильевич давно схоронил, а лошадок охранял со звериной яростью.

Старшие берегли старика не из-за серёг, а потому что был человеком умелым. И, что важнее всего, кони его любили как родного: мог объездить даже захваченную у местных лошадку.

Увидев нас, старик заулыбался. Несколько его передних зубов заметно отличались цветом от остальных.

— Ну что, молодцы. За заменой пришли? — ласково спросил он.

Григорий кивнул, потом виновато опустил голову. Я ответил:

— Верно, Игнат Васильевич.

— Ну, своих-то вы в завод не завели, — сказал старик.

Теперь уж мы с Гришкой кивнули синхронно. Казак сам себя собирает в поход, сам покупает себе лошадь. В завод уводят запасных, но запасные — не общественные. Мы с Григорием могли позволить себе только по одной лошади, на которых и приехали. Так что сейчас оставалось надеяться на милость штабс-капитана.

— Ну-с, начальство за вас похлопотало, — снова улыбнулся Игнат Васильевич. — Так что будьте покойны, выделим. Может хотите сами выбрать?

— А можно? — загорелись глаза у Григория, прям как у ребёнка.

— Нет, конечно, ха-ха-ха! — рассмеялся коварный старикан.

Мы с Гришкой переглянулись. Игнат Васильевич ещё пару секунд громко смеялся, потом вытер слезу, покачал головой.

— Да не смотри ты на меня как на волка, казак! Я так, шуткую малёха. Но ты всё равно расскажи, Гришутка, какого коня бы хотел.

— Как у фельдшера нашего, — осклабился Григорий. — Высоченного коня. Орловской породы.

— Орловского рысака он в Чите сдаст, — покачал седой головой Игнат Васильевич. — Иначе дураком будет. Померзнет его лошадка дальше по Амуру.

Я сразу вспомнил слова шаманки Гэрэл. О том, что от холода на Амуре многие из наших погибнут. Тряхнув головой, постарался прогнать ненужные мысли. Чего зря бояться, если мы даже до Шилки ещё не дошли?

Вместо этого я прислушался к разговору Григория и Игната Васильевича. Сам-то я ни черта в лошадях и их породах не разбирался. Но казаку в таком стыдно признаваться, так что лучше было мотать на ус.

Григорий подошёл к высокой красивой лошади. Она была тёмно-серой, мощной и горделивой. Таких на весь табун едва ли набралось бы и полдюжины. Все прочие были куда ниже, массивнее и, казалось, сильнее покрыты шерстью. Гришка погладил высокую лошадь — в холке она была около ста семидесяти сантиметров, не меньше.

— Тоже Артамоновская? — спросил он.

Лошадь заржала, а потом ткнулась мордой казаку в руку.

— Это старшего, — подмигнул Гришке Игнат Васильевич, имея в виду штабс-капитана. — Ритой прозвал.

— Ну кто ж лошадь человеческим именем зовёт? — качая головой, вздохнул Григорий.

Я же подошёл к крупной, но низкой лошадке. Она была гнедой, с невероятно мощной шеей и крупной головой. Я погладил лошадку, та фыркнула, а потом ткнулась мордой мне в плечо. Рука утонула в плотной шерсти.

— Понравился ты Буряточке, — заметив это, довольно прищелкнул языком Игнат Васильевич.

Я нахмурился:

— То есть так лошадь называть нормально?

Буряточка фыркнула, потом повернула тяжёлую голову к Игнату Васильевичу. Тот достал из поясной сумки несколько оранжевых кубиков — я не сразу понял, что это тыква. Старик протянул один кусочек Буряточке.

— Ну не сердись, не сердись, — ласково сказал он.

Лошадь с радостью приняла угощение. Игнат Васильевич посмотрел на меня и сказал:

— А как ещё забайкальскую лошадку назовёшь? С кем мешались, так и называем. Буряточка, Монголик — хорошие имена.

— Монголика я знаю, — сказал вдруг Григорий. — Атаман, что, и своих лошадей в завод сдал?

— Заботится он о вас, охламонах, — хмыкнул Игнат Васильевич. — Сейчас приведу Монголика.

Григорий молча согласился, хотя всё еще поглядывал на гордого и высокого орловского рысака. Тот сантиметров на двадцать был выше моей Буряточки.

Я снова погладил лошадь. Она благодарно посмотрела на меня. В её взгляде читалось что-то глубокое, словно это было не простое животное, а особенное, не уступающее умом человеку. Поддавшись порыву, я ткнулся лбом ей в морду. Лошадь не отстранилась, окончательно приняв меня за своего.

Игнат Васильевич привёл Монголика. Тот мало чем отличался от Буряточки, разве что был чуточку повыше и шерсть у него не так кучерявилась. Но это тоже был гнедой конь, с мощной шеей и крупной головой. Гришка с Монголиком быстро сдружился.

Игнат Васильевич передал нам немного рубленой тыквы, чтобы иногда прикармливать лошадок. Мы поблагодарили старика.

В этот момент в лагере прозвучал сигнал к общему сбору. Казаки уже складывали нехитрые пожитки и отправлялись в путь.

Мы с Гришей тоже запрыгнули на коней — несмотря на то, что сбруя и сёдла остались у бурят. Ехать так было неудобно, в галоп не пустишь в случае надобности. Но отряд не слишком торопился, и потому кое-как за остальными мы поспевали.

Ощущения, конечно, не самые приятные от езды без седла, но и мы ведь не неженки. Так что, ехали вместе со всеми, болтали, разве что песен не пели.

Вечером мы уже добрались до бурятской стоянки. Как и обещала удаган, нас не только пропустили, но и позволили заночевать.

Зайдя в гости к местному старосте — шуленгу, мы поведали ему о том, что убили много тунгусов. Многие казаки даже умудрилась продать бурятам снятые с мойогиров трофеи. Особенно всякие побрякушки, которые интересны только местным, а в Чите такого добра никому даром не нужно. Гриша добытым золотом особо не светил — хотел потом уже в городе отнести скупщику. А я по идее мог продать костяной ножик, но в последний момент передумал — слишком уж красивый сувенир, пускай пока остается при мне.

И как будто шестое чувство подсказывало мне, что ножик этот на самом деле не простой. Есть в нем некая тайна и, возможно, некая сила, мне пока неизвестная. Хорошо было бы встретить Гэрэл и показать ей этот нож, но шаманки почему-то нигде не было видно.

Злоупотреблять гостеприимством и бродить по чужой стоянке не хотелось. Так что мы перекусили очередной порцией ячки — на этот раз с той же тыквой, что Игнат Васильевич давал лошадям. Оно и понятно, кухня-то одна.

И отправились рыть могилу для Митьки.

Выкопали в полтора аршина яму, расстелили на дне митькину шинель. Самого покойничка уложили головой на запад, подложив под затылок папаху, да поправили на нём одежду. Чтобы к Христу в лучшем виде пришёл. Гришка положил Митьке на грудь шашку, которую парнишка так и не успел обнажить в бою.

Урядник Гаврила Семёнович громко прочитал «Отче наш», а потом мы вместе нараспев затянули Трисвятое:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…

После этого, мы с Гришей, поцеловали мертвеца в лоб. Гришка вроде ещё и шепнул что-то вроде «Прости, что не сберёг».

Дали из нескольких ружей прощальный залп в воздух, закопали тело и поставили сверху простой деревянный крест.

Никому не хотелось разговаривать. Мы просто сидели на земле, у могилы. Наш кашевар, Павел Ильич, достал какой-то дрянной водки и разлил её по чаркам. Выпили, не чокаясь, и потом также молча отправились спать.

Утром попрощались с бурятами. Как и предполагал, они вернули наши седла и сбрую. Мы быстро оседлали Буряточку и Монголика.

Сами буряты уже тоже начинали собирать юрты, чтобы двигаться дальше. Наши с ними пути разошлись, и я так и не смог больше увидеться с удаган.

Как назло, небо с самого утра начали затягивать тяжёлые тучи. Я вздохнул, задрав голову: ведь сколько дней не было ни облачка! А к обеду мы добрались до бурной Селенги.

Селенга — широкая и быстрая река, опасная для переправы даже в спокойную погоду. Но стоило нам подойти к берегу и отправить парочку казаков искать брод, как в воду ударила молния. Потом другая, метрах в ста. Затем раздался тяжёлый раскат грома — и полил дождь.

— Вот ведь дьявольщина! — с досадой сплюнул ехавший рядом Фёдор.

— Да, в дождь мы не переправимся… — поддержал я.

— Может, прикажут сейчас на Верхнеудинск двигать, — предположил Фёдор. — Там переправа.

— Такой крюк делать? Да нет, переждём, наверное.

— Селенга разойдётся от дождя.

— Вдруг он скоро перестанет? — с надеждой предположил я.

Однако дождь и не думал прекращаться. Вскоре он превратился в затяжной ливень.

Решили, что раз поблизости нигде не переправиться и вечер уже не за горами, то будем ставить лагерь и ждать до утра. Место выбрали метрах в ста от берега, так как вода всё прибывала и прибывала.

Ставиться под бесконечными струями воды — удовольствие сомнительное. Но казакам не пристало жаловаться на судьбу.

У Артамонова и ещё десятка казаков постарше имелись с собой войлочные бурки. Я сразу сообразил: в наших краях они не распространены, а значит, фельдшер служил где-то на Кавказе. Казаки натягивали бурки на пару свежесрубленных веток, вкопанных в землю, сооружая себе неплохие укрытия. У остальных — да и у меня в том числе — в походных сумках лежали суконные плащи, серяки. Серяк от воды защищал не так хорошо, как бурка, однако ж выбирать не приходилось. Всяко лучше так, чем вовсе без него.

Костры с руганью и такой-то матерью, но развести удалось.

Сегодня мне ещё предстояло приготовить на всех ужин. Я отправился проинспектировать припасы. Они были аккуратно сложены в телеге, поставленной под навесом.

Наш кашевар Павел Ильич сидел под навесом и отдыхал. Припасы он каждый день перепроверял, чтобы не завелись насекомые или плесень. Увидев меня, махнул рукой — дескать, иди сам выбирай, что нужно.

Среди круп нашлись ячмень, пшено и овёс. Овса, конечно же, больше всего. Порывшись, обнаружил небольшой мешок гречки. Овощей было прилично, правда, жить им оставалось недолго. Я подумал, лучше использовать их по максимуму теперь, обидно будет выбросить половину через день-другой. Соль и масло я тоже нашёл.

Запасы сушеного мяса и соленое сало трогать не стал — их и впрямь было немного. Жаль, что не догадались вчера закупить мяса впрок у бурят. Охотиться в такую погоду — дело гиблое, да и не натаскают наши охотники столько, чтобы накормить отряд.

А потом мне на глаза попалось настоящее сокровище: несколько небольших бочонков, плотно закупоренных деревянными пробками. Пиво с собой казаки в поход брать бы не стали. Я аккуратно вытащил пробку из одного, принюхался — ну точно, квас! Теперь я знал, что буду готовить.

Отмерив пшено на всю ораву, ссыпал его в большой деревянный таз и выставил под дождь — пусть мокнет, родимое. Затем набрал овощей, от всей души, не скупясь: достал уже находящиеся на последнем издыхании капусту, морковку и свёклу. Сложил всё в большую лохань и тоже выставил под дождь.

Я влил в большой котёл ведро воды, а следом — ведро кваса. Павел Ильич тяжко вздохнул, наблюдая за моими действиями.

— Вы же только мясо просили не трогать, — удивился я его реакции.

— Да готовь на здоровье, — обреченно махнул рукой кашевар.

Я накрыл котёл крышкой, с помощью Павла Ильича поставил его на огонь. Затем помыл под дождём овощи, достал хутагу, принялся чистить и нарезать.

Когда закончил, вода уже закипела. Сняв крышку, засыпал в котёл пшено. Хорошенько перемешав всё деревянной ложкой с длинной ручкой, уселся под навес и принялся считать. Часов не было, но десять минут я мог отмерить и так. Когда прошло положенное время, добавил в котёл лук, свеклу и морковку. Не забыл посолить, конечно.

— Щи затеял? — смекнул Павел Ильич, оглядев все разложенные компоненты.

Я молча кивнул в ответ.

— Ну, ты прав, наверное, — сказал Павел Ильич. — В такую погоду горяченькой жижки похлебать… даже у меня слюнки текут. Не испорть, главное!

— Не испорчу, — улыбнулся я.

Взял холщовый рушник, поднял крышку и всыпал в варево заранее порубленную капусту.

Глядя на огонь, с тревогой ожидал, не накроет ли снова видение. С одной стороны, изучить новый эффект от своих кулинарных суперспособностей всегда полезно. С другой — ситуация, когда мама случайно чуть не пришибла брата, из головы не выходила. Не хватало еще, чтоб полсотни здоровых молодцов устроили после моей стряпни какую-нибудь сатанинскую потеху. Так что может оно и к лучшему, что никакие видения так и не явились. Видимо, не «перезарядилась» еще способность. А эксперименты лучше на себе буду ставить.

Ближе к концу готовки я насыпал в горшок муку, понемногу доливая воды тщательно размешал ее, чтоб не было комков, потом осторожно вылил в котел.

Вскоре щи были готовы. Хоть в котелке и не нашлось места для всеми любимого мясного духа, но пахло варево все равно отлично.

— Ну что, поварёнок этакий, снимем пробу? — хитро подмигнув, предложил Павел Ильич. — Кашевар должен первым испытать свою стряпню. Чтоб случайно не накормить людей какой-нибудь гадостью.

— Отчего ж не попробовать, — согласился я с вполне разумным доводом.

Павел Ильич поставил рядом две миски. Я аккуратно налил щей в одну, потом во вторую.

— Погодь-ка! — вдруг остановил меня Павел Ильич, как только я собрался есть.

Он метнулся куда-то к своим личным вещам, порылся в сидоре и вернулся, бережно держа в руках что-то, завернутое в тряпицу. Положил рядышком с мисками, развернул…

Это оказался небольшой, но весьма аппетитный кусок копченого сала.

— Из личных запасов, не подумай чего! — поспешил сообщить Павел Ильич, строго воздев к небу указательный палец. — В щи добавить — самое то будет. Но на всех не хватит, сам понимаешь.

Я не сдержал улыбку, но и отказываться не стал.

— Ой, а нож-то оставил, старый дурак! — Павел Ильич сплюнул с досадой, начал подниматься, чтобы вернуться к сидору. Но я его остановил, сам отрезал ломоть от его куска. Разделил на две половины и каждую покромсал на кубики, чтобы всыпать в миски.

И вот когда я нарезал это сало, тут-то меня и «накрыло».

В этот раз видение было менее ясным и куда короче, но я снова видел «мою буряточку», кружащуюся в шаманском танце.

Судя по всему, продолжался мой «транс» недолго. Павел Ильич даже ничего не заподозрил. Но я-то понял, что эффект сработал. Какой? Кто ж его знает, надо пробовать… Утешало то, что шаманка обещала всегда полезные и нужные эффекты. Дескать, моя чуйка сама подскажет, что будет в определенный момент более к месту.

А то, что «зарядил» я не весь котел, а лишь пару мисок — это очень хорошо. Меньше рисков для всех нас.

Мы с Павлом Ильичом с удовольствием разделались со своими порциями. Никакого особого эффекта, кроме приятного насыщения, пока что не ощутив.

Последующие полчаса потратили на то, чтобы накормить всех остальных казаков.

А когда все наелись, нужно было еще вымыть котел.

И только потом я отправился, наконец, отдыхать. К тому времени ливень сменился мелким нудным дождиком. Серое небо было темным, вечерело рано, хотелось спать.

Вернувшись на место, где заранее обустроил себе лежанку, сразу же рухнул на еловые ветки и провалился в глубокий сон.

Показалось, что только минуту назад сомкнул глаза, а меня уже кто-то будит, тряся за сапог. С неохотой разлепил глаза и увидел Григория.

Даже в темноте удалось разглядеть, что он чем-то сильно взволнован.

Все в лагере, кроме дозорных уже спали.

— Тунгусы? — спросил я спросонья первое, что пришло в голову.

Гришка качнул головой:

— Если бы. Опять олень. Как в тот раз…

— Да йопт… мать! — выругался я словами из другой жизни, здесь не ведомыми. — Мы ж прикончили тех уродов⁈

— Значит, другие нашлись. Или не они это были. Вставай давай.

Глава 8

Мы шли быстрым шагом и быстро углубились в чащу.

Мой спутник — или уже можно сказать товарищ? — где-то раздобыл масляный фонарь. Он зажёг его, освещая темный мокрый лес. Дождь лишь едва ослаб, продолжая беспощадно литься с неба. Нас спасали только густые ветви хвойных деревьев, что раскинулись над головами.

Шли мы долго, минут пятнадцать. Потом Гришка остановился. Он оглядел открывшуюся нам поляну и покачал головой.

— Ничего не понимаю… — сказал он.

Я подошёл ближе. В свете фонаря ясно угадывалось старое кострище. Угли забросало иголками, но всё равно было ясно: ещё сегодня здесь горел большой костёр. Вот только как мы могли не заметить его из лагеря, когда до этого места всего четверть часа ходу? Да и оленью тушу лесные звери за полдня растащили бы.

— Это то, что ты нашёл? — спросил я.

Григорий покачал головой. Он обошёл поляну, о чём-то думая.

— Кострище похоже на то, что мы видели у нашей станицы, — продолжал я. — Если это один человек, то, выходит, он на лошади за нами следует?

Григорий сжал губы и кивнул.

— Но не в кострище дело. Может быть их и тунгусы жгут, — тихо ответил казак. — Тут туша была оленья. Прямо как тогда, с одеждой окровавленной.

— И кого он тогда убил? И оленя где добыл, здесь они не водятся вроде? На себе не притащишь. Может, показалось?

— Ты считаешь, у меня голова не варит?

— Не злись, Григорий. Мы на одной стороне.

— Да что ты говоришь, — казак плюнул под ноги.

Я вздохнул и принялся вместе с ним обследовать полянку. Дождь всё размыл, и теперь сапоги утопали в грязи и еловых иглах. Таинственный убийца непременно оставил бы следы на такой земле.

Я всё сильнее склонялся к мысли, что Гриша мог слегка повредиться рассудком. После всего, что он пережил: начиная с первых оленьих туш и кончая гибелью наших товарищей. Я уже хотел сказать ему что-то, успокоить, но тут над головами скрипнуло.

Мы едва успели отскочить — еловая ветка всё-таки не выдержала и надломилась. Она не упала, но по ней, как с горки, скатилась вниз оленья туша.

Григорий мигом вскинул заряженный штуцер, оглядывая деревья. Но всё было тихо.

Я приблизился к туше, присмотрелся внимательнее. Из распоротого брюха снова виднелись лоскуты чьей-то одежды. Вытащив её, мы рассмотрели окровавленную бурку и рассеченную шашкой папаху.

— Господи… — прошептал я. — Гришка, это ж кто-то из наших…

— Где же этот выродок… — сквозь зубы процедил мой товарищ, водя взглядом по темным зарослям.

— Гриша, он ушёл уже давно. Туша от воды набухла, вот ветка и не выдержала.

— Что это за зверь такой, что оленью тушу на дерево может поднять⁈

— Человек. Папаху шашкой рубанули, сам видишь. Да и олень же не когтями вспорот.

— Много ты знаешь людей, способных унести на себе оленя?

— Но зверей, махающих шашками и засовывающих одежду в оленьи туши, пожалуй, знаю еще меньше… Так что, Гриша, успокойся. Приведи сюда штабс-капитана. Он должен это увидеть.

— Ты чего такой спокойный? — нахмурился Григорий, но штуцер всё же закинул за плечо.

— Потому что с бешеным зверем спокойным надо быть, — пожал я плечами. — Особливо если хотим его поймать.

Григорий понял, кивнул. Посмотрел на фонарь, что поставил на землю, пока искал врага, потом на меня.

— Забирай, нечего по темноте через лес идти, — сказал я.

— А ты как?

— Слушай, Гриш. Я правда думаю, что он далеко уже. Но если ты прав, себе не прощу, что упустили. Так что, покараулю здесь. Коль вернётся, я его со штуцера уложу. Каким бы сильным он ни был, пуля любого остановит.

— Ладно. Но смотри, не помри мне тут, Жданов, — напоследок бросил Григорий и поднял фонарь.

Скоро он скрылся в лесу, оставив меня одного.

Отойдя к соседнему дереву, я срубил шашкой низко растущую ветку. Уложил её на землю, уселся сверху.

Дождь по-прежнему действовал на нервы. Затянувшие небо тучи почти не позволяли пробиться свету луны или звезд. Но глаза понемногу привыкали к темноте.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, стал размышлять: какой же эффект в этот раз дало новое блюдо? Раз было всё так же холодно — значит, от погоды щи защитить не смогли. Кошачьего зрения, которое мне бы чертовски пригодилось, тоже не появилось. На всякий случай я ударил кулаком по стволу — нет, силы не прибавилось, только костяшки ободрал. Вздохнув, снова посмотрел на небо. Вроде моросит уже слабее. Неужели проясняется понемногу?

И тут мне почудилось какое-то движение в ветвях.

Я вскинул штуцер, но стрелять не решился. Через несколько секунд что-то зашуршало в ветвях неподалёку. Времени размышлять, кто там — убийца или белка — не оставалось.

И я выстрелил.

— Падла! Сукин сын! А-а-а! — донёсся из темноты разгневанный вопль.

У меня не было времени размышлять. Пока перезаряжался, звук переместился дальше. Я выстрелил снова, но на этот раз ничего не подтвердило моих подозрений. Вскочил, начал заряжать штуцер во второй раз — увы, теперь было тихо.

Затем кто-то начал ломиться через кусты со стороны лагеря. Я заметил отсветы фонаря и сразу успокоился. На поляну выбежали из зарослей Григорий и штабс-капитан.

— Живой⁈ — первым делом спросил офицер.

— Я или тот человек? — криво усмехнулся я.

— Ты, ты, казак, — не оценив юмора, обеспокоенно уточнил наш старший. — Слава Богу, вижу, что живой.

— Чего стрелял? — спросил подбежавший и ставший рядом с ружьем наперевес Гришка. — Неужто не подвело меня чутье? Всёж бродил здесь этот выродок?

— Похоже на то, — ответил я и кратко пересказал недавнее происшествие.

Командир и Григорий переглянулись. Штабс-капитан жестом попросил фонарь и оглядел содержимое оленьей туши. Я ждал, что он выругается или прокомментирует, но офицер только сжал губы и покачал головой. Потом угрюмо усмехнулся и сказал:

— Показывай, с какой стороны тебя матом обложили.

Я отвёл всех к нужному месту. Задрав фонарь повыше, штабс-капитан спросил, указывая на что-то пальцем второй руки:

— Видите?

Я покачал головой, а Григорий прищурился, потом нахмурился и ответил:

— Кровь есть. Но немножко. Ты, Дмитрий, его только чутка поцарапал.

— Он на русском ругался, — задумчиво произнес я, — значит, наш.

— Наш бы такое не вытворял, — покачал головой Григорий.

— Тушу надо сжечь, не дай Бог отравлена. А вещи из неё… — штабс-капитан задумался на мгновение. — Надо в лагерь унести. И перекличку провести, понять, кто пропал.

— Вдруг не из наших? Другой какой казак? — усомнился Григорий.

— Ну так и хорошо, если не из наших…

Штабс-капитан оглядел нас и покачал головой:

— Что ж вы всегда на месте его преступлений оказываетесь⁈ Понравились ему, что ли?

— Ну да, мы не первый раз с этим сталкиваемся… — сказал я и посмотрел на Григория. Тот молча кивнул, подтверждая мои слова.

— Понятно, что не первый, ещё до бурятской стоянки… — штабс-капитан поднёс ко рту руку, задумчиво закусил большой палец, несколько секунд разглядывал нас при свете фонаря.

Григорий отвернулся. Я вздохнул — не мне чужие тайны раскрывать. Тогда офицеру всё стало ясно окончательно. Он смерил Гришку холодным взглядом:

— Он у вашей станицы был, верно?

Гришка кивнул.

— Кого-то из твоих близких убил?

Гришка кивнул во второй раз.

— Вот дьявольский выкормыш! Паскуда! — штабс-капитан даже топнул ногой от злости.

— Вы ведь тоже что-то знаете, ваше благородие? — спросил я.

— Мое настоящее имя — Алексей Алексеевич Шаповалов. И хоть я действительно штабс-капитан, но помимо армейской части состою ещё в кое-каком объединении… Впрочем, это уже не вашего ума дело.

Наконец-то представившийся наш загадочный начальник задумался на секунду, потом продолжил:

— Я думал, этот ублюдок только в Чите работает. Но… почему он по лесам начал шастать?

— Нам-то откуда знать, ваше благородие. Но скажите… Правильно смекаю, что вы ведь и к нам прибыли, чтобы этого душегуба изловить? — догадался Гришка. — Только почему тогда сразу ничего не сказали, мы бы вам подсобили…

— Гриша, а как я мог быть уверен, что ты сам не тот убийца? Или Жданов, или кто угодно? Вначале присмотреться ко всем надобно было. А теперь, раз уж вы в это влезли, деваться некуда. Будете мне помогать. Он обязан в Читу вернуться, оттуда все новости были.

— Многих уже убил? — мрачно спросил я.

Алексей Алексеевич помрачнел:

— Достаточно, чтобы из Петербурга уполномоченного человека прислали. Будто бы дел у меня других не было…

— Угу, понятно… — вздохнул я.

— О случившемся молчать. Никаких рассказов об оленях и безумных убийцах. Нашли только бурку и папаху. Всё ясно, казаки?

— Так точно, ваше благородие.

Штабс-капитан повернулся к Григорию. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга. Потом Алексей Алексеевич взял моего товарища за локоть и очень тихо сказал:

— Поймаем — я с него за всё спрошу. До суда он навряд ли доживет. Такие твари недостойны честного суда. Веришь мне?

— Верю, ваше благородие, — вдруг улыбнулся Григорий. — Спасибо вам.

Мы вернулись в лагерь.

К несчастью, скоро выяснилось, что пропал и впрямь один из наших. Алексей Алексеевич показал казакам перемазанный в кровь бурку и папаху, велел всем держаться настороже, по одному не ходить и опасаться тунгусской мести. Никто и не подумал возражать.

Ночью всё так же лил дождь, то ослабевая, то снова усиливаясь.

Мы закопали оставшуюся одежду пропавшего, соорудили нехитрый крест. Кто-то затянул печальную казачью песню:

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да…

— Заболел мой добрый конь, — подхватил кто-то.

— Мой конь похода не боится, ой, не боится, да, — услышал я голос Фёдора.

Я закрыл глаза, позволив воспоминаниям Димы заполнить сознание. И вскоре присоединился к остальным:

— Он в походе, ой, громко ржёт.

— На горе стоит избушка, ой, избушка, да.

— В ней живет старушка, ой, мать.

— Ты не стой, мать, у окошка, ой, у окошка, да. Ты не жди сынка, ой, да домой.

Теперь пели уже все хором:

— Твой-то сын, сын-то, твой-то милый, ой, твой-то милый, да.

— Он убитый, ой, на войне.

— Он убитый злой картечью, ой, злой картечью, да, посреди поля, ой, да лежит.

— Его серая шинелка, ой, да шинелка, да, вся измолота, ой, да в дырах.

— Его чёрная папаха, ой, да папаха, да, вся измята, ой, да в головах.

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да, заболел мой добрый конь, — закончил песню Григорий.

Я уснул на относительно сухом месте под навесом с мыслью, что так и не понял чудесное свойство щей. Было обидно — я не знал, сколько времени действует эффект волшебного варева, мог и пропасть, так и не проявив себя.

Утро выдалось хмурым и туманным. Но главное, что ливень закончился, перейдя в мелкий моросящий дождик.

Отряд снялся с места и двинулся в путь. Впереди ехали те казаки, которые ещё вчера нашли подходящий брод. Добираться до него пришлось порядочно, минут сорок верхом.

Прибыв на место, мы поняли, что этот брод тоже не был безопасным. Дождя за последние часы вылилось столько, что уровень воды в реке сильно вырос. Однако других вариантов не имелось, приходилось рисковать.

Я бросил взгляд на телегу с припасами. Если её удастся переправить, нам сильно повезёт. Понимал это и Шаповалов: пока первая группа переходила брод, он на берегу раздавал приказы.

Отвечавший за лошадиный запас Игнат Васильевич сцеплял поводья и выстраивал лошадок из завода цепью. Не всех сразу — соединял в одну упряжь по шесть животных, ставя впереди обязательно забайкальских коней. Гришка пояснил мне: они самые спокойные и тихие. Кажется, он понял, что я почему-то стал хуже разбираться в лошадях, но об очередной моей «странности» никому не рассказал.

Первая группа перебралась без приключений. Настала наша очередь. Переходили по два десятка, чтобы на каждом берегу оставалась охрана от тунгусов или других врагов.

Когда моя лошадка вошла в воду по колено, она вдруг дернулась и замотала головой.

— Ну что ты, Буряточка, — погладил я её по шее. — Ты ж сильная, неужто воды боишься?

Буряточка фыркнула и, решившись, пошла вперёд. Селенга на секунду поднялась, волна ударила лошадку в круп — та даже не шелохнулась. Я рассмеялся, уже уверенный в легкости перехода.

Григорий был в другой группе. Впереди двигалась пара молодых казаков, с которыми я мало общался. Следом за мной переправлялся Фёдор. Я хотел заговорить с ним, но голос потонул в рокоте Селенги.

Мы шли несколько минут, воды становилось всё больше. В какой-то момент она дошла Буряточке до брюха. Я с опаской оглянулся на телегу. Колёса у неё были большие и широкие, специально для дальних переходов, но я всё равно переживал за кашевара Павла Ильича. Да и за припасы тоже, но в первую очередь — за людей.

Мы дошли до середины. Мои ноги в стременах тоже ушли под воду. Буряточка рассекала гладь своей мощной грудью. Если это самое глубокое место брода, у нас всё должно получиться.

И вдруг в прозрачной воде мелькнула чешуя огромной рыбины. Я остановил лошадь, пропуская это чудовище — почти двухметровое создание с крупной мордой.

В этот миг подумалось даже, вдруг я попал не в историческое прошлое, а в какую-то альтернативную реальность? Типа фэнтезийного мира, но с казацким антуражем. Ведь с кулинарной магией, как минимум, мне уже пришлось познакомиться. Вдруг здесь и сказочные монстры водятся?

Мы немного подождали, пока рыбина спокойно проплыла мимо. Фёдор тоже придержал коня. Заметив рыбу, он сообщил мне, перекрикивая шум реки:

— Лишь бы Павел Ильич тайменя не приметил! Да ещё такого большого.

— А что, рыбак заядлый? — прокричал я в ответ. — То-то он вчера с такой тоской на реку глядел.

Чтобы не кричать постоянно, Федор нагнал меня, пристроился рядом, стремя в стремя. Так у нас получалось разговаривать нормально.

— Дважды из воды вытаскивали, помню, — продолжил рассказ Федор. — Один раз на Байкале стояли — он чуть с осетром на дно не ушёл.

— Ну, мы ж на переправе, — вздохнул я. — Должен понимать, что не до баловства теперь.

— Рыбак, что пьяница, — улыбаясь, пожал плечами Фёдор. — Тот, как увидит перед собой бутылку — всё бросит. И рыбак ради такой добычи даже собой рискнет. А может, и товарищами, вот это страшно. Помнишь, у нас в станице развод был?

Я покачал головой. К сожалению, память Димы работала гораздо хуже, чем мне хотелось бы. А так-то развод в таком обществе — вещь из ряда вон. Всё-таки казаки люди воцерковленные, значит, случилось что-то по-настоящему необычное.

— Голова у тебя с дырой, конечно! — усмехнулся Фёдор. — Ну слушай. Старик Тимофей почему один? Тоже рыбак. Жену извёл так, что пропадал неделями. Она к атаману пошла. Тот попа из Иркутска позвал. Вся станица её поддержала, каждый вступился.

— А жена этого старика, случаем, не за атамана потом замуж вышла? — предположил я.

— Нет, ну ты что, — рассмеялся Фёдор. — Это ж мамка Стёпина.

— Вот как? Ничего себе.

Мы прошли середину потока. Следом двинулась телега, потом должна была пройти ещё группа, затем завод, а замыкать — последняя группа с Алексеем Алексеевичем. Мы уже приноровились к течению, лошадки твёрдо ступали, мы с Федькой болтали о пустяках. Телега с припасами медленно погружалась в воду. Я с опаской обернулся.

— Застращал ты меня своими рассказами, — вдруг сказал я.

Фёдор тоже обернулся:

— Ага, гляди-ка! Вон как чешуя в воде блестит. Таймень словно играет. Не похоже на него.

— Ты что, в рыбах разбираешься?

— Кто ж не разбирается, Мить. Таймень обычно в засаде сидит, за камнем каким, ну как все сомы.

— А этот нет. Нарывается.

— Думаешь, не рыба, а нечисть какая? — рассмеялся Фёдор, но мне было не до смеха.

Дурное предчувствие сдавило сердце. Мы были уже в полусотне метров от берега, но мне отчего-то захотелось повернуть назад. Вот только за нами ехали другие, а разворачиваться стоя почти по колено в воде, объезжая всадников… Ну даже если б всё обошлось, подставил бы ребят знатно. Так что, подавив предчувствие, я отправился дальше. Когда последний казак вышел на сушу, а телега почти достигла центра брода, я повернул назад.

— Куда ты? — крикнул Фёдор.

— Не нравится мне это, — только и сказал я.

Буряточка снова вошла в воду, на этот раз куда бодрее, чем раньше. Кажется, она наконец привыкла, что мокро везде — и сверху, и снизу. Мы спешили к телеге, а та медленно тащилась вперёд.

Павел Ильич всё-таки заметил тайменя. Я увидел, как он перелезает с козел в телегу.

— Ох, Господи, не дай ему глупость совершить, — тихо помолился я.

Пришпоривать Буряточку было бессмысленно — она и так шла быстро, как только позволяло течение. Павел Ильич поднялся в полный рост. В руке его была острога, как у бурят или тунгусов. Я взвыл:

— Не надо чудить, Павел Ильич!

Кашевар не слышал. Он примерился и метнул острогу точно в спину тайменя. На секунду я обрадовался, что всё кончилось, но двухметровая рыбина, явно не собиравшаяся умирать, всем телом ударила в колесо. Лошадки перепугались, взбрыкнули и поскакали вперёд. Колесо, уже покалеченное атакой, треснуло и отвалилось. Телега через несколько секунд завалилась на бок. Всё её содержимое — мешки с крупой, бочки с квасом и сам несчастный Павел Ильич — отправилось в Селенгу.

Я выругался и спрыгнул с Буряточки в воду. Шлёпнул её по крупу, посылая обратно на берег. Буряточка заржала и с радостью бросилась назад.

Перепуганные лошади Павла Ильича продолжали тянуть перекошенную телегу дальше. Я же пытался высмотреть, где всплывет наш непутёвый кашевар.

Голова Павла Ильича показалась метрах в десяти ниже по течению, а следом — здоровенная морда тайменя. Рыбина, кажется, узнала обидчика и, как злобный речной Моби Дик, не желала отпускать его с миром.

Выбора не было. И я рванул на помощь кашевару.

Течение несло меня в его сторону, но надо было успеть, пока рыбина не оглушила Павла Ильича и не утопила окончательно.

К счастью, таймень, ударив пару раз хвостом свою цель, ушёл на дно зализывать раны. Я добрался до того места, где в последний раз видел Павла Ильича. Но голова над водой больше не показывалась.

Набрав воздуха, я нырнул.

Безжалостная Селенга уносила тело Павла Ильича всё дальше. Но в глубине потока, не выталкивая его вверх.

Я поплыл под водой, но вскоре воздуха стало не хватать. Понимал: если всплыву, могу потерять его из виду, если не всплыву — хлебну воды и отправлюсь следом. И всё же решил рискнуть — терять товарища так глупо не хотелось.

Проплыл еще несколько метров. Легкие уже жгло огнем. Руки почти коснулись тела утопающего кашевара, когда перед глазами всё поплыло.

Я сделал последнее усилие, схватил Павла Ильича, притянул к себе… и тогда не выдержал. Вздохнул полной грудью, втянул ноздрями воздух, которого вокруг не было.

Глава 9

Я втянул ноздрями воду, но ничего страшного не произошло. Вдохнул еще раз, выдохнул. Изо рта спокойно вылетели пузырьки. Тогда я посмотрел на лежащего на моих руках Павла Ильича. Будучи без сознания, кашевар тоже спокойно дышал — его грудь ровно поднималась и опускалась. А что старик был без сознания, так это не потому, что он утоп. Просто приложился о придонный камень, вот ненадолго и выключился.

И тут до меня дошло, каким эффектом обладали щи на квасу.

Рассмеявшись и выпустив ещё больше пузырей, я потащил Павла Ильича к поверхности. Мы всплыли, и я быстро привёл кашевара в чувство. Он огляделся удивленно, но быстро смекнул, что к чему. Потом уже вместе доплыли до брода.

Телегу лошадки до берега дотащили благополучно. Правда, все наши припасы забрала Селенга. Мокрые до нитки, мы с Павлом Ильичом выбрались на берег и тут же упали, растянувшись на траве.

— Живые? — первым к нам подбежал Федор.

— Утопленники мы! Не видишь что ли? — улыбнулся я. — Сейчас отдохну, да утащу тебя на дно, к речной царевне свататься.

— Павел Ильич, а вы как?

— Стыдно… — только и сказал кашевар.

— Ну тут вы правы, — Федор вздохнул. — Но как вас наказать — это штабс-капитану решать. А я просто рад, что вы живы.

— Я-то как рад! — через силу улыбнулся горе-рыбак.

В остальном переправа прошла без приключений.

Конечно, весь следующий час Алексей Алексеевич распекал нашего кашевара за потерю провианта. Но никаких особых взысканий или телесных наказаний не последовало. Просто отругал при всех, чтоб стыдно стало. После такого решения Алексей Алексеевич сразу прослыл среди казаков человеком доброй души.

Павел Ильич попросил назначить меня старшим за котлом, раз он так провинился. Я промолчал, а штабс-капитан сразу же согласился. В конце концов, вчерашние щи — это не три дня ячкой питаться. Но вот беда: ячки-то больше не было, а кормить как-то нашу ораву теперь стало моей задачей. Получалось, что Павел Ильич и благородно с хлебной должности сам ушёл, и ответственность на кого-то другого переложил.

По счастью, до Тарбагатая было уже совсем недалеко. Я подошёл к Алексею Алексеевичу. Не зная, как правильно обратиться к старшему по званию, сказал по-своему:

— Ваше благородие, разрешите обратиться?

Судя по лицу штабс-капитана, это «разрешите обратиться» в обиход ещё не вошло. Он повернулся ко мне. Хмыкнул неопределенно, но без неприязни или какой-то надменности.

— Ну обращайся, Жданов, — разрешил он. — В волка или в ворона обращаться будешь?

Тут я вспомнил, что когда Григорий хотел привлечь его внимание, он просто вытягивался во фрунт — то бишь по стойке «смирно» — сильнее, чем другие казаки, и поворачивал к штабс-капитану голову. Тогда картинка сложилась. Младшие по званию вообще не имели права самостоятельно обращаться к старшим — только привлечь их внимание каким-то образом и ждать, пока те сами спросят.

— Мы ведь пока не просушимся, дальше не двинем? Так может, пошлём ребят поохотиться немножко и рыбы половить?

— А ты, казак, ничего не забыл? — уже куда суровее сказал Алексей Алексеевич.

Я покачал головой:

— Если вы про гостя ночного, то не забыл. Но не по одному же я ребят в лес посылать предлагаю.

— До Тарбагатая недалеко. Закупимся.

— Мы денежку в поле не рожаем, ваше благородие, — вздохнул я.

Штабс-капитан нахмурился. Видимо, там, где он служил, всегда были интенданты и прочий хозяйственный люд, грамотно распоряжающийся полковой кассой. Вот только у нас таковых не имелось. Станичная касса была, конечно, но весьма скромная.

— Чёрт с тобой. Организуй охоту, — уступил Алексей Алексеевич. — Ужин-то на тебе теперь.

