Истории Осколков

Начало очередной истории

Она поняла, что её снова перенесли в иной мир из-за легких, но очень специфичных ощущений в теле. Кожа казалась неправильной. Словно одежда, которая пошита не по фигуре, но по нужному размеру. Это было бы трудно описать тому, кто ни разу не переносил свою душу из одного тела в другое. Ближе всего, хотя, были бы те истории о трансгендерности. Это даже не было похоже на скачок роста или резкое изменение веса. Просто, не комфортно в собственном теле.

- Итак, это произошло снова, - она не слышала собственного голоса, а значит, в этот раз, нейронные связи нового тела были либо слишком повреждены, либо просто отличались от тех, что были привычными в прошлом теле.

Она открыла глаза и посмотрела на угадывающуюся каменную кладку сквозь металлические прутья. После этого обоняние уловило запахи несвежих тел, спертого воздуха и канализации. Слезящиеся глаза переместили фокус на факел, закрепленный на стене напротив стыка камер, так чтобы равномерно освящать проход и оставлять непроглядную тьму в углах.

Следующим вернулось осязание, её тело сидело на жесткой поверхности, прислонившись спиной к холодному камню. На ногах были тяжелые весы, её руки были заперты в наручниках, и цепь отягощала шею. Скорее всего это было бы стандартное крепление ошейник - цепь - наручники, и кандалы на ногах.

- Ха, - слуха еще не было, когда голова ударилась о стенку позади.

Одиночная камера, с набором удобств под средневековый карцер.

В этом мире она вряд ли надолго задержится.

Она чувствовала, как зудят раны на этом теле, заживая сами по себе.

Один из других Осколков, с которым она общалась несколько жизней назад, назвал это милосердием. Другой, в той же беседе, назвал это подарком. Мерцание исцеляло тела, в которые переносило их. Вылечивались хронические, генетические, физические и иные боли и болезни. Они обладали совершенным здоровьем, чистым генокодом и совершенной памятью.

Из её ушей потекла жидкость, глаза заслезились и в горле жутко засвербело. Когда её руки потянулись к ошейнику, глаза поймали небольшой флакон - миллилитров на пятнадцать, не больше. Это заставило руки опустится, а голову склонится к коленям.

- Какого черта, - она услышала шепот, хотя знала что с самого начала не прикладывала никаких усилий для того, чтобы быть тихой.

Итак, это тело было брошено в средневековую темницу и отравлено. Горящий факел наталкивал на мысль о том, что за телом кто-то придет. И ей придется выкручиваться из этого беспорядка.

***

Она проснулась от шагов. Кто-то спускался в эту темную дыру. Шаги были размеренными, устойчивыми и не создавали впечатление того, кто был знаком с лестницей или помещениями.

Значит, это был либо кто-то, кого здесь не должно быть, но обладал более высоким статусом или поддержкой, чем владелец этих нар, либо... Это был новый владелец, который решил изучить свои территории. Хотя, конечно, это всегда могла быть просто манера ходьбы тюремщика.

Флакон с остатками яда она отбросила в парашу перед сном. Стекло, однозначно, было разбито. Больше признаков того, что она умерла от яда не было. Конечно, если это тело выпивало в одиночестве, а не под наблюдением.

У неё не было сил встать с этой скамьи или сделать хоть что-то. Даже тот бросок стоил ей слишком дорого.

Это тело было отощавшим, обессилившим и прошедшим сначала через какие-то пытки или избиение, а затем приняло в себя Осколок.

Вряд ли она бы нарисовала приятную глазу картину для посетителя. В следах крови и испражнений, изможденная, с нечесаными волосами и съехавшая со скамьи, без сил даже для того, чтобы принять позу удобнее.

Шаги спустились по лестнице и остановились.

- Это тюрьма, миледи, - голос разнесся по коридору громким эхом.

Она могла только застонать от головной боли и окончательно повалится на пол. Впрочем, её мысли все еще метались внутри разрывающейся от боли головы.

Голос был мужской, не мальчишеский и не слишком старый. "Это тюрьма" - они не знали, что находится в конце лестницы. "Миледи", - говоривший либо член эскорта какой-то аристократки, либо нанят для выполнения поручений женщиной, обладающей комбинацией из положения, денег, опыта и навыков.

В купе с походкой это оставляло только один вариант. Тот кто отравил это тело - не является тем, кто сейчас владеет помещением. Хотя...

- Сор, что там? - второй голос был женским и сопровождался перестуком каблуков по лестнице.

Может быть остатки мерцания защищали её от новой мигрени, может она адаптировалась к голосам, может это тело слишком устало - но боли не было.

Женщина, на каблуках, но без шелеста юбок. Она отреагировала слишком экспрессивно для того, кто мог бы быть проверяющим. Или же в этом доме слишком много неприятных сюрпризов и она беспокоится за своего работника.

