Как спасти мир и не сесть в тюрьму. Книга ведьм. Часть 1

Глава 1

Первый день в новой школе пахнет хлоркой, старым деревом и чужим потом.

Миша стоит у входа за пять минут до звонка, сжимая в руке рюкзак, который мама купила со скидкой в «Ленте». Рюкзак тёмно-синий, без рисунков, чтобы «не привлекать внимания». Мама всегда говорит: «Тише едешь — дальше будешь». Миша старается быть тихим. Он вообще старается быть незаметным. Рост — сто семьдесят, очки в тонкой пластиковой оправе, волосы русые, вечно падающие на лоб. Худой, сутулый. Идеальный кандидат в жертву.

Он не хотел переходить в эту школу. Но отца перевели на новую работу, квартиру продали, старую школу пришлось бросить. Там, в прошлой жизни, Миша хотя бы знал, от кого ждать подвоха. Здесь — всё с чистого листа. И это пугает больше, чем любые контрольные.

Коридор узкий, залитый белым мертвенным светом. Миша смотрит на табличку с номером кабинета: 23-Б. Его класс. Он делает глубокий вдох, поправляет очки и толкает дверь.

Дверь не поддаётся.

Он толкает сильнее — и в этот момент дверь резко распахивается внутрь, с той стороны её открывают. Миша теряет равновесие, делает шаг вперёд и натыкается на чьё-то твёрдое плечо. Сильный удар в грудь отбрасывает его обратно в коридор. Рюкзак с глухим стуком падает на пол. Очки съезжают набок. Миша успевает увидеть парня — широкоплечего, с наглой ухмылкой и короткими тёмными волосами. Тот даже не смотрит вниз, просто перешагивает через рюкзак Миши и бросает на ходу:

— Не стой под дверью, лошара.

Голос громкий, уверенный. Парень уже спешит по коридору, сжимая в руке телефон и даже не оглядываясь. Миша поднимается с пола, поправляет очки — они не разбились, чудо — и смотрит вслед. Ни извинений. Ни взгляда. Никакого признания, что он вообще кого-то задел.

— Это Глеб, — слышится сбоку. — Он вечно торопится. Ты новенький?

Миша оборачивается. В дверях стоит девушка с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами. Она смотрит на него без насмешки, но и без особого интереса — скорее с оценивающим любопытством.

— Миша, — выдавливает он. — Я в ваш класс. В 23-Б.

— Ага. Я Лиля. Ты к доске? Или сразу на место?

— Наверное, к доске. Учительница сказала зайти до звонка.

Лиля кивает и жестом приглашает внутрь. Миша поднимает рюкзак, отряхивает его и заходит в класс. Просторный, светлый, десять рядов парт. Задние парты заняты, в середине — пусто. В классе шумно: кто-то громко смеётся, кто-то спорит, кто-то рисует что-то на доске мелом. Миша чувствует на себе десяток взглядов. Коротких. Изучающих. Как будто он экспонат.

— Садись пока сюда, — Лиля указывает на парту у окна, третья от доски. — Скоро придёт Ксения Владимировна.

Миша садится. Старается не смотреть по сторонам. Но взгляд сам цепляет детали: на задней парте сидит Глеб и сейчас беседует с крупным парнем с короткой стрижкой. Максим — так Миша узнает позже. Они переглядываются, и Глеб что-то шепчет Максиму, показывая на Мишу глазами. Максим усмехается, но в глазах нет злобы — скорее любопытство.

Через минуту входит учительница. Высокая, строгая, с пучком седых волос. Она представляет Мишу классу, говорит, что он переехал из другого города и будет учиться с ними до конца года. Миша встаёт, выдавливает «здравствуйте», чувствует, что краснеет. Кто-то в заднем ряду тихо фыркает. Глеб не скрывает усмешки.

— Располагайся. Помогай ребятам. Мы здесь дружные, — говорит Ксения Владимировна, хотя Миша уже понимает, что это неправда.

Первый урок — литература. Учительница вызывает Мишу к доске, спрашивает, как он понимает «Евгения Онегина». Он что-то говорит про ускользающее счастье и общественное мнение. Слышит тихий голос сзади:

— Очкарик, да ты заучка.

Голос Лили. Но она говорит это без злобы, скорее констатирует факт. Миша старается не оборачиваться.

На перемене он остаётся за партой, делает вид, что читает учебник. На самом деле просто ждёт, когда все выйдут. Но не выходят. К нему подходит Максим — крупный, добродушный на вид.

— Ты реально умный, или просто книжки читаешь? — спрашивает он без насмешки.

— Ну… читаю, — пожимает плечами Миша.

— Понятно. Дай списать домашку по математике, а? Я не понял тему.

Миша смотрит на него. Может, это ловушка? Но Максим смотрит открыто, без хитрости.

— У меня нету, — врет Миша. — Я ещё не делал.

Максим разочарованно пожимает плечами и отходит. Миша чувствует, как сзади на него падает тень. Глеб.

— Ты правда не сделал? — спрашивает он. Голос низкий, требовательный.

— Правда, — Миша чувствует, что голос дрожит.

— Жалко. А я думал, с тобой будет хоть какая-то польза, — Глеб наклоняется, почти касаясь уха Миши, и говорит тихо: — Тут каждый играет свою роль. Ты новый. Пока не определился с ролью — ты никто. Понял?

И уходит.

Второй урок — математика. Миша решает примеры быстрее всех. Учительница хвалит его, ставит пятёрку в журнал. Он чувствует завистливый взгляд Глеба и слышит, как Лиля шепчет соседке: «Ой, да он обычный зубрила. Как надоели». Миша опускает глаза. Очки запотевают от волнения.

На третьей перемене его окружают. Лиля, Глеб, Максим и ещё двое ребят, которых Миша не запомнил. Они стоят полукольцом, как будто случайно. Глеб улыбается — но недобро.

— Слышь, умник, — говорит он, — покажи свою тетрадь по русскому. Я вчера не записал домашку. А ты же у нас гений.

Миша чувствует, что это не просьба. Это требование. И если он откажет — будет хуже. Он молча протягивает тетрадь. Глеб пролистывает, кивает, возвращает.

— Лады. Ты нормальный. Не дергайся.

Ребята расходятся. Миша стоит с тетрадью в руках и чувствует, как дрожат пальцы. Он понимает: первый день — экзамен. И он его не провалил. Но и не сдал. Он просто… стерпел.

В конце дня, когда все уходят, Миша задерживается. Достаёт телефон и пишет маме: «Всё нормально. Ребята хорошие». Отправляет. Затем смотрит на свои руки. Они всё ещё дрожат.

Он выходит из школы в серую осень, ветер бьёт в лицо. Где-то за школьным забором уже курят ребята — он видит, как Глеб затягивается и смеётся с Максимом. Они смотрят в его сторону. Миша отворачивается и идёт быстрее.

Первый день. Самый трудный, — думает он. — Дальше будет легче. Должно быть легче.

Прошло три месяца.

Миша больше не стоит у входа, сжимая рюкзак и боясь поднять глаза. Теперь он знает все коридоры школы, все потайные места, где можно спрятаться от старшеклассников, и все расписания учителей. Он стал своим — настолько, насколько вообще можно стать своим в этой компании.

— Миш, диктант на завтра, сделаешь? — Глеб кидает ему на парту тетрадь, даже не глядя в его сторону.

— Сделаю, — тихо отвечает Миша.

— И мне тоже, — говорит Лиля, не оборачиваясь. Она сидит через ряд, поправляет волосы и смотрит в телефон. Она всегда смотрит в телефон.

Миша забирает тетради, прячет их в рюкзак. Он уже не чувствует унижения. Или чувствует, но привык к этому чувству, как к старой мозоли. Он пишет за них домашку, даёт списывать на контрольных, иногда даже покупает им чипсы в буфете, когда у них нет мелочи. За это его не бьют. За это его терпят.

Лучше быть полезным, чем быть избитым, — думает Миша. И он верит в это.

Глеб — лидер. Это видно по тому, как он двигается, говорит, смотрит. Он выше всех, плечи шире, голос громче. Он входит в класс как хозяин, и даже учителя иногда робеют перед ним. За ним ходят: Максим, ещё двое парней с параллели, иногда Лиля. Миша не ходит за ним — Миша просто находится рядом, когда Глебу это нужно.

— Слышь, Мишаня, — говорит Глеб на перемене, жуя бутерброд, — ты на физру идёшь?

— Иду, — пожимает плечами Миша.

— Ну, если что, скажи, что я у врача. Не хочу бегать.

Миша кивает. Он уже знает, что врать ради Глеба — это часть его работы.

Максим — странный. Он вроде бы добрый, даже иногда заступается за Мишу, когда Глеб перегибает палку. Но когда Глеб смотрит на него, Максим замолкает. Он ведомый, хотя и пытается казаться самостоятельным. Миша замечает это. И жалеет его.

Однажды, на большой перемене, Максим подходит к Мише и говорит тихо:

— Ты не обращай внимания. Глеб такой. Он тебя не тронет, если ты делаешь, что надо.

— А если не сделаю? — спрашивает Миша, не поднимая глаз.

— Сделаешь, — усмехается Максим. — Ты же умный.

Миша поднимает глаза. Максим улыбается, но в улыбке нет жестокости. Есть только усталая покорность — такой же, как у самого Миши. Они оба — шестерёнки в машине Глеба. Только Максим этого не замечает.

Лиля — самая сложная.

Миша не знает, когда именно он влюбился. Может, в первый день, когда она посмотрела на него без насмешки. Может, когда она назвала его «заучкой» — но без злобы. Может, когда он увидел, как она смеётся с кем-то, и её глаза загораются.

Она красивая. Не гламурно, а по-живому: короткие волосы, которые вечно торчат, яркие губы, быстрые руки. Она говорит громко, смеётся на весь класс, одевается броско. Все парни в школе хотят её. Даже учителя.

Но она дружит с Глебом. И Миша ненавидит Глеба за это. Хотя сам бы никогда не признался.

— Миш, ты чего на меня смотришь? — говорит Лиля, резко оборачиваясь. Она застукала его.

— Просто… задумался, — выдавливает Миша, чувствуя, как лицо заливается краской.

— Ага, задумался он, — фыркает Лиля, но без злобы. — Ты странный, Миш. Правда.

И отворачивается.

Миша переводит дух. Он смотрит на её затылок, на прядки волос, выбившиеся из причёски. Ему хочется дотронуться до них. Но он не смеет.

В компании Миша — не друг. Он просто помощник. Глеб называет его «Михой» или «ботаником». Лиля — «заучкой». Максим — иногда по имени, но чаще просто хлопает по плечу, как собачку.

Они собираются за гаражами после школы. Глеб достаёт сигареты, даёт одну Максиму, другую — Лиле. Мише не предлагает. Миша не курит.

— Ты чего стоишь, как истукан? — говорит Глеб, выпуская дым в небо. — Садись.

Миша садится на бетонный блок, стараясь не испачкать джинсы. Вокруг — запах бензина, сырого асфальта и сигарет. Осень стягивает небо серым покрывалом. Холодно, но никто не уходит.

— А ты у нас молодец, — говорит Глеб, смотря на Мишу сквозь дым. — Делаешь, что говорят. Не ноешь. За это мы тебя уважаем.

Миша кивает. Он знает, что «уважение» Глеба — дешёвая монета. Но ему приятно слышать.

— Слышь, Миш, — говорит Лиля, поворачиваясь к нему. — Ты помнишь, как в первый день Глеб тебя сбил?

— Помню, — говорит Миша.

— А я тогда подумала: «Ну, придурок, по стенке размажется». А ты ничего.

Миша чувствует, что краснеет. Он не знает, что ответить.

— Так, ребят, я пошла, — говорит Лиля, вставая. — Меня мама ждёт.

Она уходит, оставляя за собой запах духов. Миша смотрит ей вслед, пока Глеб не щёлкает пальцами перед его носом.

— Не смотри так, — говорит Глеб. — Она моя.

— Что? — переспрашивает Миша.

— Ты слышал. Она моя девочка. Ты — мой ботаник. Не перепутай места.

Глеб ухмыляется, но в глазах у него сталь. Миша сглатывает. Он понимает: это не шутка.

Домой Миша возвращается поздно. Мама уже накрыла ужин, но он не голоден. Он садится в своей комнате, открывает учебник, но не читает. Перед глазами — лицо Лили. Её улыбка. Её голос.

Она моя, — звучит в ушах голос Глеба.

Миша закрывает глаза. Он знает, что Глеб врёт. Но у него нет сил проверить. И нет сил бороться.

Он просто продолжает жить.

Осень в этом городе была серой, мокрой и липкой, как старая жвачка под партой. Небо висело низко, тяжёлое, будто вот-вот рухнет на крыши. Дождь моросил уже третью неделю — мелкий, противный, проникающий под воротники курток и заставляющий прятать руки в карманы.

Миша стоял у школьного крыльца в своей старой тёмно-синей куртке, купленной ещё в прошлом году. Она была ему немного мала — рукава заканчивались выше запястий, и холодные капли стекали по оголённой коже. Он поправил очки, которые вечно запотевали от перепада температур, и посмотрел на небо. Сегодня будет плохой день, — подумал он. Он не знал, почему. Просто чувствовал — тем холодом, который заползал под кожу вместе с ветром.

Урок алгебры начался с тишины. Учительница, пожилая женщина в строгом сером костюме, раздавала контрольные работы. Она всегда делала два варианта — чётный и нечётный. Миша знал это. Глеб не знал.

Миша сидел за партой, согнувшись над листом. Его карандаш быстро бегал по строкам — он всегда решал быстрее всех. Рядом, на соседнем стуле, сидел Глеб. Широкоплечий, в чёрной толстовке с капюшоном, накинутым на голову, хотя в классе было тепло. Он выглядел как человек, который готовится к драке, а не к контрольной. Его пальцы, крупные и грубые, сжимали ручку так, будто она была ножом.

— Дай списать, — прошептал Глеб, почти не разжимая губ.

Миша покосился на него. Он знал, что Глеб не просит — он требует. Но сейчас Миша колебался. Он видел, что у Глеба на листе стоит «Вариант №2», а у него — «Вариант №1». Это была ловушка, которую Глеб не замечал.

— У нас разные варианты, — тихо сказал Миша. — Если спишешь, будет двойка.

Глеб не ответил. Он просто протянул руку, схватил тетрадь Миши и начал переписывать примеры, даже не глядя на номер варианта. Миша хотел остановить его, но не успел — учительница подняла голову и посмотрела в их сторону.

— Глеб, ты что там делаешь?

Голос был сухой, как осенние листья. Глеб вздрогнул, но не убрал руку. Учительница подошла, взяла его тетрадь, сверила с листом Миши и покачала головой.

— Так, — сказала она холодно. — У тебя вариант второй, а ты переписываешь у Миши первый. Ты даже не удосужился проверить номер. Двойка. И ещё одно замечание — я напишу родителям.

Глеб побелел. Он смотрел на учительницу с такой ненавистью, что Миша на секунду испугался — что тот ударит её. Но Глеб сдержался. Он лишь сжал кулаки под партой и уставился в свою тетрадь, где белели пустые строки.

После урока, когда все выходили из класса, Глеб схватил Мишу за плечо и прошипел:

— Выходим. За гаражи.

У Миши похолодело внутри.

За гаражами было сыро и пусто. Ржавые стены, разбитый асфальт, кусты, которые никто не стриг. Осенний ветер гнал по земле мокрые листья, они шуршали под ногами, как предсмертный шёпот.

Миша стоял спиной к стене, вжавшись в холодный металл. Он чувствовал, как бетонный пол холодит ноги через тонкие кеды. Он не знал, что скажет Глебу. Он не знал, можно ли вообще что-то сказать.

— Ты чё, дебил? — Глеб приблизился вплотную. От него пахло табаком и потом. — Ты видел, что я списываю, и молчал? Ты знал, что у меня другой вариант!

— Я сказал тебе, что разные варианты, — голос Миши дрожал. Он сам слышал это. — Ты сам не посмотрел.

— Ах ты, ботаник гребанный!

Глеб замахнулся. Первый удар пришёлся в плечо — сильный, смачный, от которого Мишу качнуло в сторону. Он ударился затылком о стену, очки съехали набок. Второй удар — в грудь, Миша согнулся, хватая ртом воздух. Третий удар — в живот. Миша почувствовал прилив тошноты. Он упал на колени, прямо в грязную лужу. Холодная вода промочила джинсы, но он не обращал внимания. Он просто сжался, закрыл голову руками и ждал, когда остановится.

— Глеб! Хватит!

Это был голос Максима. Миша поднял голову — сквозь плывущее зрение он увидел, как Максим перехватывает руку Глеба, занесённую для нового удара.

— Отойди, — рыкнул Глеб.

— Ты разошёлся. Хватит. Ты его покалечишь, — Максим говорил спокойно, но в голосе была твёрдость. Миша никогда не слышал его таким. — Всё, Глеб. Отвали.

Глеб смотрел на Максима секунду, две. Потом усмехнулся, опустил руку и отступил на шаг.

— Ты, блин, сентиментальный стал, — бросил он. — Ладно. Пошли отсюда.

Глеб развернулся и пошёл прочь, пиная банку на дороге. Лиля, которая стояла поодаль, молча развернулась и пошла за ним. Она не посмотрела на Мишу. Она всегда не смотрела на него, когда происходило что-то плохое.

Максим наклонился, протянул Мише руку. Миша посмотрел на его ладонь — крупную, с коротко стриженными ногтями. Он никогда не думал, что Максим может быть сильным. Не физически — все знали, что Максим сильный. А по-другому. Уметь сказать «нет» Глебу. Уметь остановить его.

— Вставай, — сказал Максим. — Весь в грязи.

Миша схватил его за руку, поднялся. Джинсы были мокрые, колени болели. Очки он подобрал с земли — одно стекло треснуло, но держалось. Он протёр их краем куртки, надел и посмотрел на Максима с благодарностью. Он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.

— Не смотри так, — усмехнулся Максим. — Просто он зашёл слишком далеко. Ты парень неплохой, Миш. Только ты слишком… ну, слишком.

Миша не понял, что он имел в виду. Но он был благодарен. И только сейчас почувствовал, как дрожат колени, и как холодная грязь прилипает к штанинам.

Они пошли обратно к школе. Никто не сказал ни слова.

Школьные дни тянулись однообразно, но в компании всегда находилось место для «шалостей». Миша называл их шалостями, потому что боялся сказать правду — что это мелкие преступления.

На той неделе Лиля принесла деньги. Миша видел это — в коридоре, после урока физкультуры, когда все толкались у раздевалки. Девочка из параллельного класса, которую Миша не знал по имени, обронила сумку. Она не заметила — побежала за подругой. Лиля проходила мимо, остановилась, оглянулась и быстро, ловко, будто делала это не раз, расстегнула молнию и вытащила деньги — несколько купюр, сложенных в конверт. Она сунула их в карман куртки и ушла, оставив сумку лежать на полу.

Миша стоял в десяти шагах и видел всё. Его сердце забилось быстрее. Он хотел подойти, сказать, остановить — но ноги приросли к полу. Лиля уже скрылась в толпе.

Вечером компания пошла в компьютерный клуб. Старое здание на окраине, где пахло чипсами, потом и дешёвым кофе. Мониторы гудели, ребята играли в «Counter-Strike», смеялись, пили энергетики. За всё платила Лиля — она достала деньги из кармана, небрежно отсчитала купюры и бросила на стойку администратору.