Я приложил, как полагалось, два пальца к папахе, и отправился к своим. Казаки отдыхали на берегу. Тучи наконец-то разошлись, выглянуло солнце. Теперь все сушили одежду, порох и вещи. Я бы и сам хотел растянуться на траве, но времени на это не было.

— Эй, ребята! — позвал я. — Все уже знают, что нашу ячку любимую в Селенгу смыло?

— Не трави душу, — был мне ответ. — Уже в брюхе урчать начинает, а что дальше будет?

— Это верно! Лошадки наши травку пощипают, а мы нет. А ну-ка, кто тут самый умелый охотник?

— Вчерась я был, — горделиво выпятил грудь крепкий детина.

— Тогда давайте так. Я вам ужин приготовлю, но для этого нужно хоть какую-нибудь дичь поймать. Или, если сумеете, то рыбы наловить. Кто вызовется — тому двойную миску наложу.

— Один наловил уже! — ляпнул кто-то и вся компания взорвалась дружным смехом.

Я лишь криво улыбнулся, разведя пустыми руками.

— А что варить собрался? — спросил меня кто-то, чье имя я не вспомнил.

— Я ж почём знаю, что вы принесете? — удивился я. — Казаки, времени не много. Пока переправлялись — за полдень перевалило. Не успеете опомнится — солнце сядет. То, что без обеда остались, понятно. Но ужин-то хотите?

— Хотим! Конечно, хотим! — загомонили казаки, но ни один так и не вскочил, чтобы тут же побежать на охоту или рыбалку.

— Как думаешь, кашевар, — спросил у меня тот, что назвался лучшим охотником, — а водка у штабс-капитана ещё осталась?

— Ну, в телегу бы он её не стал выкладывать. Может и осталась…

— Сумеешь договориться, чтоб он налил чарочку тому, кто самую большую рыбу поймает или самого крупного зверя принесёт?

Казаки радостно загалдели, поддерживая идею товарища. Я только покачал головой:

— Не обещаю, но постараюсь. Только не вздумайте по одному ходить. Тунгусы могут ещё по лесам бродить. Услышали?

Казаки сразу смолкли. Они помнили вчерашнюю пропажу. Никому не хотелось стать новой жертвой выдуманных нами тунгусов.

Вскоре две группы по пять человек отправились в лес. Я успел крикнуть им вслед:

— И корешков наберите! Вообще всё, что можно есть, тащите!

Еще с полдюжины казаков наточили себе веток вместо острог и отправились к реке. У кого-то в походной сумке даже нашлась леска с крючками. Счастливчик даже смастерил себе удочку.

Я наконец разделся и разложил мокрую одежду сушиться на большом теплом валуне. Сам тоже улёгся на солнышке.

Время ожидания пролетело быстро.

Когда солнце уже близилось к закату, а я облачился в высохшую одежду, казаки вернулись с добычей.

Зверя оказалось мало — пара зайцев да глухарь. На отряд из полусотни голодных ртов совсем уж негусто. Зато с кореньями повезло. Раздобыли дикий лук, корни лопуха и одуванчика. Последние притащил уже немолодой казак, явно разбирающийся в растениях. Так что я мог ему довериться и не бояться, что он откопал какой-нибудь ядовитый корешок.

Рыбаки тоже порадовали. И самое интересное, что Павел Ильич все-таки добрался до своего Моби Дика. Слава Богу, что я не видел очередной его эпической рыбалки.

Получается, что пока я лежал на берегу, глядя в небо и думая о всякой ерунде, этот непреклонный чудак-рыбак не сдался. Соорудил себе острогу и снова вышел на середину реки. И в этот раз тайменя всё-таки завалил и, сияющий от гордости, притащил ко мне.

Я, конечно, не стал ругать бывшего кашевара. Во-первых, он меня старше, а для казака это важно. Во-вторых, рыбак есть рыбак, ему хоть кол на голове чеши — не исправишь, прав оказался Федька.

Помимо здоровенного тайменя, казаки наловили много мелкой рыбешки, в которой я совсем не разбирался. Среди незнакомого «середняка» опознал лишь парочку окуней. Так что по всему выходило, что на ужин у нас будет уха.

— Жалко, крупы никакой не осталось, — печально вздохнул я.

— Есть чутка, — хитро подмигнул мне Фёдор. — Мешок пшена на берег выбросило. Оно размокло, конечно. Но мы ж не на царской кухне.

— Ой, как славно! — обрадовался я. — Тащи-ка его сюда. А я пока хвои соберу да веток нарублю. Эй, Гриш!

— Ась?

— Раз свободен, то сможешь ли у штабс-капитана про водку спросить?

— Ну могу, пожалуй… И кто ж её заслужил?

— Получается, что Павел Ильич!

— Ох, неисповедимы пути Господни…

В прошлой жизни уха была одним из самых любимых моих блюд. Вернее, не совсем уха… В детстве я с ума сходил по отцовскому рыбному супу, который настоящей ухой было никак не назвать. Батя просто вываливал в огромную, на всю семью, кастрюлю несколько банок консервированной сайры, строгал картошку, обжаривал лучок с морковкой. Вот по сути и весь рецепт. Но выходило невероятно вкусно.

Уже повзрослев, я готовил уху сам — из свежей рыбы и по всем правилам. Потом научился варить и щербу, казачью уху, куда более жирную и наваристую. Похоже, сегодня она меня снова ждала.

Я прикинул, что от предыдущей «волшебной готовки» прошло пока недостаточно времени, чтобы способность «перезарядилась». Значит, уха получится блюдом обычным, без каких-либо сказочных свойств.

Порадовавшись, что наш большой котёл не уплыл и был благополучно спасен, я принялся за готовку.

Первым делом, конечно, взялся чистить рыбу. Павел Ильич вызвался помочь и своего ненаглядного тайменя почистил и разделал сам.

Вторым делом я сложил в котёл всю мелкую рыбёшку. Такой не наешься, но она была нужна мне для навара и густоты.

Пока мелочёвка кипела, отдавая бульону соки, я заканчивал чистить середняк. Потом промыл пару раз пшено и, залив водой, оставил его во втором уцелевшем котелке, поменьше. Подумав, поставил его поближе к огню — не прямо на угли, но рядом. Пусть прогреется. Затем тщательно вымыл дикий лук и коренья.

К тому моменту навар уже был готов — мелкая рыбеха разварилась так, что начала разваливаться. Еще дойдет вместе с прочими компонентами — и станет такой мягкой, что можно будет спокойно есть целиком, вместе с головами и костями.

После этого я засыпал внутрь пшено, чтобы уха стала еще гуще. Хоть и большой котел у нас, считай, на три ведра, но накормить полсотни голодных ртов не так-то просто. Потому пища должна получиться максимально сытной.

Тайменя порубил так, чтоб потом у каждого в миске плавал хотя бы кусочек. Добавил его вместе с диким луком и прочими корешками.

Неподалеку, у самой кромки леса, росли кусты можжевельника. За минуту сбегав туда-обратно, я нарвал горсть ягод и тоже бросил в уху. Закрыл крышкой и принялся ждать.

Казаки, почуяв разносившиеся повсюду ароматы, уже собирались вокруг костра. А Павел Ильич всё же получил свою рюмку водки от штабс-капитана и теперь выглядел чертовски счастливым. Определённо, рыбалка ему нравилась куда больше, чем готовка.

Когда куски тайменя стали мягкими, но ещё не начали разваливаться, мы сняли котёл с огня.

Охотники и рыбаки, как им и было обещано, получили двойную порцию. Но не обделили, конечно, и прочих. Ушица получилась на славу и все, пробуя её, оставались довольны.

Я присел со своей миской рядом с Фёдором.

— Эх, хлебушка бы к ушице… — мой друг печально вздохнул. — Заскучал я по хлебу…

— А я по маслу… — ответил я в тон товарищу, хотя, признаться, покривил душой. По-настоящему я скучал не по маслу или хлебу, а по «химозным» азиатским приправам из прошлой жизни. Да, признаю, что они бы меня убили, если б это не сделал раньше пожар в школьной столовке. Наверное, то была уже какая-то зависимость от глутамата и прочей дряни. Но теперь-то уж можно не бояться на счет нездоровых пищевых привычек, а попрощаться с ними навеки.

Тряхнув головой, я прогнал воспоминания и попробовал уже достаточно остывшую уху. Она и впрямь вышла такой густой, сытной и ароматной, как я хотел.

Покончив с ужином, мы, как обычно, расставили дозорных и легли спать. Встали еще до рассвета, чтоб раньше выдвинуться в путь.

Колесо у телеги казаки починили еще вчера, теперь она снова могла служить для нужд походной кухни. Правда, в основном там лежали котлы да навесы, а припасов оставалось всего ничего. Но, как показал недавний опыт, это дело наживное.

Собрали лагерь и рассвет встретили уже бодрыми, умывшимися и полными сил. В хорошем расположении духа отправились в дальнейший путь. Наконец-то Селенга отпустила нас.

К вечеру того же дня мы прибыли к Тарбагатаю. Слобода была русской — нас встретили деревянные избы, церкви и молельни.

Правда, всего в паре верст от Тарбагатая виднелись огни бурятских улусов. Мне всё ещё было интересно узнать при случае у местных про костяной нож, что я снял с убитого тунгуса. Но наш отряд с пути не сворачивал, стараясь побыстрее достичь Тарбагатая.

Встретили нас в слободе приветливо и спокойно. Гарнизона там никакого не оказалось вовсе. А жители с интересом на нас поглядывали, но приближаться опасались. Мужчины были одеты в яркие косоворотки и шаровары, женщины — в несколько рубах и сарафаны. На шее они носили бусы из янтаря.

Мы сразу же направились к большому деревянному терему в центре слободы. Навстречу вышел мужчина в такой же косоворотке, как и у всех прочих жителей. Он пригладил длинную, почти до середины груди, окладистую бороду, поклонился выехавшему вперёд Алексею Алексеевичу и сказал:

— Доброго здравия, господин офицер! Я, значит, Аркадий Павлович, здешний староста. Рады видеть у нас в гостях.

— И вам доброго здравия, — штабс-капитан спешился и подошел к старосте. — Мы ненадолго, не волнуйтесь. Ночь переждать, припасов закупить.

— У нас есть хлебозапасный магазин, ваше благородие, — похвалился староста. — Да и по дворам можете закупиться. Урожай в этом году хороший, чай не оголодаете. У нас даже питейный дом имеется. И церковь, само собой. Всё, стало быть, к вашим услугам.

— На постой нас пустит кто? — спросил штабс-капитан.

Фёдор многозначительно на меня посмотрел — дескать, ишь, капитан у нас какой деликатный! Вообще-то мы могли попросту потребовать освободить нам несколько домов. Или наоборот уйти спать в поле. Казакам мягкая кровать в походе ни к чему. Но Алексей Алексеевич всё делал по-своему, по-столичному.

— Да кто ж откажет, ваше благородие! Вы только скажите — в каждый дом подселить по нескольку человек можно. Но постоялых дворов нет, если вы об этом. А на постой все пустят — что ж мы, не люди. Солдатику всегда поможем.

— Мы не солдатики, борода! — с неудовольствием поправил деревенщину наш урядник Гаврила Семеныч. — Мы казаки!

Староста стушевался, начал извиняться.

— Ладно уж, не робей, борода, — смягчился урядник. — но впредь думай, что говоришь. И кому.

— Ну, чего встали? — повернулся Гаврила Семеныч к столпившимся вокруг спешившимся казакам. — Видите же, рядом церковь есть. Не хотите покаяться, грешники?

Казаки заулыбались, посчитав слова урядника за добрую шутку. Хотя некоторые нахмурились, задумавшись о своём.

Мы оставили Алексея Алексеевича дальше разговаривать со старостой, а сами отправились к большой деревянной церкви.

Казаки не спеша, один за другим, входили в церковь. Когда подошла уже наша с Федей очередь, там яблоку было негде упасть. Наш отряд почти целиком заполнил помещение, стараясь при этом не слишком мешать остальным мирянам. Получалось так себе. Оружие-то никто и не подумал оставить. Штуцеры, конечно, остались на лошадках, под присмотром охраны, а вот шашки висели на поясах, цепляясь в такой толкучке друг за друга.

Уставщика видно не было. Мы просто стояли напротив скромного иконостаса, и каждый тихо молился про себя. Заканчивая, казаки крестились, кланялись и пробирались через толпу обратно. Мы с Федей прочитали шёпотом «Отче наш».

Рядом с нами пристроился дедушка, совсем седой и маленький. Мне даже стало за него страшно — не зашибут ли его случайно казаки, не со злости, а просто не заметив. Дедушка тоже молился и крестился, сложив два пальца. Я глянул на Фёдора. Тот кивнул. Тарбагатай населяли старообрядцы. Проблем с ними у нас никогда не было, так что я не слишком удивился.

Закончив с молитвой, казаки вышли на улицу. Снова перекрестились и поклонились у порога церкви. Мы с Федей вышли вместе со всеми.

Меня уже ждал Алексей Алексеевич. Рядом с ним стоял и Гришка. Я смекнул, что предстоит новый разговор о таинственном убийце. Пришлось вежливо объяснить Федьке, что у меня ещё имеется секретное дело со штабс-капитаном. Старый друг только усмехнулся, похлопал меня по плечу и пошел с остальными казаками устраиваться на ночлег. Я же подошёл к штабс-капитану.

— Слушаю, ваше благородие, — сказал я.

— Идём в питейный дом, — велел Алексей Алексеевич. — Нечего на улице почём зря болтать.

Офицер повёл нас к длинному деревянному домику. Он был одноэтажным, бревенчатым, с покатой крышей. Двери домика были распахнуты. Внутри нас встретили деревянные столы да небольшой прилавок. Людей в питейном доме, кроме хозяина, и не было. Хозяин — высокий, молодой мужчина, с уже хорошо отросшей бородой, завидев нас, расплылся в улыбке.

— Ваше здоровье, господа! — радостно выпалил он и сразу же опрокинул в себя рюмку, показывая нам пример.

Григорий усмехнулся, я только закатил глаза.

— Водки, — приказал Алексей Алексеевич. — И три рюмки. Закусок тоже принеси.

— Будет исполнено. С вас за всё восемьдесят копеечек, господа.

Штабс-капитан положил на прилавок нужную сумму. Потом мы заняли стол в самом дальнем углу. Когда хозяин принёс бутылку и три рюмки, Алексей Алексеевич сразу же налил каждому водки. Григорий пробурчал опасливо:

— Погодить бы… Закуски-то ещё не принесли.

— Эх, молодежь, — усмехнулся штабс-капитан. — Ладно, подождём. Тогда слушайте внимательно.

Он бросил взгляд в сторону хозяина, но тот стоял далеко и подслушать никак не мог, даже если бы старался.

— Видели вчера раненого человека, совсем недалеко отсюда, — продолжил говорить Алексей Алексеевич. — В само селение он заходить не стал, но прихрамывал. И одет был странно. Кто его видел, даже не понял, во что. Но уж точно не в бурятский костюм.

— Говорю же, по-русски он матерился, — сказал я.

Штабс-капитан кивнул:

— Шёл по нашему маршруту. То есть дальше может в Мухоршибири залечь.

— Если его раньше буряты не подстрелят. Или звери не загрызут, — хмыкнул Григорий.

— Эта тварь по веткам скачет и оленью тушу на себе носит, — вздохнул я. — Не боится он диких зверей.

— И то верно, — согласился Алексей Алексеевич.

Нам принесли закуски: хлеба, копченой рыбы, соленых грибов и огурцов. Только когда хозяин вернулся к прилавку, штабс-капитан продолжил:

— Я вот что думаю. Раз маршрут у него такой сложный, эти места он знает хорошо. Живет тут уже много лет.

— И убил много кого, — вставил Григорий.

Алексей Алексеевич кивнул, продолжив:

— Скорее всего, где-то в этих краях его хорошо знают. И знают, что уходить он может надолго, как охотник. Нас из Читы оповестил сам генерал-губернатор.

— Муравьёв? — переспросил Григорий.

— Какой же ещё. Первые убийства в Чите были, но не сразу спохватились. Пытались сами ловить, да куда им. Генерал-губернатору пришлось аж в Петербург писать. Наконец вот опомнились…

— У вас, Алексей Алексеевич, хоть догадки какие имеются? — спросил я.

— Ничего по сути. Кто его видел, живым не уходил.

— А тела?

— Ни одного не нашли.

— Прячет… — задумался я. — А если он живыми их берёт? Ранит, а потом держит где-то?

— Маршрут представь, — покачал головой Алексей Алексеевич. — Это ж сколько ему живого человека тащить?

— Олени еще эти чертовы, — продолжил офицер. — Где он их берёт только? И ведь даже там, куда сохатые не забредают.

— Сохатые — это лоси, — поправил его Григорий.

Штабс-капитан только отмахнулся от его замечаний. Вместо ответа постучал пальцем по краешку стоявшей рядом с ним рюмки, намекая на то, что пора выпить. Мы с Гришей накололи на вилки по паре грибочков и охотно поддержали предложение.

— За то, чтоб ирода побыстрей изловить! — сказал Алексей Алексеевич.

Мы чокнулись, выпили. Подождали, пока по груди разольется тепло, а по горлу — горечь. Только потом закусили. Алексей Алексеевич довольно крякнул.

— Тут мы его не найдём. Но как до Мухоршибири дойдём, к местным приглядимся, поспрашиваем. Может, и всплывёт что-то.

— У меня ещё вопрос имеется, ваше благородие, — обратился я.

Мне вспомнилось несколько сериалов про серийных убийц, что в прошлой жизни мы смотрели с женой. Не сказать, чтобы я был прям поклонником таких вещей. Новомодное слово «тру-крайм» узнал только под старость лет, от Светки и школяров. Хотя, конечно, «Криминальную Россию» смотрел в своё время регулярно, когда по телевизору крутили. В общем, знания о таких сюжетах у меня были сугубо бытовыми и примитивными. Но лучше спросить, чем промолчать.

— Спрашивай, — Алексей Алексеевич снова разлил водку по рюмкам.

— А вы какую-то логику в его действиях установили? Как часто ему убивать надо? В какой сезон чаще выходит? Может, он только по весне, ну… котелок у него протекать начинает…

Штабс-капитан смерил меня пронзительным взглядом. Даже не усмехнулся, как он часто делает, а скорее смекнул что-то и поглядел совсем не по-доброму. Потом протянул мне рюмку. Вторую подал Григорию.

— Вы пейте, пейте, казаки, — ласково сказал он и первым опрокинул в себя водку.

Мы нанизали на вилки закуски, тоже выпили. Где-то на улице завыли собаки. Только тогда Алексей Алексеевич спросил:

— Ишь, как заливаешь грамотно. Неужто встречался с такими?

— Нет, ваше благородие. Просто вот раздумываю…

— Душевнобольных много видел? Бесноватых?

— Слава Богу, нет.

— Но знаешь, что они по весне особенно страшные, — кивнул сам себе Алексей Алексеевич.

Я понял, что спалился. Конечно, не про то, что попаданец из будущего. Но вот подозрения на другой, куда менее приятный счёт могли возникнуть.

Глава 10

Нужно было кровь из носу хоть как-то оправдаться. Но в голову, как назло, ни одна толковая отмазка не приходила. К счастью, Алексей Алексеевич с плеча не рубил. Пока помалкивал, сверля меня взглядом.

— Вот что я тебе скажу, Жданов, — наморщив прорезанный редкими морщинами лоб и задумчиво глядя на меня, начал штабс-капитан. — Зимой его не слышно, не видно. Ни единого следа. По осени одна-две пропажи, бывает, случаются. Но может, это и не его работа вовсе. Туши редко находят. Зато летом и весной — просто кошмар. Мы ж всю тайгу прочесать не можем. Так что невдомек нам, кого он в малых сёлах и острогах убивает. Вот только в Чите человек десять прошлым летом сгинули.

— Так в Чите ж человек семьсот живёт, а то и больше, — заметил Гришка, почесывая подбородок. — Немудрено, что сразу панику подняли.

— А он ещё и по всему Забайкалью бродит…

— Григорий, а ну-ка вспомни одежду у стоянки, — осенило меня. — Бурят-то эта падаль режет так же, как и наших. Ему будто вообще всё равно, кого убивать.

— А может, он бесноватый? — предположил Гришка. — Как ещё-то может быть?

Я вдруг поймал на себе заинтересованный взгляд Алексея Алексеевича. Тот явно ожидал, что я выдам ещё какую-то… слишком точную информацию.

Я вздохнул. Делать нечего. С союзниками лучше играть в открытую. Поэтому я решился, набрал полную грудь воздуха и сказал:

— Ну, допустим, прав ты, Григорий. Вот, положим, он бесноватый. Только что с того? Каким бы дураковатым он не оказался, как ему такие тяжести таскать на себе удается? Боюсь я, что не один он действует. Может, у него сообщник имеется. Может, даже секта целая.

— Помню, народ сказывал, что жидовская секта младенцев давила и кровь из них пила, — на свой лад поддержал идею Григорий.

— А может, — осенило меня вдруг, — он… ну, не обычный человек? Бывает же такое. Особенный какой. Не такой, как мы. Может, уродец какой, из цирка сбежал. По веткам скачет. А бранных слов в своем цирке понабрался. Дурное дело нехитрое…

Я живо попытался вспомнить, вышло ли уже в печать «Убийство на улице Морг» Эдгара По. Думал, думал, но так и не вспомнил. Даже если этот рассказ и вышел, на русский его вряд ли успели бы перевести.

Так что я решил, что про безумную гориллу, пожалуй, ничего ни Гришке, ни штабс-капитану говорить не буду. А то ненароком сяду в лужу.

— Жданов, — Алексей Алексеевич неожиданно улыбнулся мне и положил руку на предплечье. — А давай-ка прогуляемся! Разговор у меня к тебе есть, с глазу на глаз.

Мы оставили Гришку в питейном доме, а сами отправились куда-то на отшиб слободы. Местные на нас смотрели с интересом. Да и казаки, уже определившиеся на постой и вышедшие прогуляться по селению, тоже провожали нас любопытными взглядами. Как бы слухи не пошли, что я к столичному штабс-капитану пытаюсь в друзья набиваться. Не по-казачьи это будет.

Мы вышли на окраину слободы. Алексей Алексеевич встал напротив большого поля, где сейчас уже колосилась неубранная рожь. Поблизости никого не было, но он все равно огляделся, чтобы удостовериться, что лишних ушей нет. После чего сделал шаг ко мне и ласково, будто любящий отец, спросил:

— А теперь давай начистоту, Жданов. Так откуда ты все эти вещи знаешь?

— Да я умный просто, ваше благородие, — попытался выкрутиться я.

— Умным ты бы был, если б помалкивал, — цепко заметил штабс-капитан. — А ты, может быть, не умный, а просто шибко грамотный?

— Ну да, грамоте обучен, — поспешил я ухватиться за соломинку. — У нас в станице даже школа есть, учат деток грамоте да счету…

— Вижу, снова юлишь, Жданов, — недовольно поморщился штабс-капитан. — А может ты сам бесноватый, а? Или колдун какой-нибудь… Дар особый имеешь, а?

— Да какой дар, ваше благородие, — по спине пробежал холодок. — Сказки всё это.

— Расстояния, казак, — продолжал напирать штабс-капитан. — Расстояния никак не сходятся. Подозрительного человека свидетели всегда видели пешим. А по-нашему выходит, что он верхом скачет меж станицами да селами. Как ты это объяснишь, умный мой?

— Так я же говорю, ваше благородие, — отбивался я, — вдруг у него сообщники имеются? Вот они его лошадку и прячут где-нибудь, пока тот убивать ходит.

Алексей Алексеевич снова смерил меня подозрительным взглядом. А потом вдруг оттаял. Улыбнулся даже, по плечу похлопал.

Тут-то я и заметил, что левая рука штабс-капитана всё это время лежала на кобуре. Я уже видел однажды, какой пистолет он имел. Это был капсюльный револьвер. Вроде бы американский «Кольт», но точно не уверен — подержать его в руках мне, разумеется, не пришлось.

Так что, ляпни я сейчас что не так, Алексей Алексеевич мог меня и на месте пристрелить.

— Что-то я нервным стал в последнее время, — признался вдруг офицер.

— После всего, что мы видели, неудивительно, ваше благородие. Нам всем не мешало бы успокоиться… — облегченно выдохнул я.

Штабс-капитан криво усмехнулся и, ничего не ответив, первым пошёл обратно в слободу. А я, конечно, последовал за ним.

Остаток дня прошёл без происшествий.

Так как общих запасов пищи больше не имелось, а скромную отрядную касса Гаврила Семеныч берег на «черный день», решили, что каждый должен закупиться припасами самостоятельно. Это мне, как повару, казалось, что черный день уже наступил. А для большинства казаков, всякого уже повидавших, то было обычное дело.

Потому на последние личные деньги я купил немного сушеного мяса, соленого сала, овощей. Ходил по дворам, торговался, как умел. Но учитывая, что нас таких хитрых было около полусотни, местные тоже оказались не лыком шиты — дескать, не нравится — проходи мимо, другой казак купит.

Ближе к вечеру меня поймал Федька и отвел на ночлег. Он договорился с одним зажиточным крестьянином о постое для себя и еще для десятка казаков. Места всем хватало, пусть и положили нас на деревянном полу.

Дальнейшее путешествие проходило уже куда спокойнее. Выехали мы из Тарбагатая и без всяких приключений добрались до Мухоршибири. Это было такое же старообрядческое поселение, практически ничем не отличавшееся от того, которое мы покинули. Те же деревянные дома, те же поля вокруг, те же церквушки. Только лесов и холмов становилось всё меньше. Мы отдалялись от Байкала и проникали всё глубже в степь.

Природа менялась постепенно. Я даже не сразу заметил, когда хвойные леса исчезли. Холмы еще встречались, но росли на них теперь ковыль и другая высокая трава.

Через два дня мы выбрались уже на настоящую дорогу, что вела к Чите. Не мощеную, конечно, но всё равно двигаться стало куда проще.

Пока казаки готовили сами, объединившись в маленькие группки, моя помощь с походной кухней особо не требовалась. Я питался вместе с Федором и Павлом Ильичом.

Зато мне удалось провести успешный эксперимент по поводу целебного бухлера. Когда способность «перезарядилась», сварил похожее блюдо, но с мясом птицы. И ничего не произошло — видений не было, никаких особых эффектов тоже. А вот когда Федька раздобыл баранины, я точь-в-точь повторил рецепт, как готовил его в бурятской юрте. И всё получилось! У меня тут же зажила кровоточащая ранка на большом пальце ноги, а у Феди успокоился ноющий зуб. Думаю, имелись бы раны посерьезнее — тоже вылечились бы.

Пару раз мы встречали на холмах крупные волчьи стаи. Но хищники не решались приблизиться к такой большой группе всадников. Просто наблюдали за нашим отрядом издалека, но подходить не пытались даже ночью.

Через несколько дней мы добрались до Петровска-Забайкальского. Это был небольшой поселок, выросший вокруг большого литейного завода. Там мы снова отдохнули, пополнили припасы. Но деньги у казаков стремительно заканчивались. Добычу было брать неоткуда, мы шли по относительно обжитым местам — местные охотники уже все здесь вычистили.

Казаки заскучали. Многие уже в открытую говорили, что мечтают о лихой драке. Кто-то со смехом звал тунгусов обратно. Гришка от такого рычал себе под нос что-то неразборчивое и отворачивался.

После Петровска-Забайкальского мы вышли на берег Хилка. Правый приток Селенги проходил как раз до самой Читы. Мы могли спокойно идти вдоль берега, не беспокоясь больше ни о пресной воде, ни о рыбе.

В один из погожих, солнечных деньков мы и услышали выстрелы.

Алексей Алексеевич не сомневался ни секунды. Он приказал заряжать оружие и сближаться с возможным противником. Сам же он извлек из кобуры тот самый капсюльный револьвер, на который я раньше уже обращал внимание.

— Готовы? Вперед, казаки! — приказал он и ударил коленями по бокам лошади.

— За дело, братцы! — пробасил урядник Гаврила Семеныч и первым поспешил за штабс-капитаном.

Рассыпавшись лавой, мы понеслись следом.

Выстрелы впереди не затихали. Приблизившись к самой реке, мы увидели на берегу разбитый и уже горящий дощаник поменьше. А чуть дальше — большой, который, видимо, принадлежал преследователям.

Дощаник — судно по меркам девятнадцатого века примитивное. Одна мачта, одна палуба, а порой и полу-палуба. В общем, простая деревянная плоскодонка с парусом. Однако же дощаник прекрасно справлялся со своими задачами на Дальнем Востоке — перевозить по рекам грузы.

Судя по всему, команда пыталась уйти от погони, но их судно охватил пожар. Потому купцы выскочили на берег, спасая имущество. Товары и сундуки валялись на земле. А пламя уже сожрало единственный большой парус и теперь облизывало палубу.

Около дюжины пассажиров рассыпались неподалеку, укрываясь за бочками и тюками. Каждый держал в руке ружье, пытаясь отстреливаться от окруживших их врагов.

Отступать купцам было некуда — разбойники засели и на берегу, и на большом дощанике. Настолько большом, что он, наверное, мог бы вместить всю нашу полусотню вместе с лошадями.

Я приметил лодчонку, вытащенную на берег. Ещё пара лодок с вооруженными людьми плыла от дощаника к берегу. Алексей Алексеевич тоже всё это видел. Он повернулся к Гавриле Семенычу и отдал приказ:

— Раздели отряд. Лучших стрелков со штуцерами ты знаешь, на тунгусов вы уже ходили. Они спешиваются и остаются прикрывать отсюда, с холма. Остальные ждут, когда засевшие на берегу разбойники дадут залп по купцам — в этот миг начинают конную атаку. Порубим их шашками. Всё понял?

— Как не понять, ваше благородие! — бодро рявкнул урядник. — А ну-ка, братцы…– и начал раздавать указания.

Гаврила Семеныч остался со стрелками, а Алексей Алексеевич лично повел остальных в атаку. Я поначалу удивился, зачем столичному офицерику так рисковать. Потом решил, что хочет добиться уважения и доверия, стать «своим». Ведь иногородним это сделать ой как непросто в относительно закрытом казацком сообществе.

Мне хотелось рвануть следом и находиться в рубке рядом со штабс-капитаном. Но Гаврила Семеныч не позволил. Стрелки со штуцерами имели свою задачу. Потому я решил, что буду в случае чего буду прикрывать именно Алексея Алексеевича.

Казачьи лошади поскакали по крутому, уходящему вниз берегу. Лихое гиканье и свист навели на разбойников страху еще до того, как случилась стычка.

Немногие осмелились сопротивляться, но вскоре пожалели. Штабс-капитан палил в упор из револьвера. Казаки рубили шашками без устали. Речная вода смешалась с разбойничьей кровью, и очень скоро битва на берегу была окончена.

Мне даже не пришлось прикрывать Алексея Алексеевича. Потому сосредоточился на разбойниках в лодках. Именно они стали главной целью для наших стрелков.

Хватило одного-единственного залпа, чтобы немногие выжившие в лодках повернули назад. Пираты спешно улепетывал обратно на дощаник. На всякий случай мы дали еще один залп им вслед. Потом, перезарядившись, покинули позицию и тоже поехали вниз, к своим.

Бой, казалось, был закончен. Но тут разбойничье судно, стоявшее к нам бортом, вдруг начало разворачиваться носом к берегу.

Алексей Алексеевич сообразил первым:

— У них пушка! Врассыпную! — услышал я его громкий крик.

На носу дощаника действительно обнаружилась небольшая пушечка, установленная на железной вертлюге. Калибр, как я разглядел, там был небольшой, фунта два, но для стрельбы ядрами по купеческим судам — самое то!

Прогремел выстрел. Рядом с догорающим купеческим дощаником ударило в землю чугунное ядро. Грязь и мелкая щепа полетели в разные стороны.

Пиратское судно не спешило отчаливать к середине реки, а наоборот приблизилось к берегу. Видимо, канонир хотел вдарить по нам поточнее. И действительно — вскоре пушка на борту снова выстрелила. И снова ядро ударило в берег, не причинив никому никакого вреда. Я мог только благодарить Бога за то, что у пиратов не нашлось картечи.

А потом случилось то, чего разбойники никак не ожидали. Дощаник слишком уж приблизился к берегу и попросту застрял на мели. Видимо, под водой пряталась небольшая песчаная коса.

С десяток пиратов попрыгали за борт, пытаясь столкнуть судно обратно на глубину.

Гаврила Семеныч переглянулся с Алексеем Алексеевичем. Штабс-капитан кивнул уряднику и тот, взмахнув над головой шашкой, заорал:

— А ну-ка, братцы! На абордаж! Руби их, пока можем дотянуться!

И мы снова ринулись в атаку. Я летел вперед, подгоняя Буряточку. Рядом, с веселым гиканьем, неслись наши. Мы влетели в воду, вздымая фонтаны брызг. Пираты, толкавшие дощаник, бросили работу, заметались испуганно.

Гришка вырвался вперёд. У меня глаза на лоб полезли, когда его Монголик, разогнавшись, вдруг прыгнул, как Конек-горбунок из русской сказки. Прямо на палубу дощаника, перемахнув через борт, как через невысокий забор.

Гришка, хохоча на боевом кураже, врубился в толпу ошалевших пиратов. Двое упали замертво, даже пикнуть не успев. Остальные шарахнулись от него, как черти от ладана.

Но в тот миг я заметил как сзади к Гришке подскочил здоровенный детина с длинным тесаком в руке. Рожа зверская, вся в шрамах, в ухе серьга — настоящий пират, как я их и представлял всю жизнь.

Беда в том, что Гриша его не видел. Еще секунда — и бравый казак мог бы поплатиться за свою лихость.

Я вскинул штуцер прямо с седла. Буряточка, умница, замерла как вкопанная. Я задержал дыхание и плавно нажал на спуск.

Грохнул выстрел.

Наповал! Пират рухнул как подкошенный.

Больше никто не рыпался. Недобитые разбойники побросали оружие и вскинули руки. Многие падали на колени, моля о пощаде.

Вернувшись на берег, Гришка спрыгнул с коня и подошёл ко мне.

— Это ж ты ихнего атамана уложил? Лихо! Спасибо, жизнь мне спас… — поблагодарил он. — Я и не видел, как он подкрался.

— А ты не зевай, — усмехнулся я, хлопая товарища по плечу. — И не благодари. Наше дело такое… Думаю, еще не раз сочтемся.

Выжившие купцы поначалу были несказанно рады нашей помощи. Но спустя некоторое время почему-то помрачнели. Тем не менее их старший — пожилой мужчина в дорогом кафтане и с окладистой бородой — вышел вперёд.

— Ваше благородие, благодарствуем от всего сердца, что спасли нас! — тоном, напоминавшим церковные песнопения, поблагодарил он, кланяясь Алексею Алексеевичу низко в пояс.

Штабс-капитана таки ранило. Я заметил, что у него кровь на правой руке. Она уже пропитала рукав, а в плече торчал обломок какой-то железки. Но держался Алексей Алексеевич так, словно ничего не произошло.

— Как считаете, рискнут эти негодяи снова на берег полезть? — спросил он.

— Не могу знать, ваше благородие, — беспомощно развел руками купец. — Вас-то они точно испугались. А коль мы снова одни останемся…

— Вы до Петровска дойти сможете?

— Налегке бы дотопали, вестимо, — купец мрачно оглядел своих людей и указал на спасённые товары. — Да вот добро мы бросить никак не можем. Не только наши собственные товары здесь. Перед уважаемыми людьми головой за них отвечаем…

— Что ж вы, купцы, за люди такие, — неодобрительно покачал головой штабс-капитан. — Вас чуть не перебили всех, а только о добре своем и думаете.

— На то ведь и купцы, ваше благородие… Труд наш на том и держится.

Купец скорчил вдруг жалостливую мину, не слишком подходящую его дородной красной морде, и умоляюще глянул на офицера сверху вниз:

— Ваше благородие, а может подсобите, а? Мы ж с вами расплатимся за сопровождение. Я ж не за дармо прошу.

— У нас приказ, мы в Читу едем, — сообщил Алексей Алексеевич. — Так что проводить можем да не в ту сторону, куда вам хотелось.

Купцы переглянулись. Мужчина, которому пуля попала в ногу, несмотря на рану, похромал к старшему и быстро зашептал ему на ухо.

— А вот шушуканья я не люблю, — скривившись, сказал Алексей Алексеевич. — Неуважительно это.

Штабс-капитан открыл зарядную дверцу на револьвере и, поворачивая барабан, принялся перезаряжать оружие. Цельнометаллических унитарных патронов пока еще не было, потому процесс занимал изрядно времени.

Купцы правильно поняли намёк и, похоже, испугались.

Хромой побледнел и немедленно согнулся в низком поклоне. Старший сделал виноватое лицо и ответил:

— Уж простите, ваше благородие. Нельзя нам в Читу, никак нельзя. Мы лучше как-нибудь до Петровска доплетёмся.

— Ваше право, — Алексей Алексеевич хмыкнул недоверчиво и будто невзначай сказал:

— А можете, уважаемые, сундучки раскрыть? Хотелось бы глянуть на ваши товары.

— Так у нас это… Ключи наши, это самое, тютю… — стушевался купец. — Все на борту остались… В огне догорают, значится…

— Зачем врёшь? — штабс-капитан презрительно поморщился, а дуло уже перезаряженного револьвера уставилось в сторону купца. — Что везёте?

— Не стреляйте, Христа ради! — взмолился старший купец, готовый вот-вот повалиться на колени. — Давайте просто разойдемся мирно! Мы же не разбойники какие, не душегубы.

— Что везёте, я спрашиваю? — Алексей Алексеевич оставался непреклонен.

— Пушнину, ваше благородие, — тяжко вздохнув, признался старший купец. — И мерлушек.

— А почему на запад везёте, а не на восток? — допытывался штабс-капитан. — Пушнину обычно в Цин продают. Покупатель есть?

— Имеется, ваше благородие.

— Где? — на лице штабс-капитана появилась улыбка напавшего на след хищника.

— В Петербурге.

— Значит, мы так поступим, купец. Называешь мне имя, на ушко. И можете проваливать подобру-поздорову. За помощь не благодарите. Русский люд защищать — наша служба.

Купец набычился и упрямо молчал.

Тогда Алексей Алексеевич подошёл к одному из сундуков, у которого крышка оказалась разбитой. Схватил сверху пару мехов, отбросил в сторону. Так добрался до самого низа. Деловито и уверенно отодрал второе дно.

— Ого, какие красавцы! — восхитился штабс-капитан. — Я таких и не встречал никогда. Мой кольт по сравнению с таким — старый дед.

Подойдя ближе, я заглянул ему через плечо. Под двойным дном сундука прятались новенькие револьверы. Я узнал французский Лефоше 1853 года. Для нынешнего времени и тем более региона это были действительно удивительные вещи. В этом году их примет на вооружение французская армия и он станет первой в мире армейской военной моделью револьвера.

Алексей Алексеевич осторожно взял один, уважительно покивал головой, рассматривая. Потом прицелился куда-то в сторону реки. Но стоило ему снова повернуться к купцам, как те вдруг, не сговариваясь, всем скопом бросились наутёк. Даже раненый поковылял прочь из всех сил, спотыкаясь и прихрамывая.

— Эй! Куда⁈ — крикнул было кто-то из наших, вскидывая ружье.

— Оставьте, — махнул рукой штабс-капитан. — Пусть бегут. Всё равно своё уже получили.

Алексей Алексеевич повернулся к Гавриле Семеновичу:

— Урядник, вели всё переписать. Пушнину, монеты, оружие. Пополним вашу отощавшую отрядную кассу.

И добавил, отвечая на невысказанный вопрос, написанный на лице урядника:

— Нет, это не грабеж. Реквизиция контрабанды в пользу войска.

— Я ж сразу так и понял, ваше благородие! — хитро заулыбался урядник. — Вестимо ж, реквизиция!

Гаврила Семёнович достал из седельных сум замусоленный журнал — стопку сшитых меж собой листов, в холщовой обложке.

— С добром понятно, а револьверы куда, ваше благородие?

— Револьверы… — задумался Алексей Алексеевич. — Их тут у нас четыре штуки. Один я себе возьму, кольт в резерв пойдёт. Второй по старшинству положен тебе, урядник. Третий…

Алексей Алексеевич перевёл взгляд на нас с Григорием.