- Нет, не спускайтесь, миледи. Здесь остался кто-то живой.

Мужские шаги приближались к камере. Был слышен звук шороха от того, что кто-то вытащил факел из держателя.

Она смогла приподнять голову и, задействовав упертость, волю и последние ресурсы, повернула голову к решетке.

Свет приближался.

Шаги были медленными и уверенными.

- Эрнст, подготовь целителей, - женский голос не разлетался по помещению также, как и мужской. Говорившая стояла на лестнице ближе к верху?

Она не слышала ответа от "Эрнст".

Свет постепенно становился ярче. Фигура несшая факел, держала его так, чтобы максимально осветить камеру.

Это было слишком резко. Свет ослепил её, выжег на сетчатке бледное пятно и начал еще один круг мигрени. В этот раз она тоже не старалась быть тихой.

- Миледи, пригласите лекарей, - "Сор", эскорт или наемник, кричал напротив её камеры, устанавливая факел в крепление на решетке.

Скрип отпираемой двери был последним, что выдержала её больная голова.

***

Она не ожидала, что очнется.

Объективно, исцеление после мерцания могло сделать действительно много, но только если у организма были ресурсы. Если ресурсов не было, то и исцеление ничего не стоило - поскольку высасывало остатки сил и энергии, тем самым только превращая будущий труп с побоями и внутренними травмами, в труп со здоровым организмом, но умершим от истощения.

Но, она очнулась.

Осязание, светочувствительность, слух и обоняние работали, не было боли от последствий мерцания и только истощение где-то на грани сознания.

- Ха, - она выдохнула и моргнула еще раз, прогоняя последние остатки сна, - есть здесь кто?

Её голос был хриплым и, она хотела проверить это снова, но он казался мужским. Этого ей только не хватало.

Мерцание никогда особенно не заботилось о поле, гендере или даже человечности хоста, в которого забрасывало своих жертв. Ему не было дела ни до возраста, ни до семейного положения, карьеры или статуса.

Единственное, что было неизменно в этой рулетке - тело должно было умереть, но еще не остыть. Только после того, как душа покинет тело, в него можно будет мерцать.

Это утешало. Они хотя бы никого, невольно, не убивали.

То, что на её голос никто не отозвался не было удивительным. Ночь заливала комнату темными тенями и, было очевидно, что это просто гостевая спальня. Не очень большая комната, с простой кроватью, уже её раскинутых рук, и теплым одеялом.

Было бы удивительно, если бы её из камеры в тюрьме переместили в хозяйскую спальню.

- Ну, - она распахнула одеяло и передернулась, - по крайней мере не оставили в камере.

В комнате не было видно зеркала, а на прикроватной тумбочке стоял графин с водой и пустой стакан.

Голос был однозначно мужским, вместе с нащупанным кадыком на горле, отсутствующей грудью и неудобством при сжатии бедер - она мерцала в парня.

Она протянула руку к графину и налила себе стакан воды. Истощение заставляло запястья ходить ходуном, пальцы дрожали и половина воды расплескалась по тумбочке и полу, но она выпила то, что смогла.

Подушка не было особенно мягкой, а одеяло слишком трудно было бы вернуть обратно.

- Ха, теперь я должна отзываться о себе как о парне, - выдох в середине фразы был непреднамеренным, - ну, это не потребует времени или гибкости.

Он уже давно преодолел порог отрицания, оставил позади порог расщепления, и только недавно перешагнул порог торга.

В эти дни он не хотел ничего забывать, не хотел разделять свою суть на осколки и прятаться от жизни. А потому организовал лабиринт разума, в уголках которого спрятал информацию, способную быть полезной, скрывал в центре сокровенные воспоминания, и растягивал ощущения смерти и пустоты вместо ловушек.

Ничего лишнего, ничего постороннего.

С его опытом вполне хватало собственных и ничуть не измененных воспоминаний об увиденных ужасах и пережитых кошмарах для того, чтобы сад разума был обманчиво приветлив, готовый раскрыть все секреты посторонним, и даже выпустить их из своих объятий.

Но это требовало изменений после каждого перерождения. Нужно было исправить сломанное, изменить конфигурацию согласно новому телу, схоронить неуместные инстинкты и позывы.

И раз уж его вытащили из темницы и приложили усилия для сохранения жизни, то им что-то от него нужно. Может быть, это один из тех миров, где от Осколков нужно многочисленное потомство, - в этот раз его тело мужское, а значит будет гораздо проще торговаться о своих возможностях. Может быть, им нужно что-то от истинной души этого тела, - здесь их будет ждать разочарование, он не имел доступа к разуму тела, поскольку сам процесс перестраивал организм на генетическом уровне, тем самым стирая воспоминания не только из мозга, но и из генов. Может быть, им ничего не нужно.