Миша сидел в углу за компьютером, но не играл. Он смотрел на Лилины руки, которые держали эти деньги. Украденные деньги, — думал он. — Она украла их у девочки, которая должна была сдать их за питание.

Он хотел забыть. Он пытался забыть. Но перед глазами стояло лицо той девочки — растерянное, испуганное, когда она вернулась за сумкой и не нашла конверта.

На следующий день, перед уроками, Миша пошёл в параллельный класс. Он долго стоял у двери, не решаясь войти. Потом, когда девочка вышла в коридор, он подошёл к ней и сунул в руку деньги — свои деньги, которые он копил на новые наушники. Маленькая сумма, но всё, что у него было.

— Ты обронила вчера, — сказал он, не глядя в глаза. — Я нашёл.

Девочка посмотрела на него удивлённо, потом на деньги, потом улыбнулась:

— Спасибо! Ты такой добрый. Как тебя зовут?

Миша уже уходил. Он не хотел называть своё имя. Он не хотел, чтобы она запомнила его. Он просто хотел, чтобы совесть замолчала.

За гаражами, через пару дней, когда Глеб с Лилей курили, а Миша стоял в стороне, Максим подошёл к нему и сунул в карман куртки свёрнутую купюру.

— Что это? — удивился Миша.

— Твои деньги, — сказал Максим тихо, чтобы не слышали другие. — Я видел, что ты отдал их той девочке. И видел, что Лиля украла. Держи. Я знаю, как тяжело копить.

Миша смотрел на Максима во все глаза. Он не понимал. Откуда он знает? Почему он отдаёт деньги? И почему он, как и Миша, молчит о том, что Лиля воровка?

— Ты… ты не скажешь ей? — спросил Миша.

— Нет, — усмехнулся Максим. — Но я не могу молчать, когда ты пытаешься исправить то, что она натворила. Я знаю, кто ты, Миш. Ты не из таких.

Он развернулся и пошёл обратно к Глебу. Миша стоял, сжимая в кармане свёрнутую купюру, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он смотрел на Максима — широкие плечи, короткая стрижка, спокойная походка. Почему он ходит за Глебом? — думал Миша. — Он же сильнее. Он же лучше. Почему?

Следующая «шалость» случилась через день. Глеб решил, что будет смешно. В коридоре, на втором этаже, стояли сменные туфли ученика из младшего класса — маленького, щуплого парнишки, которого никто не замечал. Глеб схватил их и закинул на высокий шкаф — туда, где никто не достанет.

— Вот теперь он будет ходить босиком, — засмеялся Глеб. Лиля засмеялась с ним.

Миша стоял рядом и смотрел, как парнишка, маленький, с большими испуганными глазами, ищет свою обувь. Он не знал, куда она делась. Он чуть не плакал.

Миша хотел сказать — но Глеб посмотрел на него так, что он проглотил слова.

Но Максим не проглотил. Он подошёл, когда Глеб уже ушёл, и молча достал туфли с шкафа. Он отдал их парнишке, сказал что-то тихое, и тот убежал, не оглядываясь. Максим посмотрел на Мишу и пожал плечами.

— Не люблю, когда обижают слабых, — сказал он. И ушёл.

Миша стоял и смотрел ему вслед. Он чувствовал странное тепло в груди. Как будто он не один. Как будто есть кто-то, кто тоже видит всё это.

В пятницу Лиля дёрнула Мишу за рукав на перемене.

— Идём, дело есть, — сказала она быстро и загадочно. Её глаза блестели. Миша почувствовал, как сердце начинает биться чаще.

Она повела его к запасному выходу — через коридор, мимо учительской, вниз по узкой лестнице. Там, на пожарной лестнице, уже сидел Глеб. Он был пьян — Миша понял это сразу. Глеб сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к перилам, и держал в руках бутылку дорогого виски. Рядом стоял Максим.

— Опа, ботаник пришёл, — промычал Глеб. — Садись.

Миша сел. Пол был холодный, бетонный. Вокруг — запах сырости, металла и алкоголя. Лиля села рядом с Глебом, взяла у него бутылку, сделала глоток. Миша смотрел на неё — она была красива и опасна, как огонь.

— Ты тоже пей, — сказала Лиля, протягивая бутылку Мише. — Ты в компании, значит, пьёшь.

Миша замотал головой.

— Я не пью, — сказал он тихо. — Мне нельзя.

— А тебе дадут? — усмехнулся Глеб. — Пей, ботаник. Или ты не мужик?

— Глеб, хватит, — вмешался Максим. — Не хочет, не пьёт.

— А ты вообще молчи, — огрызнулся Глеб. — Ты сегодня разговорчивый стал. Слишком много воли берёшь.

Он повернулся к Мише, наклонился вперёд, и Миша почувствовал запах алкоголя на его дыхании:

— Слушай, Мишаня. Либо ты пьёшь, и ты с нами. Либо ты не пьёшь, и ты никто. Выбирай.

Миша смотрел на бутылку. Потом на Лилины глаза. Она смотрела на него с вызовом — как на уроке, когда он не мог решить задачу. Она хочет проверить меня, — понял Миша.

Он взял бутылку. Сделал глоток. Виски обжёг горло, и Миша закашлялся, прикрывая рот рукой.

Лиля засмеялась — звонко, громко.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты с нами.

Миша смотрел на неё. Он чувствовал тепло внутри, обжигающее горло и странную эйфорию. Ему хотелось нравиться ей. Ему хотелось быть с ней.

Глава 2

Выпускной вечер накрыл школу золотым светом.

Актовый зал преобразился до неузнаваемости — стены украсили гирляндами, на сцене играл школьный оркестр, а в углу стоял стол с закусками и шипящим лимонадом. Воздух пах духами, цветами и чужим волнением. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то в последний раз переписывался в чатах, обещая никогда не забывать друг друга.

Миша стоял у окна и смотрел на тёмное вечернее небо. На нём был костюм, который мама купила на распродаже — тёмно-синий, чуть великоватый в плечах, но он казался себе в нём почти взрослым. Почти уверенным. Очки он на этот раз протёр до блеска, волосы зачесал назад, но они всё равно падали на лоб.

Он чувствовал себя неуклюжим, не на своём месте. Как будто пришёл на чужой праздник, где все знают, что делать, а он просто наблюдает.

— Мишка! — раздался голос сзади.

Он обернулся. Лиля.

Она шла к нему через весь зал, и казалось, что все взгляды прикованы к ней. Она была одета в короткое платье цвета шампанского — блестящее, открытое, облегающее. Волосы, короткие и дерзкие, были уложены небрежно, словно она только что встала с кровати. Туфли на высоком каблуке делали её ещё выше и недосягаемее. Она улыбалась той самой улыбкой — обворожительной и пустой одновременно.

— Ты чего один? — спросила она, останавливаясь рядом. От неё пахло сладкими духами и шампанским. — Танцевать идёшь?

— Я… не умею, — выдавил Миша.

— Как всегда, — рассмеялась Лиля, но без злобы. — Будь проще, Мишка. Это выпускной. Надо веселиться.

Она взяла его за руку и потянула в центр зала. Он позволил вести себя, чувствуя, как горят щёки. Они танцевали — вернее, Миша неуклюже переступал с ноги на ногу, а Лиля двигалась с лёгкостью, будто танцевала всю жизнь.

— Ты сегодня ничего, — сказала она, глядя ему в глаза. — Прямо почти красивый.

Миша не нашёл слов. Она отпустила его и ушла к подругам, оставив после себя шлейф духов и жар в груди.

Он смотрел ей вслед, и сердце билось где-то в горле.

Час спустя Миша стоял у стола с лимонадом. Он не пил — он вообще не пил алкоголь, даже шампанское, хотя Глеб уже несколько раз пытался налить ему в стакан. Он просто смотрел на танцующих, искал глазами Лилину фигуру в толпе.

И нашёл.

Она стояла у выхода, рядом с Глебом. Он что-то говорил ей на ухо, наклонившись так близко, что его губы почти касались её уха. Лиля смеялась — тихо, зазывно. Глеб взял её за руку и повёл к двери.

Миша замер. Он знал, что не должен идти. Он знал, что ему не понравится то, что он увидит.

Но ноги понесли его сами.

Коридор школы был пуст и тёмен. Только тусклые лампы под потолком бросали слабый жёлтый свет. Миша шёл бесшумно, стараясь не скрипнуть подошвами, и через каждые несколько шагов останавливался, прислушиваясь.

Голоса доносились откуда-то с конца коридора. Он узнал смех Лили, потом голос Глеба — низкий, требовательный. Потом скрип двери.

Миша замер у поворота. Он видел, как они зашли в класс биологии. Дверь почти закрылась, но не до конца — оставив узкую щель, из которой струился тусклый свет.

Он должен был развернуться. Он должен был уйти.

Но он не ушёл.

Миша подошёл к двери, прижался к стене и заглянул в щель.

В классе горел только один свет — настольная лампа на учительском столе. Вокруг стояли скелеты, колбы и таблицы с формулами. Это было место, где они зубрили биологию. Где они учились.

Где сейчас Глеб прижимал Лили к столу.

Платье цвета шампанского лежало на полу, смятое и брошенное. Лиля стояла в одном нижнем белье, и Глеб целовал её шею, жадно, грубо. Её руки лежали на его плечах, и Миша видел, как она закрыла глаза.

Он хотел отвернуться. Но не мог.

Глеб что-то шептал ей — Миша не слышал слов, но видел, как двигаются его губы. Лиля запрокинула голову и засмеялась — тот самый смех, который Миша слышал сотни раз, который он представлял, когда думал о ней.

Он видел их. Он видел всё.

Желудок сжался. Миша почувствовал тошноту — резкую, обжигающую. Он отшатнулся от двери, сделал шаг назад, потом второй. Ноги не слушались. Он споткнулся о порог и чуть не упал, схватившись за стену.

Внутри что-то оборвалось. Не громко. Без крика. Просто треснуло и рухнуло.

Он развернулся и пошёл прочь.

Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался эхом в пустом здании. Миша не оглядывался. Он не хотел видеть ту дверь. Он не хотел слышать голоса, которые доносились из-за неё.

Он вышел на улицу. Там было холодно — ночной воздух резал лёгкие, пробирал до костей. Он сел на скамейку у входа и уставился в чёрное небо.

Чувствовал пустоту. Странную, тягучую, как густой сироп. Где-то там, внутри, должно было быть что-то — боль, злость, обида. Но там было только ничто. Как будто он стал пустым.

Она не моя, — тихо сказал он себе. — Она никогда не была моей. Я сам придумал всё это.

Но это знание не приносило облегчения.

Через час из школы вывалилась компания: Максим, Глеб, Лиля, ещё несколько ребят. Глеб держал Лили за руку — она уже поправила платье, и оно снова сияло.

— Мишаня! — крикнул Глеб, заметив его на скамейке. — Ты чё здесь сидишь? Весь выпускной просидел, лошара.

Миша поднял глаза. Он посмотрел на Лили. Она улыбнулась ему — той же улыбкой, что и час назад. Как будто ничего не случилось.

— Устал, — сказал он. — Пойду домой.

— Ну давай, — пожал плечами Глеб. — Увидимся летом.

Лиля подошла к нему, наклонилась и чмокнула в щёку.

— Ты хороший, Мишка, — сказала она. — Правда. Не грусти.

Она ушла с Глебом, и Миша смотрел, как её платье исчезает в темноте.

Он сидел на скамейке до полуночи, пока не начал накрапывать дождь. Потом встал, медленно, будто искал опору, и пошёл домой.

В эту ночь он впервые понял, что такое настоящее одиночество.

Москва встретила Мишу серым небом, бесконечными пробками и чувством полной потерянности.

Он стоял на перроне вокзала с одним рюкзаком за плечами и смотрел на толпу, которая неслась мимо него, как горная река — быстрая, шумная, безразличная. В руке он сжимал бумажку с адресом общежития, которую дала мама, и чувствовал, как ладонь потеет от волнения.

Начало новой жизни, — подумал он. — Теперь всё будет по-другому.

Он ошибался.

Прошло три месяца, а Миша всё ещё чувствовал себя чужим в этом городе.

Общежитие оказалось тесным, шумным и пропитанным запахом дешёвого кофе и чужого табака. Его соседом был парень с параллельного потока — молчаливый, вечно в наушниках, с которым они обменивались лишь короткими кивками. Миша привык к этому. Он вообще привык к одиночеству.

Лекции, библиотека, столовая, снова лекции. Он жил по расписанию, как робот, и даже не замечал, как дни сменяют друг друга. Он хорошо учился — это было единственное, что он умел делать хорошо. Преподаватели хвалили его, ставили пятёрки, предлагали участвовать в конференциях. Но Миша чувствовал себя пустым.

Свободного времени было много, и он не знал, чем его заполнить. Он пытался читать книги, которые не входили в программу. Пытался смотреть фильмы, о которых говорили однокурсники. Пытался гулять по городу — бродил по улицам, смотрел на витрины, слушал уличных музыкантов.

Но всё это было как сквозь стекло. Он смотрел на жизнь, но не чувствовал её.

Иногда, по ночам, когда свет от фонарей проникал сквозь тонкие занавески и ложился бледными полосами на потолок, он вспоминал школу. Выпускной. Душный зал, запах духов, смех Лили. И ту картину, которую он никогда не сможет забыть: голые тела в классе биологии, лампа, скелеты, которые равнодушно смотрели на происходящее.

Миша переворачивался на бок, прикрывал глаза и пытался заснуть. Но сон не шёл.

На втором курсе Миша заметил её. Она сидела на две парты впереди, и её длинные тёмные волосы падали на плечи, закрывая лицо. Она никогда не поднимала руки, никогда не задавала вопросов, но всегда сдавала работы вовремя. У неё была лёгкая, почти незаметная грусть во взгляде, которая интриговала и одновременно пугала.

Её звали Даша.

Они познакомились случайно — в библиотеке, когда тянулись за одной и той же книгой о русской литературе XIX века. Миша схватил её первым, и она улыбнулась — немного смущённо, но тепло.

— Я понимаю, — сказала она. — Не уступайте. Я найду другую.

— Возьмите, — сказал Миша, протягивая книгу. — Я уже прочитал.

Она посмотрела на него с удивлением, потом благодарно кивнула. Так началось их общение.

Даша оказалась умной, спокойной и очень одинокой. Она тоже приехала из маленького города, тоже жила в общежитии, тоже не знала, куда себя деть в свободное время. Они начали общаться — сначала короткими фразами в коридоре, потом долгими разговорами в столовой, потом прогулками по вечернему городу.

— Ты всегда такой тихий? — спросила она однажды, когда они сидели на скамейке в парке.

— Привычка, — пожал плечами Миша. — Я всегда был тихим.

— Мне нравится, — сказала она. — Рядом с тобой спокойно.

Миша посмотрел на неё. В сумерках её лицо казалось мягче, теплее. Впервые за долгое время он почувствовал что-то похожее на умиротворение.

Но внутри, где-то глубоко, всё ещё жила та картинка.

С каждым месяцем Даша становилась всё требовательнее.

Она звонила ему по вечерам, ждала, что он предложит встретиться. Она прикасалась к его руке на лекциях, когда что-то объясняла. Она смотрела на него дольше, чем нужно, и Миша чувствовал этот взгляд — ждущий, просящий, полный надежды.

Однажды она пришла к нему в комнату — поздно вечером, с книгой, которую хотела обсудить. Они сидели на стареньком диване, говорили о Чехове, о том, как они понимают «Вишнёвый сад». Даша взяла его за руку, и Миша ощутил, как её пальцы дрожат.

— Миш, — сказала она тихо. — Можно я останусь у тебя сегодня?

Он знал, что это значит.

И в этот момент перед его глазами снова встала та сцена. Класс биологии. Лампы. Глеб и Лиля. Его собственная беспомощность.

— Прости, — сказал он, убирая руку. — Я не могу.

Даша посмотрела на него. В её глазах мелькнула боль, потом обида, потом пустота.

— Ты всегда такой, — сказала она. — Ты будто… не живёшь. Ты просто наблюдаешь.

Она встала, взяла свою книгу и ушла, не обернувшись.

Миша сидел на диване и смотрел на закрытую дверь. Он чувствовал себя виноватым. Но одновременно — облегчённым.

Я не могу, — повторил он про себя. — Я не могу никого подпускать близко.

Он не знал, почему. Но картинка из прошлого преследовала его, как тень.

Год закончился быстро. Сессии, экзамены, зачёты — всё слилось в один бесконечный поток. Миша сдал всё на отлично и вышел из последнего экзамена с чувством невыносимой пустоты.

Лето. Наконец-то лето.

Он собрал вещи и поехал в общежитие, где провёл ещё несколько дней, не зная, куда себя деть. Мама звонила, звала домой, но Миша не хотел возвращаться в их маленький город. Там было слишком много воспоминаний.

И тут — неожиданно — пришло сообщение.

Максим: «Привет, старый. Как ты? Слушай, Глеб на лето снял дачу за городом. Собираемся, как раньше. Приедешь?»

Миша смотрел на экран телефона и не знал, что ответить.

Как раньше, — повторил он про себя. — Как раньше.

Он думал о том, что раньше было больно. Что раньше он был никем, кем пользовались и кого не замечали. Что раньше он любил Лили и ненавидел Глеба.

Но это было раньше. А сейчас — сейчас он просто устал.

Он уже хотел написать: «Нет, я не приеду». Пальцы зависли над экраном. Но потом он вспомнил, как Максим вернул ему деньги. Как он защитил его за гаражами. Как он смотрел на Мишу с пониманием, когда никто другой не смотрел.

Миша: «Ладно, приеду. Скинь адрес».

Он отправил сообщение и отложил телефон. Сердце билось быстрее обычного.

Почему я согласился? — спросил он себя. — Зачем мне всё это?

Ответа не было. Но было чувство, похожее на страх. Или предчувствие.

Он не знал тогда, что эта поездка станет последней.

Вилла стояла на вершине холма, как белый корабль, застывший в тёмном океане ночи. Огромные панорамные окна светились тёплым золотом, и оттуда доносилась музыка — глубокая, пульсирующая, от которой вибрировало стекло. Бассейн, подсвеченный синими огнями, мерцал на террасе, а вокруг него уже толпились люди в ярких нарядах, с бокалами и смехом.

Миша стоял у входа и сжимал в руке рюкзак. Он чувствовал себя неуклюжим, не на месте. На нём была простая рубашка и джинсы — он не знал, что здесь будет такой размах.

— Мишаня! — раздался знакомый голос. — Ты чего стоишь, как истукан? Заходи!

Максим. Он был в белой льняной рубашке, с хвостиком на макушке, и выглядел расслабленно и уверенно. Он взял Мишу под руку и потянул внутрь.

— Глеб постарался, — сказал он, кивая на интерьер. — Говорит, это наш выпускной. Ну, знаешь, последний шанс зажечь, пока все не разъехались.

Миша кивнул, но внутри всё сжалось. Последний шанс, — повторил он про себя. — Для кого?

Внутри было шумно и людно. Миша никогда не видел столько красивых людей в одном месте — девушки в коротких платьях и с идеальными укладками, парни в дорогих костюмах и с наглыми улыбками. Кто-то танцевал в центре зала, кто-то сидел на диванах с бокалами, кто-то уже купался в бассейне, несмотря на прохладную ночь.