— Третьего я видел сегодня в деле. Гордеев, ты на дощаник верхом впрыгнул?

Григорий вытянулся, попытался спрятать довольную усмешку в усы, но видно было, как он сияет от гордости, словно начищенный самовар.

— Получай, Гордеев, награду. За храбрость, — Алексей Алексеевич протянул ему револьвер и коробку шпилечных патронов для него.

Гришка бережно принял награду и засиял ещё больше. Хотя, казалось бы, он уже с солнцем мог поспорить, настолько был доволен собой. Я с улыбкой наблюдал за приятелем, радуясь его удаче. Ну и, немного посмеиваясь над его молодецкой гордостью, куда уж без этого.

— А четвёртый… — штабс-капитан посмотрел на меня. — Жданов. За меткий выстрел в нужное время. Без тебя бы Гордееву сейчас не револьвер носить, а на том свете с ангелами чаи гонять.

С благодарностью я принял револьвер, не веря своему счастью. Вот это оружие, теперь повоюем! О стволах двадцать первого века я давно уже и не думал, потому сравнивал новинку лишь с тем оружием, которое имелось в распоряжении. И сейчас уже есть чем компенсировать мои муки с очень долгим заряжанием штуцера.

— Ваше благородие, а что с этими делать? — один из казаков кивнул на пленных разбойников, рядком поставленных на колени вдоль полосы прибоя.

Алексей Алексеевич обратился к пленным пиратам:

— Эй! Сюда все слушайте! Жить хотите?

Те не решились ответить. Пару самых смелых кивнули. Только один, что выглядел старше прочих, отрицательно покачал головой. Его шея и лицо были покрыты старыми шрамами. Половины уха не было. Криво усмехнувшись, он поднял голову и сказал:

— Добейте лучше, ваше благородие. На каторгу не ворочусь.

— Нужны вы мне на каторге! — Алексей Алексеевич поморщился. — Пользы там от вас никакой.

Штабс-капитан обвёл взглядом наш отряд. Улыбнулся по-отечески и спросил весело:

— Ну что, казаки, давайте по вашим законам совет держать. Можем их сейчас казнить, чтобы за раны ваши отомстить. И чтобы эти разбойники народ меньше стращали. А можем на их дощанике прокатиться, а потом пусть идут на все четыре стороны. Что скажете?

Казаки начали переглядываться. Я решился высказаться первым:

— Мы всё-таки христиане, ваше благородие. Раз уж сами сдались, чего их резать?

— Верно, — подхватил Федька. — На корабле-то куда быстрее до Читы.

— На степь мы уже насмотрелись, — отметил кто-то из казаков.

— А лошадки точно влезут? — спросил Григорий.

— А не влезут, будем команду в воду сбрасывать, — улыбнулся Алексей Алексеевич. — Согласны, ребята?

Пират со шрамом нашёлся сразу же:

— А у нас и баржа припрятана, ваше благородие. Мы лошадок на неё, а её на буксир, и никого выбрасывать не придётся.

— Находчивый, — усмехнулся штабс-капитан. — Нравишься ты мне.

Штабс-капитан отрядил десяток казаков и десяток пленных вниз по реке, чтобы отыскать баржу. Пираты потом должны были отбуксировать её к нам, как бурлаки. Только под казачьим конвоем.

Я внимательно оглядел своих товарищей. С одной стороны, обошлись мы малой кровью. Никто не погиб, хотя уже две жестокие стычки пережили. С другой — теперь хоть маленькая рана, но была почти у каждого.

Фельдшер Артамонов делал, что мог и латал всех, кого требовалось. Но этого всё равно было недостаточно. Поэтому я подъехал к штабс-капитану и, уже зная, как обращаться к начальству, вытянулся в седле.

— Есть что сказать, Жданов? — усмехнулся он. — Говори уж, не пялься на меня, как влюбчивая барышня на гусара.

— Ваше благородие, может, на стоянку встанем? — предложил я.

— Опять ты за старое? Охота-рыбалка да вечный отдых? — нахмурился Алексей Алексеевич.

— Ваше благородие, — не унимался я. — У нас ведь раненые в отряде… Им бы отдохнуть. А я еды хорошей приготовлю. Купцы свои запасы бросили, чего пропадать добру. Я у бурят рецепт узнал. На ноги мигом ставит.

Штабс-капитан кинул на меня оценивающий взгляд. Было в нем что-то хитрое, понимающее.

— Ладно, пока побитых разбойников хоронить будем, время имеется, — уступил Алексей Алексеевич. — Так что можешь разбираться в брошенных припасах и заниматься готовкой, коль так не терпится.

Глава 11

Я попросил Павла Ильича заняться пока костром и подготовить немного овощей. Баранина у меня уже имелась — нашлась среди тех припасов, что достались нам после захвата разбойничьего дощаника. Хороший такой кусок, с сочным жирным мясом на рёбрах. Готовить его надо было срочно, а то пропал бы.

Я спешился, погладил Буряточку и шепотом поблагодарил лошадку — сегодня в бою она была мне не просто товарищем, а настоящим другом. Достал из подсумка горсть порубленной на кружочки морковки, угостил лошадь. Та благодарно фыркнула, ткнулась теплой мордой мне в плечо.

Побаловав вниманием Буряточку, я наконец приступил к готовке. Всё делал, как тогда, в бурятской юрте: рёбра нарубил, залил водой, добавил луку, кореньев, посолил. Поставил котёл на огонь и не сводил глаз с пламени. Наконец, пляшущая в огне удаган явилась. Я обрадовался — и тут же провалился в забытьё. Очнулся уже у котла.

Бульон вышел наваристым и золотистым. Я разлил его по мискам, стараясь, чтобы каждому досталось и мяса, и бульона вровень.

Подкрепившись, мы погрузились на дощаник. О пиратах не беспокоились — если б оставался кто на борту, давно бы уплыли. На трёх лодках за пару заходов переправили людей. К тому времени речные разбойники прибурлачили к нам баржу. Своих сходней у них не было, соорудили из того, что нашлось под рукой. К счастью, наши лошади ко всему привыкли и воды не боялись. Спокойно поднялись на баржу по самодельному трапу. Саму баржу взял на буксир дощаник.

Не знаю, потянули бы мы эту махину, полную лошадей, на веслах, даже под парусом. Но путь наш лежал вниз по реке, так что особых проблем не было.

Наутро я первым делом осмотрел раненых. Эффект оказался схожим с тем, что я наблюдал после первого бухлера: раны затянулись куда быстрее обычного. У парнишки с разбитой головой спала опухоль. У кого-то порезы зарубцевались, царапины и вовсе зажили, будто их и не было. Казаки только головами качали, дивясь чудесному бурятскому рецепту.

Дальше плыли без приключений. Где-то за день до Читы отпустили пиратов с их посудинами, но всю добычу забрали с собой. Ещё немного — и мы уже были в Чите.

Чита встретила нас туманом и мелким, моросящим дождиком. Город выглядел обычно: деревянные дома, широкие немощёные улицы, кое-где — лавки да казенные постройки. На берегу, правда, виднелись несколько пушек, прикрывавших пристань — на случай лихих людей. Солдаты в карауле поглядывали на нас без особого беспокойства. Местные племена давно сотрудничали, платили ясак. Так что Чита, пусть и медвежий угол, всё равно оставалась оплотом безопасности и цивилизации.

В порту нас встретил небольшой отряд казаков — тех, что подчинялись напрямую генерал-губернатору. Алексей Алексеевич представился, объяснил: всё, что казаки везут, — это наша законная добыча. Я с интересом заметил среди встречающих бурят. О таком слышал давно, но своими глазами видел впервые. Был у бурят свой казачий полк, но, видать, караул в порту несли ребята, набранные из разных частей. Без традиционной одежды я бы ни за что не определил, из какого они племени. А спрашивать как-то постеснялся.

Нас обещали разместить, накормить и представить сотнику Травину. Тот уже прибыл в Читу со своим отрядом — из Иркутского полка. Алексей Алексеевич спросил, сможет ли он увидеться с генерал-губернатором. Получив добро, он поблагодарил казаков. Когда те повели нас определять на постой, он подозвал меня к себе.

— Слушаю, ваше благородие, — обратился я к нему.

— Вечером идём на аудиенцию, раз генерал-губернатор здесь, — сказал штабс-капитан. — Приведите себя с Григорием в порядок. У вас форма есть парадная?

— Нет, ваше благородие, — улыбнулся я. — Какие уж в наших краях парады?

— Ладно, тогда встретимся пораньше. Одеть бы вас получше.

— Вы нас на приём к генерал-губернатору поведёте? — удивился я.

Алексей Алексеевич кивнул.

— Что знаешь про этого Муравьёва? Виделись когда-нибудь?

— Нет, конечно. Я редко со своей станицы выезжал и уж точно не для того, чтобы на генерал-губернаторов глядеть. Вы бы у кого из тех, кто постарше, спросили. Они, может, и…

— Они не знают, кого мы ищем, и не узнают. Ладно, свободен. И спасибо.

Я правой рукой снял папаху. Так, по казачьему уставу, отдавали честь, а не прикладывали руку к козырьку. Штабс-капитан кивнул, и я направился к Григорию. Тот уже не сводил с меня взгляда — видно, наблюдал за всей нашей беседой от начала до конца. Я коротко пересказал Грише разговор со штабс-капитаном.

Чита не была большим городом. Побольше нашей станицы, конечно, но до Иркутска ей было далеко. И уж тем более нельзя было сравнить её с крупными городами на западе. По улицам ходили казаки и немногочисленные горожане. Мы проехали мимо нескольких лавок, пары питейных домов и одной гостиницы. Нас расквартировали в большой казарме, где уже стояло с полсотни казаков. Мы быстро познакомились — были там и ребята из Иркутска, и из других станиц. Буряты жили где-то в другом месте. Я спросил у одного из казаков на их счёт.

Высокий, статный парень, с серьгами в обоих ушах, задумался.

— Набрали из них полк, — кивнул он безо всякой неприязни. — Правда, Бог знает, какие уж из них казаки.

— Но служат?

— Служат, границы охраняют, — ответил парень. — Но в церковь не ходят. У них своя вера, не православная. Но уживаемся, слава Богу.

Первая часть дня прошла спокойно. Мы расквартировались, сходили в баню, потом в церковь. Называлась она, конечно, собором. Но всё равно это было деревянное двухэтажное здание. Ненамного богаче, чем те церквушки, что мы видели в деревнях у староверов. При этом то, что собор деревянный, я заметил не сразу: фасад был обшит тёсом и покрашен под каменную кладку. Самым новым элементом была колокольня — она и впрямь показалась казакам чем-то грандиозным для этого края.

Когда седой поп начал читать Евангелие, все казаки потянулись к шашкам. Мы обнажили лезвия до середины, придерживая ножны одной рукой, да так и простояли, пока поп не замолчал. Это была древняя традиция, своеобразная клятва, которую наше сословие приносило Отчизне и Господу.

Уже на выходе из церкви я заметил, что среди молившихся был и Алексей Алексеевич. Он тихо разговаривал с каким-то мужчиной — точно не казаком и не священником. Мужчине было лет пятьдесят, не меньше. Борода длинная, окладистая, что у попа или старообрядца. Волосы его были подстрижены коротко, одежда простая, а вот выправка выдавала как минимум военное прошлое. Мне стало любопытно.

Я подошёл так, чтобы сперва попасться на глаза штабс-капитану. Тот, заметив меня, кивнул, и я приблизился.

— Ваше благородие, — поприветствовал я его. Тот кивнул.

Бородатый мужчина поглядел на меня уставшими, умными глазами. Он протянул мне руку и представился:

— Завалишин, Дмитрий Иринархович, — голос его был сухим, с лёгкой хрипотцой.

— Жданов, Дмитрий Лаврентьевич, — ответил я, принимая рукопожатие. — Тёзки, получается. Вы знакомы с Алексеем Алексеевичем?

— Не совсем, — качнул Завалишин головой. — Алексей Алексеевич заинтересовался собором, а я его ремонтировал.

— Один? — ляпнул я, пытаясь пошутить, и тут же напоролся на два холодных, не предвещающих ничего доброго взгляда. — Извините, дурацкая шутка.

— В любом случае, — штабс-капитан снова повернулся к Завалишину, — я рад, что такой образованный человек мне повстречался. Вы будете сегодня у Муравьёва?

— Моё положение не слишком ясное. На такого рода мероприятия меня не зовут, — устало усмехнулся Завалишин.

— Большая ошибка, — совершенно серьёзно сказал Алексей Алексеевич. — Значит, я буду рад встретиться с вами в другой день.

— Надолго вы в Чите?

— Нет, но я постараюсь задержаться, — оскалился вдруг штабс-капитан.

Завалишин только и сделал, что кивнул.

— Тогда буду ждать встречи. Бог в помощь, — улыбнулся он на прощание и направился к выходу.

Мы с Алексеем Алексеевичем остались в соборе одни. Ну, может, поп ещё бродил где-то в глубине, потеряв что-то на полу. Проводив взглядом Завалишина, я спросил:

— Почему ему доверяют ремонт церкви, а положение «не слишком ясное»?

Алексей Алексеевич вздохнул.

— Не только церковь. Дмитрий Иринархович построил тут школы для казачьих детей. Лекции читал. Великого ума человек.

— Что вы так невесело об этом говорите?

— Он тут в ссылке, Жданов.

— Тоже… убийца? — ужаснулся я. В моей голове сразу предстал образ эдакого Ганнибала Лектора из «Молчания ягнят». Алексей Алексеевич холодно усмехнулся.

— Бери выше, Жданов. Декабрист.

К вечеру Алексей Алексеевич раздобыл для нас где-то парадную форму. Тёмно-синюю, но без знаков различия. Он даже выхлопотал для нас с Григорием по фуражке. Мы переоделись прямо на квартире, которую штабс-капитан снял для себя — разумеется, он не стал ютиться с казаками в одной казарме.

Мы с Гришей только усмехались, оглядывая убранство съёмного жилья. Картины в рамах, ковёр на стене, английский столик. На нём Алексей Алексеевич уже разложил свои старые, потёртые журналы. Новых в Чите не достать, отчего он выглядел немного расстроенным.

— Любите читать? — спросил я, разглядывая себя в огромное, в пол, зеркало.

Гришка был рядом, но воевал с рукавами. Кажется, парадная форма, что нашёл для нас штабс-капитан, была ему слегка маловата. Но казак не жаловался. Алексей Алексеевич между тем положил ноги на столик и устало стянул с него потрепанный номер «Современника».

— Всякий образованный человек должен любить читать. Вот ты, Жданов, что в последний раз читал?

— Вы про такое не слыхали, — я отвернулся, пряча дурацкую ухмылку. Последним я читал какое-то романтическое фэнтези, которое мне всучила Танюха. Что-то вроде «Прекрасная бухгалтерша и сорок её эльфийских мужей».

— Удивите меня, — улыбнулся Алексей Алексеевич.

Я только покачал головой. Тогда офицер повернулся к Григорию. Тот, почувствовав на себе чужой взгляд, спокойно ответил:

— Тургенева.

— Опасный ты человек, Григорий, — усмехнулся штабс-капитан.

— «Записки охотника» — очень хорошая книга, — невозмутимо ответил Григорий.

Мне пришлось напрячь память, чтобы вспомнить школьную программу. Через несколько секунд до меня дошло: именно за «Записки охотника» у Тургенева были неприятности с властями. Не Сибирь, конечно, но ссылка в собственное имение — тоже не сахар.

— Ивану Сергеевичу, слышно, въезд в столицы пока заказан? — осторожно спросил Григорий.

Алексей Алексеевич поморщился:

— Пока да. Но времена меняются, авось и до него очередь дойдёт.

Я с уважением посмотрел на казака. Тот никак не отреагировал. Наконец-то разобравшись с рукавами, он повернулся к штабс-капитану.

— Готовы? — спросил тот.

Мы кивнули почти одновременно. Тогда Алексей Алексеевич встал, полистал лежащие на столе журналы. Один из них он отложил в сторону.

— Как вернёмся, я дам тебе этот выпуск «Библиотеки для чтения», — сказал он, обращаясь к Григорию.

— Что там?

— Новый рассказ Тургенева, «Два приятеля». Ну, прошлогодний, но сам понимаешь, свежий номер в Чите не достать.

— Спасибо, Алексей Алексеевич, — сказал Григорий.

Штабс-капитан махнул рукой.

— Не благодари, пока не прочитаешь. Весьма печальная история, на мой взгляд. А ты, Жданов… тоже полистай, как Григорий закончит. Тебе нужно больше читать.

— Вы решили заняться нашим просвещением? Может, ещё и французскому обучите? — спросил я безо всякой злобы или желания подколоть. Напротив, как человек XXI века, я прекрасно понимал ценность образования даже посреди негостеприимного Дальнего Востока, куда мы направлялись.

— Si tu m’es utile, Cosaque, et si j’ai raison à ton sujet, je t’apprendrai et le français, — вдруг сказал Алексей Алексеевич.

Я не понял ни слова. Ну, кроме слова «казак». Посмотрел на Григория — тот только пожал плечами. Штабс-капитан тихо хмыкнул себе под нос и направился к выходу из квартиры. Мы, ничего не говоря, последовали за ним. Здание было одноэтажным и таким же деревянным, как и почти всё в Чите. Из камня был сложен только дом генерал-губернатора.

Экипажей на улице тоже не было. Мы прошли метров триста, наслаждаясь холодным вечерним ветром и запахом свежего дерева. Проходя мимо собора, мы с Григорием перекрестились. Алексей Алексеевич сперва бросил на нас насмешливый взгляд, но потом вздохнул и тоже перекрестился. Мы с казаком переглянулись.

— Привыкает, — тихо усмехнулся Гришка.

— Думаешь, там, в столице, все такие, или только наш? — задумался я.

— Мне кажется, он и для столицы странный, — кивнул Григорий.

Я кивнул, и мы пошли дальше. Дом губернатора встретил нас не роскошью, а порядком и чистотой. Сказать по правде, если бы не каменные стены, квартирка Алексея Алексеевича выглядела бы даже богаче. Ковров не было, сразу после небольшого предбанника шёл широкий, но почти пустой зал. Несколько больших столов сдвинули к стенам, освобождая место для гостей. Музыкантов не было, так что гости просто ходили по залу и болтали друг с другом.

Я ожидал, что нас представят, как в кино про XIX век. Однако Алексей Алексеевич просто вошёл в зал, и все взгляды сразу обратились к нему. Я поискал глазами слугу в ливрее, который должен был бы объявить его имя, — ничего подобного. Штабс-капитан сам прошел вперед, направляясь к высокому мужчине в черной парадной форме. На плечах у него были эполеты, на груди — незнакомые мне кресты. Я мог бы попытаться выудить что-то из памяти настоящего Димы, но и без того было понятно: перед нами генерал-губернатор.

Лицо у мужчины чуть оплыло с возрастом. Не то чтобы оно стало толстым или дряблым, скорее просто появился небольшой второй подбородок. Генерал-губернатор носил аккуратные маленькие усики, завитые вверх, и редкие бакенбарды.

— Ваше высокопревосходительство, — поклонился штабс-капитан. — Для меня большая честь предстать пред вами.

— Травин что-то запаздывает, — Муравьёв чуть сжал губы. — Мне пришло письмо на ваш счёт, ещё когда я был в Иркутске.

— Отрадно, — улыбнулся Алексей Алексеевич.

Мы с Гришей прикинулись ветошью и старались не отсвечивать. Но генерал-губернатор всё равно повернулся к нам и с улыбкой спросил:

— Но там не было сказано, что у вас есть друзья.

— Уверен, что как раз наоборот, в письме говорилось о том, какой я нелюдимый и мрачный человек.

— Угадали, — Муравьёв не сводил с нас взгляда.

— Ваше высокопревосходительство, для нас большая честь здесь находиться, — сказал я.

Мы с Гришей поклонились. Только тогда Муравьёв улыбнулся по-настоящему и сказал:

— Ну полно вам. По струнке вы ещё успеете походить. Пока угощайтесь, у нас сегодня столы ломятся от рыбы. Ингода очень щедра в последнее время.

Ингода — это река. На месте слияния Читы и Ингоды как раз и стоит город. Муравьёв отошел поболтать с другими гостями. Алексей Алексеевич отвёл нас к одному из столов. Там и впрямь было множество закусок, а ещё графины с алкоголем всех сортов. Штабс-капитан взял рюмку, налил туда какой-то настойки, опрокинул в себя и зажмурился. Потом взял с подноса тонко нарезанную рыбу, закинул в рот. Посмотрел на нас.

— Не хотите?

— Голову лучше сохранять трезвой, — ответил я. Григорий согласно кивнул:

— Раз уж мы тут по делу.

— Раз по делу, то не вертите головами, а расслабьтесь, — улыбнулся офицер.

— Кого мы ищем? — спросил Григорий.

Алексей Алексеевич налил себе снова той же настойки. Выжидающе поглядел на меня. Я задумался.

— Кого-то без пуза, это точно, — хмыкнул я. — Молодого, крепкого. Чтобы на дерево мог вскочить.

— С раной в ноге? — тихо уточнил штабс-капитан.

Я понял, что это проверка. Догадался и Григорий.

— Что-то уж бурятские блюда слишком хорошо работают, — сказал он. — Если даже нам этот секрет поведали и Дмитрий наших сразу же на ноги поднял… то и местный может знать.

— Так что нога у него уже могла и зажить, — кивнул Алексей Алексеевич. — Молодцы, казаки. Задача у вас простая. Гулять, за барышнями ухаживать и по сторонам глядеть, но так, чтобы никто не заметил.

Он опрокинул в себя вторую рюмку, на этот раз не закусывая. После чего отправился к соседнему столу, где о чём-то тихо болтал пожилой офицер и юная девушка. Григорий посмотрел на закуски, сделал себе бутерброд с икрой. Налил в бокал шампанского, чуть пригубил, сморщился.

— Кислятина какая.

— Вещь зато дорогая, — улыбнулся я.

Последовав примеру Григория, я тоже налил шампанского. Есть совсем не хотелось, но я всё-таки взял тонкий ломоть речной рыбы. Она была почти безвкусной, и я немного расстроился. Зато шампанское мне понравилось, хоть я никогда и не был поклонником алкоголя. Но выделяться нельзя. Мы с Гришей решили разделиться. Казак приметил у самого входа нервную девицу, судя по всему, в сопровождении матери. Я на женщин не заглядывался — в конце концов, я был счастливо женат всю свою прошлую жизнь. Не тянуло меня на любовные подвиги.

Воспоминание о Танюхе неприятно обожгло голову, и я снова отпил из бокала. Не помогло. Тогда я решил заняться делом. Среди присутствующих было немало офицеров и даже пара казаков. Один из них только что вошел в дом и сразу направился к генерал-губернатору. Я решил, что это и мог быть Травин. Высокий, красивый, широкоплечий — выправка и атлетичность угадывались сразу. Когда же я заметил, что сотник едва заметно прихрамывает, мне захотелось допить шампанское залпом.

Но делать выводы было рано. Я подошёл к соседнему столу, якобы чтобы оглядеть закуски, а сам тайком посматривал на сотника и Муравьёва. Общались они как закадычные друзья. Увлеченный этим, я не заметил, как ко мне подошёл мужчина лет шестидесяти.

— Позвольте поинтересоваться, — услышал я рядом сипловатый голос.

Я повернулся. Передо мной стоял немолодой человек, одетый по светской моде. Фрак, жилет, панталоны, шейный платок. Никаких орденов, крестов, только пара золотых перстней на руках. А ещё от мужчины пахло какой-то то ли настойкой, то ли водой — с очень отчетливым пихтовым ароматом. Будто под сорочкой ветку носил.

— Разумеется… — мне пришлось обратиться к воспоминаниям Димы. — Ваше благородие.

Я предположил, что князей и графов, к которым нужно обращаться «ваше сиятельство», в Чите быть не могло. А барон мою промашку, скорее всего, простил бы.

— Меня зовут Крытин, — осклабился пожилой мужчина. — Иосиф Васильевич. Владею парой десятков душ в Хандагатае.

— Для такого места, как Чита, поди, целое состояние, — улыбнулся я. — Жданов, Дмитрий Лаврентьевич.

Крытин подал мне руку, не снимая перчатки. Я свои тоже не снимал — таков уж был этикет. Мы обменялись рукопожатиями. Пихтовый аромат стал ещё сильнее.

— Так чем вы хотели поинтересоваться?

— Откуда вы? Казаков в Чите много, но вас я вижу впервые, — улыбнулся помещик.

— Почти с самого Байкала, — ответил я.

— Вас привёл штабс-капитан? — Крытин налил себе водки в рюмку и кивнул в сторону Алексея Алексеевича.

— Так точно, — я сделал себе бутерброд, положив на тонко нарезанный хлеб пару кусочков рыбы. На вкус я её не узнал, но была она куда жирнее и солонее той, что я пробовал раньше. И, может быть, с хлебом вкус раскрывался полнее. С удовольствием откусив кусочек и запив его шампанским, я выжидающе поглядел на Крытина.

— А сам он откуда? — спросил тот с невинной улыбкой.

— Мне почём знать, ваше благородие? Приставили — значит, приставили. Мы под командование сотника Травина переходим.

— И дальше на восток?

— И дальше на восток.

— А ваш штабс-капитан? Он останется?

Крытин определенно вёл себя слишком подозрительно.

Глава 12

Я только пожал плечами и доел бутерброд. Крытин всё пытался меня разговорить, но я прикидывался простаком — мол, какие там штабс-капитаны, мне бы скорей до конюшни добраться. Помещик злился, поджимал губы и, наконец, махнул на меня рукой.

Он отошёл к двум пожилым господам во фраках. Вообще, штатских тут было раз-два и обчёлся, человек пять. Все прочие были либо армейскими офицерами, либо казаками. Травин как раз закончил мучить Муравьёва разговорами и отправился дальше. Сотник, совершенно не скрываясь, поглядывал на молоденьких и дам постарше.

Я заметил, что Григорий уже расположил к себе нервную девушку и её мать. Или няню, кто их разберёт. В любом случае, они уже тихо посмеивались над какой-то шуткой казака, прикрывая рты веерами. Я же направился наперерез Травину.

— Господин сотник, — сказал я. — Разрешите обратиться?

— Разрешаю, казак, — спокойный, тёплый взгляд скользнул по мне.

Травин был похож на человека, так и пышущего жизнью. Румяный, гладко выбритый, черноглазый, чуть смуглый. Он осмотрел меня с ног до головы, потом заложил руки за ремень. Его нисколько, казалось, не интересовали стоящие на столах блюда и напитки.

— Мы с товарищами поступаем под ваше начало и выдвигаемся к Амуру, — начал я. Травин кивнул.

— Ну, это ещё когда будет, — улыбнулся он.

— Вот это я и хотел спросить, господин сотник. Когда мы отправляемся?

— Как дела здесь решим, — лениво ответил сотник. — Вы веселитесь, братцы. Чита — город хороший. Отдыхайте.

Я отдал честь, сняв фуражку правой рукой, и сотник двинулся дальше. Крытин подошёл к нему следующим.

Я не рискнул подслушивать их разговор и просто налил себе ещё чего-то в бокал. Раньше там было шампанское, теперь — вино. Мне, в общем-то, было без разницы. Я взял с подноса ещё один бутерброд, чтобы жирная рыба не дала мне слишком быстро опьянеть.

Оглядел других гостей. Под описание молодых и крепких, похожих на нашего лесного убийцу, подходили лишь двое офицеров и один казак. Последний пришёл вместе с Травиным, но сейчас одиноко стоял у столика и опрокидывал в себя уже вторую рюмку водки, даже не закусывая. Все остальные были или слишком уж полными, или слишком старыми — как Крытин. Последнего от моих подозрений спасал только возраст.

Офицеры армии болтали о чём-то, сбившись в небольшой тёмно-зелёный кружок. Я не видел там никого по чину выше капитана. В основном — поручики и подпоручики. Как раз те, кто меня заинтересовал, были в чине поручиков. Я не был уверен, что могу вот так запросто подойти к ним и заговорить, так что предоставил этих подозреваемых Алексею Алексеевичу. А сам подошёл к казаку, который наливал себе уже третью рюмку.

— Как ты эту брагу пьёшь? — усмехнулся он, поглядывая на бокал в моих руках.

— Голова трещит, — соврал я. — Не хочу на водку налегать.

— Так это ж самое верное средство, дурень, — хмыкнул казак и буквально выхватил бокал у меня из рук.

Он поставил его на стол, налил полную рюмку водки и протянул мне.

— Давай лучше за знакомство! — сказал он.

Я вздохнул, принял рюмку и нашёл на столе тонкий ломоть говяжьего языка.

— Мы же не представились, — сказал я, но казак уже опрокинул в себя водку.

Пришлось и мне выпить. Водка обожгла горло — куда крепче той лимонной, которой меня угощал Алексей Алексеевич.

Я закашлялся, поморщился, схватил ещё один ломоть языка и отправил в рот следом. Казак внимательно смотрел на меня. Когда я пришёл в себя, он представился с улыбкой:

— Я Терентьев, Иван Дементьевич.

— Жданов, — водка неприятной горечью раздирала пищевод. Закуска тоже спасала едва-едва. — Дмитрий Лаврентьевич. Ты с Травиным, из Иркутска?

— Правильно, — казак, не спрашивая меня, снова наполнил рюмки.

Графин стремительно пустел. Я с опаской огляделся по сторонам.

— Да ты чего, никто тут нормальную водку не пьёт, — сказал Иван с усмешкой.

— Не хочу хмелеть, — спокойно ответил я.

— А ты не хмелей, — ответил мне Иван. — Пей и не хмелей.

У меня в руках снова оказалась рюмка.

— Сами откуда?

— С Байкала, — сказал я.

— Мы все с Байкала, Дмитрий. Ты подробнее рассказывай.

— Под Верхнеудинском станица наша, — ответил я. — Южнее Верхнеудинска, между у чёрта на куличках и Тарбагатаем. Приписаны к Верхнеудинскому полку, но станица наша на отшибе.

— О, не бывал ещё у вас. Ну что, давай за поход! Чтобы живыми добрались.

Я покачал головой, с сомнением глядя на водку. Мне вообще не хотелось пить, она была слишком крепкой.

— Давай, казак, ну с кем мне тут ещё выпить? Сотник притащил, неизвестно зачем. Стой тут, стены подпирай. Хоть выпить, чтобы со скуки не помереть, — настаивал Иван.

Я оглядел зал. Григорий уже готов был пуститься в пляс с нервной барышней. Я поблагодарил Господа за то, что генерал-губернатор не позвал музыкантов.

Травин о чём-то болтал с непримечательной женщиной лет сорока. Крытин куда-то запропастился, что мне совсем не понравилось. Муравьёв и Алексей Алексеевич теперь стояли вместе с другими офицерами, которых я приметил раньше. Они что-то оживлённо обсуждали. Штабс-капитан поймал мой взгляд, быстро оглядел и меня, и водку, и казака. А потом едва заметно кивнул. Я повернулся к своему новому знакомому.

— Да, такая же беда, — сказал я.

Точнее, я чуть не ляпнул «такая же фигня». Проклятая водка уже ударила в голову. А я и не думал, что главным моим врагом сегодня будет не таинственный убийца, а чёртова водка! Если охмелею, точно подставлю Алексея Алексеевича и сорву всю операцию.

Но у казака можно было узнать что-то о Травине. Так что мы снова выпили. Я не забыл закусить. Иван как будто всё это время пил воду. Даже не морщился.

— Вот теперь хорошо, — улыбнулся он. — Вот теперь согрелся.

— Как наш сотник-то? — спросил я, стараясь не дать алкоголю затуманить разум.

Взял себе бутерброд, правда, жирная рыба осталась на другом столике. Я обернулся, размышляя над тем, смогу ли добраться до неё спокойным шагом или меня уже поведёт в сторону.

— Пошли к тому столу, — предложил я казаку. — Там рыбка хороша больно.

— Ну, а чего не пойти? — усмехнулся казак.

Но мы не успели даже и шагу ступить. Двери зала распахнулись, и внутрь вбежал человек в форме подпоручика. Он почти сразу же подскочил к генерал-губернатору и начал шептать ему что-то на ухо. В зале воцарилось тяжёлое молчание. Муравьёв выслушал подпоручика, сжал губы и даже чуточку побледнел. Затем торопливо извинился перед присутствующими и вышел.

Я поглядел на Алексея Алексеевича. По его серьёзному и задумчивому взгляду стало понятно: случилось что-то очень плохое.

Генерал-губернатор покинул особняк спустя минут десять. Даже Травин — и тот ушёл раньше, забрав своего так и не охмелевшего помощника. Так что никаких подозрений мы вызвать не могли.

Алексей Алексеевич спокойно попрощался с офицерами, выдрал Григория из цепких рук нервной барышни и её матери, и мы вышли на улицу, заранее забрав у караульного сданные револьверы и шашки. Всё это время я упорно набивал живот бутербродами с жирной рыбой, надеясь поскорее протрезветь. Выглядело это, наверное, не слишком благородно, но на меня всё равно почти никто не смотрел.

— Это то, о чём я думаю? — спросил Григорий.

— Труп, — вздохнул Алексей Алексеевич.

— Возможно, криминал. По коням! — брякнул я.

Казак и штабс-капитан уставились на меня как на бесноватого. Я только покачал головой, проклиная действующую на нервы водку, и тихо извинился. Офицер вздохнул:

— Не шути больше, Дмитрий. Никогда в жизни.

— Это всё водка, — признался я.

— Ну да, тот казак прям не останавливался, — кивнул Алексей Алексеевич. — Споить тебя хотел?

— А ему это зачем… — задумался я. — Он про вас не спрашивал. А вот тот старик, помещик, разнюхивал.

— Хм, — Алексей Алексеевич почесал подбородок. — Григорий, у тебя что?

Мы спокойно шли по тёмной улице, но сразу было понятно, что штабс-капитан куда-то нас ведёт. Через минуту я понял, что мы движемся к питейному дому. Словно выпитого мало было. Хотя, зная нашего офицера, там его вполне мог поджидать какой-нибудь прикормленный пьяница, готовый за чекушку рассказать свежие сплетни.

— Травин вроде ничего так мужик, — сказал казак. — Пусть и хромает, но как прибыл в Читу, так и не уезжал никуда.

— Офицеры? — спросил я.

— Все в Чите, им не до разъездов, — ответил Алексей Алексеевич.

— Из молодых и сильных вроде проверили всех, — вздохнул я. — А что, если не сам Травин, а кто-то из его людей?

— Что, обидно, что тот казак тебя перепил? — Григорий по-дружески хлопнул меня по плечу. Я вздохнул.

— Просто больше никто на ум не идёт. Или с самого начала не стоило искать убийцу среди видных горожан.

Мы подошли к питейному дому. Внутрь заходить не стали. Алексей Алексеевич обошёл здание, и мы приметили спящего на завалинке мужчину. Одет он был как ремесленник, грязен как чёрт и храпел как паровоз. Алексей Алексеевич не стал подходить к нему слишком близко, а просто громко закашлял. Мужчина тут же открыл глаза, вскочил на ноги и принялся бить штабс-капитану поклоны.

В руках у офицера появилась большая белая купюра — новенький кредитный билет, пришедший на смену ассигнациям. Я пригляделся и понял, что это целый рубль. Мужчина перестал кланяться и подошёл ближе.

— Ваше высокоблагородие, — ощерился он, протягивая руку к деньгам. — Чего изволите узнать, ваше высокоблагородие?

Мне сразу же стало противно от заискивающего голоса и подобострастной манеры горожанина. Алексей Алексеевич отдал рубль мужчине и коротко спросил:

— Трупы находили?

— Не находили, ваше высокоблагородие, вообще ничего не находили. Наоборот, токмо теряли.

— Ближе к делу, — устало произнёс Алексей Алексеевич.

Что-то было не так. Я огляделся по сторонам, и по спине пробежал холодок. Мне показалось, что несколько человек направились к нам как раз с той стороны улицы, откуда пришли и мы.

— Говорю же, токмо теряли, ваше высокоблагородие…

Гришка не выдержал. Он шагнул вперёд, схватил горожанина за грудки и приподнял над землёй.

— Кого теряли, юродивый⁈ — зарычал он. Но мужчина только рассмеялся.

— Трупики ваши, дурачки! — неожиданно громко крикнул он, и в темноте блеснул нож.

Но Гришка — парень не промах. Я прекрасно понимал, что он справится, поэтому выхватил револьвер и развернулся в сторону проулка. Оттуда уже выходила группа из пяти-шести мужчин. Все они были одеты в какие-то обноски, и я не мог понять, кто передо мной: ремесленники, крестьяне или просто батраки. У каждого в руках виднелись дубинки или палки. Я нацелил револьвер на ближайшего.

В это время Гриша отбросил горожанина обратно к стене питейного дома. Тот рухнул, проломив пару досок в завалинке, а затем с трудом поднялся на ноги. Ножа у него уже не было — оружие перекочевало в руку казака. Алексей Алексеевич вышел вперёд, но руку держал не на кобуре, а на рукояти шашки.

— Кто вам заплатил? — спросил он.

— Чего стоите? — рыкнул информатор оборванцам. — Они не станут стрелять! Шум привлечёт патрули!

Мужчины с палками сделали пару неуверенных шагов вперёд. Я глянул на Алексея Алексеевича. Тот лишь пожал плечами:

— Ну, вообще-то да. Было бы хорошо не шуметь.

— Мы мужичьё и шашечками порубить можем, — усмехнулся Григорий и метнул нож в стену.

Он не целился в горожанина, но тот всё равно взвизгнул и, прикрыв голову руками, повалился на землю. Мужики с дубинками перешли в наступление, как только я убрал револьвер. Рубить их мне было по-хорошему жалко, но я выхватил шашку и рассёк дубинку первого напавшего на меня человека вместе с кистью. Тот страшно закричал, а Алексей Алексеевич грустно выругался.

— Ну, хотели же тихо…

Я пожал плечами и снова вытащил револьвер.

— Мы уже нашумели. Бегите, — бросил я.

Противники быстро сообразили что к чему и бросились наутёк. Я посмотрел на штабс-капитана.

— А что? Мы казаки, а не опричники.

— Чистоплюй, — устало вздохнул петербуржец.

Неудавшийся информатор попытался тоже сбежать, но Гришка в два счёта настиг его и одним пинком отправил обратно на землю. Потом спокойно подошёл к стене питейного дома и выдернул из неё нож. Мы втроём обступили бедолагу, и я направил на него оружие.

— А теперь говори, — безо всякого выражения произнёс Алексей Алексеевич.

— Да чего говорить-то…

— Кто тебе заплатил, чтобы на нас напали?

— Ничего не скажу, лучше убейте!

— Он шутит так, — Григорий присел на корточки рядом с мужчиной.

Он задумчиво повертел ножом прямо перед носом у информатора. Тот не отрывал взгляда от лезвия, до сих пор не попробовавшего крови.

— Шутишь же? — уточнил Григорий. Мужчина испуганно кивнул.

— Шучу, шучу, господа!

— Так кто тебе заплатил? — так же спокойно спросил капитан.

Я на всякий случай огляделся. Никто не подбирался к нам сзади, но хотелось быть готовым к любым неприятностям. На истошный вопль раненого могли прибежать если не бандиты, то солдаты. Но вечерняя подворотня оставалась пустой.

— Мужчина один, он не представился. Я таких не знаю, редко в Чите такие бывают.

— Врёт, — вдруг сказал Гриша. — Чувствую, что врёт. Он поднёс нож ближе к лицу информатора. Тот затрясся.

— Он с меня шкуру спустит, если я расскажу!

Мы переглянулись. Никто из нас не собирался пытать бедного мужичка — Гриша просто взял его «на пушку», но любой блеф рано или поздно сталкивается с необходимостью осуществить угрозу. Мы заходили в тупик. Тогда Алексей Алексеевич решил сменить тон:

— Раз боишься, мы тебя спрячем. Хочешь?

— С собой, что ли, возьмёте?

— А почему бы и не взять. Ты что умеешь?

— В карты играю хорошо, — совершенно серьёзно ответил мужичок.

— Строить умеешь? По реке сплавляться? Рыбачить? — предположил я. Информатор только покачал головой.