В любом случае, сторонний наблюдатель увидел бы только крепко спящего, изнеможенного мужчину, полуприкрытого одеялом и с мокрыми от воды простынями и ночной сорочкой. Его глаза быстро двигались за закрытыми веками, создавая впечатление человека, видящего сны.

Они бы не поняли, что новая душа тщательно изучает строение хоста и подстраивает свой мысленный ландшафт под заданные параметры.

История вторая

Пустота манила обещанием тишины и сна. Это было так просто - прекратить глупое подобие жизни и просто остаться в пустоте не-сотворенного, позволяя течению чуждых основ направлять усталое сознание. Затерятья среди равнодушных гигантов кошмара, касаться в легком приветствии Безымянных. Было так заманчиво - взять и ускользнуть, когда в первые моменты ясности она с бесконечной тоской тянулась к пустоте.

Жизни уже давно сливались для неё в одно пятно из привычных сценариев. Они утомляли настолько, что обычное мимолетное желание закончить это бодрствование раньше отведенного ей срока было нестерпимым. Но, что-то все еще держало её на этой тонкой грани между самоповредреждением и безразличием.

Она уже давно не обращала внимания на процесс восстановления организма, проваливалась в забытье когда оно заканчивалось и едва ли фиксировала чьи-то крики, руки и движение в пространстве.

Апатия, затягивающая её сознание в собственный провал, была гораздо сильнее любого инстинкта самосохранения или реакций клеток мозга на болевые сигналы нервов.

Её первый взгляд на новый мир подарил вид белого потолка, тонкой ширмы и звук кардиомонитора.

"Больница" - подумала она, - "только бы это был обычный индустриальный мир с одной расой без каких-то особых талантов. Только бы у её хоста не было какой-то запутанной семейной ситуации или скрытых талантов, пробужденных моим мерцанием."

Она бы умоляла, если бы верила, что это хоть чем-то поможет её положению.

В той самой, первой и изначальной, жизни она даже не дожила до совершеннолетия. Она была ребенком из мира открытого космоса и технологий, который ничего не знал, который едва осознал собственную смерть, а затем очнулся в теле взрослого мужчины с женой, двумя детьми и в мире, который она не узнавала. По сей день она не уверена, было ли это милосердием пустоты или её собственной ограниченностью - что у неё нет воспоминаний о дрейфе в пустоте после той - первой - смерти.

Вторая жизнь была к ней добра, - она понимает это спустя прожитые годы и переходы. Мария была прекрасной женщиной, которая была готова мирится с мужем, ставшим вместилищем детской души. Старший из детей - Анатоль - был добр к ребенку, который помнил мир с шаговой доступностью соседних планет и привыкшей к мышлению и обработке тысячи визуальных сообщений. Младшая - Елена - была терпима к истерикам и срывам.

Если бы это было не так, ей было бы трудно пройти через последующие переходы.

Но, по крайней мере, в самые грустные моменты жизни она могла вспомнить этих людей и надеяться, что их души или отражения ходят по тому же пространству, что и она. Это делало все терпимее.

К сожалению, предыдущие жизни одна за другой были полны драматизма. То, что в пересказах назовут приключениями и бесполезными секретами, того, что порождало ситуации, которых можно было бы избежать, если бы все участники просто перестали вести себя как дети без контроля импульсов и просчитывали бы положение. И ладно бы одна, или три, но не пять же раз подряд.

Пять переходов в хостов из миров с архетипичным злом и "квестами" без права на увиливание.

В этот раз она хотела бы не быть единственным человеком с логикой и трезвым взглядом, которого никто не слушает до тех пор, пока "случайности" не приводят к краху "квеста".

Она то спит, то просыпается и слушает писк мониторов. В её палату никто не приходит в моменты бодрствования, а в моменты сна не оставляют цветов, открыток или любых других передачек. Это дает надежду на тихую сиротскую жизнь без родственников. Впрочем, она не позволяет ей разгораться, это вполне может быть тот мир, где эти самые уродственники отравили или как-то иначе убили хоста.

А потом её будит открывающаяся дверь, - входит медсестра, которая замечает её состояние, и быстро выходит из палаты.

Врач появляется через несколько минут. Он не особенно высок, не особенно красив и не обладает какой-то аурой, - самый обычный врач, в самом обычном халате. Его голос - спокойный, внятный - описывает картину общего истощения крайней степени. Рассказывает о поразительном здоровье, несмотря на это, а потом выливает на неё ушат воды:

- С ребенком все тоже в порядке.

И видимо что-то меняется в её лице, потому что он тоже замолкает, а потом уточняет:

- Вы беременны, конец первого триместра. Двенадцатая неделя, если судить по анализам.