Музыка была громкой — тягучей, электронной, с глубокими басами. Миша чувствовал, как она проходит через него, заставляя сердце биться быстрее. Он прошёл мимо бара, где бармен в белой рубашке смешивал коктейли, и взял стакан воды. Алкоголь он пить не хотел. Не сегодня.

— Мишка! — раздался голос сбоку.

Он обернулся. Лиля.

Она стояла у бассейна, в облегающем платье цвета шампанского, с идеальным макияжем и короткими волосами, уложенными так, будто она только что вышла из салона. Она выглядела так же ярко, как на выпускном, но теперь в её глазах была какая-то холодная уверенность.

— Ты приехал! — сказала она, подходя ближе. — А я думала, ты зазнаешься в своей Москве и не вспомнишь нас.

— Я не зазнаюсь, — тихо ответил Миша. — Просто был занят.

— Ой, да ладно, — она махнула рукой. — Ты всегда занят. Скучный ты, Мишка. Но милый.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то заставляла его сердце биться быстрее. Сейчас он чувствовал только пустоту.

— Глеб сегодня постарался, — сказала она, кивая на виллу. — Отец дал ему карточку, сказал: «Гуляй, сынок, ты это заслужил». Ну, Глеб и гуляет.

— Вижу, — сказал Миша.

— Ты чего такой грустный? — Лиля наклонила голову. — Пойдём, потанцуем. Веселись!

Она взяла его за руку и потянула в центр зала. Миша позволил вести себя — как всегда. Они танцевали — вернее, Лиля двигалась ритмично и легко, а Миша просто переступал с ноги на ногу, чувствуя себя неловко.

— Ты вообще умеешь веселиться? — спросила она, когда музыка стихла.

— Не очень, — признался Миша.

— Это потому, что ты слишком много думаешь, — сказала она и поцеловала его в щёку — быстро, между прочим. — Расслабься. Это наш день.

Она ушла в толпу, оставив Мишу стоять с пустым стаканом в руке.

Час спустя вечеринка перешла в другую стадию.

Глеб стоял на втором этаже, на балконе, облокотившись на перила. Он был в белом костюме, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и в руке держал бокал с шампанским. Вид у него был довольный — как у человека, который получил всё, что хотел.

— Всем спасибо за то, что пришли! — крикнул он, и голос его разнёсся по всей вилле. — Это наш последний вечер вместе! Завтра мы разъедемся, кто куда! Но эта ночь — наша!

Толпа зааплодировала и закричала. Кто-то поднял бокалы, кто-то засвистел. Глеб спустился вниз, и его тут же окружили — парни хлопали по плечу, девушки прижимались к нему. Он был центром вселенной, и он знал это.

Миша стоял у стены и смотрел на это. Он чувствовал себя призраком, который наблюдает за праздником, но не может в нём участвовать.

В этот момент кто-то дёрнул его за рукав. Максим.

— Пойдём на террасу, — сказал он. — Надо поговорить.

Они вышли на террасу, где было тише. Внизу, в темноте, мерцали огни города. Где-то вдалеке слышался смех и плеск воды — кто-то всё ещё плавал в бассейне.

— Ты как? — спросил Максим, прислоняясь к перилам.

— Нормально, — пожал плечами Миша. — А ты?

— Я тоже нормально, — сказал Максим, но в голосе его было что-то тяжёлое. — Слушай, Миш. Ты знаешь, что Глеб и Лиля... ну...

— Знаю, — перебил Миша. — Я видел их на выпускном.

Максим удивлённо поднял брови.

— Ты видел?

— Да. В классе биологии. Я случайно заглянул.

Наступила тишина. Миша смотрел на огни внизу и чувствовал, как холодный ветер касается лица.

— И как ты к этому относишься? — спросил Максим.

— Никак, — сказал Миша. — Она никогда не была моей. Я просто дурак.

Максим хотел что-то сказать, но в этот момент дверь на террасу распахнулась, и вышла Лиля. Она была слегка пьяна — глаза блестели, улыбка стала шире.

— Вы чего тут прячетесь? — спросила она. — Идёмте, Глеб хочет устроить конкурс.

Она взяла их за руки и потянула обратно.

К полуночи вечеринка достигла пика.

Глеб принёс ящик дорогого виски и выставил на стол.

— Это не всё, — сказал он. — Но если хотите ещё — поедем в город. Я знаю место, где до утра торгуют.

Миша заметил, как Максим напрягся.

— Глеб, ты пьяный, — сказал он. — Ты уверен, что стоит?

— Я нормальный, — отмахнулся Глеб. — Я водил и пьянее.

— Глеб, серьёзно, — Максим подошёл ближе. — Дай я съезжу. Или Миша.

— Нет! — голос Глеба стал жёстче. — Это моя вилла, моя тачка, и я решаю. Кто хочет — поехал со мной.

Он поднял ключи от чёрного внедорожника. Лиля тут же подошла к нему.

— Я с тобой, — сказала она.

Миша чувствовал, как внутри всё холодеет. Он знал, что сейчас произойдёт то же, что и тогда на выпускном — только теперь это было опаснее.

— Лиля, не садись, — сказал он, чувствуя, как голос дрожит. — Ты же видишь, он пьян.

— Мишка, ты вечно всё драматизируешь, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Садись с нами. Или ты боишься?

Она смотрела ему в глаза, и Миша снова почувствовал то знакомое давление. Слабость, которая росла внутри него — от желания доказать, что он не трус. От желания быть рядом с ней, хотя бы несколько минут.

— Ладно, — сказал он. — Я поеду.

— Миш, нет! — Максим схватил его за руку. — Не делай этого.

Но Миша уже шёл к выходу.

Максим стоял у двери, глядя им вслед. Он хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого шагнул вперёд.

— Я тоже, — сказал он. — Я поеду с вами.

Глеб обернулся и усмехнулся.

— Ну вы даёте, — сказал он. — Вся компания в сборе. Ладно, полный салон, поехали.

Машина вылетела на дорогу, оставляя позади огни виллы.

Глеб нажал на газ, и они устремились в ночь. Миша сидел на заднем сиденье, сжимая дверную ручку и чувствуя, как внутри поднимается волна страха. Он смотрел в окно на проплывающие деревья и думал о том, зачем он вообще согласился.

Я мог остаться, — думал он. — Я мог сказать «нет».

Но он не сказал. Он снова поддался, как тогда, в классе биологии. Как тогда, когда смотрел на голые тела и ничего не делал. Как тогда, когда Лиля целовала его в щёку и говорила, что он «хороший».

Он не хотел больше быть хорошим. Но он не знал, как быть другим.

— Глеб, сбавь скорость, — сказал Максим, выводя его из раздумий.

— Всё нормально, — ответил Глеб. — Я знаю эту дорогу.

Он не сбавил. Он нажал на газ сильнее.

— Глеб, я серьёзно! — Максим повысил голос.

— Отвали! — огрызнулся Глеб. — Ты не мой папа.

Первый поворот. Миша почувствовал, как его вдавило в дверь. Машина визгнула шинами, но удержалась.

Второй поворот. Более резкий. Колёса заскользили по мокрому асфальту.

Впереди был мост. Белые перила мелькнули в свете фар.

И в этот момент из темноты выскочило что-то. Крупное, тёмное — они не успели разглядеть. Глеб рванул руль в сторону, пытаясь объехать.

Слишком поздно.

Удар. Глухой, тяжёлый, от которого содрогнулась вся машина. Боковое стекло разбилось, и Миша почувствовал, как осколки сыплются на лицо. Машину занесло, колёса завизжали по мокрому асфальту.

— Держитесь! — крикнул Максим.

Миша увидел, как белые перила моста приближаются. Слишком быстро. Он увидел лицо Лили, искажённое криком. Увидел, как Глеб пытается выкрутить руль. Увидел руку Максима, протянутую вперёд, чтобы схватить её.

А потом мир перевернулся.

Машина перевернулась один раз. Второй. Осколки стекла, металлический скрежет, крик Лили — всё слилось в один сплошной шум.

А потом вода. Холодная, тёмная, обжигающая.

Она заполнила салон за секунды. Миша пытался открыть дверь, но давление воды прижало её. Он пытался выдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула вода. Он пытался крикнуть, но не мог.

Всё, — подумал он. — Всё кончено.

И в этот момент он увидел свет.

Тишина.

Первое, что осознал Миша — это абсолютная, всепоглощающая тишина. Никакого шума воды, никакого скрежета металла, никаких криков. Только тишина. Она давила на уши, и он слышал только собственное дыхание — глухое, неровное, как будто он дышал через плотную ткань.

Он открыл глаза.

Ничего. Абсолютная темнота. Ни света, ни теней, ни очертаний. Только чернота, которая, казалось, имела плотность. Она обволакивала, сжимала, заставляла сердце биться быстрее.

Где я? — подумал Миша. — Я умер?

Он попытался пошевелиться. Тело слушалось, но с трудом — как будто он долго лежал без движения. Он медленно сел, касаясь руками поверхности. Пол был твёрдым, холодным, но странным — он не чувствовал фактуры. Гладкий, как стекло, но не скользкий.

— Эй! — крикнул Миша.

Голос упал в пустоту, не встретив преграды. Ни эха, ни отклика. Он чувствовал, как дрожат руки. Он чувствовал, как паника поднимается из груди, захватывая горло.

И в этот момент он увидел свет.

Где-то вдали, на самом горизонте этой бесконечной темноты, горело что-то белое. Яркое, чистое, не мигающее. Оно не освещало пространство, но было видно — как звезда в ночном небе, только ближе и теплее.

Миша встал. Тело шатнулось — он проверил ногу, потом другую. Они держали. Он сделал шаг, потом второй. Пол под ногами был ровным, но он не доверял ему. Он двигался медленно, проверяя каждый сантиметр, боясь, что в любой момент провалится в пустоту.

Свет не приближался. Но он и не отдалялся. Миша шёл, и казалось, что он идёт бесконечно. Время потеряло смысл. Минуты — или часы? — слились в одно тягучее ощущение движения без приближения.

Может быть, это ловушка? — думал он. — Может, мне надо идти в другую сторону?

Но другой стороны не было. Только свет и бесконечная тьма вокруг.

Он продолжал идти.

И вдруг свет стал расти. Приближаться. Миша почувствовал тепло — сначала лёгкое, как солнечный луч, потом более интенсивное. Он прищурился и поднял руку, защищая глаза.

Он шёл прямо на свет.

А потом свет расступился, и он увидел его.

Старец.

Он сидел на троне, который появился из ниоткуда — или был там всегда, просто Миша не мог его разглядеть. Это был мужчина, очень старый, но его лицо не было морщинистым. Оно было спокойным, гладким, с глазами, которые смотрели на Мишу с бесконечной мудростью. На нём была белая мантия, светящаяся изнутри, как будто он сам был источником света. И от него исходило тепло — настоящее, живое, человеческое тепло, которого Миша так долго не чувствовал.

— Ну вот, — сказал старец. Голос его был глубоким, но мягким, как шёпот ветра. — Ты добрался. Самый последний.

Миша остановился в нескольких шагах. Он чувствовал, что должен что-то сказать, но слова не шли.

— Что… что происходит? — выдавил он наконец. — Где я? Кто вы?

Старец посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— Ты умер, Миша, — сказал он просто. — Твоё тело осталось в реке. Твои друзья тоже. Но вы все здесь, в этом месте. И каждый пришёл ко мне.

Миша почувствовал, как внутри всё холодеет. Умер. Он умер. Как просто это звучало. Словно речь шла о чём-то обыденном — о школе, о контрольной, о скучной жизни.

— А… а Лиля? — спросил он, чувствуя, как голос дрожит. — Она тоже здесь? Можно мне её увидеть? Отправить к ней?

Старец покачал головой.

— Она уже ушла. Как и Глеб. Как и Максим. Они уже отправились за новой судьбой. Каждый в свой мир, каждый на свой путь. Ты пришёл последним, Миша. Ты всегда последний.

Сердце сжалось. Снова последний, — подумал Миша. — Снова никто.

— Когда я смогу её увидеть? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние. — Когда мы встретимся?

Старец смотрел на него с той же спокойной улыбкой, но в глазах его было что-то похожее на грусть.

— Встретитесь, — сказал он. — Когда настанет время. Все пути когда-нибудь сходятся. Но сейчас тебе нужно сделать выбор.

— Выбор? — переспросил Миша.

— Ты можешь выбрать, — сказал старец. — Ты можешь продолжить жизнь в своём мире. Или начать новую — в моём. Там, где магия реальна, где ведьмы летают на мётлах, а белые маги служат свету. Там, где ты можешь стать кем-то другим. Кем-то большим, чем ты был здесь.

Миша смотрел на него, не веря своим ушам. Это звучало как сон. Как бред. Но старец был реален. Свет вокруг него был реален. И чувство, что Миша стоит на границе между жизнью и смертью, было слишком реальным, чтобы игнорировать.

— Я… я не знаю, — сказал Миша. — Я не понимаю, что происходит.

— Ты умный мальчик, — сказал старец. — Ты всегда был умным. Но ты не верил в себя. Ты позволял другим решать за тебя. Ты позволял другим определять твою жизнь. Здесь — в этом мире — у тебя будет шанс всё изменить. Ты сможешь стать тем, кем захочешь. Сможешь найти свою силу. Свою дорогу.

— А мои друзья? — спросил Миша. — Они тоже там?

— Они уже там, — сказал старец. — Каждый — в своём мире. Но будь уверен, Миша: вы встретитесь. Когда настанет время. Когда вы будете готовы.

Миша почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он хотел сказать что-то важное. Хотел спросить, что ему делать. Как жить дальше. Но слова застряли в горле.

Старец поднял руку. И из ниоткуда появился посох — длинный, белый, светящийся тихим серебряным светом. Он ударил им о пол, и звук разнёсся по всей бесконечной темноте, как колокол.

— Воспользуйся вторым шансом, Миша, — сказал старец. — Проживи эту жизнь достойно. Не бойся быть собой. Ты сильнее, чем думаешь.

— Подождите! — крикнул Миша. — Я не…

Он не успел договорить.

Пол под его ногами исчез. Он провалился в бесконечную чёрную пропасть, и воздух со свистом вырвался из лёгких. Он падал — быстро, не чувствуя ни ветра, ни боли. Только бесконечное падение в темноте.

А потом крик. Детский крик. Высокий, пронзительный, испуганный.

Миша не сразу понял, что это кричит он сам.

Свет. Яркий, белый, режущий глаза.

Новорождённый малыш, открыл глаза и закричал. Он не мог остановиться. Он чувствовал, как кто-то держит его — тёплые руки, укачивающие его.

— Тише, тише, маленький, — раздался женский голос. — Всё хорошо. Ты родился. Ты с нами.

Миша перестал кричать. Он смотрел в потолок, на деревянные балки, на тёплый свет лампы. Он чувствовал, как его заворачивают в мягкую ткань. Он чувствовал запах — травы, деревьев, сырости.

Последняя его мысль, которая ускольза ускользала в даль, была понята и забыта.

Это не сон, — подумал он. — Я переродился.

Он закрыл глаза и заплакал — тихо, беззвучно. Слезы текли по его щекам, горячие и солёные.

Он не знал, что ждёт его впереди. Он не знал, сможет ли он изменить свою жизнь. Но он знал одно — второй шанс дан ему не просто так.

Глава 3

Он рос в мире, где время текло медленно, как патока.

Деревня стояла у подножия гор, окружённая бескрайними лесами, которые уходили за горизонт. Здесь не было машин, телефонов или электричества — только деревянные дома с соломенными крышами, поля, на которых работали от заката до рассвета, и тишина, нарушаемая лишь птицами и ветром.

Миша — теперь его звали Адам — родился в семье бедных фермеров. Отца звали Томас, мать — Марта. Они были сухими, молчаливыми людьми, которые работали с утра до ночи и почти не разговаривали друг с другом. В доме всегда пахло хлебом, дымом и землёй.

У Адама было три старших брата. Самый старший — Карл, широкоплечий и серьёзный, уже работал в поле наравне с отцом. Второй — Петер, живой и шумный, вечно норовил подшутить над младшим. Третий — Антон, тихий и задумчивый, часто сидел у окна и смотрел вдаль, будто ждал чего-то.

Адам был самым младшим. И самым слабым.

Он не помнил своей прошлой жизни — старец стёр его память, как было обещано. Но иногда, по ночам, ему снились странные сны: высотные здания, гудящие машины, лица людей, которых он не знал. Он просыпался в холодном поту, но не мог вспомнить, что именно видел.

— Это просто сны, — говорила мать, укрывая его одеялом. — Спи, маленький. Завтра много работы.

Адам засыпал, и утро наступало слишком быстро.

Работы было много. Всегда.

Адам вставал с первыми петухами, когда небо ещё было серым, а воздух — влажным и холодным. Он помогал отцу в поле — собирал колосья, носил воду, пас коров. Руки его быстро покрылись мозолями, спина болела от постоянного сгибания. Но он не жаловался. Жаловаться здесь было не принято.

Братья обращались с ним как с младшим — иногда с насмешкой, иногда с пренебрежением, но без злобы. Карл учил его работать, Петер — смеяться над неудачами, Антон — молчать и наблюдать.

— Ты слишком слабый, — говорил Карл, когда Адам не мог поднять тяжёлый мешок с зерном. — Ешь больше. Или будешь работать ещё дольше.

— Не обращай внимания, — шептал Антон, когда они оставались одни. — Карл просто хочет, чтобы ты стал сильнее.

Адам слушал. Он старался. Но внутри него жила тихая тоска — по чему-то, чего он не мог назвать.

Самым светлым пятном в его жизни была тётушка Эльза.

Она приезжала раз в полгода — всегда неожиданно, всегда с подарками. Она была младшей сестрой матери, но выглядела совсем другой: живой, яркой, с весёлыми глазами и тёплой улыбкой. Она привозила сладости, книги и шёпотом рассказывала Адаму истории о волшебных существах, которые живут в лесах и горах.

— Там, за рекой, — говорила она, показывая вдаль, — живут ведьмы. Они не такие, как в твоих книжках. Они настоящие, Адам. И они умеют то, что людям не под силу.

— А мы можем к ним пойти? — спрашивал Адам.

— Нет, — качала головой тётушка. — Пересекать реку нельзя. Это закон. Ты должен запомнить это. Навсегда.

Адам кивал, но внутри него что-то трепетало.

Он был почти готов забыть свои сны, когда произошло нечто, что перевернуло его жизнь.

В день своего одиннадцатилетия Адам впервые ослушался родителей.

Они запретили ему уходить далеко от дома, но в тот день ему нужно было убежать. От братьев, которые смеялись над его слабостью. От отца, который смотрел с разочарованием. От всего, что давило на него грузом повседневности.

Он убежал в лес, к реке.

Он не знал, зачем пошёл именно туда. Но ноги сами принесли его к берегу — туда, где вода была чистой и прозрачной, где деревья склонялись к воде, касаясь её своими ветвями, как пальцами.

Адам сел на большой камень у воды и посмотрел на своё отражение. Худой мальчик с каштановыми волосами и карими глазами. Чужой мальчик. Такой же неприметный, как и в его снах.

И в этот момент что-то произошло.

Вода закружилась, воздух стал плотным, и перед глазами Адама замелькали картинки — яркие, быстрые, будто он смотрел фильм на огромной скорости. Он увидел себя в той жизни: Мишу в очках, Глеба, Лили, Максима. Он увидел выпускной, пьяную вечеринку на даче, чёрный внедорожник, который летит в ночи.