— Вы б отпустили меня, господа. Чего зря время терять, пока все пацана ищут?

— Какого пацана? — насторожился я.

— Завалишинского сынка! Пропал прям среди бела дня. Вечером искать кинулись, да только всё без толку.

Алексей Алексеевич грязно выругался. Мы переглянулись. Гриша выбросил нож от греха подальше, поднялся на ноги и сплюнул. — Костёр надо искать, — очень тихо сказал я.

Петербуржец кивнул. Информатор, поняв, что его отпускают, начал отползать в сторону. Мы уже не обращали на него никакого внимания.

— Лошадей седлать будем? — спросил Григорий.

— Придётся. И так много времени потеряли.

— Но ведь все были на приёме, — изумился я.

— Эта падаль сказала, что мальчишка ещё днём пропал, — возразил Алексей Алексеевич.

— Надо было его всё-таки порезать, — устало пробормотал Григорий.

Мы отправились к большой городской конюшне, где оставили наших лошадей. Растолкав местных конюхов, быстро вывели скакунов и вскочили в сёдла. До границы города добрались мгновенно, а вот там остановились, не понимая, куда двигаться дальше. Ночь выдалась лунной и светлой, но костров нигде не было видно.

— Ну и где его искать-то? — спросил Григорий.

— А где мы их всегда находили? — ответил я. — В лесу, подальше от дорог. Значит, надо в сторону сопок, где лес погуще.

— Я знаю одно место, — вдруг подал голос Григорий. — Я вчерась ещё приметил за сопками местечко. Сразу насторожился. Лес там густой, овраги. Туда он мальца потащил.

— Тогда туда и двинем, — решил я.

Гришка уверенно повёл нас вдоль берега, вглядываясь вперёд. Проехав с полчаса, он вдруг поднял руку.

— Дым! — негромко сказал он. — Чуть левее, за деревьями. Вижу отсвет.

Мы пришпорили коней. Вскоре в просветах между стволами и впрямь замелькали отсветы пламени. Въехав в лес, мы быстро спешились. Я вытащил револьвер. Гришка, уже заметивший впереди дым, побежал первым. Мы с Алексеем Алексеевичем старались не отставать.

Отсветы костра теперь стали отчётливо видны из-за деревьев. Очень скоро нам открылась поляна — почти такая же, как и те, на которых мы находили растерзанные оленьи туши. Костёр оказался не очень высоким, куда меньше того, что негодяй развёл рядом со стоянкой эхиритов.

Держа оружие наготове, мы втроём вышли на поляну. Оленья туша ещё не была разделана. Рядом с ней лежал связанный малец. С облегчением я заметил, что он ещё дышит.

— Ну, слава Богу, — выдохнул я.

— А вот этого не надо, — донёсся до нас злой, почти старческий голос.

В голове на секунду мелькнула мысль: «Старческий? Зря, значит, мы подозревали молодых офицеров!»

Я задрал голову. На одной из веток с противоположной стороны поляны кто-то сидел. Не задумываясь, я выстрелил. Человек — если это вообще был человек — что твоя макака, прыгнул на другую ветку. Тут же открыли огонь Гриша с Алексеем Алексеевичем.

— Я вам этого не прощу! — зарычал незнакомец, скрываясь в густой листве.

Затем раздался ехидный смех метрах в десяти от нас. Гришка выстрелил на звук, но услышал только хруст веток. Я плюнул на попытки достать нашего убийцу и побежал к связанному мальчишке.

Оглядев парня, я понял, что он без сознания. Склонившись, перерезал верёвки и попытался привести бедолагу в чувство. Судя по шишке на голове, его самым варварским образом оглушили дубинкой или рукоятью.

Ко мне подбежал Алексей Алексеевич:

— Жить будет?

— Да, должен, — ободряюще улыбнулся я.

Хоть я и понимал, что сотрясение редко проходит бесследно, специально сгущать краски не хотелось. Убрав револьвер в кобуру, я поднял мальчика на руки. Тот уже начал тихо постанывать — значит, медленно приходил в сознание.

Вместе со штабс-капитаном мы подошли к Грише. Тот уже успел перезарядить револьвер и снова целился в чащу.

— Пули береги, — вздохнул я.

— Верно, — с досадой сплюнул казак.

— Ну почему он опять ушёл?

— Ничего, ничего, — хищно улыбнулся Алексей Алексеевич.

— Теперь-то мы его мигом сцапаем.

— Есть какие-то предположения? — с надеждой спросил я. Но петербуржец только с загадочной ухмылкой покачал головой.

Мы двинулись обратно сквозь лес, не теряя бдительности. А вдруг убийца следовал за нами и готовился спрыгнуть с ветки? Было странно, что он не носил при себе никакого огнестрельного оружия. С другой стороны, я уже не сомневался, что у нашего врага действительно имелись серьёзные проблемы с головушкой.

Может быть, он уже настолько увяз в своих иллюзиях, что почти не беспокоится о собственной безопасности. Впрочем, это всё надо было обсудить с товарищами, а не гонять мысли в голове попусту.

Мы вышли к лошадям. Мальчик открыл глаза и посмотрел на меня.

— Доброе утро, — улыбнулся я.

— Ночь же на дворе, — ничуть не смутившись, прохрипел мальчишка.

— К отцу его повезём? — спросил Григорий у штабс-капитана.

Тот кивнул, потом щёлкнул пальцами у самого лица спасённого: — Ты помнишь что-нибудь? — А вы кто… ваше благородие? — Соображает, — усмехнулся Алексей Алексеевич. — Я друг твоего отца. Сейчас мы отвезём тебя домой. Но ты должен вспомнить, как тут оказался.

— Никак… не оказывался я нигде. Утром вышел свиней покормить…

— И всё, — продолжил мальчик. — Темнота, а потом песни какие-то. И в листве дед какой-то пляшет. А потом — вы.

Сын Завалишина сонно протёр глаза. Я усадил его на Буряточку, а сам запрыгнул следом, посадив мальчика перед собой, чтобы тот не свалился. Мои товарищи тоже сели верхом, и мы пустили коней рысью. Через полчаса мы уже были в Чите.

Пара казаков из местного патруля, завидев нас, сразу же поскакала к особняку генерал-губернатора. Один всадник остался, попросив нас немного обождать. Алексей Алексеевич попытался было объяснить, что сперва нужно ребёнка домой доставить, но пока он спорил с казаком, к нам уже прискакали и Завалишин, и Муравьёв, и даже Травин.

— Ты смотри-ка, — расплылся в улыбке генерал-губернатор. — И как вы нашли его?

— Казаки с таким уже сталкивались, ваше высокопревосходительство! Сразу сообразили, где искать, — уверенно заявил штабс-капитан.

— Васька! — воскликнул Завалишин, подъезжая к сыну и заключая его в объятия.

Мальчик, кажется, ещё не до конца понимал, что происходит. Завалишин пересадил его на свою лошадь, не прекращая обнимать, и повернулся к нам: — Спасибо вам большое! От всего сердца.

— Но мы не смогли поймать негодяя, — сухо ответил Алексей Алексеевич.

Штабс-капитана, судя по всему, теперь интересовал только убийца. Да и меня тоже. Мальчик был спасён, но нужно было во что бы то ни стало не допустить новых убийств. Муравьёв поглядел на Травина. Сотник только поскрёб затылок, чуть приподняв фуражку.

— Видели его хотя бы? — спросил генерал-губернатор. Мы с Гришей синхронно покачали головами.

— Только силуэт, ваше высокопревосходительство. Но до утра его поймаем, — с уверенной ухмылкой заявил штабс-капитан.

Глава 13

Муравьёв смерил Алексея Алексеевича внимательным взглядом, потом сжал губы и кивнул. Он явно уже знал, что штабс-капитан прибыл именно после его письма в Петербург. Правда, я не был уверен, что они уже успели переговорить с глазу на глаз. В любом случае, генерал-губернатор кивнул сперва нам, а потом Травину.

— Утром жду вас у себя. А вы, Завалишин… я рад, что ваш сын нашёлся. Слава Богу.

Завалишин коротко поклонился. Муравьёв и Травин отправились назад. Бывший декабрист тоже собирался было ехать домой, но Алексей Алексеевич остановил его:

— Дмитрий Иринархович, нам бы с Василием поговорить.

— До утра не потерпит?

— Никак, время сейчас работает на того негодяя.

Завалишин устало вздохнул:

— Ну, значит, гостями у меня побудете.

Мы согласились и поехали вместе. Василий всё ещё ничего не понимал и тихо спрашивал у отца, что случилось и отчего такая суета. Неужели он даже удара не запомнил?

Мы добрались до дома Завалишина — большой деревянной избы. Нас встретила немолодая уже женщина и сразу же бросилась зацеловывать Василия. Тот морщился и смущённо смотрел на штабс-капитана. Ну да, логично: кому хочется позориться бабскими нежностями при человеке в таком мундире. Мы с Гришкой переглянулись и невольно усмехнулись.

Завалишин провёл нас в дом. Печь была уже натоплена и сейчас остывала. Масляный фонарь стоял на большом деревянном столе. Женщина не представилась — просто поклонилась и уселась на лавку.

Завалишин достал пару табуреток, поставил их у стола. В доме было несколько комнат, так что спали хозяева точно не на печи.

— Жданов, — обратился ко мне штабс-капитан, — расспроси мальчика подробнее.

Я кивнул. Мне показалось, что дело тут было уже не в проверке. Алексей Алексеевич не просто пытался понять, насколько я могу быть ему полезен. Скорее всего, он как-то догадался, что я знаю чуть больше других. Я спросил:

— Дед, что в лесу танцевал. Помнишь его?

— Не очень… это как во сне было.

— Одежды бурятские были? Бубен или ещё что-то?

— Нет, совсем нет.

— Одет был по-обычному?

— Да тоже нет… — задумался мальчик. — Ну, как дед. Кушак такой широкий. Зипун, вроде. Или шкура на плечах. И висюльки всякие на шее.

— Ты какого-то колдуна из сказки описал, — совершенно серьёзно сказал Алексей Алексеевич.

Григорий поглядел на меня и едва заметно кивнул. Он всё ещё подозревал нашего штабс-капитана в том, что знает тот куда больше, чем говорит. Да и я теперь был с этим согласен.

Улыбнувшись, я ответил вместо Василия:

— Но колдунов ведь не бывает.

— Не бывает, — очень холодно отрезал Алексей Алексеевич.

— Голос у него сипел, — вдруг произнёс Василий. — Противно так.

— Старик по веткам скачет… — вздохнул Григорий.

— Точно! И пахло от него… ёлками.

Допрос мальчика продолжался ещё минут пять, не больше. Потом мы поблагодарили хозяев за помощь и вышли на улицу. Только снова сев на коней и отъехав поближе к казарме, мы решились поговорить. Совсем не хотелось, чтобы нас кто-то подслушал. Я заговорил первым:

— Есть у меня подозреваемый, Алексей Алексеевич.

— Ну, выкладывай.

— Крытин. Помещик. Деньги есть, и в Читу наведывается регулярно. Голос сиплый, и этот запах, что мальчик описал. Всё сходится.

— Не сходится, на кой-ляд он мальчика сегодня решил умыкнуть, — возразил Гриша.

— Если бы подождал чуток, мог бы и с нами разминуться. Один бы я его не поймал, — кивнул Алексей Алексеевич.

— Не может он ждать, если у него котелок протекает, — ответил я.

Мне в голову сразу же пришли все документальные передачи про серийных убийц и маньяков. Если бы все они и впрямь могли контролировать своё желание убивать, нераскрытых преступлений было бы в разы больше. Самые страшные — это как раз те, кто мог удержать себя в руках, залечь на дно, переждать панику. Большинству же это было недоступно.

— Это хитрый зверь, — стоял на своём Григорий. — Чего ради хитрому зверю с тобой ручкаться, а потом сразу же ловить кого-то?

— Поймал он мальчика ещё утром, — сказал я. — Отнёс на поляну** и спеленал**. Поехал на приём, чтобы на нас поглядеть и отвести подозрения. А потом, когда мальчика хватились, под шумок уже обратно поехал, вершить начатое. Нам повезло, что мы раньше успели.

— И что же, — спросил казак, — к нему поедем сейчас?

— Если только ты не хочешь сперва генерал-губернатору доложить и по закону разобраться, — лукаво улыбнулся Алексей Алексеевич.

Гришка мотнул головой:

— По закону не хочу, ваше благородие. По совести хочу.

— Ну, значит, осталось узнать, где наш Крытин остановился. И заскочить в гости. В револьверы пульки-то докиньте, казаки. А то нехорошо выйдет.

Я кивнул… а потом меня повело. Я схватился за седельную луку, чтобы не свалиться с лошади. Едва успел перевести дух, как в голове вдруг зазвучал знакомый Светкин — или удаган Гэрэл — голос:

«Гуранский чай не подведёт, смело на всех вари!»

Времени у нас почти не было. Я прикинул все «за» и «против» и спросил:

— Ваше благородие, а как быстро вы узнаете, где он остановился?

— Да минут через двадцать, город-то маленький.

— Может, хотя бы тридцать? Я бы чаю заварил.

— Ты с ума сошёл? — у Гриши от такого предложения глаза на лоб полезли.

— Бурятский? — сообразил Алексей Алексеевич.

Я покачал головой.

— Ну, наполовину если только. Гуранский. Минут тридцать, ваше благородие, и готово будет. Вроде всё нужное купили.

— Жданов, тебя что, в голову ранили⁈ — всё ещё не понимал Григорий.

Я посмотрел на Алексея Алексеевича. Тот задумался на пару секунд, потом перевёл взгляд на Гришу.

— Ладно, Гордеев. Со мной поедешь расспрашивать. Жданов, в казарму — и чтобы поскорее. Там и встретимся, — скомандовал штабс-капитан.

Григорий покачал головой, но выбора у него не было.

— Рассчитываю на тебя, — бросил Алексей Алексеевич, и они вдвоём отправились дальше.

Я же поскакал к казарме. Быстро слез с Буряточки и даже не стал заводить её на конюшню — просто оставил возле дверей, понадеявшись на то, что никому в столь поздний час не придёт в голову красть лошадь.

Мне нужен был огонь, посуда, чай и ещё кое-что.

Влетев в спящую уже казарму, я быстро схватил свой мешок с пожитками. И уже через минуту разводил огонь на общей кухне. Слава Богу, никого рядом не было и никто не мешал. Нужно было спешить и не тратить времени на лишние разговоры и объяснения.

Я поставил на огонь чугунный котелок, взятый на той же кухне. Яйца я с собой не возил, пришлось позаимствовать у наших гостеприимных хозяев. Помимо этого, я стащил с кухни молоко и сливочное масло. Не удержавшись, срезал тоненький ломоть масла и положил в рот. Извращение, конечно. Танюха всегда отворачивалась, когда я так делал, и называла меня ужасным поваром. А я ничего с собой поделать не мог: маленький кусочек настоящего сливочного масла всегда утащу при готовке.

Я растолок кирпич прессованного чая в большом глиняной посуде — байдаре. Потом вылил туда вскипяченную воду. Затем деревянной поварешкой в течение четверти часа взбалтывал воду, пока она не превратилась в густую темно-коричневую жидкость. В отдельном горшке взбил молоко с яйцом, добавил туда масло и соль. В нужный момент добавил это все в чай.

Все это время я пялился в огонь, надеясь, что придет видение.

— Ну же, удаган… — прошептал я, глядя в пламя. — Ты нужна нам.

Не знаю, помогли ли эти слова или шаманка в любом случае должна была появиться, но я очень переживал, что чай не считается полноценным блюдом и магия не сработает. Однако мне повезло. Я снова провалился на несколько минут в видение пляшущей в огне девушки. Когда пришёл в себя, чай уже заварился как надо.

Я вылил в горшок сперва молоко, потом яйца. Бросил туда хороший ломоть сливочного масла и не забыл посолить. Когда закончил и снова всё перемешал, за окнами кухни послышалось конское ржание. Монголика я узнал сразу, а потом ему словно ответила Буряточка.

Обмотав руки полотенцем, я схватил горшок и выскочил на улицу. Гриша и штабс-капитан уже нетерпеливо меня ждали.

— Ты ради «сливана» обратно поехал? — поразился Григорий.

— Пей и не спрашивай, — ответил я.

— Какой-то странный чай, — насупился Алексей Алексеевич. — Что в нём?

— Он вкусный, вы просто пейте, — вздохнул я.

Штабс-капитан пожал плечами. Они спешились вместе с Гришей и вытащили из седельных сумок походные железные кружки. Я разлил по ним чай, который сам называл просто гуранским, а Гриша — сливаном. Был он густым, сытным, прекрасно утолял и жажду, и голод. Рецепт я узнал ещё студентом и с тех пор готовил его почти в каждом походе. Мы с Гришей осушили свои кружки с удовольствием. Алексей Алексеевич сделал глоток и с удивлением уставился на меня:

— Он же солёный!

— Солёный, ваше благородие. Распробовать надо, вы допивайте.

Удивительно, но чая как раз хватило ровно на три кружки. Хотя я был уверен, что останется намного больше. Шутка ли, целый котелок да ещё и молока сверху залил! Но, видимо, у моей готовки был и дополнительный волшебный эффект: порций всегда хватало впритык. И это не было проблемой. Напротив, я вдруг понял, что, готовя в походе для отряда, всегда буду уверен, что каждому казаку достанется своя доля.

— Может, всё-таки объяснишь, ради чего ты с нами не поехал? — спросил Григорий, прикончив свою кружку.

— Помирать на голодный желудок не хочется, — соврал я товарищу.

Тот, ясное дело, мне не поверил. Но времени на разговоры не оставалось. Алексей Алексеевич первым вскочил на коня, и мы последовали его примеру. Штабс-капитан, ни слова не говоря, послал своего орловского рысака вперёд. Гриша — следом, а я уже за ним.

Ехали мы не слишком долго. Уже минут через десять Алексей Алексеевич указал на большой двухэтажный деревянный дом, ограждённый высоким забором. Во дворе сразу же завыли собаки.

— Один живёт? — спросил я.

— Со слугами.

— Слуг жалко будет, — вздохнул я. Гришка кивнул.

— А мне — собачек, — признался Алексей Алексеевич. — Но выбора у нас нет.

— Телега его тут стоит?

— Со двора вроде не выезжала, — почесал подбородок Григорий.

— Засаду ему можно устроить, конечно, — кивнул штабс-капитан. — Но рисковать и дать ему уйти совсем не хочется.

— Да и соврать нам мог ваш пьянчужка, — заметил Гриша. — Насчёт того, что телега во дворе осталась.

— Ладно, чего медлить. За мной.

Алексей Алексеевич подошёл к забору. Я жестом предложил ему сперва поглядеть, что там. Он кивнул. Тогда я, ни слова не говоря, попросил Григория меня подсадить. Тот чуть присел и сцепил кисти в замок. Я упёр в них ногу, чуть оттолкнулся и повис на заборе. Подтянулся, заглядывая во двор.

Телега действительно стояла там. Ещё не запряжённая лошадьми, но уже набитая какими-то мешками. Слуг видно не было, зато пара собак подняла страшный лай — явно меня заметили. Хорошая новость была в том, что псы сидели на цепях у своих будок. А значит, мы могли бы спокойно их обойти.

— Надо ломиться, пока собаки лаем всех не перебудили! — крикнул я и перемахнул через забор.

Псы тут подняли такой шум, что разбудили бы даже покойника. В доме зажглась первая свеча.

Я подбежал к воротам и сбросил на землю тяжёлый дубовый засов. После этого мы уже втроём, выхватив револьверы, побежали к дверям.

Стоило нам оказаться рядом с крыльцом, как на порог вышел заспанный мужичок лет сорока с допотопным ружьём. У меня не было времени размышлять. Я перехватил револьвер за дуло и ударил рукояткой мужичонку по лбу. Тот захрипел, но сознание не потерял.

Тогда я схватился за его ружьё, опустил дуло к земле и дёрнул на себя. Всё ещё слегка оглушённый противник ничего не понял. Я чуть сместился в сторону, и бедолага полетел с крыльца на землю. Алексей Алексеевич вырубил его ударом ладони по затылку.

— Ничего себе! — восхитился я.

— Столичные приёмчики, небось… — с уважением и некоторой завистью произнёс Григорий.

Мы влетели в дом. Было темно, и ещё не все слуги проснулись. Собаки продолжали истошно лаять. Алексей Алексеевич жестом приказал нам разделиться. Дом был большим, двухэтажным, так что это имело смысл. Сам штабс-капитан бросился по лестнице наверх. Я двинулся налево, Гриша — направо. Мы проигнорировали большие двустворчатые двери прямо по курсу — они, скорее всего, вели в обеденный зал.

Почти сразу я упёрся в кухню. Кухарка спала прямо у печи, и, казалось, собаки её совсем не беспокоили. Коридор вывел меня в обеденный зал. Через минуту дверь с противоположной стороны зала открылась, и вошёл Григорий.

— Тоже ничего? — спросил я полушёпотом.

— Только спальни пустые, — ответил казак.

— Надо за старшим идти, значит.

Григорий кивнул. Мы уже собирались двинуть обратно — благо третья дверь привела бы нас прямо в сени. Но через мгновение на улице раздался звон стекла. Осколки посыпались прямо перед нашими окнами!

Мы успели развернуться как раз для того, чтобы увидеть, как со второго этажа мимо нас вниз что-то упало. Бросившись к окнам, мы распахнули створки.

На земле во дворе лежал наш штабс-капитан. Он был жив, но выглядел немного растерянным. А потом из окна ловко спрыгнула ещё одна фигура.

Старик был сгорбленным, сморщенным и лысым, но приземлился на удивление мягко. Одет он был в тот самый тулуп, который описал Васька. Костяные амулеты бряцали на сухой шее. Мне в ноздри сразу же ударил запах хвои.

— Крытин! — закричал я, вскидывая револьвер.

Старик резко подхватил Алексея Алексеевича и развернулся, прикрываясь им как щитом. Он зажал горло офицера локтём так, что я не мог просто выстрелить, не рискуя задеть штабс-капитана.

— Долго вы мне будете мешать⁈ — взвизгнул Крытин.

— Положи офицера, где взял, сукин сын! — рявкнул я и выпрыгнул из окна.

Мне повезло: ни один из осколков не вонзился в сапоги. Только приземлившись, я осознал, что можно было действовать и осторожнее.

— Отошли назад, а то я его прикончу! — продолжал надрываться Крытин.

Так он всю Читу на ноги поднимет. Впрочем, нам-то это было только на руку.

— Прикончишь — сам следом отправишься, — процедил я, снова вскидывая револьвер.

Гриша, оставшийся у распахнутого окна первого этажа, целился в Крытина, но в этот момент из темноты двора грохнул выстрел. Я увидел, как Гриша дёрнулся, схватился за бок и начал оседать, выронив оружие. Он попытался удержаться на ногах, но силы оставили его, и казак тяжело рухнул на пол прямо под подоконником.

— Гриша! — заорал я, но ответа не последовало.

Ещё один слуга с допотопным ружьём вынырнул из-за телеги и кивнул своему хозяину, лихорадочно принимаясь перезаряжаться. Крытин же мерзко рассмеялся:

— Один готов, — прошипел он. — Осталось двое. Считай, уже покойнички.

Я выстрелил в слугу, но пуля ушла «в молоко». То ли рука дрогнула из-за того, что штабс-капитан был в опасности, то ли ещё из-за чего. Никогда же раньше на меткость не жаловался!

Крытин, воспользовавшись моей заминкой, с нечеловеческой силой швырнул в меня Алексея Алексеевича, как мешок с мукой. Я едва успел подхватить штабс-капитана, и мы оба повалились на траву.

— Я вас сглазил, дурачки! — безумно вращая глазами, прошипел Крытин. — Ни одна пуля в цель не попадёт, когда колдун в своей власти, и луна безбожная ему улыбается!

— Ты безумец, а никакой не колдун!

Я осторожно уложил офицера на землю и снова вскочил на ноги. Старик стоял в полный рост, абсолютно уверенный в своей неуязвимости. Слуга уже почти перезарядил ружьё. Я выстрелил в колдуна. Почти в упор, между нами было от силы метров пять! Нельзя было промахнуться, никак нельзя… Но рука отчего-то дрогнула, и пуля лишь высекла щепки из старой телеги.

— Так не бывает, — шепнул я сам себе.

Крытин залился безумным, бесноватым хохотом.

Глава 14

Я перевёл дух, пытаясь унять дрожь в руках.

Что-то было не так. Не в колдовстве Крытина, а в самом старике. В том, как гордо он стоял прямо под пулями. Будто и впрямь верил, что неуязвим. И словно эта вера наделяла его невероятной силой.

Слуга у телеги наконец зарядил ружьё. Вскинул его, целясь прямо в меня. Чёрное дуло смотрело мне в грудь, в то время как мой револьвер был направлен ему в голову. И тут позади грохнул выстрел.

Алексей Алексеевич приподнялся на локте и выстрелил из своего револьвера. Пуля вошла слуге в живот, но тот всё же успел дёрнуться и нажать на спуск.

Штабс-капитан вскрикнул, выронил револьвер и схватился за плечо. Тёмное пятно быстро расползалось по мундиру. Крытин даже не подумал воспользоваться этим преимуществом. Он просто начал выплясывать посреди двора, потрясая своими костяными амулетами и злобно вереща.

— Ваше благородие! — рванулся я к штабс-капитану, но он остановил меня жестом.

— Стой, Жданов, — прохрипел офицер, морщась от боли. — Слушай. Его сила не столько в колдовстве, сколько в твоей собственной голове.

— Да понимаю я!

— Ты поверил, что он неуязвим, — упрямо цедил Алексей Алексеевич, глядя мне прямо в глаза. — И оттого мажешь. Так не ты первый! Он страхом тебя убьёт, ему и нож не нужен.

Я глянул на Крытина. Тот перестал смеяться и теперь смотрел на нас настороженно, как старый, хитрый зверь. А потом вдруг его рожу перекосило какой-то особенно гадкой ухмылкой.

— Возьми себя в руки, Жданов, — твёрдо сказал штабс-капитан. — Ты ж казак.

Я глубоко вздохнул. Сжал револьвер покрепче. Верил ли я в его колдовство? После того, как сам оказался после смерти в чужом теле? После того, как приготовленные мною блюда ставили людей на ноги или делали их чертовски сильными? Поверил, несмотря на всю свою советскую атеистическую закалку, и тем самым дал сумасшедшему старику власть над собой!

Я прицелился. Крытин вдруг замер, посмотрел на меня с вызовом. Моя рука с револьвером наконец-то перестала дрожать.

Но безумец оказался быстрее. Он рванул ко мне с такой прытью, что я даже не успел выстрелить. Крытин врезался в меня, выбил из рук револьвер, и мы оба рухнули на землю. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились мне в горло, ногти впились в кожу. Я захрипел, пытаясь сбросить старика, но силы в этом высохшем теле оказалось немерено.

— Думал, я старый? — прошипел он мне в лицо, и от его дыхания разило гнилью и хвоей. — Думал, легко меня взять? Я тридцать лет так чужую жизнь и силу краду! Тридцать лет! Никто, никто не смел…

Я задыхался. Перед глазами поплыло. Но я уже понимал, что сила безумца кроется только в его вере в собственную неуязвимость. И в моём страхе. Убей веру — и Крытин превратится в жалкого, сумасшедшего старика.

Я рванулся, извернулся и, вместо того чтобы бить, сдёрнул с его шеи амулеты — костяные фигурки, высохшие лапки, какие-то тряпичные мешочки на шнурке. Дёрнул так, что шнурок лопнул. Крытин взвизгнул, отпустил моё горло и попытался схватить амулеты, но я уже накинул их на свою шею.

— Всё, — выдохнул я, глядя ему в глаза. — Забрал я твою силу.

Крытин замер. Глаза его забегали, расширились. Он попятился, споткнулся и повалился на спину, продолжая отползать.

— Нет, нет, не может быть… — забормотал он, тряся головой. — Ты не можешь… это моё… моё…

Крытин тонко и жалобно завыл. В этот момент из окна раздался треск. Я поднял голову. Гриша с трудом перелезал через подоконник на улицу, хватаясь рукой за бок. Вся рубаха в крови, лицо белое, но глаза горят.

— Гриша! — крикнул я. — Живой?

— Живой, — прохрипел он, спрыгивая на землю и пошатываясь. — Но этому гаду… этого я не прощу.

Он, пошатываясь, подошёл к старику. Крытин, увидев его, заскулил ещё громче и попытался отползти. Тогда я потряс костяными амулетами на шее, и безумца оставили последние силы.

— Ваше благородие, — Гриша покосился на Алексея Алексеевича, который, зажимая плечо, с трудом сел у стены. — Скажите слово. Живым брать?

Штабс-капитан долго смотрел на Крытина, потом перевёл взгляд на нас.

— Колдун ваш, — устало усмехнулся он. — Разбирайтесь сами.

Гриша кивнул. Вскинул револьвер и выстрелил. Крытин дёрнулся и затих.

Я выдохнул. Подошёл к Грише, подхватил его, чтобы не упал. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.

— Господа, — позвал Алексей Алексеевич. — Гляньте-ка на это L’œuvre du Très-Haut Tout-Puissant.

Мы обернулись. Штабс-капитан разорвал рукав и во все глаза смотрел на свою рану. Я подошёл ближе и не поверил: кровь остановилась, края раны медленно стягивались.

— Чай, — догадался я. — Гуранский.

Гриша разорвал рубаху на боку — там, куда попала пуля. Рана тоже медленно затягивалась.

— Это что ж выходит, — пробормотал он. — Мы теперь бессмертные?

— До утра, — усмехнулся я. — А там до докторов дотерпим.

Мы стояли втроём посреди двора над телом убитого. За забором уже слышались голоса, к нам бежала подмога. Алексей Алексеевич устало вытер пот со лба и вздохнул:

— Хорошо вам, казакам, живётся. А мне ещё генерал-губернатору докладываться.

Дальше всё пошло как по маслу.

Пришли казаки и солдаты вместе с самим Муравьёвым. Тело быстро унесли, пообещав похоронить за пределами кладбища — Богу такая грешная душа ни к чему. Мы же с Гришкой наконец вернулись в казарму и отоспались.

Утром мы выстроились вместе с другими казаками, которых привёл Травин. Штабс-капитана нигде не было. Сотник провёл смотр, прошёлся по нашим папахам и вообще «разбойничьему виду, для забайкальского казака неприемлемому». Отправил перешиваться, так что уряднику Гавриле Семёновичу пришлось распотрошить отрядную кассу. Почти всё время до самого обеда мы провели у портных.

Конечно, обшить такую ораву за день было сложно — с нас только мерки снять и успели. Зато обещали форму пошить строго по забайкальскому уставу. Поскольку все мы были конными, то и обмундирование полагалось соответствующее: Тёмно-зелёные мундиры с желтыми погонами. Шаровары с желтыми же лампасами и папахи с околышами того же цвета. Можно было носить и фуражки, тоже тёмно-зелёные.

Бурки тем, кто ими владел, Травин разрешил оставить. Простые солдатские шинели, что привезли с собой почти все молодые казаки, тоже трогать не стал. Чем ближе к китайской границе мы будем подходить, тем холоднее станет. Успеть бы до зимы добраться да какие-то времянки построить.

Закончив с мерками, мы оказались предоставлены сами себе. Травин приказал обождать, пока закончат с формой. Гришка запил. Не с горя, а так — поминал покойницу Стерхову да и всех несчастных жертв Крытина. Мне же всё равно была нужна компания, так что я пошёл донимать Фёдора.

— Слушай… я хочу человека одного навестить. Сдаётся мне, ты тут уже истосковался, яхонтовый. Хочешь со мной прогуляться?

— К кому?

— К Завалишину. Мы с Гришей его сына спасли недавно. Интересный дядька, и, может быть, знает, куда наш штабс-капитан запропастился.

— А, к чёрту тебя, Митька, — улыбнулся Фёдор. — Пойдём, всё равно баклуши бить.

Я похлопал друга по плечу, и мы вместе покинули казармы. Лошадей седлать не стали — денёк стоял погожий, пройтись было только в радость. Мы очень скоро оказались у скромного двора Завалишина. Фёдор почему-то прошёл дальше. Я остановил друга.

— Ты куда это?

— Ну, ты ж сам сказал про дом какого-то Завалишина? — пожал плечами казак и указал на совершенно другое строение.

Я проследил за его рукой. Ночью мне было совсем не до того, чтобы разглядывать соседские дома. Метрах в пятидесяти от нас стоял особняк. Двухэтажный, с мезонином и балконами. Конечно же, всё ещё деревянный, но выглядел этот домик куда богаче и краше. И куда больше подходил ссыльному дворянину, чем изба, в которой ютились Завалишины.

— Нет, Федя, нам не сюда, — покачал головой я и повёл друга к калитке.

Войдя во дворик, Фёдор огляделся, чуть сдвинул фуражку и почесал затылок.

— Как-то всё обыденно, — сказал он.

У нас под ногами как раз пробежала курица.

— Чуи, мы дома, — не смог удержаться я.

— Ты опять каких-то словечек у бурят нахватался? — неодобрительно покачал головой казак.

На крыльцо, услышав наш разговор, вышел Завалишин. Он сперва не понял, что вообще происходит. На его умном, волевом лице отразилось недоумение, затем — решимость. Бывший декабрист явно был готов к новым гонениям. Но, узнав меня, Дмитрий Иринархович улыбнулся.

— Гостей не ждал, но вам всегда рад, казаки! — сказал он.

— Знакомьтесь, Фёдор, мой надёжный друг, — представил я товарища.

Тот вышел вперёд. Было ли дело в том демократизме, за который пострадали декабристы, или же это Чита и ссылка смыли с Завалишина всю дворянскую заносчивость, но он без обиняков пожал Феде руку. Тогда подошёл и я. Мы обменялись рукопожатиями, Дмитрий Иринархович открыл дверь и крикнул:

— Танечка, завари чай — у нас гости.

Внутри меня что-то на секунду оборвалось. Имя жены, оставленной в прошлой жизни, всё-таки кольнуло под ложечкой. Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Ничего уже не вернёшь. Жизнь я прожил хорошую, нужно быть благодарным за то, что дали второй шанс.

Мы вошли в дом. Васька — младший Завалишин — подбежал к нам и уставился на нашу новенькую форму.

— Как вырастешь, пойдёшь в казаки? — спросил я.

— Конечно, пойду! Я шашкой хорошо махать умею! — сразу же выпятил грудь малец.

Старший Завалишин покачал головой, но ничего не сказал. Его жена уже поставила на стол сперва поднос, а уж на него — самовар. Сапогом, вопреки виденному в фильмах, она его не раскочегаривала. Как вежливый человек, я должен был поддерживать беседу с Дмитрием Иринарховичем и его сыном, но, слава Богу, эту работу взял на себя Фёдор. Болтуном он, конечно, не был, а вот добряком и рубахой-парнем — ещё каким.

Я же с интересом наблюдал за действиями жены Завалишина. Хоть убей, но даже в своей голове не хотелось её по имени звать. Сняла она с самовара крышку. Внутри, оказывается, была труба. Женщина ковшом залила в самовар воду — не в трубу, а в само «тулово». Вода дошла до того места, где «тулово» сужалось, как горлышко. Затем хозяйка закрыла крышку, но труба так и осталась снаружи.

Следом она бросила в трубу несколько крупных кусков угля и три-четыре тонкие деревянные дощечки. Открыла печку, вытащила оттуда щипцами горящую головешку и тоже пустила в дело. Когда топливо разгорелось, женщина надела на первую трубу колпачок, а сверху водрузила ещё одну, уже в форме буквы «Г» — видимо, чтобы дым уходил.

— Принимай, — с улыбкой сказала она мужу.

Дмитрий Иринархович погладил её по плечу, шепнул что-то ласковое, а потом извинился перед Федей и подошёл к самовару. Он откуда-то извлёк небольшие меха и вставил их в незаметное отверстие у самого донышка.

— Богато живут, — шепнул мне Фёдор.

— Дорогая штука? — спросил я тоже не повышая голоса.

— Чего шепчетесь? — правая бровь Завалишина удивлённо взметнулась вверх.

— У нас в станице сапогом раздувают, — развёл руками Фёдор.

— Ну, грешен, — согласился Завалишин. — Всякому человеку хочется себе жизнь упростить.

Хозяин начал раздувать мехами жар в самоваре. Его сын уселся на лавку, к нему присоединилась и хозяйка. Женщина взяла в руки старую, потрёпанную книгу. Уже не обращая на нас внимания, начала читать что-то с Василием. Точнее, мальчик послушно читал (не слишком хорошо для своего возраста), а жена Завалишина помогала с особенно трудными словами. Я прислушался — вдруг что-то знакомое?

— Ничто так не убивает время и не сокращает путь… как упорная, всепоглощающая мысль, — по слогам читал мальчик.

Я глянул на Федю, тот пожал плечами. Вдруг в дверь постучали. Женщина сразу же спрятала книгу. Я положительно ни черта не понимал.

— Открыто! — крикнул Дмитрий Иринархович.

Дверь через мгновение отворилась, и в дом вошёл штабс-капитан. Он усмехнулся, увидев нас, и начал стягивать перчатки.

— Как почуял, — с усмешкой заявил Завалишин.

— Чай? — спросил Фёдор.

— Запрещёнку, — ответил Алексей Алексеевич, проходя к нам.

Он обменялся рукопожатиями с Завалишиным. Мы с Фёдором отдали штабс-капитану честь.

— Вы б хоть окна закрывали, когда читаете, — продолжил штабс-капитан, а потом устало кивнул. — Продолжайте, это не моё дело.

Женщина кивнула и снова извлекла книгу. Я попытался приглядеться к обложке. Книга была переплетена заново, и, судя по ветхому состоянию, не в первый раз. Василий продолжил чтение:

— Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту…

— Что-то знакомое… — пробормотал я себе под нос.

— Не дай Бог, — улыбнулся Алексей Алексеевич, и я про себя проклял его тонкий слух.

— Как встреча с Муравьёвым? — спросил его Завалишин.

— Всё уладили, если ты о Крытине.

— Когда отбываешь?

Мы с Фёдором переглянулись. То, что Алексей Алексеевич обращался к Завалишину на «ты», еще куда ни шло. Но вот то, что тот не выкал его благородию, уже наводило на подозрения. При этом я точно помнил, что в церкви тот обращался к штабс-капитану на «вы», как и положено. И когда только так сблизились?

— Ещё пару дней попользуюсь гостеприимством Николая Николаевича, — ответил штабс-капитан.

Василий между тем продолжал читать:

— Во власти такой вот галлюцинации, д’Ар… д’Артаньян…

У меня глаза на лоб полезли. Но поскольку Алексей Алексеевич говорил о «запрещёнке», я не стал ничего выспрашивать у младшего Завалишина и его матери. Подошёл ближе к штабс-капитану и очень тихо, почти шёпотом, обратился к нему:

— Ваше благородие, а что… «Три мушкетёра» запрещены?

Я даже не знал, что их на русский переводили до советской власти! Штабс-капитан с улыбкой кивнул мне:

— Указом его Императорского Величества Николая I, долгих лет ему здоровья.

Очень хотелось сказать что-то вроде «понял, отстал», но я сдержался. Завалишин к тому времени отложил меха в сторону.

— Кстати говоря, Алексей, — совсем уж панибратски обратился он к штабс-капитану, — ты всё-таки поделишься со мной сокровищем?

— Я же обещал, — ответил тот.

Алексей Алексеевич извлёк из поясной сумки небольшой журнал. Он положил его на стол, и я прочитал на обложке: «Москвитянин».

— Здесь весьма недурственный перевод на русский «Макбета». Михаил Николаевич хорошо постарался, — сказал штабс-капитан.

— Да, я помню его перевод Гёте, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Спасибо большое, Алексей. Всё-таки ты золотой души человек.

— Я просто очень ценю образованных людей. За сим откланяюсь.

Он снова обменялся рукопожатиями с хозяином дома, а потом повернулся к нам. Мы с Федей вытянулись по стойке смирно и отдали штабс-капитану честь.

— Казаки, вы больше не в моём распоряжении. Но, может, ещё увидимся. Я обещал вашему приятелю Гордееву журнальчик. Да и тебе, Жданов, на пользу пойдёт.

— Будем рады свидеться, ваше благородие, — по-простецки сказанул Фёдор.