И это ломает лед безразличия.

На самом деле, она ни разу не выбирала иметь или не иметь ребенка. У её хостов либо уже были дети к моменту её вселения - и тогда она достаточно вкладывалась и заботилась о них (по большей части из ответственности и памяти о второй жизни, но всё же), либо какой-то ребенок был достаточно упрям, для того чтобы пробиться сквозь её отговорки и следовал за ней (обычно это было в мирах без четкого документооборота или регулировки детской смертности).

Она знает, как меняется тело хоста после мерцания. Она слышала от других Осколков о том, каковы последствия мерцания для детей. Но тут она в серой зоне - что происходит с ребенком, если он был в теле хоста во время мерцания? Переход укрепил и восстановил зародыш? Он разрушил его связь с юной душой? Он ослабил маленькую фасоль? Он укрепил душевную связь?

Одно дело волноваться о себе, совсем другое - осознавать что от твоих действий зависит кто-то еще, при этом даже не способный сделать осознанный выбор.

После врача к ней приходят местные органы правопорядка. Они задают вопросы об имени, документах, откуда и куда направлялась, помнит ли кто на неё напал.

- Я ничего не помню, - её рука чуть сжимается на простынях, - я ничего не помню, - и она плачет. Нельзя прожить столько, сколько она и не научится некоторым трюкам.

Снова появляются медсестры, заходит другой врач. Беседы, анализы, снимки, - стандартная больничная ерунда, которая ставит диагноз в анамнез. Она слышит "диссоциативная амнезия", "диссоциативная фуга" и продолжает дышать.

Если это будет один из тех миров, где все эффектно взрывается, то ей нужны ресурсы. Если это один из тех миров, где все имеет второе дно и тройной смысл, то ей нужны знания. Если это мир, похожий на тот где она проснулась в первый раз - то ей нужно спокойствие.

Осколок на Темном Пути

Мерцание в ребенка не было редкостью. Детская смертность - факт, который следует принять, и инцидент, который одинаков для каждого измерения.

Его пол тоже не был проблемой. Как говорят, перед смертью все равны.

Но вот то, что душа ребенка не ушла на перерождение после смерти мозга, было особенностью сеттинга.

Откровенно говоря, если бы это был взрослый, то он бы отправил его дальше, в местное посмертие. Но это был маленький мальчик, которого вряд ли кто вспомнит. И он даже не знал имени, по которому назвал бы звезду.

Тихими уговорами душа ребенка вернулась в изначальное пространство. Им нужно было потеснится и определенным образом реорганизовать внутреннюю гармонию для того чтобы не слиться и не уничтожить хрупкое тело хоста, но у него за плечами был опыт изначальной жизни, когда души были больше, чем хрупкая оболочка. И несколько переходов в пространстве не-сотворенного, для того чтобы понять и принять новые знания.

Хотя он не был богом или даже местным духом, который смог бы сделать все изящнее за счет знания реалий, у него все еще хватило навыков для того, чтобы привязать детскую душу к источнику светлой энергии в детском теле. Он настроил движение силы душ в зависимость от лунных фаз, изменил некоторые особенности восприятия и, завершив работу, заснул в глубине детской сути.

В небе сияла полная луна.

*

Вэй Ин любит полнолуния: в эти дни ему легче всего думается, дышится и нет странного ощущения чужого присутствия в его голове.

Он знает, что Курганы что-то забрали у него в детстве. Он знает, что в нем живет что-то чужое и гораздо более могущественное, чем даже дядя Цзян или шифу Лан. Это что-то очень хитрое и могущественное, способное спрятаться и от ритуалов Цзян, и от артефактов и водопадов очищения Лан.

Вот только когда горит Пристань Лотоса, на небе только тонкий серп угасающей луны. И не он смотрит на зарево пожара главного дома, а тот, второй, который ловким движением запястья обездвиживает мадам Юй к связанному Цзян Чену. Отвязывает от пристани лодку и забрасывает внутрь небольшой мешочек, который до этого был привязан к поясу. Другой, быстрым шагом направляется к звукам битвы и раздает мешочки цянькун всем младшим ученикам, которых встречает по пути, и говорит им куда и как бежать. Он отпускает лодки в свободное плавание и волной ци отгоняет от берега, передает каждому встречному ученику другие мешочки со свитками, припасами и сменой одежды, а потом приказывает прыгать в воду и притворятся трупами. Дух из Илина разбрасывает везде печати и активирует спрятанные ловушки, запирает библиотеку и прячет её за печатями целостности.

Вэй Ин может только наблюдать за этим. Он может только не мешать духу, который намерен спасти его единственный дом.