Он увидел аварию. Воду. Свет. Старца.

А потом — тишину.

— Мальчик? — раздался голос сзади. — Ты в порядке?

Он обернулся. И увидел её.

Девочка стояла на другом берегу, в нескольких шагах от воды. Она была его возраста — с огненно-рыжими волосами, в которых пряталась чёрная прядь, и голубыми глазами, которые смотрели на него с любопытством и вызовом.

— Ты кто? — спросила она, не переходя реку. — Я тебя раньше не видела.

Адам смотрел на неё, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Он не знал, кто она. Но что-то в ней было знакомое. Что-то важное.

— Я Адам, — сказал он. — Я живу в деревне. А ты?

— Ариана, — сказала она, улыбаясь. — Я живу там, — она кивнула за реку. — Но ты не говори никому, что видел меня. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Адам.

Они смотрели друг на друга через реку, и Адам чувствовал, как что-то внутри него меняется.

После той встречи у реки Адам не мог думать ни о чём другом.

Он просыпался с мыслью о ней — о рыжих волосах с чёрной прядью, о голубых глазах, которые смотрели на него с вызовом, о её голосе, который звучал как колокольчик. Он работал в поле, собирал колосья, носил воду — и всё время ждал вечера, когда можно будет убежать к реке.

Она приходила не каждый день. Иногда она исчезала на неделю, и Адам сидел на берегу, смотрел на воду и чувствовал, как внутри растёт тоска. А потом она появлялась снова — внезапно, как ветер, — и улыбалась ему своей дерзкой улыбкой.

— Ты скучал по мне? — спрашивала она, перепрыгивая через ручей.

— Нет, — врал Адам, чувствуя, как краснеет.

— Врёшь, — смеялась она. — Я всё вижу.

Они сидели на большом камне у воды, болтали ногами и говорили обо всём на свете. Ариана рассказывала ему о своей жизни — о том, как она живёт в ковене ведьм, как учится колдовать, как её наказывают за непослушание.

— Верховная ведьма говорит, что я слишком дерзкая, — усмехалась она, заправляя прядь волос за ухо. — Что я должна быть послушной и тихой. Но я не могу, Адам. Я просто не могу.

— А что будет, если ты не будешь слушаться? — спрашивал он.

Ариана пожимала плечами:

— Накажут. Лишат магии на месяц. Заставят мыть полы в доме собраний. Это не страшно. Я привыкла.

Адам смотрел на неё и поражался её смелости. Она не боялась наказаний. Она не боялась ничего. Она была полной противоположностью ему — слабому, неуклюжему, вечно боящемуся сделать шаг не в ту сторону.

— А ты? — спрашивала она. — Почему ты такой тихий?

— Не знаю, — пожимал плечами Адам. — Привычка.

— Ну так отвыкай, — улыбалась она. — Мы будем вместе, и я научу тебя быть смелым.

Она протягивала ему руку, и он сжимал её — осторожно, боясь сломать. Её пальцы были тёплыми и шершавыми, как у человека, который много работает. Или много колдует. Адам не знал точно.

Он знал только, что она была его первым настоящим другом.

Прошёл год.

Адам вытянулся, плечи его стали шире, голос — глубже. Но внутри он оставался тем же мальчиком — неуверенным, боязливым, вечно сомневающимся.

Ариана, наоборот, стала ещё более дерзкой и яркой. Она уже умела колдовать — пусть пока только простые заклинания: зажечь свечу, поднять ветер, сделать так, чтобы цветы зацвели зимой. Но она гордилась этим и постоянно хвасталась перед Адамом.

— Смотри, что я умею! — говорила она, и в её ладони вспыхивал огонёк.

Адам заворожённо смотрел на пламя, которое танцевало у неё на ладони. Оно не жгло её. Оно было тёплым и мягким, как светлячок.

— Это не магия, — говорила она. — Это просто огонь. Но если я сосредоточусь — могу сделать молнию. Хочешь посмотреть?

— Нет, — качал головой Адам. — Не надо. Увидит кто-то.

— Ты вечно боишься, — фыркала она. — Никто не увидит. Мы в лесу.

Она сосредотачивалась, и в воздухе между ними проскакивала маленькая искра — яркая, серебристая, мгновенная. Адам вздрагивал, но улыбался. Она умела его удивлять.

— Теперь ты, — говорила она.

— Что я?

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать?

— Не знаю. Просто говори.

Адам молчал. Он не знал, что сказать. Но когда она смотрела на него своими голубыми глазами, слова находились сами.

— Ты красивая, — сказал он вдруг, чувствуя, как лицо заливается краской.

Ариана на мгновение замерла. Потом улыбнулась — не дерзко, как обычно, а мягко, почти нежно.

— Ты тоже ничего, — сказала она.

Они начали шалить вместе.

Сначала это были невинные проказы: Ариана убегала из дома, переходила реку и тащила Адама в лес. Они лазали по деревьям, пугали птиц, бросали камешки в воду и смеялись, когда кто-то попадал в цель.

Потом — более серьёзные вещи.

— Пойдём в деревню, — сказала она однажды. — Я хочу посмотреть, как живут люди.

— Нельзя, — сказал Адам. — Ты же ведьма. Если тебя увидят…

— Увидят, и что? — усмехнулась она. — Они не знают, как выглядят ведьмы. Просто скажем, что я из соседней деревни.

Адам сомневался. Но Ариана смотрела на него так, что все сомнения исчезали.

Они пошли в деревню. Ариана была в простом платье, которое Адам принёс из дома, и выглядела как обычная деревенская девочка. Она ходила по улицам, заглядывала в окна, смеялась над тем, что видела. Она была как ребёнок, который впервые увидел мир.

— Тут скучно, — сказала она. — У вас совсем нет магии.

— У нас есть работа, — сказал Адам. — И хлеб.

— Это не жизнь, — качнула она головой. — Это существование.

Она не поняла его мира. Но он уже начал понимать её.

Они крали яблоки из чужих садов, прятались в амбарах, пугали соседских кур. Ариана смеялась — звонко, заливисто, так, что Адам забывал обо всём на свете.

Но однажды они зашли слишком далеко.

— Давай подожжём стог сена, — предложила она.

— Зачем? — испуганно спросил Адам.

— Просто так, — усмехнулась она. — Это весело. Огонь будет красиво гореть.

Адам замотал головой:

— Нет. Это опасно. Если увидят — нас накажут.

— Ты вечно боишься! — воскликнула она. — Я бы сделала это сама, но мне нужен был ты. Чтобы смотреть, как ты боишься. Это смешно.

Она развернулась и пошла прочь. Адам смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Ариана, подожди! — крикнул он.

Она остановилась, обернулась и посмотрела на него — холодно, с вызовом, как в первый раз.

— Если хочешь быть моим другом, — сказала она, — перестань бояться.

Адам смотрел на неё. Он боялся. Боялся всегда. Но он боялся потерять её ещё больше.

— Хорошо, — сказал он. — Я перестану.

Она улыбнулась — той же улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание.

— Пойдём, — сказала она. — Покажу тебе кое-что.

Она взяла его за руку и повела в лес. Адам шёл за ней, чувствуя, как её пальцы сжимают его ладонь. И в этот момент он понял, что готов сделать для неё всё.

Даже то, что он не должен был делать.

Тётушка Эльза приехала в начале лета, когда поля уже зазеленели, а воздух наполнился запахом цветущих трав. Она появилась на пороге дома с неизменной корзиной в руках — полной сладостей, тканей и маленьких подарков для всей семьи.

Адам бросил работу и выбежал к ней первым. Он любил её больше всех в этом мире. Она пахла мёдом, лавандой и чем-то далёким — как будто привозила с собой кусочек другого мира. Она обняла его крепко, и он почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Ты вырос, — сказала она, отстраняясь и разглядывая его. — Совсем мужчина стал.

— Мне уже тринадцать, — улыбнулся Адам.

— Тринадцать, а уже такой серьёзный, — покачала она головой, но в глазах её мелькнула тень. — Что-то случилось, Адам? Ты какой-то... другой.

— Всё хорошо, — быстро сказал он, пряча глаза. Он не умел врать тётушке. Она видела его насквозь.

Но в этот момент из дома вышла мать, и разговор прервался. Эльза улыбнулась сестре, обняла её, и они ушли в дом, оставив Адама стоять на крыльце с чувством странной тревоги.

Дни с тётушкой проходили быстро и ярко. Она рассказывала истории о далёких городах, о странных существах, которые водятся в горах, о магах и колдунах. Адам слушал её с раскрытым ртом, и каждый раз, когда она упоминала ведьм, внутри него что-то вздрагивало.

Он хотел спросить её о том, что видел у реки. О девушке с рыжими волосами. О её магии. О том, что она перешла границу.

Но он молчал.

— Ты слишком часто убегаешь, — сказала тётушка однажды, когда они сидели на крыльце. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золото и багрянец. — Куда ты ходишь?

— Просто гуляю, — пожал плечами Адам.

— Просто гуляешь, — повторила она, и в её голосе была лёгкая насмешка. — Я знаю тебя, Адам. Ты всегда убегаешь, когда тебя что-то тревожит.

Адам молчал. Он смотрел на горизонт, где за лесом начиналась река, и думал о ней.

— Ты что-то скрываешь, — сказала Эльза тихо. — И это что-то связанно с рекой.

Адам вздрогнул. Он хотел сказать "нет". Но слова застряли в горле.

— Я вижу, как ты смотришь в ту сторону, — продолжала она. — Всё время, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Ты смотришь за реку.

— Там ничего нет, — выдавил он.

— Там есть мир, который тебе не следует знать, — сказала тётушка, и голос её стал серьёзным. — Я говорила тебе, Адам. За рекой живут ведьмы. Им не место здесь. А нам — там. Это закон, и он существует не просто так.

— А если... — начал Адам, но запнулся.

— Если что? — спросила она, наклоняясь ближе.

Он хотел сказать ей правду. Всю правду. О том, что он встретил ведьму за рекой. Что она перешла границу и показала ему мир, о котором он не знал. Что она стала его лучшим другом. Что он готов был сделать для неё всё.

Но он вспомнил, как Ариана смотрела на него холодно, когда он отказался поджигать стог сена. Он вспомнил, как она сказала: "Если хочешь быть моим другом — перестань бояться".

И он промолчал.

— Ничего, — сказал он. — Просто спросил.

Тётушка посмотрела на него долгим взглядом. Она видела, что он врёт. Но она не стала настаивать.

— Будь осторожен, Адам, — сказала она тихо. — Ведьмы — не такие, как мы. Они лживые. Они используют людей. Они не дружат просто так.

Адам кивнул, но внутри него всё сжалось. Лживые, — повторил он про себя. — Не дружат просто так.

Он не хотел верить в это.

Тётушка уехала через три дня. Адам стоял на крыльце и смотрел, как её повозка исчезает за поворотом. Он чувствовал пустоту внутри — как будто она забрала с собой часть его света.

Через несколько дней после её отъезда он снова пошёл к реке.

Он сидел на своём камне и ждал. Ждал долго — час, два, три. Но Ариана не приходила.

На следующий день она тоже не пришла. И через день. И через неделю.

Адам ходил к реке каждый вечер. Он сидел на камне и смотрел на другой берег, вглядываясь в темноту леса, в надежде увидеть рыжие волосы. Но лес молчал. Вода текла спокойно, и только ветер шумел в листве.

Он начал думать, что она умерла. Или что её наказали и заперли где-то. Или что она просто забыла о нём.

Эта мысль была самой болезненной.

Он плохо спал. Плохо работал. Братья замечали, что он стал рассеянным, и подкалывали его. Отец ругал за невнимательность. Мать смотрела с тревогой.

— Что с тобой? — спросил Антон однажды вечером, когда они остались вдвоём.

— Ничего, — буркнул Адам.

— Ты врёшь, — сказал Антон спокойно. — Я вижу.

Адам посмотрел на брата. Антон всегда был самым тихим и наблюдательным. Он ничего не говорил просто так.

— Просто... думаю о том, что там, — сказал Адам, кивая в сторону леса.

— За рекой? — удивился Антон. — Что там может быть?

— Не знаю, — солгал Адам. — Просто думаю.

Антон хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто положил руку на плечо брата.

— Будь осторожен, Адам, — сказал он. — Там слишком тихо.

Прошёл месяц.

Адам почти смирился с тем, что больше не увидит её. Он перестал ходить к реке каждый день. Он снова погрузился в работу и быт — как будто закрыл ту часть себя, которая была связана с Арианой.

Но однажды, когда он возвращался с поля, он увидел её.

Она сидела на его камне. У реки. На его стороне.

Её волосы были спутаны, платье порвано, на руках виднелись ссадины. Она выглядела так, будто долго бежала или пряталась. Но когда она увидела Адама, на её лице появилась та же улыбка — дерзкая, зазывная, почти вызывающая.

— Ты пришла, — сказал он, подходя ближе. Сердце колотилось в груди. — Я думал, ты больше не вернёшься.

— Я вернулась, — сказала она. — Просто было трудно.

— Что случилось?

Она посмотрела на него, и на мгновение в её глазах мелькнула тень — то, чего он никогда не видел раньше. Тень боли.

— Меня наказали, — сказала она. — За то, что я перешла реку. Верховная ведьма узнала.

Адам почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Что они сделали?

— Ничего, — сказала она, но голос её дрогнул. — Лишили магии на месяц. Заперли в подвале. Я не могла выйти. Не могла говорить с тобой. Я так боялась, что ты забудешь меня.

— Я не забыл, — сказал Адам. — Я ждал тебя. Каждый день.

Она смотрела на него, и в её глазах появилось что-то мягкое — почти благодарное.

— Ты не должен был ждать, — сказала она. — Но я рада, что ты ждал.

Она встала и подошла к нему. Она была ниже его теперь — он вырос за этот месяц. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Знаешь, — сказала она, не поднимая глаз, — у меня скоро день рождения.

— Правда? — удивился Адам. — Я даже не знал. Когда?

— Через два месяца, — сказала она, и в голосе её появилась мягкая, почти кокетливая нотка. — Буду ждать от тебя подарок.

Адам улыбнулся. Он никогда не дарил подарков девушкам. Он даже не знал, что можно подарить ведьме.

— А что ты хочешь? — спросил он.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Что-нибудь особенное. Что-то, чего у меня никогда не было. Ты придумаешь. Ты же умный.

Она подняла глаза и посмотрела на него — тепло, почти нежно. Адам почувствовал, как сердце пропустило удар.

— А когда твой день рождения? — спросила она вдруг. — Ты никогда не говорил.

— Через два месяца, — сказал Адам. — В тот самый день, когда будет Ведьмин день.

Тишина.

Она длилась всего мгновение, но Адаму показалось, что она длится вечность. Он видел, как лицо Арианы изменилось. Её улыбка застыла, глаза расширились, и в них вспыхнул яркий зелёный свет — такой сильный, что Адам на мгновение ослеп. Он моргнул, и свет исчез, оставив только тень изумрудного отблеска, который медленно угасал в её зрачках.

Ариана смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать. Удивление? Восторг? Или что-то более тёмное — расчёт, который он не мог разглядеть?

Она быстро отвела взгляд. Её руки дрожали, когда она завязывала повязку на запястье. Она сглотнула, и Адам видел, как двигается её кадык. Как будто она подавляла эмоции, которые нахлынули на неё слишком сильно.

— Всё в порядке? — спросил он. — Что случилось?

— Всё хорошо, — сказала она слишком быстро, слишком ровно. — Просто... я вспомнила, что мне нужно быть дома до темноты. Верховная ведьма будет злиться, если я опоздаю.

Она встала, отряхнула платье и посмотрела на него. В её глазах больше не было того зелёного света — только привычная улыбка, которая не касалась глаз.

— Мне пора, — сказала она. — Увидимся завтра?

— Завтра, — кивнул Адам.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — резко обернувшись, сказала она. — Ты знаешь, что я ведьма. Ты знаешь, что я живу за рекой. Но ты не боишься меня?

Адам смотрел на неё. Он видел ссадины на её руках, синяки на запястьях, следы наказания. Он видел её боль — но он видел и её силу.

— Нет, — сказал он. — Я не боюсь тебя.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая переворачивала всё внутри него.

— Хорошо, — сказала она. — Потому что я хочу спросить тебя ещё кое о чём. Я хочу, чтобы ты помог мне.

— Помочь? — переспросил он. — С чем?

Она посмотрела на него — и в её глазах была смесь страха и решимости.

— Я хочу, чтобы ты перешёл реку. Со мной. В мой мир.

Адам замер. И вспомнил слова тётушки: "Пересекать реку нельзя. Это закон".

Но он смотрел на Ариану — на её улыбку, на её синяки, на её глаза, которые светились надеждой.

И он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я перейду.

Она развернулась и пошла к реке. Её шаги были быстрыми, почти бегом. Адам смотрел ей вслед, чувствуя странное беспокойство. Он не знал, что случилось. Почему она так резко изменилась.

Но он почувствовал, что произошло что-то важное.

Ариана перешла реку, даже не обернувшись. Она исчезла в темноте леса, и Адам остался один на берегу.

Он долго смотрел на тёмную воду, думая о зелёном свете в её глазах. О том, как она побледнела, когда услышала о его дне рождения. О том, как быстро она ушла.

Что это было? — думал он.

Он не знал тогда, что Ведьмин день — это день, когда рождаются ведьмаки. Что его день рождения означал, что он — тот самый человек, который нужен Ариане для её жизни.

Он узнает это позже. Но сейчас он просто сидел на берегу и смотрел на звёзды, которые отражались в воде.

Ариана бежала через лес, но не от страха — от нетерпения. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, но она даже не морщилась. Внутри всё горело лихорадочным восторгом. Ведьмак. Настоящий ведьмак. И он сам пришёл к ней, сам доверился, сам влюбился.

Она почти смеялась вслух, когда выскочила на поляну, где стоял их дом — низкий, тёмный, спрятанный среди старых дубов. Красный свет в окнах горел ровно — мать была дома. Она всегда была дома, когда Ариана возвращалась позже обычного.

Ариана толкнула дверь и вошла, стараясь, чтобы лицо выглядело испуганным — но внутри всё пело.

Мать сидела за столом. Высокая, сухая, с глазами, которые видели сквозь любую ложь. На столе лежала плеть из корней — не для красоты. Пальцы матери сжимали край столешницы так, что побелели суставы.

— Где ты была? — голос был тихим, но в нём звенел лёд.

— У реки, — ответила Ариана, опуская глаза. Она знала, что мать уже всё знает. Но игра стоила свеч.

— У реки, — повторила мать, поднимаясь. — С мальчишкой из деревни. Я запретила тебе подходить к границе. Ты знаешь закон. Ты знаешь, что за это делают с ведьмами, которые водят дружбу с людьми?

— Я не водила дружбу, — тихо сказала Ариана. — Я охотилась.

Мать не слушала. Она шагнула вперёд, и в ладони её вспыхнул зелёный огонь — боль, которую Ариана знала с детства. Первый удар пришёлся в плечо, сбивая с ног. Ариана упала на колени, но не закричала. Она знала, что это ещё не всё.

— Ты позоришь ковен, — шипела мать, и каждый её шаг отдавался ударом плети магии. — Ты рискуешь жизнью ради человеческого отродья!