Алексей Алексеевич усмехнулся, кивнул нам и добавил на прощание:

— Помолюсь за вас ещё, казаки.

И с этими словами штабс-капитан нас покинул. Чай между тем был готов. Я пропустил момент, когда на самоваре оказался крупный заварочный чайник, и, отвлекшись на Алексея Алексеевича, не заметил, как и какой чай заварили. Завалишин налил его в пять больших кружек, поставил на стол блюдо с пряниками. Фёдор посмотрел на меня, и я сразу понял, о чём он.

— Дмитрий Иринархович, мы помолимся перед чаем? — спросил я.

— Бога ради, казаки, — улыбнулся он.

— Не по-порядку, — качнул головой Фёдор. — Старший в доме должен молитву читать, а не гости.

— Тоже верно, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистой Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков.

Мы перекрестились. Василий сделал это не слишком уверенно, то и дело поглядывая на отца. Значит, молитва в их доме звучала не так уж и часто. После этого мы принялись за чай.

Оказался он на удивление мягким. Не слабо заваренным, а именно мягким. В котелке чай всё равно чуть горчил, а к тому же у этого был интересный привкус «дымка». Я с удовольствием отпил из чашки и улыбнулся. Завалишин положил передо мной пряник. Кивнув в знак благодарности, я откусил кусочек.

Пряник был не обычным, а с изюмом. Я немного подивился тому, что в доме ссыльного Завалишина был изюм, но пряник был слишком вкусным, чтобы открывать рот для глупых вопросов. Зато Федька не удержался:

— Дмитрий Иринархович, а вот… дом рядом с вами, двухэтажный. Он чей?

— Сейчас уже купца какого-то… но он редко там бывает. Купил у моих друзей, когда те поехали на Петровский завод.

— Друзей? — спросил я, с трудом оторвавшись от пряника.

— Нарышкины, — ответил Дмитрий Иринархович. — Елизавета Петровна его ещё в двадцять восьмом построила. А потом следом за Мишкой уехала.

Про Михаила Михайловича Нарышкина я со школьной скамьи ещё что-то помнил. Великий был человек, и тоже декабрист. К счастью, переживший ссылку и вернувшийся потом на государственную службу.

— Слышал, большого сердца человек, — сказал я.

Дмитрий Иринархович кивнул. На пару минут разговоры смолкли. Я спокойно доел пряник и потянулся за следующим. Мне положительно был необходим этот рецепт! Хотя как я в походе печь что-то собрался?.. Второй пряник и вовсе взорвал мои вкусовые рецепторы. То есть в своём-то времени я бы даже не удивился, но в тысяча восемьсот пятидесятых!

О, я был поражён. Вкус был чуть острым, чуть сладковато-пряным, и послевкусие ещё оставалось надолго. Ошарашенный, я поглядел на хозяина дома, потом на хозяйку.

— Дмитрий Иринархович… — сообразил я. — Где вы раздобыли кардамон⁈

— Ого, — удивленно улыбнулась жена Завалишина.

— А казак-то не простой, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Я просто очень добрый человек, тёзка. А добрым людям добрые люди всегда помогут.

— И всё же… Дмитрий Иринархович, а можно у вас рецепт попросить? Мне, может, и не удастся в ближайший год у печи постоять, но вкусно же — пальцы откусишь!

Супруги Завалишины переглянулись. Потом хозяин кивнул, а хозяйка вышла из комнаты. Она вернулась спустя минуту, держа в руках старую книгу в кожаном переплёте. Раскрыв её и положив на стол, стала водить пальцем по пожелтевшим страницам.

Книга была рукописной. Посмотрев на это сокровище, я не поверил своим глазам. Это было до безумия похоже на «Поваренную книгу декабриста», о которой мне рассказывали в кулинарном техникуме. Вот только в моём времени эта книга хранилась в каком-то музее…

Глава 15

Фёдор уставился на меня.

— Митька, ну если ты решил рецепты вычитывать, то я пойду, наверное? А то это надолго, — сказал он.

Я на секунду отвлёкся от книги, глянул на друга и подумал чуток:

— Дай мне чутка времени, ладно?

Федька кивнул. Он быстро распрощался с хозяевами, явно не желая слушать про готовку. Конечно же, я был ему за это благодарен.

— Книжку берегите, — обеспокоенно попросила жена Завалишина. — Лизонька её для меня сама переписывала.

— Нарышкина, — пояснил Завалишин. — Не сомневайся, тёзка. Тебе нужнее — неизвестно ведь, что ещё в пути может приключиться.

Я кивнул. «Поваренная книга декабриста» — это современное название. Я открыл титульный лист. На нём размашистым, но изящным почерком было выведено настоящее, весьма и весьма объёмное название:

'Новейшая и подробнейшая со всякою точностию обработанная поваренная книга для опытных: кухмистер, приспешник, кондитор и дистиллятор.

Состоящая в шести частях, содержащая в себе: как приготовить самые вкусные скоромные и постные кушанья по вкусу для всякого состояния особ; как готовить всяких родов новейшие рагу и соусы; делать ныне употребительнейшие пирожные, масло и сыр. Кондитерские наставления, как срывать всякие летние плоды и сберегать их, варить разные варенья, компоты, ягодники, мармелады, сиропы, цветы и консервы; делать бисквиты, десертные кремы, мороженое, желе, пастилы, французские конфеты, пирожки миндальные разного рода, коврижки и пряники. Правила как варить меды, гнать разные благовонные воды, составлять водки, наливки, ликёры, ратафии, разные домашние напитки, вина и проч., как солить огурцы и грибы; с присовокуплением наставления, как содержать и произращать всех родов огородные овощи, коренья и травы, как оные сушить и впрок заготовлять и прочая'.

У меня даже глаза заболели, пока я всё это читал. В некоторых словах были ошибки, где-то предложения начинались с маленькой буквы, а где-то стояли совершенно неинтуитивные сокращения. Но общий смысл я понял.

На первых страницах были самые разнообразные рецепты столичной кухни. Все эти миндальные коврижки, новейшие рагу и наливки.

Пролистав в конец книги, я обнаружил уже знакомые мне забайкальские рецепты: жарёха, бурятские буузы. Особенно меня заинтересовали казачьи пирожки. В самом рецепте было написано «казацкие», но я решил простить переписчице эту оплошность.

Так или иначе, всё стало понятно. Оригинал книги — не тот, что я держал в руках, а настоящий, печатный — приехал в Забайкалье вместе с первыми декабристами. Поэтому там было множество рецептов куда более дорогих, чем мог себе позволить простой житель этого края: ссыльный ли, казак или старовер. Потом книгу переписывали от руки, передавали от одной семьи декабристов к другой. И постепенно она заполнялась уже местными рецептами из тех продуктов, что легко (или относительно легко) можно было раздобыть в Забайкалье.

Я поблагодарил хозяев и попрощался с ними. Потрепал Василия по голове и вышел на улицу, держа под мышкой поваренную книгу.

Фёдор, скучая, опирался о заборчик. Увидев в моих руках внушительный фолиант, непонимающе покачал головой.

— И как ты его с собой тащить собрался? — вздохнул казак.

— Да как-нибудь утащу, — улыбнулся я.

Федька ничего не ответил. Мы вышли со двора Завалишиных и отправились обратно в казармы. Я же всё не мог отделаться от внезапного озарения… а не рано ли я отказался от мысли, что убийца был один? Телега и слуги, конечно, многое объясняли. Но не всё.

Былое облегчение, что пришло ко мне после смерти Крытина, начало медленно развеиваться, как утренний туман.

Мы подошли к казарме. Я аккуратно завернул книгу в ткань и положил её в свой походный мешок. Потом снова вышел на улицу, уже в одиночестве. Федька присоединился к другим казакам, игравшим в бабки. Кровати те поставили одна на другую, освободив себе место в и без того просторной казарме. На деньги играть было грешно, так что казаки с превеликим удовольствием обменивались щелбанами.

Мне нужно было найти Григория, чтобы поделиться с ним опасениями насчёт подельников безумного Крытина. Я знал, что находится он сейчас в питейном доме, поэтому сразу же направился туда. И успел как раз вовремя.

Стоило мне подойти к заведению, как из дверей вылетел незнакомый мне казак. Вылетел и растянулся на земле. Нос бедолаги был разбит. Следом на пороге появился красный как дьявол Григорий — разве что пар из ушей не валил. Тут же ещё пара казаков схватила его за руки и попыталась оттащить назад.

— Отпустите, вы же сами слышали, что он сказал! — взревел Григорий.

Я решил дать себе минуту на наблюдение за ситуацией, прежде чем вмешиваться. Но казак с разбитым носом поднялся на ноги и заявил:

— А я повторю! Мужик ты обыкновенный, а не казак!

— Слышь, — не выдержал я. — Моего товарища ещё раз так назовёшь…

— Жданов, я сам! — Гришка сбросил с себя пару казаков из отряда Травина и выскочил на улицу.

Тот, что с разбитым носом, не успел среагировать. Кулак Григория снова встретился с его лицом, и во второй раз бедняга тоже не устоял. Он упал на траву, а его приятели уже не стали сдерживаться. Один из них схватил Григория за плечо и развернул к себе. Я бросился на подмогу, но второй казак уже успел ударить Гришку кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и в ту же секунду я врезал обидчику в челюсть.

— А ну, разошлись! — закричал кто-то, и мы все повернулись на звук.

К нам приближался уже знакомый мне Иван Терентьев. Тот парень, что сопровождал Травина на обеде у генерал-губернатора.

— Ваня, этот, с Байкала, нашего Борьку уложил!

— Борька за языком никогда не следил! — рявкнул Терентьев. — Рано или поздно должен был получить.

— Ты так не шути, — вмешался казак, ударивший Григория в живот. — Борис, какой-никакой, а свой! Совсем ополоумел, за чужаков вступаться?

— Какой я тебе чужак, — тихо прорычал Гриша. — Я казак, как и ты. Нам в один поход идти.

— Да я лучше бурята с собой возьму, чем мужика с села, — вытирая кровь, произнёс Борька.

Я едва сдержался, чтобы тоже ему не влепить.

«Мужик» всегда было оскорблением для настоящего казака. Вот только донские, кубанские или терские наши братья и впрямь плуг в руки редко брали. Всегда могли военной службой добыть вдосталь средств, чтобы в своё хозяйство батрака нанять. Да и в походы ходили регулярно. Забайкальское же казачье войско было куда беднее. И, хочешь не хочешь, а своё хозяйство приходилось вести самому.

Не всегда, конечно, и не во всякой станице. Но наша была маленькой, стояла посреди нигде, хоть и приписаны мы были к Верхнеудинскому полку. А вот Борька, судя по всему, был потомком тех казаков, что простого «мужицкого» труда чурались.

— Протрезвей, Борис. И завтра приводи за город своих дружков. Мы своего третьим приведём. Стенка на стенку сойдёмся, там всё и решим, — холодно сказал я.

Казаки переглянулись. Прежде чем они успели что-то ответить, Терентьев сказал за них:

— Добро, Жданов. Если ваша возьмёт, я лично прослежу, чтобы Борьке язык укоротить.

Зачинщики бросили на Терентьева затравленный взгляд. Сразу стало ясно, что не хмелеющий Иван Дементьевич у них в отряде человек уважаемый. Я повёл Григория в казарму. На нём не было ни царапины, если не считать ободранных костяшек.

— Вот же гады! Что думают о себе, да? — сказал по дороге Гриша.

— Ничего, собьём спесь, — усмехнулся я.

— Не хочу к нашим, — признался Григорий. — Надо бы себя в порядок привести.

— И то верно. Давай к колодцу сходим, там и потолкуем? Дело есть.

— Про безумца твоего?

— Нашего, Гриша, нашего.

Казак кивнул, и мы пошли к колодцу. Там Григорий умылся и поправил форму — к счастью, в драке ничего не успели порвать. Потом достал глиняную люльку, которой я у него отродясь не видал. Картинка начала складываться.

— Ты что, с терентьевскими в карты играл? — догадался я.

— Соображаешь быстро, — холодная усмешка коснулась губ Григория. — Но я им говорил, что в штосс их сделаю, а они не поверили. Иркутские, корчат из себя не пойми что.

— Грешно это, — беззлобно заметил я.

— Это на деньги грешно, — подмигнул мне Григорий. — А на подарок-то — в самый раз.

— Ты себя обманывай, а Бога не обманешь, — сам не знаю, откуда эти слова пришли ко мне. Наверное, спящий во мне Дима всё-таки весьма серьёзно относился к таким вещам. Григорий только отмахнулся.

Он засыпал в люльку табак из отдельного кисета (тоже, разумеется, честно выигранного в штосс). Гриша вытащил кресало, ловко высек искру и, запалив табак, закурил. Следом, конечно же, сразу закашлялся. Но помотал головой и уверенно произнёс:

— Что там Апостол Павел говорил? Всё дозволено, но не всё полезно.

— Не нам, а коринфянам, — поправил я приятеля. Не обошлось без памяти «носителя», конечно же.

Сам я Библию знал совсем не так хорошо. Гришка примирительно протянул мне люльку, но я отказался — нечего молодое тело травить. Тогда казак спросил:

— О чём поговорить хотел?

— Даже по ёлкам прыгая и на телеге разъезжая, Крытин бы до нашей станицы не добрался так легко.

Гришка кивнул.

— Об том же думал, — сказал он. — Не один он был.

— Если у этого старика были подельники, значит, таких бесноватых может быть ещё много.

— И судя по растоянию, в нашей станице другой орудовал. Значит за Маринку мне поквитаться не удалось, — с грустью в голосе произнёс Гриша. Потом снова затянулся и снова закашлял.

— Ты поменьше вдыхай, — посоветовал я.

— Учить меня будешь ещё.

— Есть у меня одно подозрение, Гриша.

— Говори.

— Если убийства, не приведи Господь, продолжатся, то бесноватые и среди наших есть.

— Вздор. Было б так, помогли бы Крытину, — казак покачал головой.

Мимо нас проехала телега со старообрядцами. Гриша проводил их взглядом, потом всё-таки высыпал табак на землю и растоптал.

— Гадость какая-то. Дед мой полынь с мятой курил, и то не так гадко было. Надо бы продать кому.

— А зачем одному сумасшедшему другому помогать? Даже если у них секта какая, они ж там, поди, как змеи в клубке!

— Складно, — Гриша засунул люльку за пояс. — Значит, настороже остаёмся?

— Виду главное не подавать, что мы подозреваем кого-то. Может, без Алексея Алексеевича, ежели среди наших тоже сумасшедший или предатель есть, он посмелее станет.

На том мы и порешили. Вернулись в казармы, рассказали о стычке с иркутскими. Конечно же, третьим к нам хотел пойти каждый казак. Пришлось с Гришкой поспорить, кого берём — Федьку моего или кого из его приятелей. Пришли к выводу, что в кулачном бою Федя всё-таки поспособнее будет.

Остаток дня прошёл спокойно. Я присоединился к игре в бабки. Своих у меня не было, но Фёдор заботливо поделился набором. Бабки проще всего сравнить с нашими городками. У игроков — особенно заядлых — есть мешочек с костями. Не игральными, вроде кубиков, а настоящими коровьими костями. Чёрт его знает, какими именно, но похожи они на позвонки. Эти кости бабками и зовутся. Бывают они двух форм — правники и левники. С какой стороны широкий бок начинается, по тому боку и кличут. Их выставляют в линию, одну к другой. А потом игроки, взяв «биты» — другие косточки, — пытаются по очереди бабки сбить.

Процесс этот совсем не простой. У меня раза с пятого только начало получаться. Но раз играли на щелбаны, я увлёкся и с радостью учился новой забаве. Побеждали чаще всего как раз Федька и Гриша.

Утром, на выходе из города нас уже ждали. Вместе с тремя иркутскими задирами стоял и Терентьев. Он держал правую руку за спиной, а в зубах сжимал папиросу. Поскольку раньше я у казаков папирос не видел, да и требовали они фабричного производства, вывод напрашивался сам собой: казаки Травина с жиру бесились.

— Значит так, ребятушки, — обратился Иван ко всем. — Сотнику ваши помятые рожи и свёрнутые носы видеть не нужно. Так что будете на ломках драться.

— Что, за ремни хвататься? — усмехнулся Гриша.

Это и впрямь было бы не слишком сподручно. Да и форму жалко. Но Иван покачал головой, а потом показал то, что прятал за спиной: шесть широких оранжевых кушаков.

— До пояса раздевайтесь, кушаки повязывайте. Я местечко выбрал, порешите свои проблемы и начнёте служить по чести.

— А сейчас, стало быть, не по чести? — огрызнулся Григорий.

Фёдор закатил глаза. Я даже не знал, как мне осадить товарища. Но Терентьев только улыбнулся:

— А сейчас у вас, эта… как правильно сотник говорит? Притирка у вас друг к дружке. Так что подраться вам, ребята, нужно, чтобы в походе меня из себя не выводили.

— Ты не сотник, и даже не урядник, — Григорий продолжал лезть в бутылку. — С чего такой гонор? Ладно, твои неженки тебя слушаются, я не из их породы.

— Ты мне за неженку ответишь, — битый ещё вчера Борька плюнул на землю.

— Отвечу, дорогой, — усмехнулся Гриша. — С такой радостью отвечу.

— Хватит, — не выдержал уже я. — Мы драться пришли, а не гавкаться. Почему как только одного возраста парни соберутся, сразу лай. Что, без Гаврилы Семёновича мы вообще не можем порядок навести?

В общем, на казаков упоминание старшего подействовало, даром что иркутские никакого Гаврилы Семёновича и не знали. Мы сбросили верх и принялись опоясываться кушаками. Они были старыми, кое-где оранжевый уже выцвел и превратился в жёлтый. Длиной кушак был метра в три, а шириной — сантиметров сорок, не меньше.

Опоясавшись, мы вышли стенка на стенку. Терентьев указал участок, где должна была проходить «забава»: небольшой островок зелёной травы, метров пять в поперечнике. В руках у Ивана появилась фляжка. Не вынимая папиросы из зубов, казак сделал пару глотков. Потом махнул рукой, выпустил немного дыма из лёгких и сказал:

— Ну, начинайте, чего встали.

Мы сошлись. Григорий схватил за кушак Борьку, а мы с Федей разобрали оставшихся. Мне достался противник крепкий — широченный в плечах детина. Я едва ли секунду мог устоять на месте, а потом он начал двигать меня вперёд, как старый шкаф. Я упёрся, но толку не было. Противник оказался куда сильнее, чем я ожидал.

Я чуть сместился в сторону, толкнул казака плечом, но толку не было — тот лишь злобно оскалился в какой-то гадкой пародии на улыбку. Тогда я попытался сделать подсечку, но это было не так-то просто. Казак протащил меня ещё полметра. Я напрягся, сжал зубы, попытался давануть в ответ. Без толку. Оставался последний козырь.

Отпускать захват на кушаке было запрещено. Но правила не мешали использовать физику и ноги. Я дождался, пока детина снова навалится на меня всем своим огромным весом, пытаясь завалить назад.

Затем я резко выдохнул, подсел прямо под его центр тяжести, не распуская рук на поясе. Одно мгновение, и я упёрся правой стопой во внутреннюю часть его голени, делая классический зацеп. А затем, используя его же собственную инерцию, рванул кушак на себя и вбок.

Крепыш взмахнул ногами и приземлился прямо на траву с глухим стуком, выбившим из казака дух. Я удержался на ногах, всё ещё крепко сжимая его кушак. Спину уже отпускало — значит, не сорвал.

К тому времени Фёдор и Григорий тоже вытолкали своих противников за пределы зелёного пятачка. Терентьев хлопнул в ладоши:

— Ну, молодцы, казаки. Красиво вышло.

— Благодарю, — усмехнулся Григорий.

— Одевайтесь, — кивнул ему Иван. — Завтра смотр у сотника и вперёд. Дальше на восток.

Иркутские, тяжело дыша и держась за бока, отошли от нас подальше и принялись одеваться. Я какое-то время просто приводил в порядок дыхание.

Мой поверженный противник, кряхтя, поднялся с земли и побрёл к своей брошенной на траву форме. Он поднял чекмень, стряхнул с него пыль… И тут из внутреннего кармана его помятой одежды на землю со стуком выпала какая-то вещица.

Казак быстро нагнулся и спрятал её, но мне хватило одного взгляда. По спине пробежал дрожь. Это была небольшая костяная фигурка. Очень похожая на одну из тех, что ещё вчера болтались на шее у безумца Крытина.

Я медленно поднял глаза. Иркутский казак замер, встретившись со мной взглядом.

Глава 16

Я подошёл к детине из Иркутска. Тот как раз натягивал чекмень, пытаясь сделать вид, будто ничего и не случилось.

— Слухай, братец, — окликнул я его вполголоса, чтобы не привлекать внимания остальных. — Погоди-ка.

Он замер на мгновение, а потом внимательно поглядел на меня.

— Чего тебе? — спросил он хрипло.

— Вещица твоя, что из кармана выпала, — я кивнул на его чекмень. — Где раздобыл?

— Тебе-то что за дело? — огрызнулся казак.

Рядом возник Терентьев. Он слышал наш разговор и теперь смотрел на сослуживца тяжёлым взглядом.

— Петь, — негромко сказал Иван. — Отвечай, если спрашивают. Если драка вас друзьями не сделает, на шашках биться заставлю.

Пётр зло сплюнул, но руку в карман запустил и вытащил фигурку. Это была костяная поделка в форме человечка, но с маленькими чёрными камушками в глазницах.

— Да выиграл я её, — буркнул Пётр. — В карты.

— Где, братец? — без нажима спросил я.

— Да здесь же, в Чите, позавчерась. В питейном доме.

— А не подскажешь, у кого?

— Да чтоб я вспомнил, ага. Я сперва выигрывал, а потом этот… ну, который фигурку поставил, он меня угостить предложил. За хорошую игру, говорит. Ну, я выпил, а дальше… как в тумане. Ядрёное пойло, видать, заказал.

Терентьев перевёл взгляд с Петра на меня, но вмешиваться дальше в разговор не стал. Заложил большие пальцы за ремень и слушал.

— Кто угощал-то? — продолжал я. — Из наших, из казаков?

— Говорю же, хоть убей не вспомню! Проснулся уже в казарме, ну, слава Богу, хоть голова не трещала.

— И играл ты с ним же? Это точно помнишь? — спросил я.

— Да, это помню, — пожал плечами Борька. — Сначала трезвым играл, выигрывал. А потом…

Терентьев переглянулся со мной, потом кивнул Петру:

— Иди давай. И про разговор этот — молчок. Понял?

Казак кивнул и быстро зашагал к своим, даже не оглянувшись. Тогда Терентьев качнул головой, поскрёб шею и спросил:

— Что стряслось, парень, и что там за дела с этой костяшкой? Сотник сказал приглядеться к тебе, раз ты со штабс-капитаном отираешься. Потом мне доложили, что вы мальца какого-то спасли. Утром кого-то за городом хоронили. Не хочешь поделиться?

— Если его благородие велит, с радостью поделюсь, — глядя прямо в глаза Терентьеву, ответил я. — А пока не велел, ты уж не серчай.

Терентьев помрачнел, но расспрашивать дальше не стал.

— Ты ж понимаешь, что и я должен буду перед Травиным отчитаться и всё рассказать?

— Понимаю, Иван. Даст Бог, они там между собой всё и обсудят, и дела читинские в Чите и останутся.

— Ну, дай Бог, — Иван подал мне руку.

Мы обменялись рукопожатиями. Когда иркутские отошли подальше, я вернулся к Григорию и Фёдору. Гриша наблюдал за нами на протяжении всего разговора и теперь хмуро глядел в спины удаляющихся казаков.

— Что вообще происходит? — спросил Фёдор.

Мы с Гришкой переглянулись.

— Ну, точно не Федя, — ответил я на немой вопрос Григория.

Тот кивнул. И впрямь, коренастый и крепкий Фёдор всегда был у нас на виду. Тогда мы с Гришей быстро пересказали товарищу всю историю с оленьими тушами, пропавшими людьми и бесноватым стариком Крытиным.

Федька нас выслушал, перекрестился разок, а потом спросил:

— И что это, получается, ваш помещик фигурку эту проиграл?

— Скорее, подкинул, — задумчиво протянул я. — Он же верил во всю эту ахинею, может, хотел порчу навести. Меня другое заботит. Во-первых, что, если это не Крытин был, а подельник его? А во-вторых, почему Пётр не помнит ничего?

— По первому ничего не скажу. А по второму — сразу ясно, что негодяй казачка опоил, — усмехнулся Григорий невесело.

Я вытащил из кармана костяной нож, который ещё в начале нашего пути снял с тела убитого тунгуса. Вроде бы тоже ритуальная штуковина, но совсем не такая жуткая. Я покачал головой и протянул оружие ребятам. Федя провёл по ножу пальцем, потом глянул на меня и сказал:

— Ты ж среди нас чаще других с местными общался. Вот узоры эти, они… колдовские?

— Да вроде просто тунгусские, — я не был уверен, что парни поймут слово «декоративные». — Может быть, и ритуальные, чёрт его знает.

Мы помолчали. Солнце поднялось выше, обещая тёплый день.

— Ладно, — подвёл я черту. — Как там Алексей Алексеевич говорил: пока знаем мало, голову не забиваем. Смотрим, слушаем да на ус мотаем.

Гулять, конечно, мы не стали. Не до того было. Сходили в баню и в церковь, выспались потом хорошенько. Утром отправились на смотр, где стояли уже плечом к плечу с иркутскими и читинскими казаками.

Всего нас набралось человек двести. Не самый грозный отряд, но с большинством опасностей на пути мы бы точно справились. Да и в задачи наши не входило всех по дороге в капусту рубить.

Травин объяснил, что пока на наш счёт были сомнения. Генерал-губернатор планирует спуск по Амуру и сейчас готовит баржи, корабли и солдат. Если немного подождать, то мы могли бы отправиться с ними и высадиться заранее, рядом с руинами Албазино. Вот только время идёт. Богдойцы наши земли считают своими, пусть почти и не живут там. Так что, как бы самому Травину ни хотелось отправиться с Муравьёвым, ждать было опасно.

Сотник оглядел нас всех, а потом сказал:

— Ну чего встали, казаки? В круг давайте. Такое решение надо всем миром принимать!

Вообще, казачий круг в Забайкалье — штука редкая. Атамана мы обычно слушаемся, кругом только нового выбираем. Да и то, когда дело в родной станице происходит. В походах наши казаки куда ближе к обычным солдатам. Всё строго. Но Травин явно хотел сплотить несколько отрядов из разных полков вокруг себя. И следование давней традиции наших предков подходило для этого отлично.

Казаки сформировали круг. Сотник вышел в центр, снял фуражку — единственную с козырьком.

— Что я думаю, казаки, я уже сказал. Муравьёва ждать ещё неделю, потом с большим войском идти до Амура и там — на баржах. Сам он потом и вовсе морем двинется до Камчатки. Англичане на неё как раз слюну пускают, как голодные собаки. Сердцем я хочу с ребятами дальше идти. В императорском наказе сказано землю по берегу Амура столбить, и чем скорее мы доберёмся, тем лучше. А вы что думаете, казаки?

Он надел фуражку и отошёл в сторону. Казаки переглядывались. Через минуту вышел Иван из иркутских. Он также снял фуражку перед тем, как заговорить.

— Я что думаю… Богдойцы сейчас слабые, вот что скажу. Пусть сами себя «империей» называют, но проблем у них немерено. Слыхал я, что и от англичан терпят, и от соседей, и между собой сладить не могут. Даже если они какие-то земли по Амуру себе заберут, мы их всё равно потом выгнать сможем. А вот англичане и французы — другое дело. И если эти псы на наши порты на Камчатке зарятся, то и нам нужно весь путь с генерал-губернатором пройти. И вместе с нашими на Камчатку плыть, воевать там по чести. Мы же казаки, наше дело — с оружием в руках в первых рядах стоять!

Он надел фуражку. Большая часть иркутских закричала: «Любо!». Мы так почти не говорим, и я только покачал головой. Слово это было скорее данью традиции, которую мы пытались сохранить несмотря ни на что. Но поддержки иркутских было мало. Иван вернулся в строй, и в центр круга вышел наш фельдшер Артамонов.

— Императорский наказ мы не нарушим, — сказал он. — Каждому надо на своём месте быть и делать то, что у него лучше получается. Мы в седле, почитай, родились, а много мы в седле на Камчатке сделаем? Там морские битвы будут, может, на берегу какая заварушка, но казак — он степной воин. Да, англичане куда страшнее богдойцев, и их бить почётнее. Но мы же не за славу служим, казаки, а по долгу! Застолбим земли, прогоним богдойцев, пустим поселенцев. И как свой долг выполним — даст Бог, пошлют нас и на Камчатку.

Фельдшер надел фуражку, закончив говорить. Тут уже большая часть казаков ответила: «Любо!». Травин удовлетворённо кивнул.

Я тут понял, как ловко он всё провернул. Вопроса о том, чтобы просто ждать Муравьёва, никто не поднял. Ну, кроме самого Травина. А потом вышел его, судя по всему, доверенный казак и увёл разговор в совсем другое русло. Конечно, далеко не всем хотелось на Камчатку. Ивана поддержали, но умеренно. Мысль о том, чтобы выждать неделю и ехать вместе с генерал-губернатором, просто затерялась.

— Иркутские хотели Травина продавить, чтобы вместе с Муравьёвым ехать, — шепнул я стоящему рядом Григорию.

Тот кивнул.

Получалось складно. Теперь, даже если кто-то из казаков и начал бы роптать, решение, принятое на круге, свято. А сам Травин поставил себя как «отца солдатам», готового выслушать и поддержать. При этом он не потерял ни крупицы авторитета. Круг был закончен, мы отправились седлать лошадей.

Я оседлал Буряточку, проверил вещи — ничего ли не забыл. Осторожно переложил поваренную книгу в седельную сумку. Мы отправились в путь.

Наш отряд в две сотни человек уже выглядел серьёзной угрозой для любых возможных неприятностей. Дикие звери сторонились, лихие люди не решались связываться. Травин объяснил, что на Шилкинском заводе уже готовится флотилия для сплава Муравьёва. Там же и мы сможем добыть баржу. По примерным расчётам, в пути мы должны были провести дней двадцать.

Первая неделя прошла совсем без приключений. Казаки даже заскучать успели. Мы с Григорием временами вспоминали оставшегося в Чите штабс-капитана. Я также беспокоился, что могут начаться конфликты с иркутскими казаками, но, по счастью, всё обошлось.

Путешествие превратилось в рутину. Всё те же стоянки, дозоры, разъезды для разведки. Меня всё-таки назначили сотенным кашеваром, так что готовил я и для наших, и для читинских. У иркутских, оказывается, за котлом стоял Иван Терентьев!

Мне приходилось всё время отводить глаза от огня. Со временем это стало получаться так ловко, что я уже не переживал. Случайно волшебная искра в варево у меня бы уже не попала.

К концу первой недели путешествия начались дожди. Сперва решили, что покапает день и перестанет. Но чем дальше на восток мы шли, тем хуже становилось. Лагерь ставить было всё сложнее. Холмы и площадки хоть с каким-то дренажным уклоном, чтобы вода стекала мимо лагеря, встречались далеко не всегда. Повезло только, что у Травина с собой был запас хорошего брезента, который мы натягивали между деревьев и сооружали нехитрые навесы.

Реки стали разливаться, в какой-то момент вода почти дошла до того, что мы по доброте душевной называли дорогой. На десятый день дождь перешёл в ливень. Казаки хотя бы не болели и носом не шмыгали. Но сдавалось мне, что это только пока.

— Мить, ну раз ты так с бурятами якшаешься, может, спляшешь с бубном, дождь отзовёшь? — попытался пошутить на десятый день Фёдор.

Я только вздохнул и отмахнулся. Но Фёдор, наверное, говорил слишком громко, потому что сразу же привлёк внимание Травина.

— Эй, ребята весёлые! Я как раз думаю, кого в разъезд пустить.

— Да это мы запросто, господин сотник, — улыбнулся Фёдор.

— Давно пора размяться, — кивнул я.

Травин улыбнулся и жестом указал нам направление.

— Далеко не отъезжайте, — сказал он напоследок. — Вёрст три-четыре, если скучно. Смотрите, как вода разливается, и нет ли где опасных холмов. Нам ещё под сель попасть не хватало.

Мы с Фёдором кивнули, накинули шинели да отправились в путь. Дорогу уже размыло, так что лошадки печально шлёпали копытами по грязи. Хотя бы не проваливались. Свернуть, в общем-то, было некуда — размыло почти всё, насколько хватало глаз. Обоз с припасами завтра пройдёт — и слава Богу. Фёдор отъехал метров на сто в сторону, пытаясь найти хоть сколько-нибудь сухой участок.

Дождь в степи — штука премерзкая. Высоких деревьев, под которыми можно было укрыться, не было совсем. К тому же, если налетал чёртов ветер, воду он заливал прямо за шиворот.

Мы проехали первую версту и добрались до невысоких сопок. Они слиплись одна с другой, выстроившись три в ряд. В самой маленькой было, может быть, метров пятьдесят в высоту. Самая большая высилась на добрых сто метров от земли. Склоны сопок были пологими, и водяные потоки весело стремились с них прямо на «дорогу».

— Надо бы их обогнуть, — вздохнул я. — Лагерь на такой не поставить, лошадок не завести. А если и впрямь сель пойдёт…

— Ну, мимо мы поедем уже утром… может, и дождь закончится?

— На Бога надейся, Федя, а сам не плошай.

Мы начали искать, как обогнуть сопки и не переломать лошадкам ноги. Левее было нельзя — река уже почти подступила к «дороге». Поехали правее, в бесконечную степь.

Лошадок послали вперёд осторожно, не спеша. Затянутое тучами небо всё равно пропускало свет луны, но от этого было не легче. Фёдор наконец запалил фонарь. Мы проехали ещё немного, когда я скорее почувствовал, чем услышал опасность.

— Федя, — успел сказать я и выхватил револьвер.

Только через мгновение до моих ушей донёсся ужасный рёв. В первую секунду я был уверен, что это дикие звери — оголодавшие степные волки или какой-нибудь забравшийся слишком далеко в степи медведь. Но в следующую секунду я понял, что это ревели сами холмы.

— Накаркали, — вздохнул Фёдор.

Мы поспешили прочь, и я успел бросить всего один взгляд на сопки. За спиной всё нарастал и нарастал рёв. Поток грязи, камней и мелких степных деревьев катился прямо на дорогу. Мы были в относительной безопасности, но вот завтра точно нужно будет искать другой путь.

Я повёл лошадку дальше, в обход. Через минуту или около того грохот и рёв со стороны сопок уже стал привычным. Мы с Федей даже улыбнулись друг другу. Проехали ещё метров двадцать, всё равно стараясь не приближаться к сопкам слишком близко. Шансы на то, что селевой поток где-то изменит направление или вообще разделится, были невысоки. Но они были, а жизнь у нас одна.

И как в воду глядели. Сопки продолжали рокотать, и в какой-то момент с самой большой из них тоже хлынул поток грязи и земли. Тут уже мы оказались в прямой опасности, потому как покатилось всё это богатство природы прямо на нас!

Первой пришедшей в голову идеей было подстегнуть Буряточку, но я не поддался инстинкту и страху перед стихией. Повреди лошадь ногу — и меня уже ничто не спасёт. А в такой грязи, да ещё и ночью, напуганное животное могло убиться на ровном месте.

Так что мы с Федей поспешили убраться подальше. Я послал Буряточку вперёд рысью, Федька рискнул и перешёл на иноходь. За нашими спинами раздался оглушительный, ревущий грохот. А потом я словно спиной почувствовал подступающий поток.

Хватило разок оглянуться, чтобы понять — дела у нас плохи! Грязевой поток катился за нами куда быстрее, чем я мог ожидать. А хуже всего было то, что сель катила не узкой струйкой! Это был широкий поток, и просто повернуть в сторону да убраться с его пути мы бы уже не успели!

— Смотри! — успел крикнуть я, указывая Феде на небольшой холмик метрах в сорока от нас.

Секунду мне казалось, что казак просто не разобрал моих слов. Грохот вокруг стоял невероятный.

— Не поспеем! — рыкнул мой приятель, но всё равно направил свою лошадь туда.

Буряточка зацепилась за что-то ногой, взбрыкнула. Я прижался грудью к её шее, начал шептать что-то ласковое и гладить. Вряд ли она услышала хоть слово. Сель за нами рокотала, подступая всё ближе.

Буряточка выпуталась и поспешила вперёд. Я отставал от Феди метров на пять. В какой-то момент он не выдержал и всё-таки пустил свою лошадь галопом. Я покачал головой, но перешёл на иноходь. Сель преследовала нас по пятам, но и расстояние до холма сокращалось. Тридцать метров, двадцать, десять… Федя почти добрался, а потом его лошадь запнулась и полетела мордой в грязь.

Казак успел вскрикнуть, и, слава Богу, хотя бы не завалился набок. Он вылетел из седла вперёд — прямо как в кино, когда машины сталкиваются и непристёгнутый водитель вылетает через лобовое стекло. Фонарь быстро утонул в грязи.

С трудом сдержав порыв поспешить к другу на помощь, я снова оглянулся назад. Селевой поток в высоту был метра три, если не больше, и он приближался. Я чуть развернул плечи и колени в сторону Федьки, мягко и плавно натянул левый повод. Буряточка изменила направление так, чтобы в случае чего я успел подхватить казака.

Его лошадь поднялась на ноги раньше, как раз тогда, когда я проезжал мимо. Помня о том, как важен для казака его конь, я схватил её поводья и потащил за собой. Слава Богу, лошадка ничего себе не сломала. Она не упиралась, а послушно двинулась иноходью в сторону своего хозяина. Вот только Федька лежал без движения.

Я спешился рядом с ним и послал лошадей вперёд на холм. Те не стали упрямиться — благо, холм был не особенно крутой. Фёдор лежал лицом в грязи, фуражка слетела, а голова его была липкой от крови. Как будто проблем было мало, сверкнула молния.

Она осветила почти скрытый водой и грязью камень, в который бедолага влетел. Я подхватил друга на плечо. Жив ли он, дышит ли — дело десятое. Оставлю Федю под селем — точно никогда не узнаю.

Лошади взбирались на холм, я следовал за ними. С взрослым мужчиной на плече делать это было не так легко. И всё же я старался подниматься вверх как можно быстрее. Цеплялся за деревца и выглядевшие надёжными камни. С ногами только старался быть осторожнее. Если рука сорвётся — не страшно. Если какой камушек выскочит из-под ноги — пропадём вместе с Федькой.

Сель ударила в холм как раз тогда, когда я добрался до вершины. Лошади беспокоились, но ждали своих хозяев. Я упал спиной на мокрую траву. Та с чавканьем разошлась в стороны, и я сантиметров на пять погрузился в грязную землю. Но самое страшное было позади. Сель разделилась и пошла себе дальше.

Времени прохлаждаться у меня всё равно не было. Перевернув Федю на спину, я проверил его пульс. Пытаться услышать дыхание в таком грохоте всё равно было бесполезно. Казак был жив, и пульс отчётливо прощупывался. Тогда я принялся счищать грязь с его лица, потом проверил, не наглотался ли мой друг воды, не застряла ли грязь в носу.

Только убедившись, что дыхательные пути относительно чисты, я принялся бить его по щекам. Очень не хотелось трясти его слишком сильно — если у парня сотрясение или что ещё хуже, это точно не поможет. На третий удар казак судорожно закашлялся, выплёвывая грязную воду, и открыл глаза.

— А я думал, ты помер, — усмехнулся я. — Хотел уже лошадь твою съесть.

Лошадка обиженно заржала, словно понимала меня.

— Голова трещит…

— Ясное дело, ты ж ей прямо в камень влетел.

— Ох, — Фёдор сел и огляделся.

Дождь даже не думал заканчиваться. Я поднял с земли камень и бросил его в грязь. Сель тут же поглотила его.

— Надо утра ждать, пока хоть немножко не засохнет.

— Наши волноваться будут.

— Ну а что поделаешь? — я пожал плечами. — Давай лучше голову твою непутёвую осмотрю.