И у него это получается. Дух из Илина использует неизвестные талисманы для защиты других членов Цзян, лужи из воды и крови как проемы во тьму Курганов. И, постепенно, все больше Вэнь решают его если не убить, то поставить на колени.

*

Трудно не замечать цикличные смены в характере того, с кем живешь не первый год. В какой-то степени все приняли это за последствия трудного детства, вместе с боязнью собак и легкой поступью. Чем ближе было новолуние, тем спокойнее становился его характер, словно кто-то накидывал на Вэй Усяна тонкое полотно сдержанности и осторожности. И раз перед вступлением в секту его провели через все мыслимые проверки и ничего не нашли, то никто не считал такое поведение симптомом угрозы, это было простой причудой характера.

Мадам Юй, в глубине души, отдавала предпочтение именно "новолунному" Вэй Усяню. Тот был спокойным, сдержанным парнем, который знал свое место и довольно часто принижал себя ради её сына. На фоне такого брата, Цзян Чэн мог сиять, словно знаменитые молнии Юй. Какая мать была бы этому не рада?

А потом Пристань Лотоса полыхала огнем Вэнь и тихий, новолунный, Вэй Усянь ударил её в спину, так, что она и не заметила. Глаза ребенка в отблесках горящих зданий казались темными провалами, а кожа - трупно-белой. Его волосы не развевались под порывами ветра, но это не делало образ менее потусторонним.

На краткий миг она испугалась такого Вэй Усяня. Но потом лодка пришла в движение и её охватила ярость.

Как посмел этот ребенок решить, что его жизнь стоит меньше чем её? Как он сумел обездвижить её и лишить возможности защитить собственный дом?

Не будь она скована незнакомым талисманом, то точно бы зажгла Цзыдянь и отхлестала бы его.

Но лодка развернулась и направилась в выше по течению. Ни она, ни Цзян Чэн не могли снять с себя талисманы, и все что им оставалось - это смотреть на отблески пламени в глади реки.

Лодка причалила около одной из беседок выше по течению, чем Пристань Лотоса. По весне на этом участке реки часто собирались гули, так что орден Юньмэн Цзян давно оборудовал тут небольшую пристань, построил дом для отдыха после ночной охоты и сохранил некоторое количество припасов.

В сумке, которую кинул Вэй Усянь на дно лодки, была еда, его собственная одежда, заготовки для талисманов и несколько уже готовых, сумки цянькунь с деньгами, свитками и лекарствами, все это было очень четко организовано.

Цзян Фэнмянь прибыл вместе с мечами и другими членами ордена, стоило солнцу на половину подняться над горизонтом. К тому моменту как рассвело около домика уже собралось около половины выживших ордена. Уцелевшие целители лечили раненых, младшие ученики спали вповалку внутри домика или на корабле, а старшие несли вахту.

Цзян Чэн рвался вернуться на пирс ради брата, Юй Цзыюань жаждала боя в глубине души, но сдерживала собственного сына. Шансов выжить у Вэй Усяня практически не было.

*

Зарево горящей пристани, дым от тлеющих остов, тонкий серп луны на бледном небе с перистыми облаками, скрывающими тонкую нить восходящего солнца. Вэй Илин заходится кашлем, когда выбирается на берег из темных вод.

Он проверяет золотое ядро хоста в поисках любых изменений, а потом выдыхает - ядра нет и тонкая нить к душе ребенка с каждым мгновением все более хрупка.

На самом деле, сейчас он вполне мог бы просто махнуть рукой и отправить парня на перерождения. Но они были друзьями в его понимании, и пусть вкус на мужчин у парня был странным, но это не могло быть причиной для равнодушия.

Ребенок мог придумать способ как рассказать взрослым о поселенце, он мог попытаться сам изгнать его из тела хоста. Он имел полное право на то, чтобы что-то требовать или шантажировать, как изначальный владелец тела - вместо этого он вел с ним косвенные беседы и пытался что-то понять.

Вэй Илин с трудом встает и выбирается из илистого берега на более устойчивую почву. Ему нужно не так уж и много для простого ловца душ, тонкая нить, два проволочных кольца, несколько подвесок - вещи, которые он привык носить с собой. Дело не терпит отлагательств, так что артефакт не очень силен или красив, но душа молодого человека сама устремляется в ловушку. И только запечатав хрупкую конструкцию в мешочке цянькунь, он выдыхает.

Пожар все еще горит. Неизвестно, сколько спаслось учеников, и уцелела ли библиотека, жив ли Цзян Чен, мадам Юй и как поступил Цзян Фенмянь, когда увидел зарево огня. Предупредили ли его уплывшие ученики или он встретил в дороге другой отряд Вэнь?

Он не думает, что сможет уклониться от этой войны. У него мало мирских привязанностей, но он ценил Пристань Лотоса. Ему нравился шелест речных волн, тихое покачивание лодок, обманчиво черная вода, в которой не скрывалось ничего опаснее морских гулей, которых было просто и весело ловить голыми руками.