Второй удар — по спине, третий — по ногам. Ариана чувствовала, как кожу прожигает зелёным пламенем, как кровь смешивается с потом. Но внутри не было боли — только холодный восторг. Скоро. Ещё немного.

— Он не просто человек, — выдохнула она, поднимая голову. — Он родился в Ведьмин день. Я слышала это от него самого. Он — ведьмак.

Рука матери замерла в воздухе. Огонь в ладони дрогнул и погас.

— Что ты сказала? — голос стал низким, почти шёпотом.

— Ведьмак, — повторила Ариана, поднимаясь на ноги, несмотря на боль. — Настоящий. Мужчина, рождённый в самую тёмную ночь. Я проверила. Я видела свет в его глазах, когда говорила о магии. Он сам не знает, кто он, но я знаю. И я привела его к реке. Он мой.

Мать смотрела на неё так, будто видела впервые. В её взгляде смешались ярость, недоверие и — жадный, хищный расчёт.

— Ты понимаешь, что ведьмак — это не игрушка? — медленно спросила она. — Его кровь нужна для ритуала. Его смерть откроет нам бессмертие. Ты готова убить того, кого любишь?

Ариана усмехнулась, и в усмешке этой не было ни капли сомнения.

— Я никогда не любила его, — сказала она, и голос её звенел металлом. — Он был просто приманкой. Самой удачной приманкой за всю мою жизнь. И теперь он принадлежит мне. Всё, что осталось — довести дело до конца.

Мать молчала долго. Потом медленно подошла к дочери, взяла её за руку — не ласково, а властно, как берут поводок.

— Вставай, — приказала она. — Мы идём к старшей ведьме. Верховная должна узнать об этом немедленно.

Ариана поднялась, не обращая внимания на ссадины и ожоги. Она шла за матерью в темноту леса, и в груди её бился не страх — торжество. Она сделала это. Она нашла ведьмака. Она привела его к границе. Осталось только дождаться Ведьминого дня — и забрать то, что принадлежит ей по праву.

Она даже не оглянулась на реку, где остался Адам. Он больше не был для ней человеком. Он был инструментом. И она собиралась использовать его до конца.

Глава 4

После того разговора у реки Ариана стала другой.

Она приходила чаще, улыбалась шире, но Адам чувствовал — что-то изменилось. Что-то в её взгляде, в её голосе, в том, как она иногда замолкала и смотрела на него так, будто видела в нём что-то, чего он сам не видел. Она стала мягче с ним, почти нежной. Она касалась его руки чаще, смеялась громче, задавала всё больше вопросов о его жизни.

— Ты родился в этот день, да? — спросила она однажды, глядя на него с прищуром. — Ведьмин день?

— Да, — сказал Адам. — Мама говорила, что я родился в самую тёмную ночь года.

Ариана кивнула, и в глазах её снова мелькнул тот зелёный свет — но он погас так же быстро, как появился.

— Это особенный день, — сказала она задумчиво. — Ты даже не представляешь, насколько.

Адам хотел спросить, что она имеет в виду, но она уже перевела тему.

— Пойдём, — сказала она, вставая и протягивая ему руку. — Я хочу показать тебе кое-что.

Всё началось с яблок.

Был тёплый летний вечер, когда Ариана перешла реку и пришла в деревню Адама. Она была возбуждена, глаза её блестели, и она тащила его за собой, смеясь и не давая передышки.

— Смотри, — прошептала она, показывая на большой сад за домом одного из соседей. — Яблоки. Спелые.

— Нельзя, — сказал Адам. — Это сад господина Рихтера. Он злой, он сторожевую собаку держит.

— Собака спит, — усмехнулась она. — Я видела. Идём.

Она не ждала ответа. Она перелезла через забор и оказалась в саду, и Адаму ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Он влез следом, чувствуя, как сердце бьётся от страха. Ариана уже трясла ветку, с которой падали яблоки — они глухо стукались о землю, и в тишине вечера этот звук казался оглушительным.

— Тише, — прошептал Адам. — Услышат.

Она не слушала. Она смеялась, подбирала яблоки и кидала их ему. Адам ловил их, стараясь не шуметь, и в какой-то момент он поймал себя на том, что тоже улыбается. Это было весело. Опасно, но весело.

Они собрали целую кучу яблок и уже собирались уходить, когда залаяла собака. Громко, пронзительно, так, что у Адама заложило уши.

— Бежим! — крикнул Адам.

Он схватил Ариану за руку и потянул к забору. Она споткнулась, но он успел подхватить её, и они перемахнули через ограждение в тот момент, когда в саду зажгётся свет. Хозяин выбежал на крыльцо, кричал что-то, но они уже мчались по тёмной улице, оставляя позади лай и проклятия.

Они остановились у реки, тяжело дыша. Ариана смеялась — звонко, заливисто, прижимая руки к груди, чтобы успокоить дыхание. Адам смотрел на неё и чувствовал, как где-то внутри разливается тепло.

— Ты боялся? — спросила она, вытирая слёзы с глаз.

— Боялся, — признался он.

— Но ты всё равно бежал со мной.

— Я всегда буду бежать с тобой, — сказал он, не думая о словах.

Она посмотрела на него — странно, как тогда, у реки. И улыбнулась.

— Знаю, — сказала она тихо.

Но яблоки были только началом.

Следующая шалость была серьёзнее. Однажды она заметила, как соседская девочка оставила корзину с бельём у колодца, и решила, что будет смешно подшутить.

— Давай спрячем, — прошептала она. — Будет весело.

— Нет, — сказал Адам. — Это слишком.

— Ты боишься? — спросила она с вызовом.

И он снова уступил. Он спрятал корзину в кустах, а потом долго не мог смотреть в глаза той девочке, когда она искала своё бельё и плакала.

— Это нечестно, — сказал он Ариане, когда они остались вдвоём.

— А что в жизни честно? — усмехнулась она. — Ты думаешь, ведьмы играют по правилам? Нет. Мы делаем то, что хотим. И ты тоже должен.

Адам хотел возразить, но она взяла его за руку, и все слова исчезли.

Самое страшное случилось через неделю.

Ариана перешла реку и прибежала к нему взволнованная. В её глазах горел тот самый зелёный свет — такой яркий, что Адам отшатнулся.

— Я хочу украсть курицу, — сказала она, не тратя времени на приветствия.

— Что? — опешил Адам. — Зачем?

— Хочу попробовать, как она на вкус, — усмехнулась она. — У нас в ковене нет кур. Мы едим только то, что выращиваем сами. Мне интересно.

— Это же кража, — сказал Адам. — Если поймают…

— Если поймают, — сказала она, и в голосе её появилась сталь, — ты скажешь, что это ты. Что ты хотел украсть. Что ты решил подшутить над соседями.

Адам смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Я не могу, — сказал он. — Меня накажут.

— Ты же говорил, что я лучшее, что есть в твоей жизни, — сказала она, наклоняясь к нему ближе. — Ты говорил, что всегда будешь бежать со мной. А теперь ты не хочешь меня спасти?

Она смотрела на него, и в её глазах была смесь мольбы и уверенности. Она знала, что он согласится. Она всегда знала.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я сделаю это.

Он украл курицу.

Он влез в соседский курятник, схватил первую попавшуюся птицу и побежал к реке, где ждала Ариана. Она засмеялась, когда увидела его, мокрого от пота и дрожащего от страха, с курицей в руках.

— Ты сделал это, — сказала она. — Ты настоящий герой.

Она взяла курицу, погладила её по голове, а потом резко свернула шею. Адам отвернулся, чувствуя тошноту.

— Зачем ты так? — спросил он.

— Она нам нужна, чтобы есть, — просто ответила Ариана. — Идём, я покажу тебе, как её готовить.

Они ушли в лес, развели костёр, и Ариана приготовила курицу. Она была жёсткой и почти безвкусной, но Адам ел, потому что она смотрела на него и улыбалась.

— Ты мой лучший друг, — сказала она. — Ты всегда будешь моим лучшим другом.

На следующее утро он понял, что ошибался.

Соседка обнаружила пропажу и подняла крик. Она бегала по деревне, рассказывала всем, что кто-то влез в её курятник и украл лучшую курицу. Она плакала, размахивала руками, и все слушали её с сочувствием.

Отец Адама стоял на крыльце и слушал. Его лицо было каменным.

— Ты видел что-нибудь? — спросил он, когда соседка ушла.

— Нет, — сказал Адам, глядя в землю.

— Ты врёшь, — голос отца был тихим и опасным. — Я знаю, когда ты врёшь, Адам. Ты ходил вчера в лес. Ты вернулся поздно. И от тебя пахло дымом.

Адам молчал.

— Это был ты? — спросил отец.

Адам поднял голову. Он мог бы сказать "нет". Он мог бы сказать, что это была Ариана. Но он посмотрел на отца и увидел в его глазах осуждение, которое он уже знал. Ту же пустоту, что была в глазах братьев. Те же слова, которые он слышал с детства: "Ты слишком слабый".

Но он не был слабым. Он был тем, кто брал вину на себя, чтобы спасти ту, которую любил.

— Это был я, — сказал он.

Отец не сказал ни слова. Он развернулся и вошёл в дом.

Адам стоял на крыльце и ждал. Он знал, что будет дальше. Он чувствовал это нутром.

Отец вышел через пять минут. В руках он держал розги — длинные, гибкие прутья, которые использовал для наказания, когда кто-то из сыновей переступал черту.

— Раздевайся, — сказал он. — До пояса.

Адам послушно снял рубашку. Холодный воздух коснулся его спины, и он вздрогнул. Он смотрел в землю и не двигался, когда отец подошёл ближе.

Первый удар.

Острая боль пронзила спину, и Адам закусил губу, чтобы не закричать. Он чувствовал, как прутья рассекают кожу, оставляя красные полосы. Он сжимал кулаки и не делал ни звука.

Второй удар. Третий. Он потерял счёт. Боли стало так много, что она превратилась в одну сплошную волну, которая захлёстывала его с головой. Где-то рядом он слышал голоса — мать плакала, братья стояли и смотрели.

— Ты позоришь нашу семью! — кричал отец. — Вор! Ты хуже любого врага!

Адам молчал. Он не мог говорить. Он только чувствовал, как кровь течёт по спине, смешиваясь с потом и слезами.

Наконец, отец остановился. Тяжело дыша, он отбросил розги в сторону.

— Иди в дом, — сказал он. — И не выходи, пока я не разрешу.

Адам поднял рубашку с земли и надел её, не обращая внимания на то, как ткань прилипает к ранам. Он вошёл в дом, шатаясь, и рухнул на кровать, даже не раздеваясь.

Он лежал на животе, закрыв глаза, и слышал только, как сильно бьётся сердце. Каждое движение отдавалось болью, но где-то глубоко внутри он чувствовал странное облегчение.

Я спас её, — подумал он. — Она в безопасности.

Он не знал, что она не нуждалась в спасении. Что она хотела, чтобы его наказали. Что она использовала его с самого начала.

Но сейчас он просто лежал в темноте и повторял про себя:

Я спас её.

И ему казалось, что это правда.

Адам лежал на животе три дня.

Спина горела огнём — каждая рана пульсировала, каждый вдох отдавался болью. Мать приносила ему еду, молча ставила миску у кровати и уходила. Она не смотрела ему в глаза. Она никогда не смотрела, когда отец наказывал кого-то из сыновей.

Братья заходили редко. Карл — чтобы проверить, жив ли он. Петер — чтобы посмеяться над его слабостью. Антон — чтобы шепнуть: "Ты не должен был брать вину на себя. Ты же знаешь, что он не щадит".

Адам молчал. Он знал. Но он сделал свой выбор.

На четвёртый день он смог встать. Он медленно поднялся с кровати, натянул рубашку, которая прилипла к ранам, и вышел из дома. Солнце слепило глаза, ветер касался лица, и Адам почувствовал, как внутри разливается слабое облегчение. Я выжил, — подумал он. — Я снова могу идти.

И пошёл к реке.

Она ждала его.

Ариана сидела на его камне — том самом, где они встречались сотни раз. Она смотрела на воду и не обернулась, когда он подошёл.

— Ты пришёл, — сказала она тихо.

— Пришёл, — сказал он, садясь рядом.

Он смотрел на неё, но она не смотрела на него. Её лицо было бледным, глаза — пустыми.

— Я знаю, что тебя наказали, — сказала она. — Мне сказали. Соседки говорили. Про тебя.

Адам кивнул. Он не знал, что сказать.

— Это была моя вина, — сказала она, поворачиваясь к нему. В её глазах была боль — настоящая, живая боль. — Я заставила тебя украсть. Я заставила тебя взять вину на себя. Я знала, что тебя накажут. И я ничего не сделала.

— Ты не могла ничего сделать, — сказал Адам. — Если бы ты призналась, тебя бы убили.

— Но я не хотела, чтобы тебя били, — сказала она, и в голосе её послышались слёзы. — Я не хотела, чтобы ты страдал из-за меня.

— Я страдал не из-за тебя, — сказал Адам. — Я страдал, потому что выбрал тебя. И я сделаю это снова.

Она посмотрела на него — с удивлением, с благодарностью, с чем-то тёплым, что она не могла скрыть. Она протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение было мягким.

— Ты слишком хороший для этого мира, — сказала она. — Ты слишком добрый.

— Это плохо? — спросил он.

— Иногда, — сказала она. — Когда доброта делает тебя уязвимым.

Она убрала руку и отвернулась.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — начала она, и голос её стал другим — твёрже, увереннее. — Я хочу попросить тебя о помощи.

— О чём угодно, — сказал Адам.

— В ковене есть книга, — сказала она. — Старая, очень старая книга. В ней хранятся заклинания, которые знают только взрослые ведьмы. Мне её не дают читать. Говорят, я слишком молодая и что это опасно. Но я хочу её прочитать.

— Зачем? — спросил Адам.

— Потому что я хочу стать сильнее, — сказала она, и в её глазах мелькнул тот самый зелёный свет. — Я хочу научиться тому, чему меня не учат. Я хочу быть свободной.

Адам смотрел на неё. Он видел, как она дрожит — не от холода, а от напряжения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Украсть её, — сказала она. — Для меня.

— Украсть? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Не для себя, — быстро сказала она. — Для нас. Если я прочитаю эту книгу, я смогу защитить нас обоих. Я смогу защитить тебя от наказаний. Я смогу сделать так, чтобы никто не мог причинить тебе боль.

Она смотрела на него с мольбой, и Адам чувствовал, как его воля тает.

— А если меня поймают? — спросил он.

— Не поймают, — сказала она. — Я буду стоять на страже. Я буду следить, чтобы никто не пришёл. Ты просто войдёшь, возьмёшь книгу и выйдешь. Всё просто.

— Но где она?

— В доме собраний, — сказала она. — На алтаре. Верховная ведьма хранит её там. Все знают, но никто не смеет прикоснуться к ней, кроме неё самой.

— А если кто-то придёт?

— Никто не придёт, — сказала она. — Я буду следить. Я всегда слежу за тобой.

Она взяла его за руку и сжала её.

— Пожалуйста, Адам, — сказала она. — Сделай это для меня. Только один раз.

Он смотрел на неё. Он думал о розгах, о боли, которая ещё не прошла. Он думал о том, что будет, если его поймают.

Но он думал и о том, что она сказала: "Я смогу защитить тебя".

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это.

Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание.

— Завтра ночью, — сказала она. — Ведьмин день. Все будут заняты ритуалом. Никто не заметит.

— Почему именно завтра?

— Потому что в Ведьмин день магия сильнее, — сказала она. — И я смогу наложить на тебя полог невидимости. Тебя никто не увидит.

Адам кивнул. Он не знал, что это такое — полог невидимости. Но он доверял ей.

— Я приду, — сказал он.

Она наклонилась и поцеловала его в щёку — быстро, почти невесомо. Адам замер, чувствуя, как кожа горит там, где её губы коснулись его.

— Ты мой герой, — сказала она. — Никогда не забывай этого.

Она встала, отряхнула платье и пошла к реке. Она перешла её легко, как всегда, и исчезла в темноте леса.

Адам остался один на берегу. Он смотрел на воду и думал о том, что только что согласился на самое опасное дело в своей жизни.

На следующую ночь Адам вышел из дома, когда все уже спали.

Луна стояла высоко, полная и яркая, освещая дорогу серебристым светом. Ведьмин день — самая тёмная ночь года, но луна была такой сияющей, что Адам видел каждый камень, каждую травинку на своём пути.

Он шёл к реке быстро, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но он не останавливался.

Ариана ждала его на берегу. Она была в тёмном платье, с распущенными волосами, и в руках у неё был факел, который горел голубоватым огнём.

— Ты пришёл, — сказала она, улыбаясь.

— Я пришёл, — сказал он.

— Тогда идём, — сказала она, протягивая руку. — Я проведу тебя через реку. Ты будешь в безопасности.

Она взяла его за руку и перешла реку. Адам почувствовал, как вода касается его ног, и внутри него что-то дрогнуло. Граница, — подумал он. — Я пересекаю границу.

Но он не остановился. Он шёл за Арианой, и в какой-то момент она остановилась, подняла руку и что-то прошептала. Воздух вокруг них сгустился, стал плотным, как вода. Адам почувствовал, как его окутывает что-то тёплое и невидимое.

— Теперь тебя не видно, — сказала Ариана. — Иди за мной. Я проведу тебя.

Они двинулись через лес. Вокруг было тихо — только ветер шевелил листья, и где-то вдалеке слышались голоса. Поющие голоса. Женские голоса.

— Это ритуал, — прошептала Ариана. — Они поют у костра. У них есть час. Мы должны успеть.

Они подошли к дому собраний — большому деревянному зданию с высокими окнами, из которых лился тёплый свет. Ариана остановилась у входа и обернулась к Адаму.

— Я буду здесь, — сказала она. — Я буду следить. Ты входишь, берёшь книгу — она лежит на алтаре, в центре зала. И выходишь. Ничего не трогай, ничего не смотри.

— А если там кто-то будет? — спросил он.

— Никого нет, — сказала она. — Все на ритуале. Ты справишься.

Адам кивнул. Он толкнул дверь, которая оказалась не заперта, и вошёл внутрь.

Внутри было темно и тихо. Только свечи горели на алтаре, освещая книгу — толстую, в тёмном переплёте, с серебряными застёжками. Книга лежала на алтаре, как спящее животное. Адам подошёл к ней, чувствуя, как дрожат руки.

Он взял книгу. Она была тяжёлой, почти неподъёмной. Он прижал её к груди и уже развернулся, чтобы выйти, как вдруг заметил движение в углу.

Кто-то стоял там. Женщина. Ведьма. Она смотрела на него.

Адам замер. Сердце остановилось на мгновение, а потом забилось с бешеной скоростью. Он не видел её лица — оно скрывалось в тени. Но он чувствовал её взгляд.

Она не двигалась. Она просто смотрела.

— Беги, Адам! — раздался крик Арианы снаружи. — Она знает!

Адам не раздумывал. Он выбежал из дома, сжимая книгу, и бросился в лес. За ним послышались шаги — быстрые, тяжёлые. Он бежал изо всех сил, не оглядываясь, чувствуя, как ветер хлещет по лицу.

Он бежал изо всех сил, не оглядываясь, чувствуя, как ветер хлещет по лицу.