Фёдор не стал сопротивляться. Без фонаря было трудно, но я ощупал его голову. Крови было много, но та уже запеклась. Рана оказалась неглубокой. Слава Богу, Фёдор скорее сильно оцарапался, чем действительно повредил череп.

— Голова не кружится?

— Только трещит.

— Тошнит?

— Нет, Мить. В порядке всё.

Я покачал головой. До порядка нам было ещё далеко. Я подошёл к Буряточке и погладил её по боку, затем вытащил из седельной сумки небольшой тент, чтобы укрыть нас от дождя. На холмике было не так уж много растительности, но одно деревце нашлось. Так что навес получился треугольным, со скатом. Вода весело застучала по брезенту.

Федя в это время расчистил небольшую площадку под нашим укрытием. Вряд ли мы бы смогли собрать достаточно сухих деревьев для костра, но казак не сдавался.

— Федь, тут на версту вокруг ни берёзки для бересты, ни хвои. Нам с чего костёр жечь? — всё-таки спросил я.

Фёдор посмотрел на меня и усмехнулся:

— А я смотрю, твои буряты тебя не всем премудростям научили?

— Ты к чему это?

— Просто радуюсь, что ты хоть где-то в простаках остался, — весело заявил мой друг.

Он подошёл к своей лошади и вытащил из седельной сумки несколько заранее заготовленных кусков бересты. Я хмыкнул, похлопал приятеля по спине. И впрямь, о некоторых вещах я даже и не подумал. А он вот готов был! Мне осталось только собрать по холму переломанные деревца — всё, что можно было высушить рядом с костром, когда тот разгорится.

Федя между тем сложил ветки шалашиком, положил в углубление бересту и достал ещё какой-то мусор из своей сумки. Что там было, я не разглядел — но вспыхнуло хорошо. Береста загорелась сразу же, мы сложили мокрые деревца рядом. И по мере того, как они сохли, подкладывали их в костёр.

Я снял с Буряточки котелок и набрал в него дождевой воды.

— Что готовить собрался? — с интересом спросил Федя.

— А что у тебя есть? — я почесал затылок. Сам я особенно много припасов в разъезд не брал.

— Ох, я ж саламату с собой взял! Можем её и сварить, — нашёлся Фёдор.

— Нашу или бурятскую?

— Опять ты со своими рецептами бурятскими! Нашу, конечно, на гречке прожаренной.

— Доберёмся до завода — я тебя настоящей саламатой угощу, на сметане.

— Нужно попросить Травина, чтобы он запретил тебе с бурятами общаться. Совсем от казака ничего не осталось, саламату на сметане готовить вздумал.

— Да вкусная она, Федь, вкусная! — ответил я, потирая руки в предвкушении.

Саламата — это не столько походное блюдо, сколько заготовка. Саму саламату готовили дома, прожаривали муку или зерно. Потом заливали кипятком, варили и ставили в печь. Можно было есть сразу, а можно было дождаться, пока засохнет, и взять с собой в поход. Так что мы просто бросили в котелок несколько кусков «пайка», заготовленного Фёдором. Я вытащил из своей походной сумки кусок сала, нарубил его и бросил туда же. Овощей я с собой не брал, но нашлись сухари. Они тоже отправились в котелок.

Подумав немного, я уселся возле костра. Сопки наконец замолчали. Сель сошла, и утром можно было бы отправляться назад. Я вздохнул, отвернувшись от костра. Был, конечно, соблазн рискнуть. Но рисковать собой — это одно, а ставить эксперименты на друге — совсем другое.

А потом я услышал рёв. Уже настоящий, животный. Кажется, постоянные дожди всё-таки выгнали к нам медведя.

Глава 17

Лошади беспокойно заржали. Я выхватил револьвер и подбежал к краю холма, откуда доносился рёв. Пришлось покинуть нехитрое убежище и выйти из-под тента. Я только согрелся, а одежда только-только начала высыхать у костра. А теперь холодные капли снова ударили мне в лицо.

— Федя! — крикнул я. — Придержи лошадок, успокой их!

Казак ничего не ответил и сразу же бросился к лошадям. Он схватил их за уздцы, подвёл поближе к себе, начал гладить и что-то ласково шептать. Я же вглядывался в ночную темноту.

Дождь только усиливался. Словно нам было мало проблем, поднялся ветер. Я практически ничего не видел. Рёв раздался снова, на этот раз ближе и правее. Я сделал шаг по направлению к звуку. Моя нога заскользила на грязной траве, и я с мягким шлепком упал на мокрую землю.

— Живой⁈ — донёсся до меня обеспокоенный Федин голос.

— Пока что! — ответил я, стараясь подняться на ноги.

Я чуть съехал с холма, оказавшись в опасной близости от раскинувшегося вокруг грязевого озера. Метрах в десяти от меня кто-то тихо и зло рыкнул. В темноте я различил медвежий силуэт. Зверь спокойно прогуливался по селевому потоку, несмотря на свой огромный вес. Я знал, что эта туша может весить под полтонны, если не больше. Но он каким-то образом находил участки земли, сквозь которые не проваливался вниз.

Стрелять в него было не слишком разумным решением — только разозлю косолапого. Но человеческого языка медведь бы тоже не разобрал. Поэтому я осторожно вернулся назад к лошадям.

— Медведь? — устало спросил Федя.

— Ага. А что, ты тоже надеялся, что суслик рычать научился? — подмигнул я товарищу, вынимая из седельной сумки остатки сала.

— Да, была мысль, — невозмутимо ответил казак.

— Боюсь, ужина у нас сегодня не будет.

Федька кивнул. Я снял саламату с огня, бросил туда остатки сала. Пахло вкусно, но жизнь была дороже. Взяв котелок, я вернулся к краю холма.

Медведь приближался, но медленно и осторожно. Я тоже сделал шаг ему навстречу. Зверь остановился. Бросать котелок в животное было точно плохой идеей — ещё решит, что я пытаюсь на него напасть. Поэтому мне пришлось рискнуть и начать спуск с холма.

Очень скоро я добрался до места, где грязевое озеро обняло наше укрытие. Сделал осторожный шаг на застывающую массу — провалился всего лишь по щиколотку. Идти прямо навстречу медведю тоже не хотелось, так что я начал осторожно обходить его. Зверь поворачивал морду следом за мной. Когда между нами оставалось метров десять, а медведь находился ровно между мной и холмом, я решился.

Поставил котелок на землю, если её можно было так назвать.

— Давай, косолапый, ты же на запах пришёл? — ласково сказал я.

Медведь тихо рыкнул, как будто понял меня, и начал приближаться. Разумеется, я принялся отдаляться от хищника. В какой-то момент, самый опасный, мы прошли метрах в трёх друг от друга. Я прекрасно понимал, что если зверь кинется, шансов у меня немного. С другой стороны, медведи — пугающе быстрые ребята для своего веса. Меня бы и десять метров форы не слишком спасли.

К счастью, зверя куда сильнее интересовала саламата. Я вернулся на холм, а медведь набросился на котелок. Федя с грустью жевал оставшийся сухарь.

— Говорю тебе, на заводе новой сварю, на сметане, — улыбнулся я.

— Не хочу я на сметане, — поёжился казак.

— Я сель проверил. Идти вроде можно. Рискнём?

— Всяко лучше, чем с медведем под боком спать ложиться, — кивнул Фёдор.

— Сытым медведем, — поправил я друга.

Вскоре мы взяли лошадок под уздцы и начали осторожно спускаться вниз так, чтобы холм отделял нас от медведя. Раз или два наши ноги утопали почти по колено. Тогда второй помогал первому вылезти, и опасный участок обходили.

Особенно важно было, чтобы мы с Федей шли первыми, проверяя дорогу. Лошадь с её весом и меньшей площадью опоры — то есть копыта — увязла бы напрочь. Рисковать так мы не могли. Очень осторожно, потратив на это добрых минут пятнадцать, мы спустились на дорогу.

— Три версты мы так и не проскакали, — вздохнул я.

— И обходной путь не нашли, — согласился Федя. — Телега, думаешь, проедет?

— Утром видно будет. Если дождь кончится, должна…

Федя кивнул. Мы бросили ещё один взгляд на сползшие друг на друга сопки, на едва не погребённый под селевым потоком холм. Зрелище в темноте было особенно печальным: как будто разгневанный языческий божок махнул пару раз кулаком, пытаясь разровнять ландшафт.

— Возвращаемся или едем дальше? — спросил меня Фёдор.

— Возвращаемся, — подумав пару секунд, решил я. — Живы, и хорошо. От добра добра не ищут.

Мы двинулись по окончательно размытой дороге в сторону лагеря. Вернулись скоро и без приключений. Я быстро доложил Травину о сошедшем селе и о том, что, если к утру дождь не прекратится, проехать будет весьма проблематично. Сотник поблагодарил нас и отправил спать.

С рассветом в разъезд должны были отправиться другие казаки, чтобы проверить дорогу. Мы же с Федькой пошли спать. Ночью снилась какая-то муть: пещеры, кости и дряхлый старик, танцующий среди этих костей.

Проснулся я уставшим и замученным. Дождь наконец прекратился, и выглянуло солнышко. Пока собирали лагерь, пока ждали возвращения разъезда, успел хоть немного прийти в себя. Надеялся улучить момент и приготовить что-нибудь, но всё время был нужен ребятам.

В итоге едва перекусил хлебом с кусочком вяленой рыбы. Рыбой угостил Иван Терентьев. Мои личные запасы продовольствия подходили к концу. Оставались только те, что я брал в готовку на всех, а это был неприкосновенный запас, который я трогать не стал.

Разъезд вернулся и доложил: сель за утро укрепился, ехать можно без опаски, сами на конях проскакали туда-сюда. Эта новость обрадовала казаков, и мы снова пустились в путь. Я даже смог подобрать оставленный медведем котелок. Теперь на нём красовались следы зубов.

Дождь заряжал ещё несколько раз, но, к счастью, уже не был затяжным. Как минимум, мы всегда успевали высохнуть, прежде чем намокнуть снова. Шли дни похода, приключений не было. Холмы сменились предгорьями. Да и саму гору Екатеринку стало видно довольно скоро. Она и стала нашим новым ориентиром.

Когда до Шилкинского завода оставался всего день пути, уже вечером ко мне подошёл фельдшер Артамонов.

— Дмитрий, — услышал я его тихий голос. — Дело к тебе есть.

Уже вечерело, и в отсветах первых костров лицо Артамонова казалось каким-то бледным, чуть ли не призрачным.

— Что-то стряслось? — спросил я.

— Пойдём-ка к дальнему костерку, — кивнул Артамонов в сторону.

Я поднялся, накинул шинель и пошёл за ним. У огня, присев на корточки, нас уже ждал Григорий. Он глянул на меня с немым вопросом: мол, что происходит-то? Я только развёл руками.

— Гриша тоже нужен? — спросил я фельдшера.

— Тоже. Слушайте сюда, ребята, дело серьёзное и ответственное. Я отъезжал из Читы к бурятским улусам, и местные мне про одно место рассказывали. Есть прямо в пещерах, что в Екатеринке, старое тунгусское капище. Говорят, там сам Дэвэлчан лежит. И будто бы в последнее время туда кто-то наведывался.

Что-то не складывалось в этой истории. Дэвэлчан был героем тунгусского нимнгакана — эпической песни, которую сказители передавали из уст в уста. Я плохо помнил её содержимое, но знал, что тунгусы своих мёртвых в пещерах не хоронили. Наоборот, умерших они оставляли в открытых гробах, которые ставили на деревянные подпорки.

— Кто наведывается? — прервав мои размышления, спросил Григорий.

— Сдаётся мне, что ваш душегуб. Он же по всему Забайкалью бродил. Если у него сообщники были, могли там встречаться или прятаться. Не помешало бы вам, казаки, это разведать.

Я переглянулся с Гришей.

— А вы вообще откуда знаете про душегуба? — спросил я осторожно. — И почему нас позвали?

— Штабс-капитан мне много чего рассказывал, — усмехнулся Артамонов. — Я с самого начала был осведомлён, но вы же знаете Алексея Алексеевича. Тайна на тайне, и в каждом рукаве свои карты.

Я кивнул. И правда, фельдшер всегда был при Алексее Алексеевиче. А потом, ближе к Чите, словно пропал куда-то. У нас не было времени размышлять над этим, своих дел было невпроворот. И казалось логичным, что штабс-капитан послал его в улусы узнавать про маньяка, пока мы ловили его в Чите.

— И что предлагаете? — спросил Григорий.

— Говорю, седлайте лошадей и отыщите капище, — просто ответил Артамонов. — Я Травину скажу, что вы в разведку пошли по моему совету. Если на капище будут какие следы большой группы людей, значит, у душегуба сообщников было много. Может, ещё чего разузнаете.

С этими словами фельдшер достал из-за пазухи старую потёртую флягу и протянул её мне.

— Это настойка, — Артамонов подмигнул. — Я сам варил и настаивал, ещё в Чите. Должна от дурного воздуха пещерного помочь. Трупные газы там или ещё какая дрянь. Выпейте сейчас, чтоб подействовало.

Он откупорил флягу и протянул сначала мне. Я понюхал: противно пахло травами и спиртом. Сделав глоток, передал Григорию. Тот тоже хлебнул и поморщился.

— Добро, — кивнул фельдшер, пряча флягу. — Теперь дух переведёте, и в путь. К утру, даст Бог, вернётесь.

Мы отыскали Буряточку и Монголика, быстро влезли в сёдла. Я выпросил в обозе пару фонарей, честно пообещав заплатить за них в случае утери. Обозом сейчас заведовал кто-то из иркутских, и, слава Богу, он ещё не спал. Взяли мы с собой и сухарей, на всякий случай.

Я прикинул, что раз едем искать пещеру, то путь наш лежит в сторону гор. А для такого случая у меня и рецептик есть. Так что я взял ещё прессованный чай, сахар, муку, масло. Но самым лучшим, что мне удалось купить у заспанного иркутского казака, был каймак!

Тот каймак, что можно было найти в магазине в мои дни — скорее специфичная намазка для бутербродов. Настоящий же каймак, который делается в домашних условиях, бывает молодым и старым. Молодой нужен как раз для того, чтобы на хлеб мазать. Старый же, твёрдый, почти жёлтого цвета, отлеживается в прохладе пару месяцев, а потом и хранится дольше.

Сам же каймак представляет собой снятую с топлёного молока пенку. Чем дольше он хранится в правильных условиях, тем кислее и солоноватее становится.

Уже отъехав на приличное расстояние от лагеря, я придержал Буряточку и огляделся. Екатеринка темнела впереди, закрывая полнеба.

— Ну и где искать? — спросил Григорий, подъезжая ближе. — Артамонов только про Екатеринку сказал, а гора большая.

— Затем тебя и взял, — хмыкнул я. — Ты глазастый, примечай, где склон не так лежит.

Мы поехали дальше, вглядываясь в каменистые склоны. Луна светила ярко, но толку от этого было мало.

— Я вот что вспомнил, — сказал я, стараясь припомнить крупицы школьной программы. — Пещеры чаще всего по трещинам образуются. Значит, надо искать место, где порода будто расколота или где один слой относительно другого сдвинут. Такие места на склоне часто уступами выглядят, будто кто-то ступеньку вырубил.

Григорий молча покивал пару раз. Потом вдруг натянул поводья.

— Погоди. Вон там, — он показал рукой на крутой склон, поросший редким кустарником. — Видишь, как будто терраска? Как кусок скалы осел, и над ним навес.

Я пригляделся, но не заметил ни черта. А Григорий уже спешился и пошёл в ту сторону, ведя Монголика в поводу.

— Гриш, ты куда?

— Проверить надо, — бросил он, не оборачиваясь. — Склон там положе, и порода будто перемята. Если вода тут ходы точила, вход где-то в таком месте и должен быть.

Я вздохнул, спешился и повёл Буряточку следом. Подъём и впрямь оказался не крутым, но каменистым. Лошади ступали осторожно, то и дело всхрапывали. Минут через десять мы добрались до места, что приметил Григорий.

За кустами багульника, почти скрытая нависающим уступом, чернела расщелина. Узкая, не больше полутора метров в ширину, но достаточно высокая, чтобы человек мог войти без пригибания. Края её были неровными, словно известняк здесь когда-то раскололся, а потом вода и ветер довершили дело.

— Гриша, — выдохнул я. — Ты глянь.

Он уже стоял у входа. Достал фонарь, чиркнул огнивом. Свет выхватил каменные стены, уходящие вглубь.

— Вроде она, — сказал он негромко.

— Знаешь что, не торопись. Давай чайку выпьем.

— Ты с ума сошёл? — изумился Гришка.

— Помнишь, как Алексей Алексеевич наш из окна вывалился, а потом вы с ним молодецкой грудью по пуле поймали? И ничего, ходили потом, прыгали? — напомнил я.

— Это всё сливан твой, — понял Григорий. — Ты всё-таки колдун…

В этот раз чай мы приготовили быстро, стараясь не привлекать лишнего внимания и укрыв слабый огонь за камнями. Я растолок чай в котелке, пока Гриша разводил костер. Найти ручеёк в предгорье и вовсе труда не составило. Потом я ссыпал чай в деревянную миску, поставил на огонь котелок и высыпал туда муку.

Только после того как мука обжарилась до плотных комочков, я засыпал чай. Залили воду, бросили внутрь каймак. Он начал растворяться в кипятке, насыщая чай своим чуть кислым молочным ароматом. Я провалился в видение с танцующей шаманкой всего на пару мгновений, но и этого хватило.

Мука в походном варианте заменила нам сытную основу блюда. Вместо взбитого молока был каймак. Я попробовал получившийся сливан и добавил маленькую щепотку соли.

Получившийся гуранский чай распили быстро и с удовольствием.

Гриша первым исчез в пещере, а я последовал за ним. Он поднял повыше фонарь и достал шашку, а я вытащил из кобуры револьвер. Я не спелеолог, конечно, но, судя по всему, пещера была естественной. Никаких подпорок под потолком и никаких следов выработки руды или того, что добывали каторжане в этих краях.

Мы прошли по туннелю метров десять, потом он резко завернул в сторону. Нам открылась большая пещера с высоким потолком. В центре её лежали кости. Теперь мы спокойно могли развернуться, так что вдвоём с Гришей подошли поближе, чтобы разглядеть содержимое пещеры. Кости, слава Богу, принадлежали животным. Я точно заметил один большой медвежий череп. Гриша, казалось, был разочарован.

— И разве это капище? — тихо спросил он.

Но эхо всё равно унесло его голос и ударило о стены пещеры. Пещера была пуста. Мы прошли ещё немного вперёд. Тогда нам открылся не просто проход, а скорее узкая расщелина в стене, в метре от пола.

В поперечнике она была не больше полуметра, так что по ней предстояло ползти. Я сразу же вспомнил все те жуткие истории с ютуба про погибших в пещерах спелеологов. У Гриши ютуба не было, так что он спрятал шашку в ножны и сразу же полез вперёд.

— Стой, — сказал я. — Может, хоть верёвками обвяжемся?

— Да, ты прав… давай я обвяжусь, проверю всё. Ты постоишь тут со вторым концом. Если что — вытянешь?

— Нет, так дело не пойдёт. Лучше я первым.

— Не доверяешь? — донёсся до меня смех из дыры.

— У меня тунгусский кинжал. Да и с шаманами и колдунами я имел дело чаще.

— Твоя правда, — вздохнул Григорий.

Он вылез назад. Я убрал револьвер в кобуру и схватился за верёвку. Второй конец вручил товарищу, продвинул фонарь в дыру и полез сам. Тоннель медленно сужался, отчего на моей спине выступил пот.

Застрять и помереть так бесславно совсем не улыбалось. Через полминуты случилось именно то, чего я боялся: тоннель начал уходить вниз, причём под очень нехорошим уклоном.

Я перекрестился, а потом полез вниз. Хорошо, что верёвки хватало надолго. Ещё через минуту внизу забрезжил свет. Я мысленно представил себе гору и остановился. Свету было взяться неоткуда. Мы же не в фантастике про подземные цивилизации!

Собравшись с духом, я продолжил спуск. Очень скоро подо мной раскинулась новая пещера.

До пола было метра три, и падать головой вниз всё равно было страшно. Я не хотел проверять эффект от волшебного чая в настолько экстремальных условиях. А если при ударе головой о камни черепушка разом расколется или позвонки сместятся?

Развернуться в узком тоннеле было сложно, так что я решил сперва осмотреться.

Свет, озадачивший меня, исходил от нескольких фонарей, стоящих на полу. Фонари образовывали круг, в центре которого лежал скелет. В этот раз — человеческий.

Я сумел извернуться так, чтобы спускаться ногами вниз. Начал осторожно спускаться по верёвке.

— Ты! — донеслось до меня эхо голоса Григория.

А потом раздались выстрелы. Один, второй. Что-то с грохотом ударилось о камень. Тоннель, с одной стороны, прекрасно доносил до меня звуки, а с другой — чудовищно их отражал. Я попытался развернуться, чтобы полезть обратно на помощь товарищу. Но верёвка резко дёрнулась и выскользнула из моих рук. А через мгновение я заскользил вниз.

Приземлился на спину, не почувствовав ни капли боли. Гуранский чай своё дело сделал. Фонарь разбился о камни, масло вытекло и почти сразу же прогорело. К счастью, света от стоявших внизу фонарей было достаточно.

Но радоваться было некогда. Гриша явно вляпался в неприятности! Понимая, что товарищу срочно нужна помощь, я уже готов был карабкаться назад, но скелет почему-то приковал моё внимание. Я позволил себе лишь пару секунд, чтобы оглядеть его внимательнее. Рёбра и череп были украшены резьбой, и это осознание вдруг заставило меня замереть на мгновение. Выругавшись себе под нос, я подбежал к костям.

Это явно было какое-то ритуальное место, но точно не захоронение! Тунгусы — да и вообще — ни один из коренных народов — не вырезали узоры на костях своих мертвецов. Но было что-то знакомое в этих линиях и спиралях. Я вытащил из поясной сумки костяной нож, что снял с убитого тунгуса ещё в начале нашего путешествия.

Узоры и впрямь были очень похожи. Сам не знаю почему, видимо, почувствовал что-то сердцем, я склонился над мертвецом и вложил нож в его руку. Я бы не удивился, если бы костяшки сомкнулись на рукояти, но ничего такого не произошло. Однако спустя секунду своды пещеры оглушил медвежий рёв.

Снова отругав себя последними словами за то, что трачу время неизвестно на что, пока товарищ в беде, я бросился к верёвке, всё ещё свисавшей из прохода. Слава Богу, Гриша закрепил её где-то, перед тем, как кто-то на него напал.

С третьей попытки я смог допрыгнуть до её конца. Подтянулся одними руками, сжав зубы, потом ещё раз и ещё, пока не забрался в дыру. Когда под ногами появилась хоть какая-то опора, ползти стало значительно легче.

Добравшись до выхода в большую пещеру, я замер. В пещере кто-то был. Я прополз ещё чуть-чуть, стараясь не привлекать к себе внимания.

Гришка лежал на полу, зажимая грудь. Крови было много, но наш враг, кем бы он ни был, не знал о чудесных свойствах гуранского чая. А рядом с ним, что-то шепча себе под нос, ходил мужчина со штуцером. К своему ужасу, я узнал тёмно-зелёную казачью форму и фуражку.

А ещё через мгновение я разглядел и лицо негодяя. Невольный вздох гнева и негодования вырвался из моего рта, и мужчина сразу же повернулся к дыре.

— А я всё ждал, когда же ты появишься, — усмехнулся мужчина и направил на меня штуцер.

— Ну давай, вылезай, я всё чисто сделаю. Одна пулька, и мучиться не будешь, — ласково сказал человек, которому я так доверял.

Глава 18

В свете догорающего фонаря я увидел белое как мел лицо Григория. Он попытался дёрнуться, зажимая рану рукой, но только скривился от боли. А рядом с ним, вскинув штуцер, стоял наш фельдшер Артамонов. Его хищная улыбка совсем не вязалась с тем образом, что он старательно создавал раньше.

— Вылезай давай, — усмехнулся Артамонов. — Живучий ты, Жданов. Знаешь, как я удивился, когда ты тогда живым вернулся в станицу из леса?

— Что… — я лежал в дыре, и поэтому целиться из револьвера было куда удобнее. Упор оказался надёжным. — О чём ты говоришь?

Фельдшер усмехнулся, не сводя с меня глаз. Это странное состояние настоящего Димы, тот факт, что в его теле вообще оказался попаданец… разве во всех книжках про них носителю не полагалось сперва помереть? Получается, Артамонов всё-таки убил парнишку?

— А ты думал? Я ж хотел тебя лесу отдать, да вещички твои в тушу сложить. От моего яда человек неделю без движения лежит, пока его лесные звери едят. А ты вон оклемался, память только отшибло маленько. Не знаю даже, что не так пошло.

Гриша застонал, попытался приподняться, но сил не хватило.

— Лежи уж, казачок, — бросил Артамонов, даже не глядя в его сторону. — Тебе сейчас не до геройства.

— Зачем всё это? — не удержался я от вопроса.

— Затем, что лес нужно кормить, — фельдшер переступил с ноги на ногу, но штуцер не опустил. — Крытин, дурачок, всё какую-то колдовскую силу искал. Но я-то не сумасшедший, Жданов. Я знаю, что если лесу не приносить жертву, он взбунтуется. Я это всё для людей делал, понимаешь? И ты мне очень помог.

— Каким образом?

— Помнишь тунгусов, что на бурят напали? Так они меня искали, правда, сами об этом не знали, — осклабился Артамонов, а потом облизал пожелтевшие зубы. — Я парочку их охотников… ну, ты понял. Вот они и пошли леса шерстить. А тут вы с Григорием. Я тогда Алексею Алексеевичу на ухо и шепнул, что нужно вас в разъезд послать. И так удачно вы тунгусов порезали! Я тогда понял, Дмитрий, что ты мой талисман. Прошёл с тобой до самой Читы. С Крытиным нехорошо получилось, но он же совсем безумный был, хоть и делали мы одно дело. Но рисковать не хотелось. А теперь, когда мы оказались так близко к тунгусским пещерам, грех не воспользоваться этим.

— Так это ты… Маринку?.. — Григорий даже сквозь боль нашёл силы прохрипеть это.

— И Маринку, и других, — равнодушно пожал плечами Артамонов. — Но это не напрасные жертвы. И вы не просто так помрёте, а чтобы лес и духов успокоить.

— Сейчас ты за всё ответишь, — процедил я, взводя курок.

— Опусти револьвер, Жданов, — Артамонов наставил штуцер прямо мне в лицо. — Вы оба уже не жильцы.

Я моргнул, прогоняя дурноту. Отчего-то у меня начало темнеть перед глазами. Я выстрелил первым, не покидая своего укрытия.

Пуля просвистела мимо, и в тот же момент Артамонов выстрелил из штуцера. Я захрипел и выронил пистолет, пытаясь зажать горло. Крови было слишком много. Фельдшер закинул оружие за спину, подошёл к дыре и выволок меня оттуда. Бросил на каменный пол, как мешок с картошкой.

— Вот и всё, — прохрипел он. — Сейчас добью, и…

Внезапно откуда-то снова раздался медвежий рёв. Звук распространялся каким-то странным образом: не было даже понятно, снаружи пещеры рычат или изнутри. Но Артамонов вдруг поёжился.

— Знаешь, раны-то у вас, как погляжу, смертельные, — усмехнулся он, но глаза фельдшера всё равно бегали. Он явно занервничал. — Так что далеко вы не убежите. А медведь на запах крови скоро придёт.

С этими словами Артамонов заспешил к выходу из пещеры. Я попытался подняться на ноги, но рана была слишком серьёзной. И кровотечение совсем не хотело останавливаться.

— Не сработало твоё колдовство, — прохрипел Гришка.

— Может, в каймаке дело, а не в свежем молоке, — вздохнул я, провожая взглядом Артамонова.

Фельдшер скрылся из виду спустя несколько секунд. Пещера погрузилась в тишину. Её прервал тихий, безрадостный смех Григория.

— Ну что, Жданов, не думал, что вместе со мной помрёшь?

— Мы ещё не померли, — ответил я. Но встать так и не смог. Тело словно коченело.

А потом из прохода неспешно вышел огроменный бурый медведь. Он остановился метрах в пяти, повёл носом, глядя на нас маленькими карими глазами.

— Митька… — позвал Гриша.

Я не ответил. Медведь стоял на месте и смотрел на нас. Затем он просто улёгся на выходе из пещеры и, распахнув громадную пасть, сонно зевнул. Положил тяжёлую голову на лапы и прикрыл глаза.

— Что за чертовщина… — прошептал Григорий.

Я хотел ответить, но сознание уплывало.

Очнулся я от холода. Сколько времени прошло, час или два, я не знал. Но в пещеру всё ещё затекал призрачный лунный свет и играл на бурой шкуре спящего медведя. Рядом слышалось тяжёлое дыхание Григория.

— Живой? — спросил я, едва ворочая языком. Во рту словно крыса сдохла.

— Ага, — отозвался он. — Ты как?

Я ощупал бок. Рана была глубокой, но кровь остановилась, и боль если не ушла, то точно притупилась. Только мутило до сих пор. Гуранский чай на каймаке, да с обжаренной мукой вместо яиц, работал совсем иначе. Раны не затягивались сами по себе, но отчего-то и умирать не давали.

— Перевязаться бы, — сказал я. — Пулю никто из нас не вытащит.

Гришка кивнул. Мы кое-как разорвали рубахи и перетянули раны. С каждой минутой чувствовали себя всё легче и увереннее.

Медведь лежал всё там же у входа. При нашем движении он поднял голову, посмотрел на нас долгим, спокойным взглядом и снова уронил морду на лапы.

— Пропустит? — шепнул Гриша.

— Попробуем.

Мы двинулись к выходу, стараясь ступать тихо. С каждым шагом идти было легче, только тошнота никак не уходила. Медведь даже ухом не повёл. Только когда мы подошли совсем близко, он коротко рыкнул. Между его задними лапами и выходом из пещеры было примерно полметра.

Мы выскочили наружу. Ночь стояла холодная и звёздная. Меня посетило дурное предчувствие, которое сразу же подтвердилось. Ни Буряточки, ни Монголика не было. Не было и следов крови или борьбы, а значит, лошадки живы. Это давало хоть какую-то надежду.

Мы принялись звать лошадей, медленно пробираясь к тракту. Увы, никто на наш зов так и не явился. Гришка заметил следы в траве и очень скоро пришёл к выводу, что наши лошади поскакали обратно в лагерь. Хотя бы они в безопасности будут. А вот мы — вряд ли. Ночь стояла глубокая, до рассвета мы точно не вернёмся. Неизвестно, что успеет Артамонов к тому моменту предпринять. Что, если заговор, которым он убил настоящего Диму, можно будет повторить?

Грише в голову пришла та же идея. Он спросил меня:

— А у тебя нет никакого рецепта, чтобы от сглаза сберечь?

— Не бывает никакого сглаза, Гриша, — устало вздохнул я.

— Значит, молиться надо…

Я пожал плечами. Но Григорий и впрямь затянул нараспев молитву Животворящему кресту:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его.

Я её тоже знал, так что на всякий случай начал повторять за казаком:

— Яко исчезает дым, да исчезнут.

— Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.

Странным было то, что при чтении молитвы просыпались остатки сознания настоящего Димы. Мне вдруг стало нестерпимо больно за убитого мальчика. Он ведь не мог даже исчезнуть и обрести покой, пока я находился в его теле.

— И в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, — продолжали мы с Гришей читать молитву.

Внезапно я почувствовал какое-то покалывание в затылке или чуть выше. Словно какая-то часть моего разума пыталась со мной связаться.

— Прогоняяй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диавола.

Я прислушался к собственным ощущениям, к своим мыслям. Словно пытался дотянуться до души Димы, запертой вместе со мной. И тогда услышал его спокойный и тихий голос. Мне не удалось разобрать слов, но я понял главное. Тот, кого убил своей чёрной магией Артамонов, сам позвал меня. Сам в последние минуты молился, чтобы пришла сила, способная уберечь его друзей и семью от колдуна.

— И даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата.

Когда мы дочитали молитву до этого момента, спокойное и чистое небо вдруг потряс раскат грома. А потом тучи начали набегать на лагерь вдалеке.

— О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки, — с улыбкой закончил молитву Григорий.

— Аминь, — перекрестился я.

На нас налетел холодный, дурно пахнущий ветер. Мы прикрыли лица руками и пошли дальше. Ветер только усиливался. Снова ударил гром, а потом на дороге перед нами появился всадник. Под уздцы он вёл наших лошадей.

— Что у вас тут происходило, байкальские⁈ — донёсся до нас голос Ивана Терентьева.

— Мы вообще-то все байкальские, не зазнавайся, — уткнув руки в бока, ответил Гриша.

Я только покачал головой.

— Что с фельдшером? — сразу же спросил я.

— Это я у вас хотел спросить!

Терентьев доскакал до нас. Гриша тут же бросился обнимать Монголика. Я тоже подошёл к Буряточке и ласково погладил её по шее. Лошадь ткнулась мордой мне в плечо и тихо заржала.

— Рассказывай, Ваня, потому что нам ты всё равно не поверишь, — сказал я.

Терентьев оглядел меня и качнул головой. Мы с Гришей быстро забрались в сёдла и, не дожидаясь иркутского, направились в сторону лагеря. Ветер становился всё страшнее с каждой минутой. Иван поехал за нами. Наклонил голову, чтобы ветер не забивал пылью и землёй глаза и рот.

— Господин сотник никому не доверяет. Когда фельдшер начал возле него крутиться, как до этого возле штабс-капитана крутился, сразу что-то заподозрил. И когда фельдшер за вас поручился, сотник сразу смекнул. Поручил мне за ним приглядывать! А его и след простыл.

— Артамонов людей у нас убивал в станице, — нашёлся я. — И решил от нас сегодня избавиться. Заманил нас на капище местного племени. Так что едем его арестовывать.

— Ты погоди, Жданов. Арестовывать его Травин будет, если доказательства предоставишь. Да и всё равно всё это не складно. Какие тут местные племена?

— Ну как какие. Хамниганы, дауры, орочоны, — улыбнулся я.

— Хамниганы дальше, в долине. Голову мне не морочь. Дауры, орочоны — это просто мелких племён названия, а так они тунгусы и есть, — Иван проявил весьма удивительные знания в этнографии.

Я кивнул:

— Ну да, тунгусы здесь и кочуют.

— Что-то ты хорошо в них всех разбираешься, Жданов. Не гуран ли часом?

Гриша рассмеялся, вполне искренне. Такой вопрос мне уже задавали. Настоящий Дима гураном не был, просто хорошо ладил со всеми. Да и вообще был парнем любознательным и умным. Я покачал головой. Гураном — то есть потомком смешанного брака между русскими поселенцами или казаками и местными племенами — я не был. Моя жена из прошлой жизни была. При мысли о Танюхе снова загрустилось, и я тряхнул головой.

— Просто дружелюбный, — выдавил я улыбку.

А потом раздался свист стрел, и несколько из них воткнулись в дорогу. Хорошо, если в полуметре от нас. Мы остановили лошадей, но никто не схватился за оружие. Если бы тунгусы хотели нас убить, стреляли бы прямо в нас. Я чуть приподнялся в седле, оглядывая предгорье. Тунгусов видно не было, хотя, казалось бы, прятаться было негде.

— Чего вы хотите? — закричал я по-русски.

— Среди вас есть чёрный человек, — отозвался мне грубый мужской голос.

А потом из-за поваленных камней и перекошенных деревьев вышло несколько фигур. Это были хамнигане. Тоже тунгусы, но более восточные. Они носили такие же халаты из оленьей шкуры, как и другие местные народы, но вместе с тем — меховые шапки на монгольский манер и унты на ногах. Зимой я бы не удивился, увидев хамниганов на лыжах. Говорили хамнигане как на эвенкийском, так и на бурятском.

Мужчина, говоривший со мной, носил на груди несколько костяных амулетов. На шамана он не походил. Скорее — привилегированный воин.

— Мы как раз идём чёрного человека убивать, — ответил я. — Как вы нас нашли? Ваш саман что-то видел?

Тунгусы называли шаманов саманами. Собственно, из их языка это слово в русский и перекочевало.

— Нам не нужен саман, чтобы видеть, как Небо разгневалось! Вы спускались в икэ когча, и дух вас не тронул⁈

— Я нашел там скелет и вернул ему нож, что взял как трофей с тунгусского воина. Но никакого духа там не было. Вы оставили фонари?

— Ирэки асаткан оставила. Она явилась к нам с севера, сказала, что будет охранять сон духа горы, — ответил мужчина.

Я этих слов не знал, и, видимо, лидер отряда не мог адекватно перевести это словосочетание на русский. Тогда он повторил на бурятском:

— Элдэбэр басаган.

Что означало: «безумная девушка».

— Я могу её увидеть? Мне кажется, это важно.

— Не важнее, чем Артамонова взять, пока он ещё что-нибудь не выкинул, — подал голос Гриша.

Я кивнул. Товарищ был прав, но всё же что-то в этой «элдэбэр басаган» меня заинтересовало. Тунгус передо мной только покачал головой.

— Не выйдет, казак, — сказал он на русском. — Украл её чёрный человек.

— Тогда нам нужно спешить! — вскрикнул Гришка.

— Вы нас пропустите? — спросил я у хамниган.

Те расступились, почти теряясь среди камней и деревьев.

— Дух горы только её не трогал. И вас. Значит, не зря мы его сторожили.

— Жаль, дух горы нам не поможет чёрного человека одолеть, — вздохнул я.

— Молись, чтобы не помогал, казак. Если дух горы в хаматы обернётся, то попросит больше, чем ты готов отдать.

Я ничего не ответил. Слово «хаматы» я знал, и означало оно медведя. Не просто медведя, как зверя (это был бы «амака»), а медведя мифического, бродящего между мирами живых и мёртвых. Действительно, звать такого на помощь — себе дороже.

Тунгусы уступили нам дорогу, и мы поспешили в сторону лагеря. Очень скоро мы ворвались в стену плотного дождя. Холодные капли в мгновение ока вымочили нас до нитки. Останавливаться было нельзя, и мы гнали лошадей до самого лагеря. Тот уже почти свернули, хотя до рассвета и оставалась пара часов. Казаки, видимо, решили, что лучше продолжать путь под дождём, чем в спешке готовить укрытия.

— Ваня! — раздался рассерженный окрик Травина.

— Господин сотник, я…

— Фельдшера упустил! Я же сказал тебе за ним следить!

— За ним и поехал, господин сотник, а его и след простыл! Только эти два подранка, слава Богу, что живые!

— Мы найдём его, потом всё объясним, — сказал я Травину. — Ване я уже рассказал, но время не ждёт.

— Вдвоём?

— Это личное, — кивнул Григорий.

— Чем больше людей, тем вернее его спугнём. А нам его взять надо.

— Дождь всё в месиво превратил, не найдёшь ты следов, Жданов.

Я ничего не ответил. Получив молчаливое согласие сотника, мы с Гришей отъехали подальше от почти собранного лагеря. На казака было страшно смотреть. Он побледнел, словно сам стал призраком. Сжал губы, вцепился в шашку на поясе. Смотрел только вперёд.

— Отсветы! Вон там! — наконец закричал Григорий.

Мы направили лошадей вперёд, полагаясь только на острый взор Григория. Прошло минут пять, прежде чем мы увидели дым от костра. Гриша пришпорил Монголика, я последовал за ним. Казак вытащил шашку, я — револьвер. Костёр был надежно укрыт от ливня несколькими высокими камнями, образующими природный навес, и зарослями багульника. Мы выехали на небольшое пространство между тремя сопками. Артамонов был там. В его руках блестел скальпель. Девушка в странной одежде лежала у самого костра. Она не шевелилась, но вроде бы дышала.

Я не стал тратить время на размышления, а выстрелил.

Но рука предательски дрогнула, а пальцы свело судорогой. Первая, а за ней и вторая пуля ушли в «молоко». В следующее мгновение Артамонов швырнул что-то в укрытый от дождя костёр. Пламя с грохотом взметнулось до небес, осыпав всё вокруг снопом искр. Буряточка испуганно взбрыкнула, вышвырнув меня из седла. Я тяжело рухнул на влажную землю. Плечо пронзила острая боль, но я заставил себя перекатиться и вскочить на ноги.