Прошлая жизнь была не такой счастливой, беззаботной и размеренной. Позапрошлая жизнь была о выживании в мире, который сам себя уничтожал.

Ему очень нравилась эта итерация.

Но он не был Вэй Ин. И за все эти годы он никогда не пытался им быть. Да, на некоторые новолуния он изменял характеру ребенка, просыпаясь и желая что-то попробовать, но по большей части, просто спал в глубине сути, позволяя внешним событиям быть фоновым звучанием.

И сейчас он тем более не хотел красть имя ребенка. Тем более, что его душа все еще была в этом мире.

*

Вэнь Цин пришла в себя резко. Она была на жесткой лежанке, одетая, без связанных веревками конечностей, но со следами оных.

- Пришла в себя? - голос был знаком. Вэй Усянь говорил таким же тембром, с теми же ударениями, но что-то не совпадало.

- Что тебе нужно? - у этого человека было лицо Вэй Усяня, его голос, но не его манеры.

Воспитанник Цзян никогда бы не сидел в такой позе за столом, не держал бы так пиалу, и не смотрел бы такими темными провалами глаз. Какой-то демон влез в кожу Вэй Усяня и остался там.

Её меч, обвязанный тонкой лентой с бумажной печатью на узле, стоял у противоположной стены. У неё не было ни ци, ни бумажных печатей. Она ничего не могла сделать для того, чей брат когда-то подарил ей шпильку.

- Мне нужно не так уж и много, - демон растягивает чужие губы в незнакомой улыбке, - только твои несравненные таланты в области врачевания.

Вэнь Цин садится на кровати и пытается острыми ногтями разорвать кожу рук.

- Ц-ц-ц, - демон качает головой, и она не может пошевелиться, - никаких печатей из крови, юная леди.

У Вэнь Цин есть силы только для того чтобы согласно моргнуть.

- Вот и славно, - она снова контролирует свое тело, - предлагаю тебе сделку, ты лечишь ребенка, на которого я укажу, а взамен весь твой клан потеряет интерес Вэнь Жоханя.

- Они должны быть здоровыми, живыми и свободомыслящими, - это первые условия, которые она выдвигает в ответ, и смотрит в чужие глаза на знакомом лице.

- Еще условия? - демон пьет вторую пиалу прозрачного напитка из кувшина.

- Я назову их после того, как увижу пациентов, - Вэнь Цин тянет время, для того чтобы максимально предусмотреть возможные ловушки.

- Хорошо, - демон улыбается совсем как Вэй Усянь, его глаза мерцают и на краткий миг ей кажется, что тот мальчишка все еще жив, все еще где-то под кожей. Но потом надежда гаснет, как краткий фитиль под легким ветерком

- Иди за мной, - он встает и легко подхватывает её меч, широкими шагами направляясь к двери.

Все, что может делать Вэнь Цин - идти следом так, словно её меч, просто вещь, которую она легко может передать другому. В соседней комнате, под невообразимым массивом, лежит недавно остывший труп молодой и чрезвычайно беременной девушки. Стены исписаны кровью, на потолке натянуты нити с бумажными талисманами, пол устлан тонкой тканью с линиями из чернил и вышивки.

- Девушка умерла во время нападения Вэнь, - демон пропускает безжизненные пряди между пальцами чужих рук, - у неё не было сил для того чтобы спасти себя и ребенка, так что её дух до последнего защищал нерожденное дитя. Впрочем, не то чтобы это имело смысл, - демон улыбается ей белыми зубами, и ци проходит через её духовные вены знакомым потоком, - Если ты нарушишь массив, то я буду пить жизни людей из твоего клана для того чтобы восстановить его.

Она не сглатывает, не моргает, не дрожит, когда ощущает его подавляющую мощь, но и не может остаться равнодушной, к угрозам.

- Чего ты хочешь? - она повторяет свой вопрос, осматривая труп.

- Видишь ли, я нашел их, когда тела еще не остыли, но души уже отправились в путь, - демон обходит кровать с другой стороны, приглашая её подойти и посмотреть.

Ткань на полу даже не мнется от их ходьбы.

- Теперь мне нужно чтобы ты вырезала нерожденное дитя из чрева матери и поддерживала его телесные функции, пока я буду заканчивать ритуал. А потом твой клан возьмет ребенка на свое попечение до тех пор, пока я не приду за ним.

Она знает, что демон улыбается чужими губами, когда говорит последние фразы, но не смотрит, вместо этого она изучает тело матери со слабо эластичной и едва теплой кожей, с не свернувшейся кровью внутри тела, со слабо бьющимся сердцем. А после осматривает комнату уже другими глазами.