Ветки хлестали по щекам, оставляя на коже тонкие полосы. Лёгкие горели от напряжения, но он не мог остановиться. За спиной он слышал шаги — быстрые, уверенные, нечеловеческие. Ведьма не бежала, она скользила над землёй, как тень, и с каждым мгновением приближалась.

— Стой! — голос её был низким, холодным, пронизывающим до костей. — Ты не уйдёшь, мальчишка!

Адам сжал книгу сильнее и побежал быстрее. Он почти видел реку — её тёмную воду, которая мерцала в лунном свете. Ещё немного. Ещё несколько шагов.

Но вдруг перед ним выросла фигура.

Ариана.

Она стояла прямо на его пути, раскинув руки, и в глазах её горел тот самый зелёный свет — яркий, почти ослепительный.

— Стой! — крикнула она. — Не беги! Мы спасёмся! Нужно открыть книгу! Прочитать одно заклинание!

— Она догоняет! — закричал Адам, оглядываясь назад. — Слышишь? Она уже здесь!

— Я знаю! — голос Арианы был твёрдым, но в нём слышалась паника. — Дай мне книгу!

Она выхватила книгу у него из рук и быстро, почти лихорадочно, начала пролистывать страницы. Пальцы её дрожали, и она несколько раз срывалась, пытаясь найти нужную.

— Давай быстрее! — умолял Адам. — Она почти здесь!

Ариана нашла нужную страницу. Она подняла глаза на Адама, и в них был страх — такой же, как у него.

— Слушай меня, — сказала она. — Я прочитаю заклинание. Ты должен стоять рядом. Не двигаться. Не вмешиваться. Просто стой.

Адам кивнул. Он опустился на колени, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он смотрел, как Ариана поднимает руки над книгой, как её губы начинают шевелиться, произнося слова на языке, которого он не знал.

Голос её был низким, глубоким, как будто она разговаривала с кем-то невидимым. Слова звучали странно — они отдавались в голове эхом, проникали в самую глубину сознания.

И вдруг Адам почувствовал, как вокруг них меняется воздух. Он стал плотным, тягучим, как вода. В ушах возник шум — сначала тихий, потом всё громче. Он не мог понять, откуда он исходит. Ему казалось, что он слышит голоса. Множество голосов. Женских голосов.

Они пели — те самые ведьмы у костра. Они услышали заклинание. Они чувствовали его.

— Быстрее! — крикнул Адам. — Пожалуйста!

Но он не мог молчать. Голоса в его голове становились всё громче, они заполняли его сознание, и он начал повторять слова за Арианой. Сначала тихо, потом громче. Он не понимал, что говорит. Он не контролировал себя. Слова сами слетали с его губ.

— Нет! — крикнула Ариана, оборачиваясь к нему. — Замолчи! Не вмешивайся!

Но было поздно.

Заклинание сломалось. Вместо того чтобы пойти по правильному пути, оно перекинулось на Адама — а от него, как молния, ударило в Ариану. Из книги вырвался зелёный огонь — ослепительный, обжигающий, живой. Он обвился вокруг Арианы, сжал её, словно змея, и она закричала.

— Ариана! — закричал Адам.

Он попытался вскочить, но не мог. Сила заклинания пригвоздила его к земле. Он видел, как тело Арианы сжимается, как её кожа начинает светиться зелёным, как она поднимается в воздух, окружённая огненным вихрем.

Вспышка. Яркая, ослепительная, почти уничтожившая зрение.

Адам закрыл глаза и прикрыл лицо руками. Он чувствовал, как жар опаляет кожу. Он слышал, как Ариана кричит — и как её крик затихает, превращаясь в тихий звон.

А потом — тишина.

Он открыл глаза.

На земле, там, где только что стояла Ариана, лежало ожерелье. Крупный изумруд, объятый в красный металл, на золотой цепочке. Он мерцал в лунном свете, холодный и прекрасный.

Адам подполз к нему, дрожащими руками взял в ладони. Изумруд был тёплым. Он пульсировал, как живое сердце.

— Ариана? — прошептал он.

Ответа не было.

В этот момент за его спиной раздался шум. Ведьма. Она была почти рядом, её рука уже тянулась к его воротнику.

— Отдай! — закричала она. — Это моя книга!

Адам сжал ожерелье в кулаке, схватил книгу с земли и вскочил на ноги. Он рванул вперёд, не разбирая дороги, и перепрыгнул через реку в тот самый момент, когда пальцы ведьмы почти коснулись его спины.

Он упал на другой берег, тяжело дыша. Вода плескалась под ним, холодная и живая. Он перевернулся на спину и посмотрел на тот берег.

Ведьма стояла у кромки воды. Её глаза горели зелёным, и в них была ярость. Но она не переходила реку. По какой-то причине она не могла.

— Ты заплатишь за это, — сказала она. — Ты не сможешь скрыться. Мы найдём тебя.

Адам смотрел на неё, сжимая в руке ожерелье. Он чувствовал, как изумруд пульсирует, отдавая тепло в его ладонь.

— Я не отдам её, — прошептал он.

Ведьма усмехнулась.

— Она не твоя, — сказала она. — Она никогда не была твоей. Ты просто инструмент, мальчик. Инструмент, который сломался.

Она развернулась и исчезла в лесу.

Адам остался один. Он смотрел на изумруд в своей руке, на красную метку, которая горела на его запястье, и чувствовал, как мир рушится вокруг него.

Я сломался, — подумал он. — Я сломал всё.

Он не знал, что делать. Он не знал, куда идти. Он знал только одно: он больше не может оставаться здесь.

Он поднялся на ноги, чувствуя, как дрожит тело. Он посмотрел на книгу — она была цела. Посмотрел на ожерелье — оно мерцало.

— Я спасу тебя, — прошептал он, обращаясь к изумруду. — Я обещаю.

Он шёл через лес, сжимая в одной руке книгу, в другой — ожерелье. Изумруд пульсировал в его ладони, отдавая тепло, но Адам не чувствовал его. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты внутри.

И вдруг он почувствовал это.

Жжение.

Сначала слабое, едва заметное, как будто кто-то провёл по его запястью горячей ниткой. Он остановился и поднял руку, вглядываясь в темноту.

На его запястье, прямо под ладонью, начала проступать красная метка. Она медленно проявлялась на коже, как будто кто-то невидимый выводил её огненным пером. Линии переплетались, закручиваясь в сложный узор, и с каждым мгновением становились ярче, глубже, больнее.

— Нет, — прошептал Адам. — Только не это.

Он попытался стереть её пальцами, но метка горела под кожей, как клеймо. Она была частью его теперь.

Жжение усилилось. Метка вспыхнула ярко-красным светом, осветив его лицо на мгновение. Адам зашипел от боли и сжал руку в кулак, пытаясь подавить это чувство. Но боль не уходила. Она пульсировала в такт его сердцу, напоминая о том, что он сделал. О том, кем он теперь стал.

Метка преступника, — подумал он. — Теперь за мной будут охотиться.

Он выдохнул и заставил себя идти дальше. Он не мог остановиться. Он должен был добраться до дома.

Деревня спала. Луна освещала пустые улицы, и только редкие собаки лаяли в ответ на его шаги. Адам крался вдоль заборов, прячась в тени домов, стараясь не шуметь.

Он подошёл к своему дому и остановился у калитки. Внутри было темно — все уже спали. Только в одной комнате горел слабый свет. Комнате отца.

Адам замер. Он должен был войти. Должен был забрать вещи. Но он знал, что если отец увидит его — а тем более метку на его руке, — он не сможет уйти. Его запрут. Или ещё хуже.

Он решил не рисковать.

Он обошёл дом, заглянул в конюшню. Старый гнедой конь отца стоял в стойле и смотрел на него сонными глазами. Адам подошёл к нему, погладил по морде и быстро оседлал его. Дрожащими руками он пристегнул сумку с припасами, которые лежали в углу конюшни — мать всегда держала там запасы на случай голода.

— Прости, — прошептал он, обращаясь к коню. — Я верну его. Обещаю.

Он вывел коня из конюшни и уже хотел прыгнуть в седло, когда услышал голос.

— Адам?

Он обернулся. На крыльце стоял Антон. Его самый тихий брат. Тот, кто всегда смотрел на него с пониманием.

— Что ты делаешь? — спросил Антон, спускаясь по ступенькам. — Куда ты собрался?

Адам хотел солгать. Хотел сказать, что просто решил покататься. Но он посмотрел на свою руку — на метку, которая горела красным светом даже в темноте, — и понял, что врать бесполезно.

— Я должен уйти, — сказал Адам. — Я нарушил закон. Я перешёл реку.

Антон подошёл ближе, и его глаза расширились, когда он увидел метку.

— Что ты натворил? — прошептал он.

— Слишком много, — сказал Адам. — Но я должен бежать. Если я останусь, меня посадят. Или хуже.

— Но куда ты пойдёшь? — спросил Антон. — Ты совсем один.

— Я найду путь, — сказал Адам. — Я должен.

Антон смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул, шагнул вперёд и обнял брата. Крепко, по-мужски, как делал это только когда было действительно тяжело.

— Будь осторожен, — сказал он. — И возвращайся. Когда всё утихнет.

— Я вернусь, — пообещал Адам. — Обязательно.

Он отпустил Антона и прыгнул в седло. Конь фыркнул и переступил с ноги на ногу. Адам натянул поводья и посмотрел на деревню в последний раз.

Он не знал, увидит ли её снова.

— Пошли, — сказал он коню, и они тронулись в путь.

Он уезжал на юг, туда, где, как рассказывала тетушка стоял закрытый город, защищённый от магии. Он не знал, что найдёт там. Но это его единственная надежда.

Адам просто смотрел вперёд и ехал, сжимая в руке ожерелье и чувствуя, как метка горит на запястье, напоминая о том, что теперь он изгой.

Глава 5

Он ехал уже четвёртый день.

Конь выбивался из сил, но Адам не мог остановиться. Каждый раз, когда он думал, что можно передохнуть, метка на его руке вспыхивала ярче, напоминая о том, что он — преступник. Что за ним охотятся. Что каждое мгновение промедления может стоить ему жизни.

Дорога вилась через леса и поля, мимо маленьких деревень, где люди смотрели на него с подозрением. Адам прятал руку под плащом, старался не показывать лицо, не задерживаться надолго. Он питался тем, что находил в лесу — ягодами, грибами, иногда ловил рыбу в ручьях. Спал под открытым небом, прижимая к себе книгу и ожерелье.

На третью ночь он услышал голос.

Он лежал на земле, глядя в тёмное небо, когда почувствовал, как в груди разливается тепло. Изумруд, который висел у него на шее, начал пульсировать — сначала слабо, потом сильнее. Адам прикоснулся к нему пальцами, и в этот момент голос зазвучал в его голове.

— Адам...

Он вздрогнул. Это была она. Ариана. Её голос был тихим, почти шёпотом, но он узнал его.

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да, — прошептал он, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я слышу тебя.

— Ты должен вернуться, — сказала она. — Ты не сможешь убежать. Они найдут тебя. Стража уже идёт по твоему следу.

Адам сел, прижимая ожерелье к груди.

— Но если я вернусь, меня убьют, — сказал он. — Я нарушил закон. Я украл книгу.

— Не убьют, — быстро сказала она. — Я всё улажу. Я скажу, что это была моя идея. Мы получим наказание, но не смертельное. Верховная ведьма — моя тётя. Она не позволит меня казнить. А тебя... тебя просто посадят. Это лучше, чем смерть от рук стражников.

Адам колебался. Он слышал в её голосе что-то странное — не страх, а... настойчивость. Почти отчаяние.

— Если стража поймает тебя, — продолжала она, — они убьют сразу. Они не будут слушать тебя. Они не будут задавать вопросов. Они увидят метку и зарубят на месте. Вернись, Адам. Пока не поздно.

— Но я не могу, — сказал он, чувствуя, как голос дрожит. — Я не хочу сидеть в тюрьме. Я хочу жить.

— Ты будешь жить! — перебила она. — Просто вернись! Мы найдём способ, я обещаю. Только вернись, пожалуйста!

В её голосе было столько мольбы, что Адам почти поверил ей. Почти.

Но потом он вспомнил, как она смотрела на него, когда узнала о его дне рождения. Как в её глазах загорался зелёный свет. Как она заставляла его брать вину на себя. Как она говорила, что книга поможет ей стать сильнее.

— Я не вернусь, — сказал он твёрдо. — Я должен идти дальше.

Тишина. Долгая, тягучая. А потом голос Арианы зазвучал снова — но в нём больше не было мольбы. Он был холодным, почти безразличным.

— Тогда ты умрёшь, — сказала она. — И это будет твой выбор.

Голос исчез. Изумруд перестал пульсировать. Адам остался один в темноте.

Он сидел и смотрел на звёзды, чувствуя, как внутри разливается холод.

Она хотела, чтобы я вернулся, — подумал он. — Она хотела, чтобы я сдался.

На четвёртый день он увидел их.

Стражников. Четверо всадников на чёрных лошадях, в доспехах, с мечами на поясах. Они ехали по дороге, которая пересекала его путь, и их взгляды были устремлены вперёд. На их щитах сверкал герб империи.

Адам замер в лесу, прижавшись к стволу старого дуба. Он слышал, как они разговаривают.

— Он где-то здесь, — сказал один из них. — Метка горела недалеко.

— Он не мог уйти далеко, — ответил другой. — Он без еды, без воды. Мы найдём его.

Сердце Адама колотилось так громко, что, казалось, его слышно за километр. Он сжал ожерелье в руке и начал медленно отступать, стараясь не шуметь.

Но один из стражников обернулся.

— Стой! — крикнул он. — Я вижу движение!

Адам рванул с места. Он бежал через лес, не разбирая дороги, слыша за спиной топот копыт и крики.

— Стой, преступник! Именем императора!

Конь Адама стоял в кустах — он не хотел брать его с собой, чтобы не выдавать своё присутствие. Но сейчас он с сожалением понял, что это было ошибкой. Он нёсся по лесу, продираясь сквозь кусты, чувствуя, как ветки хлещут по лицу.

Он бежал долго, пока звуки погони не начали стихать. Лес стал гуще, темнее, и в какой-то момент Адам понял, что больше не слышит криков. Он остановился, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Ноги дрожали, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Он ушёл. Он выжил.

Но он знал, что это не надолго. Они найдут его. Вопрос был только в том, когда.

Он двигался дальше. На юг.

Дорога становилась всё более пустынной. Леса сменились полями, поля — холмами. На пятый день он вышел на открытое пространство и увидел его.

Город.

Он стоял на вершине холма, окружённый высокими серыми стенами, которые уходили в небо. Ворота были массивными, из тёмного железа, и за ними виднелись крыши домов — остроконечные, с дымящимися трубами. Город был большим, но каким-то... замкнутым. Как будто он не хотел впускать никого внутрь.

Адам подошёл к воротам. Вокруг него было пусто — ни путников, ни торговцев. Только редкие птицы летали над стенами.

Он остановился у входа и поднял руку с меткой. Она горела ярко, почти ослепительно. Он смотрел на неё, чувствуя, как дрожит сердце.

Я вхожу, — подумал он. — Или умираю здесь.

Он сделал шаг вперёд.

Когда он перешагнул границу города, он почувствовал, что воздух изменился. Стал плотнее, холоднее, чище. Как будто он вошёл в другую реальность.

И вдруг метка на его руке потухла.

Боль ушла мгновенно. Жжение, которое мучило его несколько дней, исчезло, как будто его никогда не было. Адам смотрел на свою руку и не верил своим глазам. Метка исчезла — на её месте осталась только бледная кожа.

Он почувствовал, как тело расслабляется. Как напряжение, которое держало его всё это время, отпускает его. Но вместе с облегчением пришло странное чувство, что он потерял что-то важное.

Связь.

Он прикоснулся к ожерелью. Изумруд был холодным и мёртвым. Голос Арианы больше не звучал в его голове.

Она ушла.

— Я здесь, — прошептал он. — Я в безопасности ?

Ответа не было.

Город раскинулся перед ним — узкие улочки, каменные дома, залитые тёплым светом утреннего солнца. Над площадями кружили голуби, а у фонтанов сидели люди и о чём-то переговаривались. Здесь пахло хлебом, пряностями и чем-то сладким.

Адам шёл по улицам, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Люди смотрели на него, но без подозрения. Он был просто ещё одним путником. Ещё одним человеком, который ищет убежище.

Он подошёл к фонтану, наклонился и умыл лицо. Вода была холодной и живой. Адам смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Худой, с синяками под глазами, с грязной одеждой. Но живой. Свободный.

— Путник? — раздался голос сзади.

Адам обернулся. Перед ним стоял старик — в старой рыбацкой шляпе, с лодочными вёслами в руках. Он смотрел на Адама спокойно и без страха.

— Да, — сказал Адам. — Я пришёл издалека.

— Здесь нет магии, — сказал старик. — Ты знаешь об этом?

— Знаю, — сказал Адам. — Я искал это место.

Старик кивнул, словно проверяя правильность его ответа.

— Тогда добро пожаловать в Эрлендор, — сказал он. — Здесь нет законов империи. Здесь есть только люди. И работа.

Он развернулся и пошёл в сторону реки.

— Если хочешь выжить, — бросил он через плечо, — приходи к пристани. Мне нужен работник.

Адам стоял у фонтана и смотрел ему вслед. Он чувствовал, как ветер касается его лица, и внутри него разливалось странное облегчение.

Здесь нет магии, — подумал он. — Здесь нет охоты. Я в безопасности.

Он прикоснулся к ожерелью и сжал его в руке.

— Я вытащу тебя, — прошептал он. — Когда придумаю, как.

Ответа не было. Изумруд молчал.

Адам выдохнул и пошёл за стариком.

Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал, что теперь у него есть время. Время дышать. Время жить. Время думать о том, как спасти её — и себя.

Прошёл месяц.

Адам поселился в маленькой комнате у реки — тесной, но тёплой, с одним окном, выходящим на пристань. Здесь пахло рыбой, мокрым деревом и тишиной. Он просыпался с первыми лучами солнца, шёл к старому рыбаку, которого все звали просто Дядя Корнелиус, и начинал свою работу.

Корнелиус оказался молчаливым, но добрым стариком. Ему было за шестьдесят, лицо его было изборождено глубокими морщинами, а глаза — бледно-голубыми, как вода в реке. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений. Он просто учил Адама работать.

— Держи удочку ровнее, — говорил он, когда Адам впервые пытался закинуть снасть. — Рыба не дура. Она видит страх.

— Она не может видеть страх, — возражал Адам.

— Может, — усмехался Корнелиус. — Рыба чувствует его через воду. Если ты боишься — она уходит.

Адам не знал, правда ли это. Но он старался быть спокойным. Он учился чувствовать воду, учился ждать, учился терпению.

Рыбалка оказалась сложнее, чем он думал. Первую неделю он почти ничего не ловил. Корнелиус смотрел на него с лёгкой усмешкой, но не ругал. Он просто ждал, пока Адам научится.

— Ты слишком торопишься, — сказал он однажды. — Ты пытаешься поймать рыбу, как будто она убегает от тебя. Но рыба никуда не убегает. Она просто ждёт. Как и ты.

Адам задумался над его словами. Он вспомнил, как всю свою жизнь торопился. Торопился угодить Глебу. Торопился понравиться Лиле. Торопился спасти Ариану. Он никогда не ждал. Он всегда бежал.

— Как перестать торопиться? — спросил он.