— Гриша! — крикнул я, озираясь по сторонам.

Монголик тоже шарахнулся в темноту, и Григорий, не удержавшись, полетел в грязь. Он попытался подняться, но ноги его не слушались. Лошади, испуганные грохотом, носились вокруг.

— Всё-таки он нас проклял, — тяжело дыша и вытирая разбитую губу, прохрипел Григорий.

— Проклял? Дурачки, я вас отравил! — донёсся до нас издевательский голос Артамонова. — Скверно вам сейчас? А будет ещё хуже. К утру даже пальцем пошевелить не сможете, если раньше кровью не истечёте!

Шатаясь, Гриша всё-таки сумел подняться. Скулы его свело от злости. Выхватив шашку, он тяжело двинулся на фельдшера. Каждый шаг давался казаку с неимоверным трудом, его покачивало, но он упрямо шёл вперёд.

— Не дури, казак, — усмехнулся Артамонов, поигрывая скальпелем. — Ты же на ногах не стоишь.

Григорий ничего не ответил. Он попытался сделать рывок, но запнулся на ровном месте и с размаху рухнул на мокрую землю. Шашка выскользнула из ослабевших пальцев. Слава Богу, хоть сам на неё не напоролся.

Я тоже попытался шагнуть к врагу, но от подступившей тошноты скрутило живот, в горле запылал огонь, а глаза застлала пелена. Артамонов больше не обращал на меня внимания. На секунду задумавшись, с кого начать, он направился к Грише. Казак с трудом приподнялся на четвереньки. Фельдшер грубо схватил его за волосы, вздёрнул голову и занёс скальпель.

— Хаматы! — собрав остатки сил, во всю глотку заорал я.

Артамонов вздрогнул и обернулся ко мне. Этого мгновения хватило: Гриша в отчаянном рывке подался вперёд и мёртвой хваткой вцепился в руку со скальпелем. Лезвие отлетело в сторону, и оба покатились по грязи. Казак был слаб, но ярость придала ему сил. Он лупил фельдшера кулаком по лицу, не давая вырваться.

— Ах ты… — только и успел прохрипеть Артамонов.

Я бросился к ним, но голова закружилась так сильно, что я упал на колени. Яд брал своё и в глазах темнело.

А через мгновение раздался грозный медвежий рёв. Из-за сопок показалась огромная, мощная фигура бурого медведя.

Глава 19

Григорий замер. Этого хватило, чтобы Артамонов сбросил его с себя и подскочил на ноги. Гришка упал нехорошо — подвернул под себя ногу, но не закричал. Я выхватил шашку и пошёл на фельдшера. Медведь снова зарычал и направился к нам.

— Стоять, Жданов! — прохрипел Артамонов, пятясь к костру. — Не подходи, пристрелю!

Он скинул с плеча штуцер, но в этот момент медведь, стоявший шагах в десяти, вдруг качнулся вперёд и оглушительно заревел.

Артамонов дёрнулся, принялся быстро заряжать своё оружие, но зверь уже стоял от него в двух шагах.

— Пошёл прочь! — заорал фельдшер, вскидывая штуцер.

Выстрел грохнул, пуля вошла зверю в грудь. Медведь даже не моргнул. Руки у Артамонова затряслись, он пятился, споткнулся о камень и рухнул на спину, прямо у костра.

Зверь навис над ним. Фельдшер срывающимся на писк голосом тонко закричал, закрывая голову руками. Медведь ударил лапой всего раз и крик оборвался.

Я замер, не веря своим глазам. Медведь постоял над телом, обнюхал его, потом развернулся и, тяжело дыша, отошёл к краю поляны.

— Твою мать… — выдохнул Григорий, медленно поднимаясь на ноги. — Он что… специально?

— Не знаю, — ответил я, не сводя глаз со зверя. — Но трогать он нас пока не торопится.

Пока хаматы — почему-то я был уверен, что это не просто случайный квантовый медведь — не пришёл в себя, я разрезал путы девушки. Достал фляжку и плеснул ей в лицо водой. Гришка меж тем смог подняться, но ногу всё равно подволакивал. Он тоже с опаской косился на спокойно стоящего вдалеке медведя.

— Нам бы в лагерь поскорее, — сказал казак.

— Он за нами пойдёт, — сказал я, указывая на медведя. — Помнишь, что тунгусы сказали? Если позовём его, он платы потребует.

— Потребует, железный человек, — сказала вдруг девушка на русском.

— Ты как так далеко на юг забралась, блаженная? — улыбнулся я.

То, что девушка не была тунгуской, я не сразу заметил. Одета она была по-мужски: в штаны, сшитые из множества лоскутов шкуры, и глухую куртку.

Лицо её было очень обветренным, и несмотря на юный возраст, виднелись уже первые морщины — не от лёгкой жизни. Да вот только кожа при этом смуглая. А глаза ещё уже, чем у мойогиров или эхиритов. Даже у встреченных нами недавно хамниганов, что куда чаще женились на богдойках или маньчжурах, глаза пошире.

Была басаган высокой, может быть, даже до плеча мне доставала, как тунгусские мужчины. Но подтвердила мои подозрения сама девушка, назвав меня «железным человеком». Так русских звали чукчи.

— По воде, железный человек. И перестань уже на меня пялиться, ты анкальын спас!

— Дмитрий, там медведик твой в себя приходит, — отвлёк меня Гриша. — Давай мы по-первой спасёмся, а ты потом уже гуранчиков наделаешь.

— Я тебя выпотрошу, — зашипела девушка, подскочив на ноги.

Что-то в ней не давало мне покоя. Но времени на размышления всё равно не было. Хаматы уставился куда-то за наши спины и взревел. И девушка, и Гриша смотрели на медведя.

— Ты как? — спросил я у товарища. — Лучше б сглазил нас фельдшер, честное слово. Колдовство хотя бы с его смертью бы развеялось, в отличие от яда.

— Да что-то легче не стало, — признался казак. — Что с медведем будем делать?

Хаматы, явно довольный произошедшим, пошёл к нам. Блаженная из чукч, непонятно зачем преодолевшая такое расстояние по морю и рекам, направилась к медведю. Мы с Гришей убрали оружие. Элдэбэр басаган, как ни в чём не бывало, погладила здоровенного медведя по морде. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.

— Слушай, — шепнул мне Григорий. — А что значит это слово, которым она себя назвала? Она что, вроде тунгусской княжны?

— Не тунгуска она. Да и на княжну не похожа.

— Я анкальын! Из народа, что ходит в море.

— Ты где тут море увидела? Правы были тунгусы, блаженная, — усмехнулся Григорий.

— Я, кажется, понял. У вас ведь два племени: оленеводы и моряки. Ты из последних. Но как тебя зовут?

— Въинэвыт, — усмехнулась девушка. — Это значит «умершая», железный человек.

— Значит, будет тебя Умкой звать, — улыбнулся я.

Она не ответила. Только странно посмотрела на меня, с каким-то неясным подозрением. У девушки были пронзительно голубые глаза, какие редко встретишь среди чукчей.

У Танюхи глаза были такими же голубыми. Я тряхнул головой, чтобы не думать о том, что навсегда потерял в прошлой жизни. Вернуться всё равно не получится, пора уже к этой мысли привыкнуть.

Медведь, успокоенный её поглаживаниями, вёл себя тихо. Гриша проверил, как там Буряточка и Монголик. Лошадки пришли в себя, но к хаматы приближаться опасались. Я спросил у чукчи:

— Ты знаешь, чем мы можем накормить хаматы?

— Нет, не знаю. Не все тайны духов мне открыты. Но долго я его удерживать не смогу, железный человек.

— Гриш, — позвал я товарища. — Ты сможешь снова в седле усидеть, привези из лагеря мою поваренную книгу? Она в походной сумке, Федька должен знать где. Может, там найду что.

— У тебя поваренная книга с собой⁈

— Декабристы подарили, — махнул рукой я. — Пожалуйста. Я в долгу не останусь, Гриш.

— Ладно, — Григорий цокнул языком и подошёл к трупу Артамонова.

Он снял с его пояса фляжку, из которой фельдшер нас опоил и засунул себе за пазуху. Затем с трудом, но всё же влез на Монголика.

— Оставлю тебя наедине с твоей чукотской княгиней, раз так просишь, — подмигнул он мне.

— Ты своей смертью не помрёшь, казак, — прошипела Умка.

Григорий стянул фуражку, прижал её к груди и картинно покачал головой.

— Каюсь, матушка, но никогда Бога о скучной смерти не просил, — ответил он, вернул фуражку на голову и поскакал в сторону лагеря.

Дождь наконец закончился. Я шатаясь подошёл ближе к девушке и медведю. Хаматы смотрел на меня умными, всё понимающими глазами. Умка, завидев моё приближение, чуть отошла в сторону.

— Не смей меня трогать, казак, — сказала она.

— И в мыслях не было, — я качнул головой. — Почему у тебя такие глаза? Кто-то из твоих родителей русский?

— Нет, — отрезала Умка.

И всё, больше ничего не сказала. Разговор был окончен. Я покачал головой, посмотрел на медведя. За моей спиной обрушился ритуальный костёр.

— Дух не обидится, если мы прямо там будем готовить? — указал я рукой на костёр. — Раз уж там какое колдовство творили, может, для духа наоборот сытнее получится угощение.

— Хорошая мысль, — согласилась чукча.

Я раздербанил костёр так, чтобы на нём сподручнее было готовить. Отволок подальше тело Артамонова — лесным зверям на угощение. Медведь лениво поглядывал на меня, но на тело колдуна не претендовал.

Я принёс из подлеска ещё веток, чтобы подсушивать у костра. Снял с Буряточки уже погрызенный другим медведем котелок. Был он, конечно, маловат для хаматы. Скоро вернулся и Гриша. Он передал мне поваренную книгу, всё так же бережно завёрнутую в ткань. Потом коротко рассказал о том, что в лагере волнуются, но нас подождут. Григорий не стал ничего говорить про духа горы и чукчу, только о том, что нам удалось добраться до Артамонова. Гриша протянул мне небольшой пузырёк.

— Дай Бог, поможет, но в лагере не уверены. Не бывает же от всех ядов сразу средства, но кажется тамошний фельдшер определил, что там Артамонов нам дал.

Я сразу же вспомнил, как Гриша снимал с тела душегуба фляжку и кивнул.

— В общем, Травин расстроился, что теперь их, иркутскому фельдшеру, одному все двести человек штопать, — с ледяной улыбкой заявил Гриша перед тем, как я осушил содержимое пузырька и погрузился в чтение.

Первые страницы поваренной книги, со столичными рецептами коврижек, меня не интересовали. Я пролистал в самый конец.

Медведи, конечно, всеядны. Но сдавалось мне, что блюда из мяса он оценит лучше всего. Я всё листал и листал книгу, пока не нашёл на страницах книги блюдо, которым человека угощать точно не стал бы.

— Умка, а у тебя порос есть с собой? — спросил я.

— Конечно же! Я из дома щедрый запас взяла.

— Не поделишься?

— Порос? — не понял нас Григорий. — А это ещё что такое?

— Рыбная мука. Чукчи, когда рыбу мелкую ловят, морозят её, а потом в пыль крошат. Хранится хорошо, в походы с собой берут.

— Да разве то рыба, — усмехнулась Умка, передавая мне крупный кожаный мешочек. — Мальки.

— Кстати, — вдруг сообразил Григорий, тяжело оседая на мокрую от дождя траву. — А где олень? Они ж всегда с собой туши таскали.

— Олени тут недалеко, — анкальын кивнула в сторону леса. — Там, за сопкой, стадо было. Я видела.

Я переглянулся с Григорием. Медведь сидел на месте, но надолго ли его терпения хватит? Если он голоден, рано или поздно он вспомнит про нас.

— На охоту значит, — Григорий сплюнул. — Ты как думаешь, утащим мы в таком состоянии оленя?

— Если волоком, чтоб не утащить, — попытался я убедить самого себя.

Мы оба были в таком состоянии, что не то чтобы охотиться. Ходить то могли только с постоянными передышками.

— Идём тогда, — сказал я.

Григорий кивнул, достал револьвер и направился следом за мной. Девушка осталась сидеть у медведя, что-то шепча себе под нос.

Я двинулся в лес, стараясь не делать резких движений. Медведь проводил меня взглядом, но с места не сдвинулся.

За сопкой и впрямь оказались олени. Небольшое стадо в пять или шесть голов паслось на склоне, шагах в пятидесяти. Я подкрался поближе, выбрал молодого, прицелился из револьвера. Руки всё ещё дрожали, да и рана ныла, но я заставил себя выдохнуть и нажать на спуск.

Олень дёрнулся и упал, остальные бросились врассыпную. Вместе с Григорием мы чертыхаясь, матерясь и останавливаясь через каждые десять шагов, притащили тушу к костру.

После этого я принялся потрошить зверя. Большая часть содержимого туши была мне без надобности, и я выбрасывал требуху прочь. Но очень аккуратно извлёк желудок. Григорий отошёл на почтительное расстояние, чтобы не чувствовать запаха. Я попросил его набрать воды, и он с радостью поковылял к ближайшнему ручью. За это время я надрезал желудок, опорожнил его, выскреб всё лишнее.

Когда Гриша вернулся, я хорошо промыл желудок оленя. Запах всё равно стоял специфический. А вот Умка улыбалась, глядя на меня, и от этой улыбки почему-то на сердце становилось теплее. Тряхнув головой, я вернулся к Буряточке. Вытащил из седельной сумки сало, нарубил его на маленькие квадратики.

Фарш без разделочной доски я бы приготовить никак не сумел. Но Грише за радость было снова проехаться, лишь бы подальше от моей готовки, медведя и чукчи. Когда он вернулся, я уже и взятого с собой лучка порубил, и срезал самое сочное мясо с оленьей голени.

Верная хутага тут бы мне никак не помогла. Пришлось взяться за два кухонных ножа, что я прикупил в Чите, но до сих пор не использовал. Процесс этот был совсем не быстрым. Мясорубки не было, а шинковать мясо до почти однородной массы — это я скажу вам, то ещё приключение. Двумя ножами сразу я рубил мясо в разных направлениях. В чём плюс фарша без мясорубки, так это в том, что получившиеся маленькие квадратики были во много раз сочнее.

Пока я был занят фаршем, Гриша снимал кожу с оставшихся частей оленя. Умка уже попросту уселась на землю рядом с хаматы. Она с интересом поглядывала на меня, и я смущался как двадцатилетний пацан от взгляда этих странных голубых глаз.

Закончив с фаршем, я перемешал его с салом, луком и порос. Затем набил этим все складочки оленьего желудка, насадил его на ветку и подвесил над костром.

Через некоторое время фаршированный желудок был уже готов. Я поднял ветку и осторожно поднёс его к хаматы. Медведь вцепился зубами в желудок и выдернул его у меня из рук вместе с веткой. Не успел я ничего сказать, как хаматы развернулся и побежал куда-то в сторону гор. Когда он скрылся в подлеске, не треснула ни одна ветка.

Я сжал и разжал кулаки. Кажется, противоядие, которое дал нам иркутский фельдшер, начало действовать. Тошнота уж точно прошла, и я уже спокойно стоял на ногах. А может, дело было в гуранском чае.

— Удачная ночь, Григорий, — усмехнулся я. — Душегуба порешили, мяса добыли. Понесли оленя к нам?

— Да пора бы уже. Скоро светать будет.

Я вернул Умке мешочек. Там ещё оставалось прилично рыбной муки. Девушка зачерпнула немного пальцами, отправила в рот. Гриша закашлял, поторапливая меня.

— Мы ещё встретимся? — вдруг спросил я.

Сам от себя не ожидал.

— Дурной, я за тобой пойду, — ничуть не смутившись, ответила девушка. — Духи на тебя точно указали. Они говорят, ты меня к моему мужу приведёшь.

Я посмотрел на Григория, но тот был слишком занят складыванием оленьего мяса в мешки. Тогда я снова повернулся к девушке. Лес наконец наполнился шумом зверья и птиц. Видать, его обитатели слишком боялись приближаться к поляне, пока на ней творилось колдовство.

— У тебя есть муж? — с трудом спросил я.

Гриша предательски заржал. Я метнул на товарища полный злобы взгляд, но тот сделал вид, что ничего не замечает. Девушка развела руками.

— Был или будет. Духи не сказали. Я только начала видеть его во сне, и братья помогли мне добраться до земель эвенов. Там я встретила духа горы и охраняла его покой. Пока не пришли вы.

— И ты не боишься ехать с двумя стами казаками?

— С вами я не поеду, глупый. Я буду следовать за вами своей тропой.

— Одна? Без лошади?

Умка посмотрела на меня так, как будто это я тут сошёл с ума, а не она. Лукавая улыбка скользнула по её смуглому, обветренному лицу. Блеснули болезненно-голубые глаза.

— С духами, дурачок.

— Вот что я тебе скажу, — наконец вступил в разговор Григорий. — Пусть идёт за нами. Если ещё с каким колдовством, не дай Бог, встретимся, кто нам ещё поможет? Алексей Алексеевич в Чите остался.

— И то верно, — согласился я. — Ладно, Умка. Спасибо, что медведя успокоила…

Анкальын только качнула головой. Мы с Григорием сели на лошадей, а Умка попросту растворилась где-то в лесной чаще. До лагеря доехали молча. Там уже я подробно рассказал обо всём Травину. О девушке мы с Гришей, на всякий случай, умолчали.

Дальнейший путь оказался совсем уж лёгким. Ну, не считая того, что иркутский фельдшер вытаскивал из нас пули и всё дивился, как мы живы остались. Дальнейшее выздоровление обеспечил бухлер.

Безо всяких приключений мы добрались до Шилкинского завода, который представлял собой гигантскую судоверфь. Со всех сторон его окружали как жилые домишки, так и большие промышленные здания. Из одного такого валил густой чёрный дым, от другого шёл сильный запах дерева и смолы. А на самой реке уже спускали на воду баржи и плоты.

Но самым удивительным для нашей полусотни, должно быть, был уже достроенный пароход. Больше тридцати метров в длину, с огромными гребными колёсами и несколькими широкими трубами. К тому же у парохода было ещё и две мачты с парусами.

Я уверен, что будь тут Алексей Алексеевич, он бы даже не обратил внимания на речное чудовище. Но мои друзья и соседи смотрели на пароход как на чудо света. Даже я, отвыкший за месяцы в новом теле от каких-то плодов индустриализации, восхитился его величием.

— Сколько вообще судов будет у Муравьёва? — спросил я у Ивана Терентьева.

Тот пожал плечами, но ответил подъехавший к нам урядник Гаврила Семёнович. Закусив пышный рыжий ус, он важно сказал:

— Семьдесят семь, Жданов. Последние как раз достраивают. А эта махина «Айгунь» зовётся. По имени реки.

— Гаврила Семёнович, — не удержался Фёдор. — А вы же под Крым ходили, видели корабли больше?

— Видеть-то видел, — хмыкнул урядник. — Я и морские суда видал, вот там махины. И пушек больше, чем у тебя баб было. В прошлом годе к нам на восток фрегат отправили, «Паллада» зовётся. Так у него пятьдесят две пушки на борту!

— На Камчатку? — догадался я.

Урядник согласно крякнул.

— Там сейчас добрая заварушка с англичанами, — вставил Фёдор.

Гаврила Семёнович кивнул, а потом вернулся к первоначальной теме:

— Но «Айгунь» всё равно ладно скроена. Железо, может, и не лучшее брали, как я погляжу. Но мачты вместе с паровым котлом хорошую скорость дадут. И палуба широкая. Доплывёт пароходик, зуб даю.

Мы ещё немного поглазели на реку и на то количество судов, что сейчас готовилось к сплаву, затеянному генерал-губернатором. Потом уже отправились по выбитым Травиным казармам. Всем хотелось принять баню и отдохнуть. Вот только спалось мне тяжко — всё не уходили из головы голубые глаза Умки.

Наутро мы погрузились на две большие баржи вместе с лошадьми и припасами. Я всё смотрел на берег, думая разглядеть где-нибудь фигуру в куртке и кожаных штанах. Но либо духи не слишком помогали Умке пешком поспевать за конным отрядом, либо она старалась держаться подальше от городов. Навидавшись за время своей жизни разных чудес, во второй вариант я верил чуть больше.

Обычно баржи тянули бурлаки или лошади. В случае флотилии Муравьёва большую их часть должен был протащить по реке пароход. Однако эти плоскодонные широкие суда могли спускаться вниз по реке, чем мы и воспользовались. Конечно, на борту была ещё и команда, которая следила за рулем. Но в остальном баржи просто дрейфовали вниз по Шилке.

Мы боялись, что могут снова начаться дожди, но погода была к нам относительно милосердна. Пару раз мы проплывали мимо стоянок хамниганов. Те приветствовали нас криками и даже подплывали на своих лодках, чтобы поторговать немного.

Я спросил у одного из хамниганов, не видел ли он странной женщины с голубыми глазами. Тот посмотрел на меня странно, но сказал, что никого такого не видел. Я не удержался и потратил уж чересчур большую сумму на большое блюдо боорцогов.

Конечно же, я не мог не угостить ими товарищей. На полсотни хватало едва-едва, так что другие казаки начали потрошить свои запасы. Гриша прикупил у хамниганов молока, жаль, у них не было яиц. Готовили прямо на палубе, в специально отведённом для этого очаге. По старому рецепту, снова заменив яйца обжаренной мукой и растопленным салом, я наварил на всех гуранского чая.

Боорцоги, которые меня соблазнили, не были очень сладким блюдом. Это всё-таки пресное тесто, обжаренное в масле. Оно приятно хрустит, а потом распадается мякотью во рту. Запивая сливаном боорцоги, мы отпраздновали четверть пути.

После того, как земли хамниган остались позади, нас стала кормить река. Павел Ильич сиял, получив даже себе в подчинение небольшую группу рыбаков. Мы и сетью тралили, и удочки у хамниганов купили.

Такие азартные рыбаки, как Павел Ильич, брались за остроги, чтобы потом нырять за борт и вытаскивать убитую рыбу. Разумеется, когда течение было относительно спокойным. Рыбы было так много, что часть мы просто начали вялить, а часть и вовсе стали выбрасывать. Каждый день у нас была и уха, и жареная речная рыба.

За день до того, как Шилка должна была впадать в Амур, сотник Травин приказал всем проверить своё оружие. Теперь по правую руку от нас будут земли империи Цин. И как бы ни ослабли богдойцы, каким бы медвежьим углом ни был север их империи, мы должны быть готовы ко всему.

Селений на том берегу почти не было. Пару раз мы замечали какое-то движение, но никто не стрелял и не пытался с нами торговать. Казалось, богдойцы были слишком заняты своими делами на юге империи. После того, как в первый день путешествия по Амуру ничего не случилось, мы успокоились.

А наутро второго дня впереди появились яркие паруса из бамбука и циновок. Паруса эти поворачивались, словно жалюзи, ловя малейшие изменения ветра. Команда небольшой плоскодонной джонки сразу же ощетинилась ружьями.

Травин вышел на палубу второй баржи, сложил руки в рупор и прокричал:

— Ву мэнь джи хи ханси! Бу ху йи шанхай ни мен!

Фёдор и Григорий, с которыми я проводил почти всё своё свободное время, присвистнули. Я тоже почесал в затылке — это ничего себе, что наш сотник может. К нам подошёл урядник Гаврила Семёнович. Он тоже с интересом наблюдал за переговорами.

— Как думаете, что он сказал? — спросил я.

— Когда англичан били, я одно слово запомнил, — важно кивнул урядник. — Ву мэнь. Он спрашивает, есть ли у них бабы на борту.

— Гаврила Семёнович, ну опять вы про баб, — покачал головой Фёдор.

— Он что-то про то, что вреда не причинит, — сказал Григорий, чей отец как-то ходил на восток и дрался с богдойцами.

Люди на джонке успокоились. Баржа с иркутскими прошла мимо богдойского судёнышка. Когда мы проплывали мимо, я с интересом разглядывал причудливые наряды наших потенциальных врагов. Будут ли богдойцы мешать нам столбить землю? Ответ пришёл слишком быстро.

Стоило нашей барже пройти мимо, как джонка начала разворачиваться.

— За оружие! — крикнул Гаврила Семёнович, сразу сообразив, что к чему.

Расстояние позволяло использовать револьвер, так что я выхватил его из кобуры и побежал по палубе. Баржи не смогли бы преследовать джонки, они могли лишь идти по течению вниз. Даже если мы развернёмся, толку от этого не будет. А вот богдойцам ничего не стоило как напасть, так и отступить, полагаясь на паруса и вёсла.

Раздались первые выстрелы.

Глава 20

Наши казаки укрылись за высоким бортом, временами отстреливаясь из ружей почти вслепую. Расстояние до джонки сокращалось, но ещё не было ясно — попытаются ли богдойцы брать нас на абордаж?

Я побежал к борту, чтобы не оставаться на открытом месте слишком долго. Прямо на бегу разрядил весь барабан револьвера — первый ряд стоявших на джонке богдойцев попадал за борт. Вражеская пуля высекла щепки из деревянной постройки на палубе, что мы использовали как стойло для лошадок.

Добравшись до борта, я спрятался за ним вместе с остальными казаками.

— Хорошая прогулка, правда, ребята? — улыбнулся я, перезаряжая револьвер.

Богдойцы сделали ещё несколько залпов. Мы слышали, как под вражескими пулями трещит деревянный борт баржи.

— Да вот только чайки разгалделись, — ответил один из наших.

Из-за деревянной постройки показались Гриша, Федя и наш урядник. Вооружённые штуцерами, они стреляли по богдойцам и потом сразу прятались за стойлом. Гаврила Семёнович прокричал нам:

— Что ж вы, казаки, как девицы, попрятались? Зарядились, так по моей команде! Раз, два, залп!

Мы поднялись над бортом и выстрелили одновременно. С десяток богдойцев повалился на палубу. Остальные начали спешно разворачивать джонку. Я поберёг револьверные пули и спрятал оружие в кобуру. Джонка на вёслах стремительно разрывала расстояние. Гаврила Семёнович подошёл к нам.

— Раненые есть? — спросил урядник.

— Никак нет, — ответили казаки.

— Был бы у нас дощаник, — вздохнул рябой, разглаживая пышные рыжие усы.

— Задали бы им жару, — согласился Григорий.

Но богдойцы позорно бежали, попытавшись откусить кусок больше, чем могли бы проглотить.

Спустя несколько дней мы прибыли к разрушенному старому острогу. Одна стена его ещё сохранилась каким-то чудом и успела порасти травой. Но все прочие были сожжены вместе с другими деревянными постройками.

Руины смотрели на нас с двух сторон — на берегу, должно быть, стоял основной острог. На островке рядом — ещё один. От него тоже мало что осталось.

— Мощная крепость была? — спросил я у Игната Васильевича, старейшего казака из всего нашего отряда.

Большую часть времени он проводил с лошадьми, и работы у него было немало. Конечно, и мы помогали старику убирать навоз и кормить, да поить лошадок. Но всё равно перевозка лошадей по реке отнимала у него много сил. Сейчас он выбрался на воздух, чтобы хоть немножко перевести дух.

Игнат Васильевич пожал плечами.

— Не такой уж я старый. Острог лет сто пятьдесят как оставили. Но он же весь из дерева был, чтоб против эвенков с их стрелами обороняться. Вот только эвенки сами к нашим пришли, попросили их от манчжуров защитить. А когда цинские подошли на своих лодках, да с пушками… сам понимаешь. Но дрались хорошо, я слышал.

— А как это место называется?

— Так Албазино, Мить.

Я ещё раз поглядел на сожжённые руины острога. Наши баржи проплыли мимо, дальше по Амуру. Всё это время я не отводил взгляда от берега.

Вдруг, словно по волшебству, из ниоткуда появилась девичья фигурка. Я подбежал к заднему борту, чтобы проверить — не почудилось ли. Умка никак не могла догнать нас, но всё же среди поросших травой руин бродила девушка в куртке и штанах. Заметив меня, голубоглазая улыбнулась и махнула рукой.

Не припомню, чтобы этот жест был распространён среди местных племён. Но я тоже помахал Умке рукой. После этого спускаться дальше по реке стало как-то веселее.

Путешествие наше заняло не один день. Лето подходило к концу, когда Травин отдал приказ причаливать к левому берегу. Местечко, что он выбрал, мало чем отличалось от тех, что мы проплывали ранее. Обычный берег, с парой сопок вдалеке, да хорошим хвойным лесом вокруг. Травин точно знал, где причаливать, но с нами своими соображениями делиться не спешил.

Мороки с установкой лагеря было много. Сперва мы вытащили на берег обе баржи. Часть казаков — почти все читинские, привычные к такому делу — принялась разбирать их на доски. Потом из барж можно будет строить первые зимовья и укрепления.

Игнат Васильевич и с ним ещё тройка доверенных казаков из наших, верхнеудинских, следили за лошадьми. После долгого речного путешествия тем нужно было размять ноги.

Травин отрядил по три пары казаков в разъезды, чтобы разведать местность. Все прочие, включая меня, были заняты подготовкой лагеря. Будь это простая стоянка, могли бы дотащить всё до сопок и там уже развернуться. Но землю столбить — это другое: через год, а то и раньше, если всё пройдёт удачно, сюда уже придут поселенцы.

А для них нужны и земли для возделывания, и река поближе. Да и нам самим было сподручнее, чтобы цинский берег всегда был перед глазами. На той стороне реки, впрочем, было тихо. Мы больше не встречали ни джонок, ни даже выходящих на берег крестьян и рыбаков. Империи Цин и правда хватало проблем, так что на этот счёт мы быстро успокоились.

— Господин сотник, — подошёл я к Травину, всё поглядывая на берег. — А не слишком ли близко встали? Вдруг затопит?

— Не должно, терраса высокая, — ответил тот. — Потому в устье Зеи, как я сначала хотел ставиться, и не остановились. Там бережок пониже. Чуток дальше проплыли.

К сожалению, у меня не было времени и дальше расспрашивать сотника о деталях. Хотя и было жутко интересно узнать, какие племена живут поблизости и далеко ли ближайшее цинское поселение. Вопросов у меня вообще была тьма, но нужно было приниматься за работу.

За первые три дня мы смогли вырыть землянок на весь наш большой отряд. Разъезды отправлялись ежедневно, каждый раз на всё большее расстояние. Наши нашли стоянки чжурчжэней и следы нанайцев.

У нас освободилось с десяток свободных рук, и мы с Терентьевым подошли к сотнику. Попросили его снарядить в леса регулярные охотничьи вылазки. Река по-прежнему кормила нас рыбой, да и свои припасы у казаков ещё оставались. Но парням была нужна энергия и белок от свежатины. Сотник с нами согласился, так что к вечеру четвёртого дня у нас уже была лосятинка.

И всё же обустройство нового поселения изматывало казаков. Впереди ещё было возведение постоянных укреплений — рытьё валов, установка частокола. Лопата грозила стать нам куда более привычной, чем шашка.

Вечером пятого дня у меня выдалась свободная минутка. Я достал поваренную книгу декабристов, зажёг фонарь и уселся с ней на земле.

Какая-то связь между рецептами и их эффектом несомненно была. Нужно было только понять логику. Кулеш придавал сил, что могло бы нам сейчас помочь. Вот только картошки всё равно не было. Бухлер позволял почти незаметно оправиться от ран. Щи позволяли дышать под водой. Гуранский чай вообще творил чудеса, но очень сильно зависел от ингридиентов. На молоке и яйцах он буквально исцелял раны в мгновение ока, на каймаке просто позволял не помереть.

— Жданов, — окрикнул меня Иван Терентьев. — Чего расселся?

— Думаю, что готовить, — ответил я.

Казак подошёл ко мне, бросил короткий взгляд на книгу. Потом покачал головой. Мимо нас как раз кто-то протащил доску, оставшуюся от разбора баржи.

— Ну так не сиди посреди лагеря, раз ничем не занят. Лучше по лесу шишек собери, или кореньев, ты ж разбираешься. Заодно и книгу свою прогуляешь, пусть воздухом подышет, — гоготнул над своей, не очень-то и смешной шуткой, Иван.

Потом Терентьев похлопал меня по плечу. Взяв фонарь, я отправился в лес. С полчаса бродил между высоких царственных елей, собирая шишки. Выкопал с дюжину корешков, собрал поздние лесные ягоды шиповника.

— Чего делаешь? — вдруг раздался за моей спиной насмешливый женский голос.

Я ошалело обернулся на Умку.

— Ты как тут оказалась? — спросил я.

— Да заскучала что-то, — невозмутимо сказала Умка. — Решила прогуляться. Что делаешь, спрашиваю?

— Ягоды собираю и шишки, — ответил я. — Послушай, а ты… ты же почти шаманка?

— Я морской человек, — Умка метнула в меня полный злобы взгляд. — Рыбачка. То, что меня выбрали духи после удара кита, не моя заслуга.

— Тебя ударил кит?

— Хвостом, — вздохнула девушка. — Так что ты хотел спросить, железный человек?

Я коротко объяснил чукче ситуацию с поваренной книгой и готовкой, которая наделяла блюда волшебными свойствами. Умка согласилась помочь. На русском девушка читала с трудом, но всё же разбирала текст. Выслушав меня и пролистав книгу, она сказала:

— Духи говорят, что пока не разберёшься, железный человек. Сперва тебе надо мудреца спасти.

— Какого ещё мудреца?

— Не знаю, — девушка пожала плечами. — Но всё само придёт. Пока готовь, как сердце прикажет. Духи тебе благоволят.

— Спасибо, Умка, — вздохнул я.

Девушка кивнула. Пару минут мы постояли в тишине. Потом девушка, видимо вовсе не знавшая, что люди умеют смущаться, сказала:

— Ну, бывай. Мне ещё порыбачить надо, да стоянку организовать. Вы тут надолго, казаки?

— Думаю, уже насовсем, — хмыкнул я.

— Значит, буду ждать, — ответила Умка.

С этими словами девушка, не прощаясь, исчезла в чаще. Я успел только рукой махнуть ей вслед. А потом отправился обратно в лагерь. Поделился с Терентьевым шишками да шиповником, отсыпал ему кореньев. Сам Иван готовил для иркутских кулеш. Что там было на полевой кухне у читинских, я не разглядел.

Казаки неохотно, но всё же перемешивались между полками. Заводили знакомства, вместе рыбачили и охотились. Парочка наших даже присоединилась к иркутским в ожидании кулеша.

Рядом с костром, у которого я обычно готовил, стоял счастливый Павел Ильич. Рядом с ним, на холщовом полотнище, лежала здоровенная щука. И здоровенная означает, прям здоровенная — метра полтора!

— А вы с гостинцем, — кивнул я немолодому уже рыбаку.

— Сготовишь? — сразу же спросил он.

— Мы ж больше месяца на рыбе, Павел Ильич? — вздохнул я.

Но вокруг нас уже собирались остальные байкальские казаки. И почти каждый из них поглядывал на щуку с нескрываемым интересом. Общественное настроение было понятно: несмотря на продолжительную рыбную диету, парни были рады улову Павла Ильича.

— Ну хорошо, казаки. Как хотите, чтобы я сготовил: по-нашенски или по-царски?

По-нашему было совсем уж просто: почистить, выпотрошить, да настрогать сало. Потом это сало нитками обвязать вокруг щуки, чтобы поплотнее. И на вертел. Поставить на углях котелок, чтобы всем, что с щуки стекает, обратно её поливать. Благо рыбину Павел Ильич вытащил ого-го какую, и когда волшебный побочный эффект от моей готовки в силу вступит (что еды на всех хватает), никто, может, и не заметит.

Казаки меж тем переглянулись.

— А сможешь по-царски? — улыбнулся Павел Ильич. Остальные закивали, загалдели. Я только руками развёл.

— Как же не смогу, для меня только в радость. Но, Павел Ильич, помогать будете. Нам бы ещё гарнирчику, чтобы на всех хватило.

— Это мы организуем, Мить.

По-царски — значило щуку фаршировать. Самой же щукой. Рецепт этот не простой, но требует не столько концентрации или опыта, сколько ловкости. В молодом теле казака я о последнем и не беспокоился. Мы с Павлом Ильичом быстро распределили обязанности. Он развёл второй костерок неподалёку, принялся варить оставшуюся у нас гречку. Мы с ним быстро поделили овощи — ему для более сытного гарнира, мне для фаршировки.

Первым делом я отсёк щуке голову. Почистил здоровенную рыбину, выпотрошил — ничего сложного. А потом пришлось браться за хутагу, потому что операция началась и впрямь деликатная. Очень осторожно я отделил мясо щуки от кожи. Ушло на это минут десять кропотливого труда — там надрезать, тут потянуть. И чтобы драгоценную кожу не повредить!

Когда мясо было извлечено, я вытащил из него кости и убрал хутагу в сторону. Положил мясо на доску, взял два ножа, порубил всё в мелкие квадратики. Нарубил следом лука, морковки и что там ещё у нас оставалось из припасов. Обжарил их в котелке вместе с мукой. Были бы дома — можно было бы хлебной мякоти набросать.

Подумав секунду, я растолок в пыль мешочек с сухарями, да смешал их с оставшимся у меня порсо. Рыбная мука пришлась кстати. Всё это добро я потом смешал в однородную массу. Пожалел только, что ни яичка нет, ни сметанки.

— Коровку пора у местных покупать, — посетовал я Павлу Ильичу.

Тот лишь согласно крякнул в ответ, занятый своим гарниром.

Фарш, перемешанный с сухарной пылью и порсо, лег в рыбу плотно, с горкой. Я аккуратно зашил брюхо щуки суровой ниткой, стараясь, чтобы кожа не лопнула при жарке. Для красоты, ещё и голову пришил обратно. Не смог удержаться — подача всё-таки важная часть блюда. Чай не в школьной столовке уже.

Павел Ильич тем временем сгрёб угли в сторону, освобождая место прямо на золе, прогретой до жара.

— В углях её, Мить? — уточнил он, вытирая пот со лба.

— В самый раз будет, — ответил я. — Коже она даст обуглиться, а внутри пропечётся, как в печи. Фарш добро пропитается.

Мы уложили рыбину на слой углей, присыпали её сверху ещё горячей золой и мелкими угольками, а поверх набросали пару полешек, чтобы жар дольше держался. Гречка у Павла Ильича уже томилась рядом, заправленная луком и салом.

Казаки, занятые своими делами, то и дело косились на наш костёр. Запах пошёл такой, что у меня самого слюна набежала, хоть я за последние месяцы привык к походной стряпне. Рыбный дух смешивался с ароматом жареного лука и топлёного сала, разлетаясь по лагерю.

Ждать пришлось с час. Всё это время я глядел в костёр и почти с облегчением провалился в своё обычное видение. Удаган плясала в огне, и вдруг, как в самый первый раз, заговорила:

— Вот вы и дома, Павел Валтасарыч.

Хотел я что-то ответить, да только видение почти сразу же исчезло. Сделав вид, что ничего не произошло, я принялся собирать отряд на ужин.

Когда я, вооружившись самодельной рогатиной, отгрёб угли и золу в сторону, перед нами предстала щука — чёрная, обугленная снаружи, но источающая такой умопомрачительный запах, что возле нас моментально собралась половина отряда. Я осторожно надрезал кожу вдоль хребта. Пар повалил густой струёй. Под обгоревшей коркой оказалось нежнейшее белое мясо, пропитанное соками.

— Ну, казаки, с Богом! — скомандовал я, и мы принялись разбирать рыбину.

Ели руками, прямо с досок, макая в миски с гречкой. Щука таяла во рту. Фарш впитал в себя весь жир и сок, став невероятно сочным и сытным. Я сам не заметил, как умял порцию, которую бы едва одолел раньше, даже если бы весь день маковой. Но сейчас желудок требовал добавки, и сил после еды почему-то не убавилось, а наоборот, прилило.

— Вот и знатная же щука! Всю усталость то, как рукой сняло! Лёгкость какая-то во всём теле. Жданов, а не подмешал ли ты чего в рыбку? — всё качал голоой рябой урядник, нахваливая мою стряпню.

— Всё натуральное, Гаврила Семёнович, — усмехнулся я, чувствуя, как по мышцам разливается сила.

Щука, фаршированная сама собой, с добавлением рыбной муки и сухарей, да ещё и печёная в углях, дала тот самый эффект «силы и выносливости», на который я и надеялся.