Чрезвычайно мощный массив сохранения тела охватывает всю комнату. Сейчас, видя скрытые токи энергии, она может сказать, какую цель преследуют те или иные письмена, почему на полу ткань, зачем под потолком зависла тонкая ловушка из нитей и бусин. И она знает, что согласится, что будет держать хрупкое тело в своих огрубевших руках и стимулировать его к жизни, но всё же...

- Зачем тебе это?

- Давай скажем, что ты не первая, с кем я заключил сделку, - демон смотрит на странную паутину, подвешенную в центре комнаты, - твои условия?

- Жизни и здоровье Дафань Вэнь, - она не пытается это как-то конкретизировать.

Демон заинтересован в ребенке, которого он отдаст на их попечение, для него же лучше не вредить клану. И, если она права в своих предположениях о том, чья душа запуталась в тонких нитях, то все может быть не столь однозначно.

- Умница, - её меч ставится у стены, - если ребенок будет жив, тогда ты уйдешь отсюда самостоятельно.

*

Дафань Вэнь исчезает темной ночью. Каждый член боковой ветви просто растворяется в воздухе за одно биение сердца.

У этого нет свидетелей. Компания по аннигиляции солнца только набирает обороты и никто не обращает внимания на пропавших людей, из которых только двое способны управлять ци. А с течением времени все меньше людей могут вспомнить их имена или черты лица.

Дафань Вэнь приходит в себя внутри скромного поместья. По углам висит паутина, в пыли на полу остаются глубокие следы, но затхлый запах воздуха более чем терпим.

- Это старое поместье, - голос молодого человека разносится по пустому залу и гулко отражается от колонн, - здесь давно никто не живет. Бывший владелец был сиротой, умер и стал злым призраком, который потом преследовал всю свою семью. Успешно, должен заметить, - он сидит весьма фривольно, в не полностью запахнутой мантии, с бледной пиалой в тонких руках, - так что некому было претендовать на этот дом и я купил его. Поселок сам по себе малочисленный и я даже не уверен есть ли тут кто живой в эти дни.

- Где мы, - Вэнь Цин помогает встать беременной шимей.

- Недалеко от Шаньнаня, - демон в маске Вэй Усяня поправляет пеленку на ребенке, - если вы не будете высовываться, то вполне сможете спокойно жить. А если займетесь чисткой местной нечисти, то никто не будет против. В этом регионе мало сект.

- Надеюсь, - после короткого молчания продолжает демон, - вы не думали вернуться в Дафань как ни в чем не бывало и продолжить обычную жизнь?

- Спасибо, - первым кланяется Вэнь Нин, - мы понимаем.

- Хорошо, - демон встает, распрямляет мантию, и выкладывает несколько мешочков цянькунь, - это все, что у меня есть сейчас. Тут в основном вещи для детей, но есть и еда на первое время. Я вернусь, когда все закончится и заберу ребенка.

Демон растворяется в воздухе, оставляя последние слова отражаться гулким эхом в пустых залах.

*

На самом деле, он должен признать, что его изначальный мир, когда был таким же. Все эти разговоры о светлом и темном пути, пристрастие к формализму и совершенствованию. Но потом вознесшихся постепенно становилось больше чем живых, среди вознесшихся было все больше и больше тех, кто отрицал привязанность духовной формы к некогда смертному телу... И, в общем, этот мир и его порядки для него как хрупкая детская игрушка.

Точно также как он теряется в тех мирах, что другие Осколки называют индустриальными, в мирах вроде этих - процветает.

Так легко было бы отринуть смертную оболочку и снова принять форму бессмертной души. Но он пробовал это в другой жизни и это не принесло облегчения, лишь краткий миг покоя между скольжением в пустоте не-сотворенного. В этот раз он не желает подобной безмятежности, у него есть цели и временные рамки, после которых он попробует сам покинуть этот мир.

Поэтому он остается в телесной форме. Поэтому он надевает маску и бесформенные халаты для сокрытия личности. Поэтому он сражается абсолютно не так, как это бы делал Вэй Усянь.

Хотя, в те редкие мгновения, когда он видит кого-то из Цзян, то всегда приходит на помощь. Его фаворитизм не остается без внимания, но это лишь слухи без подтверждений.

После того как Вэнь Жохань падает мертвым, его халаты и маска также падают на землю, устланную пеплом. Словно он не был живым существом, а просто чрезвычайно сильный мертвый дух, жаждущий мести. Идею разогревают слухи, которые он распространяет здесь и там.

После этого мир движется дальше.

Он забирает ребенка от оставшихся Вэнь и отдает им те свитки из библиотеки их ордена, что сумел украсть. За неполные два года эти люди превратили запущенную деревушку в процветающее место и потеряли любое желание снова переезжать. Он узнает, что Вэнь Цин ценят в этих краях больше чем судью в ближайшем магистрате, а Вэнь Нин нашел тихую девушку с подходящим характером.