— Начни смотреть, — сказал Корнелиус. — Просто смотри на воду. Смотри долго, пока не увидишь, как она движется. Пока не почувствуешь, как она дышит.

Адам смотрел. И в какой-то момент он понял, что вода действительно дышит. Она поднималась и опускалась в такт ветру, и в этом ритме было что-то успокаивающее. Что-то, что позволяло забыть о погоне, о метке, о страхе.

В тот день он поймал свою первую рыбу. Большого серебристого карпа, который отчаянно бился на крючке. Адам вытащил его из воды и смотрел на него, чувствуя странное волнение.

— Молодец, — сказал Корнелиус, кивая. — Теперь ты понял.

В тот день произошло кое-что ещё, что Адам не мог объяснить. Но он почувствовал, что внутри него что-то изменилось... Открылось.

Прошло ещё два месяца.

Адам начал привыкать к новой жизни. Он вставал рано, шёл к пристани, помогал Корнелиусу чинить лодки, сортировать сети, торговать на рынке. Он научился различать виды рыб, научился чинить снасти, научился ориентироваться по звёздам, когда они выходили в открытую воду.

Он стал сильнее. Руки его покрылись мозолями, плечи — широкими, спина — прямой. Он почти не вспоминал о прошлом. Почти.

Но по ночам, когда город затихал, а луна освещала его комнату серебристым светом, Адам доставал ожерелье. Он держал его в руках и всматривался в изумруд, пытаясь разглядеть в нём хоть что-то.

Изумруд был холодным и мёртвым. Голос Арианы больше не звучал. Только тишина.

— Я не забыл тебя, — шептал он. — Я просто жду. Как учил Корнелиус.

Он не знал, слышит ли она его. Но он чувствовал, что должен говорить. Должен обещать.

— Я вернусь, — шептал он. — Я найду способ. Только дай мне время.

Изумруд молчал. Но иногда, когда Адам закрывал глаза, ему казалось, что он чувствует её присутствие. Тёплое и далёкое, как воспоминание о сне.

Через три месяца Адам нашёл друзей.

Это случилось на рынке, где он помогал Корнелиусу продавать рыбу. К нему подошёл парень его возраста — высокий, с тёмными волосами и весёлыми глазами. Он смотрел на рыбу, потом на Адама, потом улыбнулся.

— Ты новенький, — сказал он. — Я тебя раньше не видел.

— Я здесь недавно, — сказал Адам.

— Я Финн, — парень протянул руку. — Торгую сетями. Если хочешь — приходи сегодня на площадь. Мы собираемся вечером. Играем в кости, пьём эль, обсуждаем мир. Весело.

Адам колебался. Он не был уверен, что хочет сближаться с кем-то. Но он чувствовал, как внутри поднимается странное желание — быть частью чего-то.

— Приду, — сказал он.

Вечером он пошёл на площадь. Там, у старого фонтана, сидела компания — человек десять, все молодые, все шумные. Финн махнул ему рукой и похлопал по свободному месту на скамейке.

— Садись, — сказал он. — Ты умеешь играть в кости?

— Не умею, — признался Адам.

— Научим, — усмехнулся Финн. — Это легко. Главное — не проигрывать всё сразу.

Они играли до полуночи. Адам проиграл несколько монет, но ему было весело. Впервые за долгое время он чувствовал себя почти счастливым.

— Ты откуда? — спросил один из парней, когда они расходились.

— Издалека, — ответил Адам.

— Лады, — парень пожал плечами. — Здесь все издалека. Главное — ты здесь.

Адам улыбнулся. Он чувствовал, как внутри разливается тепло.

Прошло шесть месяцев.

Адам уже не был чужим в Эрлендоре. Он знал улицы, знал людей, знал, где найти лучшую рыбу и где дешевле купить хлеб. Он стал частью этого города — маленькой, но важной.

Он научился драться на кулаках. Это случилось случайно — на рынке, когда какой-то пьяный торговец решил, что Адам слишком нагло смотрит на его товар. Они подрались, и Адам, вспомнив уроки Максима из прошлой жизни, смог постоять за себя.

— Неплохо, — сказал Финн после драки. — Ты дерёшься как мастер.

— Просто повезло, — сказал Адам.

— Повезло, — усмехнулся Финн. — Везение — это когда встречаются подготовка и случай. Ты был готов.

С того дня Адам начал тренироваться. Он ходил в старый зал на окраине города, где тренировались стражники, которые жили в Эрлендоре. Он учился владеть мечом, учился уклоняться, учился драться не только кулаками, но и головой.

Он становился сильнее. И увереннее.

Они сидели в лодке посреди реки, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в золотисто-багряные тона. Адам закинул удочку и смотрел на поплавок, который неподвижно застыл на поверхности. Тишина нарушалась только плеском воды и криками чаек, круживших над головой.

Корнелиус сидел напротив, чинил сеть и время от времени поглядывал на Адама с лёгкой усмешкой.

— Ты слишком расслаблен, — сказал он вдруг.

— Что? — Адам поднял голову.

— Ты сидишь как на берегу озера в мирный день, — усмехнулся старик. — А ведь даже в воде есть существа, которые могут тебя сожрать.

Адам нахмурился. Он никогда не думал о том, что в реке может быть что-то опасное.

— Какие существа? — спросил он.

Корнелиус отложил сеть и посмотрел на воду. В его глазах мелькнула тень — воспоминание о чём-то, что он видел или слышал много лет назад.

— Русалки, — сказал он тихо. — Ты знаешь, кто такие русалки?

— Ну... — Адам замялся. — В сказках говорят, что это девушки с рыбьими хвостами. Они поют и заманивают моряков.

Корнелиус усмехнулся, но усмешка была горькой.

— В сказках, — повторил он. — В сказках всё красиво. На самом деле русалки — это хищники. Они не поют, чтобы заманить тебя. Они издают звуки, которые сводят с ума. Ты слышишь их, и тебе кажется, что ты слышишь голос того, кого любишь больше всего на свете. И ты идёшь на голос. Идёшь прямо в воду. А они ждут там, в глубине. Их руки — как водоросли, но сильнее любой верёвки. Они хватают тебя за ноги и тянут вниз. Ты тонешь, а они... они пожирают тебя. Сначала кожу, потом мышцы, потом кости. Они оставляют только то, что не могут съесть.

Адам почувствовал, как по спине пробежал холод. Он посмотрел в воду, которая теперь казалась тёмной и глубокой.

— Ты их видел? — спросил он.

— Видел, — кивнул Корнелиус. — Один раз. Много лет назад. Я был молодой, глупый, думал, что бояться не чего.пошёл в озеро на закате. Услышал голос матери, которая умерла, когда мне было десять. Она звала меня. Я пошёл. Если бы не мой старый учитель — он вытащил меня за волосы, когда вода уже доходила мне до подбородка.

Корнелиус замолчал. Его лицо стало серым и напряжённым.

— Чешуя русалок, — сказал он, придя в себя. — Она очень ценится у магов, колдунов и ведьм. Её используют в самых сильных зельях. Но чтобы её получить, нужно убить русалку. А это почти невозможно. Они быстрее любой рыбы. И они никогда не забывают лицо того, кто на них охотился. Если ты попытаешься убить русалку — она запомнит тебя. И будет преследовать до самой смерти.

— А ты охотился? — спросил Адам.

— Нет, — покачал головой Корнелиус. — Я слишком уважаю жизнь. Но если тебе понадобится чешуя — знай, где её искать. В озере Тёмных Слёз, на севере отсюда. Но если пойдёшь туда — будь готов не вернуться.

Адам смотрел на воду, и ему казалось, что из глубины на него смотрят чьи-то глаза.

В тот вечер они встретились на площади.

Финн принёс бутылку дешёвого эля, и компания расположилась у старого фонтана. Адам сидел в кругу, сжимая в руке кружку, но пить не хотел. Он всё ещё думал о словах Корнелиуса.

— Ты какой-то мрачный сегодня, — заметил Финн, хлопнув его по плечу. — Что случилось? Старик рассказал тебе страшилку?

— Рассказал, — кивнул Адам. — Про русалок.

Финн усмехнулся и обвёл взглядом компанию.

— Русалки? Детские сказки, — сказал он. — Ты хочешь узнать, что действительно страшно? Спроси их.

Кто-то из парней хмыкнул. Девушка с короткими чёрными волосами — её звали Элла — подняла глаза и усмехнулась.

— Расскажи ему про оборотней, — сказала она.

— Оборотни? — переспросил Адам.

— Да, — кивнул Финн, понижая голос. — На Востоке, в лесах за барьером, живут существа, которых называют человек-волк. Это не просто волки, которые встают на задние лапы. Это проклятые люди. Их прокляла ведьма, или они сами прокляли себя, чтобы стать сильнее. Они уже не люди, но и не звери. Они — нечто среднее.

— И что в них такого страшного? — спросил Адам, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Финн наклонился ближе. Свет факелов падал на его лицо, делая черты резкими и угловатыми.

— Они уродливые, — сказал он. — Их тела покрыты шерстью, но она растёт неправильно — пятнами, как лишай. Их лица — это смесь человеческих черт и волчьей морды. Они не могут говорить, только рычать. И они злые. Очень злые. Они ненавидят людей, потому что люди отвергают их. Они живут в стаях в лесах и убивают каждого, кто вступает на их территорию.

— Зачем убивают? — спросил Адам.

— Потому что такова их природа, — пожал плечами Финн. — Ты не можешь договориться с оборотнем. Ты не можешь попросить его о пощаде. Они не понимают слов. Они понимают только страх и боль. Если ты встретишь оборотня — у тебя есть два варианта: бежать или умереть.

— А если сражаться?

— Ты умрёшь, — отрезал Финн. — Они в два раза быстрее и сильнее человека. Их клыки пробивают любую броню. И они чувствуют запах страха. Если ты боишься — они знают. Они чувствуют это за километр и приходят.

Кто-то из парней хихикнул, но в смехе не было веселья. Элла обхватила себя руками, хотя ночь была тёплой.

— Я знаю одного человека, который встретил оборотня, — сказала она тихо. — Он был охотником. Очень опытным. Вышел на рассвете в лес — и не вернулся. Нашли только его руку. И следы. Волчьи следы. Большие, размером с ладонь взрослого мужчины.

— А он был мёртв? — спросил Адам.

— Он был мёртв, когда вошёл в лес, — сказала Элла. — Просто тело поняло это позже.

Адам замолчал. Он смотрел в темноту, которая окружала площадь, и ему казалось, что из неё на него смотрят чьи-то глаза. Жёлтые. Голодные.

— Расслабьтесь, — сказал Финн, замечая его напряжение. — Они не подходят к городу. Они боятся барьера. Как и все магические твари. Эрлендор — это единственное место в мире, где можно не бояться.

— А за барьером? — спросил Адам.

Финн посмотрел на него. В его глазах мелькнула тень.

— За барьером, — сказал он медленно, — ты не выживешь. Если ты переступишь границу Эрлендора, твоя метка снова загорится. И стражники, и ведьмы, и маги — они все почувствуют тебя. Ты будешь как маяк в ночи. А за барьером... за барьером тебя найдут.

— Кто? — спросил Адам.

— Все, — сказал Финн. — Все, кому ты нужен. И все, кто хочет тебя убить.

В этот момент ветер донёс из леса протяжный вой. Тихий, но отчётливый. Адам вздрогнул. Компания замерла. Финн поднял голову и посмотрел в сторону леса.

—Расслабься, — Финн хлопнул Адама по плечу и рассмеялся. — Это обычные волки!

Адам натянуто улыбнулся и , сказав, что очень устал, отправился домой.

Прошло ещё две недели.

Адам научился чувствовать воду. Не просто видеть её, а слышать — как она дышит, как движется, как меняется под ветром. Он сидел на корме лодки, держа удочку и глядя на поплавок, но на самом деле он смотрел глубже. Туда, где солнечный свет не проникал, где начиналась тёмная, холодная гладь.

Корнелиус одобрительно кивал, когда Адам без слов понимал, где клюёт рыба, когда тащил сеть точно в нужный момент. Старик не хвалил вслух — он просто молчал и смотрел на парня с лёгкой улыбкой.

— У тебя получается, — сказал он однажды. — Ты начинаешь слышать.

Адам улыбнулся в ответ. Ему нравилось это чувство — тишина, покой, почти медитация. Он закрывал глаза и слушал, как вода шепчет что-то древнее, что он не мог понять, но чувствовал кожей.

В тот день они вышли на середину реки, где вода была особенно глубокой и тёмной. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поверхность в багрянец. Адам сидел неподвижно, глядя в воду, и постепенно мир вокруг него начал исчезать. Он слышал только плеск, чувствовал только течение.

И вдруг он увидел.

Не поплавок, не отражение облаков — а лицо. Девичье лицо, бледное, почти прозрачное, с длинными тёмными волосами, которые колыхались в воде, как водоросли. Глаза цвета озёрной глубины смотрели на него снизу вверх — медленно, изучающе, без страха. Они приближались, становились всё больше, и Адам почувствовал, как воздух в груди застыл.

Она была прекрасна. И холодна.

Она улыбнулась — и в этой улыбке было что-то древнее, голодное, зовущее.

Иди ко мне...

Голос не звучал в ушах. Он звучал внутри, прямо в груди, как будто его кто-то положил туда. Адам почувствовал, как его рука тянется к воде, как тело наклоняется вперёд, к тёмной глубине...

— Адам!

Рывок. Чья-то рука схватила его за плечо и дёрнула назад так резко, что он чуть не упал на дно лодки. Адам моргнул, и видение исчезло. Вода была пуста — только гладкая поверхность, отражающая закатное небо.

Он обернулся. Корнелиус стоял за его спиной, лицо старика было серым и напряжённым. В глазах мелькнула тень — страх? Или знание?

— Рыбалка закончена, — сказал старик жёстко. — Мы уходим.

— Но я видел... — начал Адам, чувствуя, как дрожит голос.

— Ты ничего не видел, — перебил Корнелиус, и голос его был резче, чем когда-либо. — Собирай снасти. Быстро.

Адам кивнул, но прежде чем нагнуться за удочкой, он снова посмотрел в воду. Там, на самом дне, ему почудилось движение — тень, которая скользнула в глубину и исчезла. Он моргнул, и тени не стало.

— Кто это был? — спросил он, когда они уже гребли к берегу.

Корнелиус молчал. Он смотрел вперёд, на причал, и лицо его было замкнутым, как каменная стена.

— Ты ничего не видел, — повторил он уже тише. — Запомни это. Ты ничего не видел.

Адам хотел спросить ещё, но старик поднял руку, останавливая его. Они причалили в полной тишине.

Только когда Адам уже выходил из лодки, Корнелиус положил руку ему на плечо и сказал так тихо, что слова почти растворились в шуме ветра:

— Некоторые вещи в этой реке не рыба, Адам. И не все, кто зовёт тебя по имени, желают тебе добра. Запомни это. И не смотри в воду так долго.

Он отпустил плечо и ушёл к своему дому, оставив Адама стоять на причале с холодом в груди.

Адам смотрел на воду ещё долго, но она была пуста. Только ветер колыхал её поверхность, и птицы кружили над головой, не замечая ничего странного.

По ночам, когда он оставался один, он всё так же доставал изумруд.

Он больше не шептал обещаний. Он просто держал его в руках и чувствовал, как тепло разливается по телу.

Однажды, на восьмом месяце, Адам взял изумруд на рыбалку.

Они с Корнелиусом сидели в лодке посреди реки, и старик вдруг заметил, что Адам постоянно касается шеи.

— Что у тебя? — спросил он.

Адам замер. Он не хотел рассказывать. Но Корнелиус смотрел на него так спокойно, так мягко, что Адам почувствовал, как слова сами срываются с губ.

— Ожерелье, — сказал он. — Оно от неё.

— От кого?

— От девушки. Которая... которая стала изумрудом.

Корнелиус не удивился. Он просто кивнул и отвёл взгляд.

— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Я видел твою метку, когда ты входил в город. Она вспыхнула на мгновение на границе. Ты — преступник. Ты нарушил закон.

Адам побледнел. Он хотел оправдаться, но Корнелиус поднял руку.

— Не бойся, — сказал он. — Я не выдам тебя. Я сам когда-то был таким, как ты.

— Таким же преступником? — спросил Адам.

— Нет, — покачал головой Корнелиус. — Я был ведьмаком. Как и ты. Ведьмаки рождаются в Ведьмин день. Но я отказался от магии. Я ушёл в этот город и живу без неё. Уже тридцать лет.

Адам смотрел на него, не веря своим ушам.

— Ведьмак? — повторил он. — Подожди, почему ты считаешь, что я тоже ведьмак?

— Потому, что ты выбран ведьмой, что запечатана в твоём изумруде. Вы связаны. — кивнул Корнелиус. — Мужчина, рождённый в Ведьмин день, — это ведьмак. У тебя внутри есть магия. Но ты ещё не научился её контролировать.

Адам смотрел на свои руки, на метку, которая больше не горела, и чувствовал, как мир вновь переворачивается.

Я — ведьмак, — подумал он. — Вот почему Ариана переворачивается так изменилась, когда узнала про мой день рождения. рождения

— Она хотела использовать тебя или уже использует? — спросил Корнелиус, будто прочитав его мысли. — Ведьмы всегда ищут ведьмаков. Это редкая кровь. Сильная. Она нужна им для ритуалов. Для бессмертия.

— Я уже понял, — тихо сказал Адам.

— Тогда зачем ты носишь её ?

Адам посмотрел на изумруд. Он сжал его в руке и почувствовал тепло.

— Потому что я обещал, — сказал он. — Я обещал спасти её.

— Даже если она лгала тебе? — спросил Корнелиус.

— Даже если так, — сказал Адам.

Корнелиус смотрел на него долгую секунду. Потом улыбнулся и покачал головой.

— Ты слишком наивен, — сказал он. — Наверняка ведьмы уже начали свой ритуал. Остался последний ингредиент, — старик понял глаза на Адама. Взял весло и снова направил лодку вперёд.В

— Какой будет последний ингредиент? — с большими от страза глазами Адамответ странно на старика, понимал, что не хочет слышать ответ, но должен.

— Твоё бренное тело, — сказал он. — Если хочешь спастись, тебе нужно идти к белому магу. Он единственный, кто сможет помочь тебе. Он обладает властью и почётом. Он сможет заступиться за тебя перед императором. А откупиться ты можешь книгой, которую украл.

— Белый маг? — переспросил Адам.

— Да. Я знаю, что он существует. Он живёт на севере, в горах. Если ты доберёшься до него — он поможет.ись Но знай, что твоя ведьма, будет пытаться тебя убить или загнать в ловушку.

Адам смотрел на Корнелиуса, чувствуя, как внутри зарождается новая надежда.

— Ты думаешь, я смогу?

Корнелиус усмехнулся.

—Хочешь жить, придётся, — сказал он.

Адам смотрел на воду, погрузившись в свои мысли.

Глава 6

Прошёл ещё месяц.

Адам работал, рыбачил, тренировался. Он научился чувствовать воду, научился ждать, научился терпению. Но внутри него зрело сомнение, которое он не мог заглушить.

Слова Корнелиуса не выходили из головы. Ты — ведьмак. Ты рождён в Ведьмин день. У тебя внутри есть магия.

Адам не хотел верить. Он пытался убедить себя, что старик ошибся. Что это просто совпадение. Что он — обычный человек, который оказался в неправильном месте в неправильное время.