— А давайте-ка, ребята, — подал голос Григорий, который тоже только что облизал пальцы. — Пока совсем темно не стало, да пока силы есть, возьмёмся за укрепление. Чего зря время терять?

Идею поддержали моментально. Обычно после ужина казаки валились с ног, но сегодня их будто подменили. Все пошло в ход, и топоры с пилами, и лопаты. Сотник Травин, сперва скептически наблюдавший за этой самодеятельностью, скоро и сам схватил топор и принялся помогать ставить первый ряд частокола.

Работа закипела с невиданной доселе скоростью. Тяжёлые брёвна, которые утром мы едва втроём перекатывали, теперь двое казаков не без труда, но тащили. Земля летела из-под лопат, как пух.

Ров перед будущей стеной углублялся прямо на глазах. Кто-то рубил жерди для надолбов, кто-то подтаскивал плахи для ворот. В темноте, при свете факелов и костров, лагерь гудел, как растревоженный улей.

Я работал наравне со всеми. К трём часам ночи, когда небо на востоке начало сереть, работа была закончена. Частокол — пусть и не самый длинный — опоясывал наш лагерь полукругом, лицом к реке. Ров перед ним зиял глубиной в полтора аршина. В проёме будущих ворот громоздилась тяжёлая калитка.

— Ну, казаки, — Травин оглядел дело рук наших, вытирая пот рукавом. — Не ожидал. Если б мне кто сказал, что мы за ночь такое возведём, ни в жисть бы не поверил. Видать, земля амурская силу даёт.

Я переглянулся с Григорием, но промолчал. Усталость навалилась на меня только сейчас, когда работа прекратилась. Но то была не изнемогающая усталость, а приятная, тягучая истома. Мы разбрелись по землянкам, завалились спать, зная, что утром предстоит новый день.

Глава 21

Новый день и впрямь наступил, и вместе с ним пришла мирная жизнь.

Казаки взялись за топоры и лопаты с таким рвением. Частокол усилили, теперь он стоял на совесть. В два ряда, с бойницами, с надолбами, с воротами такими тяжелыми, что их вдвоём еле открывали. Ров углубили, вкопали в него для верности заостренные колья. За воротами поставили сторожевую вышку, откуда хорошо был виден противоположный берег.

Я варил обеды. Теперь, когда не нужно было каждую минуту ждать нападения, готовка стала для меня не обязанностью, а радостью. Конечно, чаще всего готовил блюда из рыбы, благо её в Амуре было немерено.

Павел Ильич с утра до вечера сидел с удочкой на берегу, таскал щук и хариусов таких здоровенных, что иной раз в котёл не влезали. Я жарил их в сале, варил уху, запекал в углях, фаршировал травами, что находил в лесу или на реке. Папоротник особенно хорошо заходил казакам.

Овощи кончились быстро, но тут подоспела помощь в лице местных. Нанайцы приплыли на больших, долбленых лодках, да привезли вяленую рыбу и коренья.

Сначала они держались настороженно, но Травин вышел к ним без оружия, сел на берегу и достал кисет. Сперва они просто курили вместе да как-то общались знаками, потом уже через толмача. Конечно же, я тоже припёрся и внимательно слушал разговор. Язык я бы так просто не выучил, но с чего-то же начинать надо?

К вечеру договорились, что они нам рыбу и меха, а мы им соль и железо. Ножи, наконечники для стрел, топоры. Всё, что у нас было в избытке, припасено ещё с дома. И, конечно же, в случае беды, нанайцы могли бы укрыться от богдойцев за нашими стенами.

За нанайцами потянулись и другие. Пришли и гольды с верхнего Амура, и орочи с притоков, и даже несколько семей высоких скуластых негидальцев приплыли с Амгуни. Все хотели железа, все приносили, кто что мог.

Наше поселение быстро наполнилось чужой речью. Казаки сперва косились, а потом привыкли. Мало ли кто тут по берегам живёт? С бурятами мы в своё время добрыми соседями стали, чем местные хуже? Тем более, что железную руку Империи Цин они помнили хорошо.

Торговля закипела. Казаки, кто посмелее, сами ходили смотреть на чужие стойбища, менялись, знакомились, даже песни пели вместе.

Григорий с Фёдором тоже втянулись. Гришка даже выучил несколько слов по-нанайски и ходил важный, как петух, когда местные его понимали. Фёдор же больше молчал, зато много работал руками. Помогал нанайцам лодки чинить, за что те одаривали его рыбой и уважением.

С каждым днём холодало сильнее. Вода в Амуре потемнела. По утрам у берегов схватывалась тонкая корка льда. Казаки торопились утеплить землянки: таскали дрова да ладили заслоны от ветра.

Нанайцы приходили теперь почти каждый день. Один из их стариков взялся учить нас плести сети из крапивной пряжи. Дело оказалось хитрое. У меня всё время пальцы путались в узлах, нитки рвались. Я сидел рядом с казаками и старательно повторял движения.

Старик смотрел на мои старания и тихо посмеивался, обнажая почти лишённый зубов рот. Потом вдруг заговорил по‑русски, с трудом подбирая слова:

— Руки твои не для сети. Руки твои для колдовать.

Я переспросил его:

— Колдовать? В каком это смысле?

Он кивнул и пошевелил пальцами в воздухе.

— Ты травы знаешь. Варить умеешь. Людей лечить. Это колдовство.

Казаки засмеялись. Я не обиделся. Старик протянул мне готовую сеть, сказал что‑то на своём языке и хлопнул по плечу. Странно, что сразу после этого он ушёл и больше не появлялся в лагере.

Мне потом пришлось выспрашивать у других нанайцев, что же сказал мне старик на прощание. Оказалось, что слово «эрдэду» означало «завтра».

А на следующее утро, вот в этой толчее, среди чужих лиц и чужих голосов, я вдруг увидел анкальын.

Умка сидела на корточках у самой воды, рядом с нанайскими лодками, и чистила рыбу. На ней была та же старенькая куртка, те же штаны, волосы растрепались от ветра. Со стороны не сразу и приметишь. Кто ж разберёт, где чукча, где гольд, где кто? Народу тут теперь столько, что своих не узнаёшь.

Я замер с половником в руке. А она подняла голову, встретилась со мной взглядом и насмешливо улыбнулась, будто знала, что я на неё пялюсь. И как будто ждала моего взгляда.

— Чего встал, железный человек? — бросила она через плечо, не повышая голоса, но я расслышал каждое слово. — Рыба мимо уплывёт, пока ты глазами хлопаешь.

Я оглянулся. Рядом не было никого, кто бы мог это слышать. Подошёл ближе, присел на корточки рядом.

— Ты как тут оказалась?

— Рыбачить пришла. — Она кивнула на свою берестянку, что лежала чуть поодаль. Вот значит как девушка так ловко за нами следовала!

Берестянка была очень лёгкой, меньше полутора пудов, лодчонкой. Такую и перетащить на себе могла настоящая чукча. И по реке сплавиться без особых проблем.

— А у вас тут теперь ярмарка, — продолжала Умка. — Я поглядела: свои лодки стоят, чужие лодки стоят, все ходят, никто никого не боится. Дай, думаю, и я посижу.

— А чего сразу не подошла?

Умка покосилась на меня, хмыкнула:

— А чего подходить? Ты сам пришёл. Я же знала.

Я только головой покачал.

— Есть хочешь? — спросил я, чтобы перевести разговор. — Уха у меня сегодня знатная получилась.

— Хочу, — запросто сказала она и глянула на меня своими голубыми глазами. Я отвернулся.

Мы пошли к моему костру. Я налил ей полную миску, положил большой кусок рыбы. Она ела молча, только иногда облизывала ложку и косилась на меня. Я сидел рядом, помешивал угли, и тоже молчал.

— Ты чего смущаешься? — вдруг спросила она, отставляя пустую миску. — Всё глаза отводишь.

Я немного смутился и закашлялся.

— Ничего я не отвожу.

— Отводишь, — насмешливо сказала она. — Я вижу. У меня глаза острые. Я же анкальын. От морского народа ничего не укроется.

Я не знал, что ответить. Тавтология, конечно, но мне совсем не нравилось то, как сильно нравилась мне эта девушка. По-другому и не скажешь. Я всё говорил себе, что прошлой жизни не вернуть. Жить как вдовец в теле двадцатилетнего точно не выход. Но всё равно, старался пореже заглядывать в голубые глаза чукчи.

Умка приходила каждое утро, сидела на берегу, иногда помогала чистить рыбу, иногда просто смотрела, как я готовлю. Казаки привыкли к ней и вскоре перестали коситься.

А на четвертый день утром подул ветер. Сначала лёгкий, почти ласковый, а потом всё сильнее и сильнее, пока не засвистело в ветвях. Небо затянуло свинцовыми, низкими тучами.

— Зима идёт, — сказала Умка, глядя на небо. — Пойдём в лес, железный человек.

— Зачем?

— Духи говорят, что нам туда нужно, что там судьба моя, — она помолчала, глядя куда-то в сторону сопок, где тёмной стеной стояли ели. — Может быть, там я и мужа и встречу.

У меня внутри будто всё оборвалось и упало куда-то в живот. Я сжал кулаки, сунул их в карманы. Стиснул зубы и всё-таки спросил у девушки.

— Ты так и не рассказала, что это за муж такой.

Умка повела плечом, будто это её и не касалось.

— Сама не знаю. Я же говорила: как меня кит хвостом ударил, так духи меня и ведут, — она помолчала, глядя на сопки. — Во сне иногда голос слышу, как будто бабушки какой-то. Она всё время спит, но иногда проснётся, шепнёт что-то. И опять спит. Будто ждёт чего-то.

— Чего?

— Не знаю, — она вдруг шагнула ближе и заглянула мне в лицо. — Ты чего такой бледный стал? Как мэлёталгын, что ли, решил на зиму шубку сменить?

— Мэлёталгын?

— Заяц, по вашему. А что?

— Ничего. Идём, раз надо.

Лес встретил нас тишиной. Ели вокруг стояли вековые, в два обхвата. Умка шла легко, будто всю жизнь тут ходила. Переступала через коряги, придерживала ветки, чтобы не хлестали по лицу.

— Долго ещё? — спросил я, когда молчать стало невмоготу.

— А ты торопишься? — Она остановилась, обернулась. Насмешливый взгляд голубых глаз Умки ожёг меня, словно лёд. — Боишься, что мужа увидишь?

— Боюсь, что богдойцев увижу.

— Врёшь, — сказала она просто.

Я промолчал. Девушка смотрела на меня, ждала, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь снег.

— Глупый, — сказала наконец. — Я же сама не знаю, кто он. Духи ведут, а лица не показывают.

Мы пошли дальше. Лес становился гуще и темнее.

— А что за бабушка? — спросил я, чтобы отвлечься. — Что шепчет?

— Разное. Иногда подсказывает что-то. Иногда говорит, где безопасно пройти. Разок её не послушалась, к душегубу твоему угодила, — Умка остановилась, но оборачиваться на меня не стала. — Она почти всё время спит, железный человек. Но ей хорошо. Она говорит, что я там, где надо.

Мне было не очень понятно, как «бабушка» одновременно и спит и говорит с анкальын. Девушка покачала головой и пошла дальше. Я последовал за ней. Я старался не думать ни о таинственном муже, ни о бабушке, что подсказывала Умке.

Мы прошли ещё немного, когда вдруг девушка остановилась. Я тоже замер, на всякий случай вытащил из кобуры револьвер.

Сначала ничего не было слышно. А потом до нас донеслись чужие, гортанные голоса. Следом и треск ветвей — кто приближался к нам, и для нанайца этот кто-то слишком сильно шумел.

Умка скользнула за толстый ствол упавшей лиственницы. Я метнулся в противоположную сторону, вжался спиной в широкий ствол ели.

Четверо богдойцев появились спустя минуту. Все в синих куртках на меху, на головах бамбуковые шляпы-конусы с красными кисточками. За плечами они несли короткие луки и фитильные ружья, на поясе сабли в деревянных ножнах. Один, с нашивками на груди, показывал рукой в сторону нашего лагеря и что-то быстро говорил остальным.

Пользуясь тем, что меня ещё не заметили, я успел пальнуть в офицера. Тот захрипел и повалился в снег. Я сразу же выстрелил во второго, и бедолага не успел даже оружие вскинуть. Двое оставшихся шмыгнули за деревья.

Пришлось осторожно обходить их по широкой дуге, скрываясь за толстыми стволами. Я почти добрался до нужного мне дерева, как вдруг треснула ветка в нескольких шагах от меня. Дёрнувшись на звук, я увидел, что со стороны поваленной лиственницы пробирается один из них.

Прогремел выстрел. Богдоец, видя перед собой только Умку, пальнул именно в чукчу. Девушка упала в снег, кровь быстрыми толчками полилась из раны под рёбрами. Я уложил этого солдата из револьвера. Тогда из-за дерева появился последний.

Я выстрелил почти не глядя. Тот покачнулся, выронил ружьё и прислонился спиной к стволу ели. Да так и замер уже навсегда.

Я подбежал к девушке. Умка лежала на снегу, зажимая живот. Между её пальцев текла кровь. Я упал на колени в плотный снег, оторвал её руки от раны.

— Умка!

— Даже как меня зовут не запомнил… — глаза девушки уже мутнели, но голос у неё стал твёрже.

— Ну что, нашла свою судьбу? — шепнул я себе под нос, срывая с девушки одежду и перематывая её рану.

— Дурак ты, железный человек, — вдруг сказала Умка.

И тут же её глаза закатились. Девушка коротко всхлипнула и потеряла сознание.

Внутри меня словно всё умерло. Взяв анкальын на руки, я отнёс её в лагерь. Уложил её в своей землянке, укрыл парой тулупов. И первым делом отправился варить бухлер.

Когда суп был готов, я почти залпом выхлебал свою миску. Потом осторожно залил бульон девушке в рот. Слава Богу, она хотя бы могла пить, не приходя в сознание. Раз в полчаса я смачивал тряпицу в воде и обмакивал ей лицо и губы. Рана на боку Умки затянулась, бухлер делал своё дело. Но почему-то чукча всё равно лежала в беспамятстве.

В моей землянке было темно, только жирник чадил в углу, да в очаге догорали угли. Бухлер как раз достаточно остыл, чтобы я подтянул к себе котелок. Зачерпнул деревянной ложкой немного бульона, влил в рот Умке. Рефлексы у неё сохранялись, девушка спокойно пила бульон. Значит, была надежда, что организм девушки просто слишком измотан всей этой волшебной лабудой.

Тяжёлая шкура, вымененная у орочей, отодвинулась в сторону. Она заменяла мне дверь в землянку, пока ещё не наступили настоящие холода. В помещение проскользнул Григорий. Посмотрел сперва на меня, потом на Умку и тихо, будто боялся разбудить девушку, сказал:

— Нас сотник ждёт.

Я кивнул. Ещё раз обмакнул в воду тряпицу, провёл ей по лбу Умки. Потом вышел на улицу. И сразу же зажмурился. После полумрака землянки глаза резануло даже от того света, что едва пробивался через тяжёлые серые тучи.

Лагерь — или уже пост — жил своей жизнью. Из нескольких землянок курились дымки, а у недавно выкопанного колодца возились казаки с вёдрами. Кто-то тащил охапку дров к общему костру, кто-то правил лопату, присев на чурбак. От реки тянуло сыростью и холодом. Берег ещё не схватило льдом, но мы уже считали дни перед приходом настоящей дальневосточной зимы.

Облака будто застыли на небе. Низкие, стальные и набухшие влагой. Сопки на той стороне Амура уже пожелтели, кое-где тронутые первой рыжиной. Но дождей ещё не было — только замерли на небе тяжёлые тучи с юга, словно новые разведчики Империи Цин. Злой и колючий ветер всё норовил забраться под тулуп.

У коновязи Игнат Васильевич хлопотал с лошадьми, да подтыкал им сена. Буряточка, завидев меня, дёрнулась мордой в мою сторону. Я с улыбкой махнул лошадке рукой.

Из-за частокола доносился стук топора, там продолжали крепить надолбы. Пахло дымом, прелой листвой и близкой зимой.

Григорий пошёл вперёд, к одному из малых костров. Я поправил фуражку и зашагал следом, переступая через наваленные доски и примятую траву.

У костра уже сидели сотник Михаил Глебович Травин, урядник Гаврила Семёнович и мой друг Фёдор. Иван Терентьев — казак без высокого чина, но при этом выполняющий для сотника самые важные поручения — стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.

Сотник был хмур, под глазами залегли тени. Он глянул на нас с Гришкой, кивнул сам себе, а потом заговорил:

— Дело плохое, казаки. Одно из племён, орочи, обещались дичи привезти. Шестой день жду. Не идут.

— Может, залило их? — спросил Фёдор. — Тропы-то, поди, размыло.

— Может и залило, — Травин покачал головой. — А может и другое что. Потому вас и позвал. Возьмёте лошадей, съездите к ним на стойбище. Вёрст тридцать вверх по Зее, там, где протока, они обычно становятся. Если что не так — сразу назад. Поняли?

Мы кивнули. Орочи — народ тихий и незлобивый, что обычно жмётся к руслам. Живут они по притокам Амура: ловят рыбу, нерпу бьют, в тайгу на соболя ходят. Название у них от слова «орон» — олень, хотя оленей у них теперь почти не осталось, оседлыми стали. Рыбьей кожей одежду выделывают, бисером расшивают, по дереву режут искусно — у них даже ножи свои, не сильно хуже наших. В ружьях толк знают, хоть сами и не могут их делать. Зато выменивают у купцов. А в лесу их не догонишь и не услышишь. Но что важнее всего для нас — как и многие местные племена, орочи помнят добро. Если поможешь им, вовек не забудут.

— Когда выступать?

— Сейчас. К ночи, может, и управитесь.

Травин отрядил нас четверых забайкальцев, во главе с урядником Гаврилой Семёновичем. Терентьев вызвался сам, и они с сотником обменялись парой очень странных взглядов. Я отметил этот факт в голове, но виду не подал. Узнаю ещё со временем, если что-то важное.

Игнат Васильевич, что теперь занимался и людьми и лошадьми, встретил меня у землянки. Пообещал приглядеть за Умкой. Я сердечно поблагодарил старика и принялся собираться в дорогу. На Умку я старался не смотреть.

Выдвинулись мы спустя минут десять.

Дорога тянулась вдоль Зеи. У берегов вода текла тёмная и тяжёлая, уже готовая схватиться льдом. Земля под копытами чавкала, лошади шли тяжело. Там, где лес стоял хвойный, ещё ощущалось какое-то дыхание жизни. Там, где он переходил в лиственный, особенно на склонах сопок, явственнее ощущалось приближение холодов. От обилия жёлтой и чёрной палитры хотелось натянуть фуражку на глаза.

— Зябко, — сказал Григорий, кутаясь в шинель. — Ночью мороз ударит.

— До зимы бы успеть, — отозвался Фёдор. — Лагерь укрепить, припасы запасти.

Урядник только крякнул согласно. Порывами налетал ветер, бросая в лицо редкую водяную пыль. Буряточка подо мной встряхивала головой, отфыркивалась, но шагу не сбавляла.

К вечеру, когда солнце уже садилось за сопки и небо из стального превратилось в кроваво-красное, мы добрались до места. Стойбище стояло в распадке, у протоки, прикрытое от ветра сопками. Мы сразу же насторожились. Неестественная тишина и отсутствие дымка над жилищами предвещали беду.

— Обожди, — остановил меня Григорий. — Я первый.

— Шиш, — усмехнулся я. — Ты языка не знаешь.

Я двинулся вперёд, вытащив из кобуры трофейный английский револьвер. Пуль к нему почти не осталось — от силы на два барабана, но выбирать не приходилось. Казаки двинулись за мной. Меж тем, водяная пыль уже превращалась в неуверенный дождик.

Следов на земле было не счесть. Какие-то мелкие вещи и стрелы были втоптаны в сырую грязь и прелую листву. Там и тут темнели пятна крови. Кого-то явно тащили к реке, оставляя глубокие борозды. Тащили живыми, по следам было понятно, что орочи сопротивлялись и упирались. У крайнего шалаша валялся опрокинутый котёл, рыба рассыпалась по траве.

Глава 22

Первые тела нашли сразу у ближайшего жилища, крытого корьём и берестой. Мужчина в халате из рыбьей кожи лежал ничком, раскинув руки, а чуть дальше ещё двое. Все с ранами от сабель. Враг не хотел поднимать шума.

— Недавно, — Григорий наклонился, потрогал кровь. — Ещё не запеклась.

Из крайнего шалаша торчали чьи-то ноги. Бедолага, наверное, не успел выбежать. Рядом валялся сломанный лук.

— Врасплох их застали, — Фёдор кивнул на тела. — Пока спали, видать.

Следы уходили к воде, вниз по течению.

— Сколько их? — спросил Фёдор.

— Да разве в темноте разберёшь, — Терентьев прикинул на глаз, вглядываясь в следы. — Много. Сотни, может, полторы, а может, и больше. Конные. И, похоже, пушки везут — вон там следы от колёс тяжёлые, далеко вдавливает.

Мы переглянулись. Нужно было двигаться следом, чтобы хотя бы разузнать, что случилось и сможем ли мы найти способ спасти орочи. Все это понимали, но понимали также и то, что против большого отряда нам пятерым не сдобровать.

— Лошадей оставляем и следом. Грязи и впрямь слишком много, увязнут, родненькие, — коротко высказал Гаврила Семёнович то, что было на уме у каждого.

Гаврила Семёнович, Терентьев и Федя зарядили штуцеры, мы с Гришкой и так шли с револьверами наготове. Мы двигались сперва под прикрытием раскидистых елей, потом, уже ближе к берегу, пришлось выйти на относительно открытое место. На руку нам сыграли опустившиеся сумерки и начавший усиливаться дождь.

Берег оказался крутым. К такому и не причалишь, да и перебираться не слишком удобно. Фёдор оглядел следы, махнул рукой в сторону. Телега, или что там было у захватчиков, следовала вдоль берега. Противника всё ещё не было видно, и мы пошли по уже терявшимся в песке следам.

И почти сразу же остановились. Жалобное конское ржание и фырканье выдали противника ещё до того, как мы его заметили. Бедные лошадки вязли то в грязи, то в песке. До нас донёсся плеск воды. Значит, кто-то всё-таки плюхнулся в воду.

Казаки мигом залегли. Нужно было подкрасться поближе и посмотреть, что было доложить Травину. Дождь припустил всерьёз, заливал лицо, забирался за воротник. Мы проползли по грязи метров сорок, прежде чем нашли удобную позицию.

Ветер, по счастью, дул в нашу сторону. Стало быть, богдойцы нас вряд ли услышат.

Метрах в тридцати, на широкой приречной пойме, стоял целый отряд. Телег пять, не меньше, и все в грязи по самые ступицы. Парочка опрокинулись набок — видать, наскочили на скрытую корягу или колесо не выдержало. Лошади лежали тут же, мёртвые, с выпученными глазами. Некоторые ещё бились, застревая в жиже.

Богдойцы суетились вокруг. Простые солдаты орали друг на друга, махали руками. Офицеры в синих куртках и шапках с шариками скакали на низких монгольских лошадках, тыкали плётками в сторону увязших телег. Да без толку. Кони вязли по бабки, храпели и не хотели идти.

Я передал револьвер Ивану Терентьеву. Тот не сразу понял, что я от него хочу, но от оружия не отказался. Все сразу же повернулись ко мне. Рябой урядник молча кивнул, мол, если надумал что, то излагай.

— А если так, — зашептал я. — Иван с Григорием заходят слева, ближе к реке. Как доберутся до места, пусть поднимают крик. В солдатиков палят, будто нас там сотня. А револьвер — чтобы не перезаряжаться долго. Пуль не жалейте, братцы. А мы с Фёдором и Гаврилой Семёновичем к телегам рванём, пока они суетиться будут.

Урядник крякнул, почесал щетинистую щеку:

— Кони ихние в грязи и так еле стоят. Напуганные, бедняжки. Если шум поднять, они понесут. А телеги те, где пленные, с краю. Ежели кони дёрнутся, их же передавят.

— Затем и шум, — ответил я. — Они кинутся лошадей успокаивать. Им не до нас будет.

Терентьев кивнул. Я вытащил из подсумка оставшиеся пули и отдал казаку. Вместе с Григорием они поползли влево, в сторону реки, и скоро пропали в серой пелене дождя. Мы замерли, считая про себя.

Прошла минута, другая. А потом с той стороны донёсся дикий крик — не поймёшь, то ли казаки, то ли черти. Григорий принялся палить из револьвера — рухнул как подкошенный один офицер, следом другой. Иван заорал что-то нечленораздельное, будто их там как минимум десяток. И тоже открыл огонь, целясь точно во вражеских офицеров.

Тут и пошло веселье. Лошади заржали, заметались, одна телега дёрнулась и завалилась окончательно. Цинские офицеры заверещали, тыкая в сторону то реки, то подлеска, где скрылись казаки. Солдаты побросали лопаты, похватали ружья. Некоторые падали в грязь, вскакивали, снова падали. В такой-то каше не разберёшь, где что.

— Пошли! — шепнул Гаврила Семёнович.

Мы рванули к крайним телегам. Я побежал, увязая по щиколотку, Федька рядом. Добравшись до телеги с пленными, выдернул хутагу и полоснул по верёвкам. Фёдор рядом рубил другие, а урядник замер со штуцером, вглядываясь в мечущиеся фигуры.

Орочи ждать не стали. Женщины сами похватали детей. Старики, что пободрее, помогали совсем уж немощным выбираться из телег. Я ткнул пальцем в сторону леса:

— Туда, живо!

Они поняли без слов. Метнулись к подлеску и почти сразу пропали в темноте. Последним выбрался старик с костяными амулетами на груди. Он нёс на руках мальчонку лет пяти, прижимая к себе, и при этом умудрялся ещё и прикрывать спиной молодую женщину с младенцем.

Старик оступился на скользком корне, я подхватил его за локоть.

— Давай, отец, не отставай.

Он только кивнул, перехватил пацана поудобнее и побежал дальше. Сзади орали, палили, но пули уходили в сторону — темнота, суматоха и дождь делали своё дело.

Мы влетели в лес, когда за спиной замелькали фонари. Остановились только за ближайшей сопкой, тяжело дыша, прислушиваясь. Погони не было — видать, там у них своя кутерьма. Почти сразу же к нам выскочили и Иван с Григорием. Довольные, как черти, улыбка до ушей. Чуть ли не спорили, кто больше цинских офицеров положить успел.

Старик опустил мальчонку на землю, тяжело вздохнул, переводя дух. Потом подошёл ко мне и положил руку на плечо. В его глубоких, тёмных глазах читалась и мудрость, и какая-то бесконечная тоска.

— Казак, — сказал он по-русски, с трудом выговаривая слова. — Мы твои должники. Век помнить будем. Меня Дянгу зовут. Если надо будет — позови, я приду.

Я только головой покачал:

— Потом благодарить будете. Сейчас уходить надо. Они утром хватятся — пойдут по следам.

Дянгу махнул рукой в сторону сопок:

— За мной. Там тропа есть, звериная. Выведет к нашей стоянке.

Дянгу подхватил мальца на руки, перекинулся парой слов со своими на быстром гортанном языке, и орочи потянулись вперёд. Мы шли следом молча. Только ветки хрустели да дождь шелестел по листве.

Я оглянулся на берег — там ещё гомонили, но огни оставались далеко позади.

Мы шли за Дянгу по звериной тропе, петлявшей между сопок. Дождь никак не хотел затихать, всё ещё в спину дул сырой ветер. Орочи двигались бесшумно, отчего казались какими-то лесными призраками. Фёдор догнал меня, тронул за плечо:

— Ты глянь на Терентьева.

Я оглянулся. Иван шёл чуть поодаль, рядом с молодой женщиной. Она была высокая, с чёрными волосами, выбившимися из-под меховой шапки, в халате из рыбьей кожи, расшитом бисером. Иван что-то шептал ей, а она поглядывала на него смущённо. Улыбалась, но часто отводила взор.

— Это ж надо, — тихо сказал Фёдор. — Он из-за неё, выходит, напросился.

— Похоже на то.

Дянгу обернулся, посмотрел на нас, потом на Ивана с женщиной, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал, только по-стариковски, с пониманием, усмехнулся.

Через полчаса вышли к тому месту, где мы оставили лошадей. Они стояли смирно, только ушами прядали. Буряточка, завидев меня, тихо заржала.

— Живые, родненькие, — Гаврила Семёнович подошёл к своему коню, потрепал по холке. — Ну что, казаки, грузимся.

Орочи смотрели на лошадей с уважением. Дянгу погладил Буряточку по морде, что-то сказал на своём языке.

— Хвалит, — перевёл он, почему-то обращаясь к себе в третьем лице. — Дянгу говорит, хороший конь, дух в нём сильный.

— Ты по-русски хорошо понимаешь, отец, — заметил Григорий.

— Торговать надо, — Дянгу развёл руками. — С купцами говорить надо. По-орочски купцы не говорят.

Мы усадили самых уставших на лошадей. Остальные, с детьми на руках, шли пешком. Несколько женщин выгребли из своих жилищ самое необходимое, связали узлы из кожи и закинули на спины.

Мы, казаки, разбились на две группы. Гаврила Семёнович с глазастым Григорием впереди. Я с Федей и Иваном замыкали, поглядывая назад, не пошлют ли богдойцы погоню.

Иван шёл рядом с девушкой, и она явно занимала его куда сильнее, чем армия Цин. В какой-то момент мы поровнялись.

— Давно? — спросил я тихо, когда Иван оказался рядом.

Он понял. Поглядел на девушку, улыбнулся как-то смущённо.

— Ну как ты раненную в лагерь принёс. Мы тогда на торги ездили. Она там с отцом была, с Дянгу. Я как увидел… — он замолчал, подбирая слова.

— И что молчал, когда сюда ехали?

— А чего говорить? — Иван пожал плечами. — Сотник бы не пустил. Скажи я, что из-за девки прошусь, он бы и слушать не стал. А тут дело, сам понимаешь.

Девушка повернулась к нему, что-то спросила на своём. Он ответил коротко, по-орочски. Она улыбнулась.

— А ты язык знаешь? — удивился Фёдор.

— Учу, как могу. Дянгу помогал, когда на торги приезжали. Он мужик хороший, хоть и старый. Дочку за меня отдать хочет, как обживёмся, — Иван осекся, глянул на меня.

— Ну теперь отдаст, — усмехнулся Федя. — Ты её спас, можно сказать.

Дянгу шёл рядом с нами, слышал разговор, но молчал. Только в темноте поблёскивали его амулеты на груди.

— Отдаст, — вдруг сказал он. — Если Дянгу с Чуруной до весны доживут, то отдаст.

Иван посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только кивнул.

Дорога тянулась долго. Дождь превратил относительно проходимую тропку в сущий кошмар. Теперь уже скорая зима не пугала, наоборот, я надеялся, что поскорее ударят морозы и проклятая грязь схватится.

Но грязь только чавкала под копытами. Лошади шли тяжело, то и дело вязли и вздыхали. Орочи, напротив, молчали. Даже дети не плакали. Мы тоже помалкивали — каждый думал о своём.

К лагерю подошли уже под утро. Частокол темнел на фоне едва алеющего неба. Рассвет с трудом пробивался через тучи. У ворот нас встретили казаки с фонарями.

— Живые! — крикнул кто-то.

— Все живы, — ответил Гаврила Семёнович. — Принимайте гостей.

Терентьев первым пошёл к лошадям, помогая спуститься на землю самым немощным и уставшим. Когда закончили со стариками, начали и остальных устраивать под большим навесом.

К тому времени вышел к нам и хмурый, невыспавшийся Травин.

— Докладывайте, казаки.

Гаврила Семёнович ещё возился с орочьими детками. Поймав мой взгляд, урядник махнул рукой — докладывай, мол, сам. Тебе доверяю. Тогда я и рассказал всё коротко: о богдойцах, о размытой к чёртовой матери тропе, о пленных и возможной погоне. Сотник слушал молча, потом кивнул.

— Орочей разместите у костров. Пусть обогреются, поедят. У нас пусть остаются сколько хотят, мы обещали их защищать. Устроить бы им жилища получше, но это дело завтрашнее. Вы тоже отдохните. Утром круг созовём.

Мы повели орочей к кострам. Женщины грели руки над огнём, дети жались к ним. В котле ещё оставалась тёплая уха, которую мы быстро разложили по мискам. На счастье, всем хватило.

Иван сидел рядом со своей Чуруной и не сводил с неё глаз. Она улыбалась казаку, поправляла сбившуюся шапку.

— Ну дела, — Фёдор покачал головой. — А мы и не знали.

— Это ты слепой, потому что, — Григорий зевнул. — Как Терентьев перестал каждый день люльку курить, да к бутылке прикладываться, я сразу сообразил. Бабой запахло.

Федя смущённо рассмеялся. Я же всё смотрел на Дянгу. Старик сидел у огня, глядел на дочь и на Ивана. Он явно о чём-то думал о своём, но я никак не мог понять, о чём. И вот, странное дело. Дянгу был моего возраста. Ну, моих лет, до того, как я в этом молодом теле очутился.

Заметив мой взгляд, Дянгу словно вздрогнул. Повернулся ко мне, похлопал рукой по полену, на котором сидел. Мол, давай, казак. Присаживайся.

Я опустился рядом с Дянгу на сосновый чурбак. Старик молча смотрел в огонь. Я наконец-то расслабился. Смог вытянуть ноги, улыбнуться. Мне нравился звук того, как потрескивают сырые дрова.

— Устал, — сказал наконец Дянгу.

Он повернулся ко мне, поглядел долгим взглядом.

— У тебя дети есть, казак?

Я пожал плечами. В этом теле — нет. А в прошлой жизни… и жена была, и дочка, и внуки. Я их почти не видел последние годы. Дочка в Питер уехала, учиться, да так и осталась. Зять хороший, толковый парень. Внуков я и не нянчил почти. Работа, школа, пенсия… А теперь вот сижу у костра с орочским стариком, и он спрашивает про детей.

Я так и не смог ничего ответить. Дянгу кивнул, будто понял что-то своё.

— Дянгу тоже дочку одну вырастил. Сыновей богдойцы убили. Давно, ещё когда она маленькая была. — Он помолчал. — Теперь Иван есть. Хороший казак. Чуруна его любит. Дянгу видит.

Так, стоп! Что значит «тоже», я же молчал? Мы помолчали. Где-то в лагере заржала лошадь, кто-то крикнул во сне. Дождь уже стоял плотной стеной, ветер завывал. Костёр под навесом казался единственным островком покоя.

— Ты другой, — вдруг сказал Дянгу. — Другие казаки есть, и ты есть. Ты как старик внутри. Дянгу чувствует.

Я вздрогнул. Он смотрел на меня всё так же спокойно, без тени удивления или насмешки. Хотел было рот открыть и сказать что-то, но старик продолжал говорить сам:

— Дянгу много лет живёт. Видел шаманов, видел людей, которых духи трогали. Ты не трогали. Ты… другой. — Он постучал себя пальцем по виску. — Там у тебя два человека живёт. Один молодой, один старый. Старый сильнее.

Я не знал, что ответить. Просто смотрел на него и молчал.

— Не бойся, казак. Дянгу никому не скажет. Дянгу должник твой. — Он положил руку мне на плечо. — Спи. Утром кровь будет.

Я кивнул, поднялся. Попрощался с казаками, подмигнул Терентьеву. Он показал мне кукиш, но тоже улыбнулся в ответ.

До землянки я пробежался, чтобы поменьше намокнуть. Внутри было темно, только жирник едва теплился. Умка лежала всё так же, укрытая тулупами. Я подошёл, потрогал прохладный лоб. Девушка дышала ровно.

Я разделся, обтёр голову и тело сухой тряпицей. Сложил вымокшие вещи у очага, чтобы хоть немного просохли. Переоделся в свою старую, ещё со станицы одежду. И улёгся на шкуры, что расстелил на полу землянки. Нужно было урвать хотя бы пару часов сна.

Казаки собирались у большого костра неспешно — кто с кружкой, кто просто так, руки погреть. Орочи держались чуть поодаль, только Дянгу сидел у самого огня.

Старик смолил свою трубку. Была она железной, с длинным прямым мундштуком и круглой головкой величиной с куриное яйцо. Он набивал её не спеша, пальцем утрамбовывая табак в головке. Потом вытянул из костра уголёк, бросил поверх табака и с присвистом затянулся.

— Дянгу старый, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Курить любит. Табак у Дянгу свой, сам сушил. Крепкий, русским не понравится.

Я кивнул. От его трубки и правда пахло не махоркой — чем-то терпким, чуть сладковатым, с дымком и пригоревшей травой. Наблюдая за Дянгу, я и не заметил, как казаки стали собираться в круг. Тряхнув головой, я подошёл к своим.

Травин вышел в круг, снял фуражку. Подождал, пока стихнут разговоры, обвёл всех спокойным, но уставшим взглядом.

— Казаки! — начал он. — Дело такое. Богдойцы рядом. Сколько точно — не поняли, в суматохе не сосчитать. Может, двести, а может, все триста. И, судя по следам, пушки у них есть или скоро подвезут. Орочье стойбище вырезали и, может быть, скоро будут здесь.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то, напротив, начал бахвалиться. Терентьев погрозил храбрецу кулаком, и тот замолчал.

— Тихо! — Травин поднял руку. — Выбор у нас небогатый. Либо в крепости отсиживаться, либо в поле бить. В крепости — частокол у нас крепкий. Но сами должны понимать, у богдойцев пушки. А в поле — грязь. Наша главная сила, казачья, верхом драться. Только вот конница в этой жиже по брюхо пойдёт. Тоже не сахар.

Травин закончил, надел фуражку и отошёл в сторону. Несколько секунд все только глядели друг на друга, да размышляли. Наконец Гаврила Семёнович крякнул, почесал рябую щеку и вышел вперёд.

— Я так скажу, Михаил Глебович. В крепости нас заморят. Еды у нас на неделю, не больше. А у них обозы, они долго простоят. Если пушки подтащат, стены рухнут. Так что, братишки, что угодно, но не за стенами отсиживаться.

Терентьев шагнул в круг следующим, раздвинул плечом молодняк.

— А если ночью ударить? Как тогда, с пушками? Пока они спят, подобраться, шуму наделать…

— Какое ночью! — перебил его рябой урядник. — Дожди который день, они мокрые спят, небось. Чуткие, как псы. Подберёшься тут…

— Племена надо звать, — сказал я, выходя в круг. — Орочи, нанайцы, гольды. Они лес знают, грязь им не помеха. Если вместе ударим — у нас не сотня, а триста стволов будет.

— Ага, и пока мы их соберём, богдойцы придут, — с сомнением произнёс Григорий.

— Успеем, — ответил я. — Я верхом, за день обернусь.

— Один? — спросил Травин.

— Дянгу с собой возьму. Он с ними говорить будет.

Дянгу поднялся с корточек, подошёл ближе к нам. В свете костра блеснули его амулеты.

— Казаки, — сказал он по-русски, медленно, но твёрдо. — Дянгу пойдёт. Орочи пойдут. Дянгу с нанайцами говорит, с гольдами говорит. Они послушают. — Он помолчал. — Дянгу старый, а помнит. Когда русские пришли, они не убивали. Торговали, помогали. Богдойцы убивают. Нанайцы помнят. Гольды помнят. Придут.

В кругу зашумели, но уже по-другому. Кто-то крикнул: «Любо!», кто-то закивал. Травин поднял руку и, дождавшись наконец тишины, произнёс:

— Значит так. Жданов, бери Дянгу и дуй к нанайцам. Ваня, найди себе тоже проводника и к гольдам. Остальные готовятся к бою. Если к вечеру послезавтра не вернётесь, помянем тебя, умника.

— А если они сами раньше сунутся? — спросил Фёдор.

— Значит, встретим, — жёстко ответил Травин. — Частокол у нас есть, ружья есть. Продержимся. А вы пошевеливайтесь. Время не ждёт.

Я кивнул. В кругу заголосили, но возражать никто не стал. Только Григорий подошёл, да похлопал по плечу:

— Вертайся, Жданов. Мне без тебя скучно будет.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь:https://author.today/work/565542