Но по ночам, когда он оставался один, он чувствовал это. Что-то внутри него. Тёплое, живое, пульсирующее в такт его сердцу. Он пытался не замечать этого. Он пытался убедить себя, что это просто страх. Или нервы.

Но он знал правду. Он просто не хотел признаваться в этом самому себе.

В ту ночь ему приснился сон.

Он стоял на берегу реки — той самой, где они встретились с Арианой много лет назад. Вода была спокойной и тёмной, как зеркало, в котором отражались звёзды. Он смотрел на противоположный берег и ждал. Он не знал, кого ждёт. Но ждал.

И она пришла.

Ариана появилась из тумана, как видение. Она была такой же, как в их последнюю встречу — рыжие волосы с чёрной прядью, голубые глаза, дерзкая улыбка. Но в ней было что-то другое. Что-то призрачное. Она светилась изнутри бледным зелёным светом, и Адам понял, что это не она. Это её отражение. Её душа. Запертая в изумруде.

— Ты так долго, — сказала она, и голос её был тихим, почти умоляющим. — Я ждала тебя, Адам. Я всё это время ждала.

Она не переходила реку. Она стояла на том берегу и смотрела на него с тоской.

— Я не знаю, что делать, — признался он. — Я не знаю, как тебя спасти.

— Ты знаешь, — сказала она. — Ты всегда знал. Тебе нужно идти к белому магу. Он поможет.

— А если он откажется? Если он не захочет помогать преступнику?

— Ты не преступник, — сказала она. — Ты — жертва. Ты сделал это ради меня. И он поймёт. Я знаю.

Адам смотрел на неё. Внутри него бушевали сомнения. Он хотел верить ей. Он хотел, чтобы всё было так, как она говорит.

— Ты не врёшь мне? — спросил он.

Ариана моргнула. Её лицо на мгновение изменилось — тень пробежала по нему, как облако по солнцу. Но она быстро взяла себя в руки.

— Я никогда не врала тебе, — сказала она, и голос её стал мягче. — Я люблю тебя, Адам. Я всегда любила тебя. Помнишь, как мы бегали по лесу? Как ты украл для меня яблоки? Как ты брал вину на себя? Ты делал это не потому, что я просила. Ты делал это потому, что любил меня.

— Но ты просила, — сказал он. — Ты всегда просила.

— Потому что я боялась, — сказала она. — Я боялась, что если скажу правду, ты уйдёшь. Я боялась потерять тебя. Но теперь я понимаю, что была неправа. Я должна была довериться тебе.

Адам чувствовал, как его сердце разрывается между желанием верить и голосом разума, который шептал: Она врёт. Она всегда врала.

— Если ты любишь меня, — сказал он, — скажи мне правду. Ты хотела использовать меня? Ты знала, что я ведьмак?

Ариана замерла. В её глазах мелькнула паника. И в этот момент Адам увидел ту самую тень, которую прятала её улыбка.

— Ты — ведьмак, — сказала она медленно. — Да, я знала. Но это не значит, что я хотела использовать тебя. Я хотела быть с тобой. Я хотела, чтобы мы были вместе. Навсегда.

Адам отшатнулся. Внутри него всё оборвалось.

— Навсегда? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

— Я не могу сказать тебе больше, — быстро сказала она. — Но поверь мне, Адам. Я не хочу причинить тебе боль. Я хочу только одного — чтобы ты был рядом.

— Ты врёшь, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты врёшь.

Она побледнела. Её лицо стало прозрачным, как у призрака.

— Адам, пожалуйста...

Но он уже проснулся.

Он сидел на своей кровати, тяжело дыша. Изумруд, лежащий на столе, тускло мерцал в лунном свете. Адам смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается холодная злость.

Она врёт, — подумал он. — Она всегда врала.

И впервые за долгое время он позволил себе признать это.

На следующее утро Адам пошёл на площадь. Ему нужно было отвлечься. Нужно было забыть о сне, о голосе Арианы, о том, что она сказала.

Компания уже была в сборе. Финн сидел на скамейке, точил нож, и улыбался, увидев Адама.

— А, наш рыбак! — крикнул он. — Как дела?

— Нормально, — сказал Адам, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Мы тут решили устроить небольшой турнир, — сказал Финн. — Рукопашный бой. Проверим, чему ты научился за последние месяцы.

Адам колебался. Он не был уверен, что хочет драться. Но внутри него жила злость, которую нужно было выплеснуть.

— Давай, — сказал он.

Первый поединок был лёгким. Против него вышел парень по имени Томас — высокий, но неуклюжий. Адам легко обошёл его защиту, сделал подсечку, и Томас рухнул на землю.

— Неплохо, — усмехнулся Финн. — Следующий.

Вторым был здоровяк по имени Бруно. Он был медленным, но сильным. Адаму пришлось уклоняться, кружить, выжидать. Он вспомнил уроки Корнелиуса: Смотри. Чувствуй. Жди. И когда Бруно замахнулся слишком широко, Адам нырнул под руку и ударил в корпус. Бруно охнул и осел.

— Два из двух! — крикнул кто-то из толпы.

Третий поединок был напряжённым. Противник был быстрым и опытным, и Адам чувствовал, как его силы иссякают. Но он держался. Он уклонялся, блокировал, ждал момента. И когда момент настал, он нанёс точный удар, опрокинувший противника.

— Три из трёх! — закричала Элла. — Адам, ты просто зверь!

Но Финн усмехнулся, встал и отбросил нож в сторону.

— Теперь я, — сказал он.

Адам смотрел на него, чувствуя, как страх и адреналин смешиваются в крови.

— Ты устал, — сказал Адам. — Это нечестно.

— Нечестно? — усмехнулся Финн. — Жизнь нечестна.

Он сделал шаг вперёд и ударил. Адам едва успел уклониться. Финн был быстрее, сильнее, опытнее. Он двигался как кошка, предугадывая каждое движение Адама.

— Ты хорош, — сказал Финн, уклоняясь от его удара. — Но недостаточно хорош.

Он сделал резкий выпад, схватил Адама за руку и бросил на землю. Адам упал на спину и почувствовал, как земля ударяет в лопатки. Финн навис над ним, улыбаясь.

— Вставай, — сказал он. — Ты ещё не умер.

Адам встал. Он был разбит, устал, но внутри него горела злость. Он не хотел проигрывать.

— Сдавайся, — сказал Финн. — Никто не осудит.

Адам смотрел на него и думал о Ариане. О том, как она лгала ему. О том, как она пыталась управлять им. О том, что он должен идти дальше, даже если боится.

— Нет, — сказал он. — Я не сдамся.

Он бросился вперёд, и в этот момент Финн моргнул — просто на мгновение. Этого было достаточно. Адам ударил его в плечо, потом в бок, потом сделал подсечку. Финн потерял равновесие и рухнул на землю.

Толпа замерла. Тишина длилась секунду. Потом кто-то засмеялся, потом ещё кто-то, и вскоре вся компания хохотала.

— Ну ты и… — Финн поднялся, отряхиваясь. — Ты меня удивил, рыбак.

Адам улыбнулся, хотя дышал тяжело.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — усмехнулся Финн. — Я был слишком самоуверен. Но в следующий раз я не буду давать тебе шанса.

Они сели на скамейку, и Финн похлопал его по плечу.

— Ты хорош, — сказал он. — Но тебе нужно ещё много тренироваться, если ты хочешь выжить за барьером.

Адам замер. Он не говорил никому о своих планах.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

Финн усмехнулся и подмигнул.

— Я знаю всё, что происходит в этом городе, — сказал он. — И я знаю, что ты не останешься здесь. Ты ищешь что-то. Я не знаю, что это. Но я знаю, что ты уйдёшь.

Адам смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

В ту ночь он не спал.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Рядом на столе лежали книга ведьм и изумруд. Адам смотрел на них и думал о том, что сказал Корнелиус. И о том, что сказала Ариана. И о том, что он чувствовал сам.

Он знал, что должен идти. Должен найти белого мага. Должен собрать компоненты. Должен спасти Ариану — даже если она лгала ему. Потому что обещание есть обещание.

Но он боялся. Он боялся, что не выживет. Боялся, что его поймают. Боялся, что он недостаточно силён.

Ты рождён в Ведьмин день, — звучал в голове голос Корнелиуса. — У тебя внутри есть магия. Ты сильнее, чем думаешь.

Адам закрыл глаза. Он вспомнил свой сон — Ариану, которая стояла на том берегу и звала его. И в этот момент он понял, что не может оставаться в этом городе вечно. Он должен идти.

Он встал и подошёл к столу. Взял изумруд — он был холодным и тяжёлым в его ладони. Взял книгу — она казалась ещё более древней и таинственной.

— Я ухожу, — сказал он тихо. — Я найду белого мага. Я спасу тебя. Даже если ты не заслуживаешь этого.

Он не знал, слышит ли она его. Но он знал, что должен это сказать.И начал собирать вещи.

Адам проснулся затемно.

За окном ещё было темно, только первые серые лучи занимающегося рассвета пробивались сквозь тучи. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри него смешались страх, решимость, тревога и что-то похожее на предвкушение.

Сегодня я ухожу, — подумал он. — Сегодня я покидаю этот город.

Он медленно сел и оглядел свою комнату. Маленькую, тесную, но ставшую почти родной. Стол, на котором лежали книга ведьм и изумруд. Кровать, где он провёл столько бессонных ночей. Окно, из которого он смотрел на реку и пристань, где работал с Корнелиусом.

Он не знал, увидит ли это снова.

Адам встал, умылся холодной водой из кувшина и начал собираться. Всё, что у него было, помещалось в один старый рюкзак из грубой кожи, который ему дал Корнелиус. Он уложил смену одежды, немного денег, которые заработал за месяцы работы, и книгу ведьм, которую завернул в плотную ткань. Изумруд он повесил на шею, спрятав под рубашку. Он чувствовал его холод на коже — и тепло, которое от него исходило.

— Я ухожу, — прошептал он, касаясь ожерелья. — Ты слышишь меня? Я иду спасать тебя.

Изумруд молчал. Но Адаму показалось, что он стал чуточку теплее.

Утро было хмурым, но сухим.

Адам вышел из дома и направился к пристани. Он хотел попрощаться с Корнелиусом. Старик уже был там — сидел в своей лодке, чинил сеть и смотрел на воду. Увидев Адама, он кивнул, будто ждал его.

— Значит, сегодня, — сказал Корнелиус, даже не спрашивая.

— Сегодня, — кивнул Адам.

— Я так и думал, — старик отложил сеть и посмотрел на него. — Ты похож на человека, который принял решение. Это видно по глазам.

Он полез в ящик, стоящий в лодке, и достал небольшой сверток из плотной ткани.

— Возьми, — сказал он. — Это сушёная рыба и водоросли. Не много, но на первые дни хватит. Там ещё есть спички, если понадобится развести костёр.

Адам взял сверток и спрятал его в рюкзак. Он чувствовал, как внутри поднимается ком — слова застревали в горле.

— Спасибо, — выдавил он.

— Не благодари, — Корнелиус усмехнулся. — Рыбу ловил ты. Водоросли — тоже. Я просто сложил это в одно место.

Он замолчал, потом поднял глаза и посмотрел на Адама серьёзно.

— Слушай меня, мальчик, — сказал он. — Ты ведьмак. Ты сильнее, чем думаешь. Но ты не всесилен. Будь осторожен. Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется добрым. И помни: за барьером ты — добыча. Не позволяй им поймать тебя.

— Я запомню, — сказал Адам.

Корнелиус кивнул и протянул ему руку. Адам сжал её — крепко, по-мужски.

— Возвращайся, — сказал старик. — Здесь всегда найдётся место для тебя.

— Я вернусь, — пообещал Адам.

Он развернулся и пошёл прочь. Спина его горела от взгляда Корнелиуса, но он не оглядывался.

Он шёл через город. Улицы были пустынными — только редкие торговцы открывали свои лавки, и уличные собаки дремали у порогов. Но вдруг кто-то окликнул его.

— Эй, рыбак!

Адам обернулся. Из дверей пекарни вышла женщина с добрым лицом и седыми волосами — Матушка Грета. Она часто угощала его тёплым хлебом, когда он помогал ей нести мешки с мукой.

— Я слышала, ты уходишь, — сказала она, подходя ближе. — Это правда?

— Правда, — кивнул Адам.

Она покачала головой и сунула ему в руки небольшой узелок.

— Возьми, — сказала она. — Хлеб. И пирожки с капустой. Дорога долгая, а ты худой, как щепка.

— Спасибо, — улыбнулся Адам.

Она перекрестила его и тихо сказала:

— Возвращайся живым, мальчик. Хорошие люди здесь редкость.

Адам кивнул и пошёл дальше.

Через несколько шагов его остановил старый кузнец. Мужчина, молчаливый и суровый, которого все звали просто Кузнецом. Он ничего не сказал, просто подошёл, сунул в руки Адама небольшой нож в кожаных ножнах и ушёл обратно в свою кузницу.

Адам посмотрел на нож. Лезвие было недлинным, но острым, рукоять — удобной. Он прикрепил его к поясу и почувствовал себя чуть увереннее.

— Спасибо, — сказал он в спину кузнецу.

Ответа не последовало.

Дальше его догнала Элла. Она была тяжело дышала, будто бежала за ним.

— Адам! — крикнула она. — Ты уходишь!

— Ухожу, — сказал он.

Она подошла ближе, порылась в кармане и достала крошечный камень на тонкой верёвке.

— Это оберег, — сказала она. — Я носила его, когда была маленькой. Он от сглаза. И от плохих снов. Возьми. Он пригодится.

— Но это твоё, — сказал Адам.

— Теперь твоё, — твёрдо сказала она. — Просто носи. Не снимай.

Адам надел оберег на шею и улыбнулся.

— Спасибо, Элла.

Она обняла его крепко, потом отстранилась и шмыгнула носом.

— Если выживешь — возвращайся. Я угощу тебя элем.

— Договорились, — усмехнулся Адам.

Она убежала, и Адам пошёл дальше.

На площади у фонтана ждал Финн.

Он стоял, прислонившись к старой колонне, и смотрел на Адама с лёгкой усмешкой.

— Думал, уйдёшь без прощания? — спросил он.

— Думал, ты спишь, — ответил Адам.

— Я никогда не сплю на рассвете, — усмехнулся Финн. — Это лучшее время для того, чтобы подумать.

Он подошёл ближе и протянул руку. В ней была маленькая кожаная фляга, перевязанная верёвкой.

— Держи, — сказал Финн. — Вода. И немного эля. Если станет совсем худо — глотни. Но не слишком много. Он крепкий.

Адам взял флягу и спрятал в рюкзак.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — Финн хлопнул его по плечу. — Ты хороший парень, рыбак. Я видел, как ты дерёшься. Ты сильный. Ты умный. Ты сможешь.

— Ты думаешь? — спросил Адам.

— Я не думаю, — Финн усмехнулся. — Я знаю.

Он посмотрел на Адама серьёзно и добавил тихо:

— Только помни, что за барьером ты один. И не позволяй никому управлять тобой. Ты — хозяин своей судьбы. Даже если кажется, что весь мир против тебя.

Адам кивнул и протянул руку. Финн сжал её крепко.

— Возвращайся, — сказал он. — Мы тут заскучаем без тебя.

— Я вернусь, — сказал Адам. — Обещаю.

Финн отпустил его руку и сделал шаг назад. Адам посмотрел на площадь, на знакомые лица, на город, который стал ему домом.

Я вернусь, — повторил он про себя.

И пошёл к воротам.

Невидимая стена.

Адам стоял перед ней и смотрел на горизонт. Он знал, что она здесь — он чувствовал её кожей. Холодную, зыбкую, как граница между мирами.

Он поднял руку и провёл пальцами по воздуху. Пальцы встретили сопротивление — невидимое, но упругое. Как будто он коснулся поверхности воды.

— Я ухожу, — сказал он тихо.

Он сделал шаг вперёд.

Когда он переступил границу, он почувствовал, как мир изменился. Воздух стал другим — прохладнее, свежее. Ветер коснулся его лица и принёс запах леса. Трава под ногами зашелестела, и где-то вдалеке запела птица.

Адам остановился и посмотрел на свою руку. Метка, которая была невидимой в городе, начала проявляться — бледная, но узнаваемая. Она не жгла, не болела. Она просто была там. Напоминание о том, что он — преступник.

— Всё правильно, — сказал он вслух. — Я не должен забывать, кто я.

Он поправил рюкзак, коснулся изумруда под рубашкой и сделал шаг вперёд.

Трава зашелестела под ногами, и ветер, пахнущий соснами и влажной землёй, ударил в лицо. Адам шёл по едва заметной тропе, уводящей от города в сторону леса. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от странного ощущения, будто он разрывает невидимую паутину, которая держала его в Эрлендоре все эти месяцы. Сердце колотилось где-то в горле, но он не останавливался.

Метка на запястье тускло мерцала под рукавом — не жгла, но напоминала о себе лёгким покалыванием. Адам шёл, пока дорога не поднялась на небольшой холм. Там он остановился и, поддавшись внезапному порыву, обернулся.

Эрлендор лежал перед ним как на ладони: серые стены, острые крыши, дымок над пекарней Матушки Греты. Город казался спокойным и далёким, почти игрушечным. Адам перевёл взгляд на стену, туда, где была главная башня.

И увидел его.

Корнелиус стоял на самой верхней площадке башни, опершись о каменный парапет. В сером утреннем свете его фигура казалась тонкой и чёрной, как высохшее дерево. Адам не сразу понял, что старик смотрит прямо на него.

— Прощай, — прошептал Адам, хотя знал, что тот не услышит.

Корнелиус поднял правую руку — медленно, торжественно, словно прощаясь с кем-то, кто уходит навсегда. Адам поднял руку в ответ, чувствуя, как горло сдавливает ком. Он хотел крикнуть что-то, но не нашёл слов.

А потом он заметил.

Корнелиус не просто махал. Его пальцы сложились в странный, неестественный жест, а в воздухе вокруг них начали вспыхивать бледные золотистые искры. Старик чертил ладонью дугу, за ней другую, и из этих линий рождался знак — изогнутый, сложный, похожий на распустившийся цветок или на запертый замок. Секунда — и символ вспыхнул ярче солнца, а затем сжался до точки и исчез в камне стены, оставив на миг дрожащий воздух.

Адам почувствовал это кожей: воздух за его спиной сгустился, стал плотным и тягучим, как студень. Невидимая стена, отделявшая Эрлендор от внешнего мира, стала чуть толще, чуть надёжнее. Он понял, что Корнелиус запечатал проход. Не для того, чтобы запереть его — чтобы никто не смог последовать за ним.

— Ты… — выдохнул Адам, но слова застряли в горле.

Корнелиус уже опустил руку. Он стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел вдаль, уже не на Адама, а куда-то за горизонт. Ветер шевелил его седые волосы, и он казался чем-то большим, чем старым рыбаком. Хранителем. Стражем, который знал гораздо больше, чем когда-либо показывал.

Адам стоял на холме, сжимая в руке изумруд, и смотрел, как фигура Корнелиуса медленно тает в утренней дымке. Он хотел развернуться и побежать обратно, задать сотню вопросов: кто он на самом деле, почему он ведьмак, что ещё он знает о ритуале? Но ноги не слушались. Или, может быть, слушались, но вели вперёд, прочь от города, прочь от единственного места, где он был в безопасности.