У ребенка в его руках глаза старше своего возраста. Он знает, что Вэй Учянь понимает больше, чем говорит. Он видит, как тот провожает глазами людей в белых мантиях и, когда приходит время, отправляет его в Облачные глубины без малейших сомнений.

Они оба смотрят друг на друга в Цайи и знают, что это их последняя встреча.

- Спасибо, - тихо говорит Вэй Усянь. Он не по годам умен и проницателен, в чем-то даже смирен в отличии от гордеца прошлого.

- Прости, - уверенно отвечает Вэй Илин. Он спокоен, как водная гладь Цайи, в которой когда-то обитало чудовище.

- Прощай, - они произносят одновременно.

Отражение Осколка. Чужими глазами

Та самая мягкая постель, тот же самый мир, который еще балансирует на грани коллапса, но имеет шансы избежать трагедии. И, мать, спокойно спящая на узком и старом диване.

Взгляд не может оторваться от неё, ноги не двигаются в её сторону. Они все еще в Бостоне, в квартире около железнодорожной линии, с узкими окнами, ржавой водой из крана и сыплющейся с потолка пылью.

Это просто кажется чем-то нереальным. Словно сон, который станет кошмаром в любой миг.

Мать открывает глаза резко и быстро садится на диване, сжимая в руках пистолет. Она смотрит на него секунду, а потом выпускает из рук оружие и преодолевает разделяющее их расстояние в метры, месяцы и года за краткий миг.

- Что случилось? - её голос немного хриплый ото сна, на лице след от подушки, легкая отечность на щеках, - Что тебе приснилось, Зэн?

- Кошмар, - голос чуть громче дыхания, - это был просто... - сил на то чтобы соврать не хватает. Голос срывается, слезы стекают по щекам неконтролируемым потоком.

Мать прижимает к себе детскую головку, позволяет использовать ночнушку как большой платок, и просто гладит по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, слегка царапая кожу головы. Этого давно никто не делал, с той самой катастрофы никто не касался ни волос, ни головы. И это почти забытое ощущение словно срывает последние шлюзы плотины.

В воспоминаниях она была сильной, словно атлант удерживающий на плечах весь мир, у неё были самые мягкие руки и самый успокаивающий голос. А потом оказалась свирепой, как те древние боги о которых она рассказывала, и такой же смертной, как и все люди в этом обреченном мире.

У них была драматичная предыстория... Старая семья, которая выдержала испытание коммунизмом и революцией, сохранившая свои традиции. Договорной брак матери с наследником не такой старой, но более богатой семьей. Младшая сестра, которая нарочно дала неправильный ключ от номера отеля и молодой человек, который договорился о веселой ночи без обязательств с незнакомкой из элитного эскорт-агентства.

Вот только все это стало ясно уже после того как случилась необратимое. Когда самой матери уже не было, когда в хрупких подростковых руках оказалась сила уничтожать города, а прецедент уже был создан.

Мать все еще прижимает его близко к своей груди. Поезд проезжает мимо и сотрясает маленькую квартирку, словно ребенок - погремушку. Вокруг нет ни завывания монстров, ни скрежета костей, ни запаха гари. Единственное, что закладывает нос - сопли, а не пепел и едкий дым.

Тонкая футболка почти рвется от прикладываемой силы, когда мать пытается отодвинуться и посмотреть на заплаканное лицо. Тогда она останавливается, и подхватывает его и переносит на диван, усаживая к себе на колени. Она одной рукой поддерживает спину, а другой шарит под подушкой и вытаскивает пульт от маленького телевизора.

В квартире звучит глупая реклама, какая-то утренняя передача о здоровом образе жизни, а детские руки не разжимаются.

Может быть, в этом мире есть и другие люди, которые проснулись в этот день и вспомнили то, что когда-то и где-то произошло. Может быть они строят гигантские планы и продумывают стратегии по защите мира.

Ребенок засыпает на ней через несколько рекламных пауз. Она гладит его лицо, вытирает дорожки слез и соплей, а потом откидывается на скрипящую спинку, опуская ладонь на дешевый пистолет.

*

Ча Со Ши родилась в середине мая тысяча девятисот восьмидесятого года. У неё был старший брат, а потом появилась младшая сестра. Она умерла в ночь с четырнадцатого февраля на пятнадцатое, после изнасилования и аллергической реакции на смесь бутирата и алкоголя.

Мерцание стерло любые доказательства этого. В теле Осколка не было следов ни насильственного полового акта, ни бутирата, ни алкоголя. Это не было её первым миром, так что она не устраивала истерики, когда очнулась, не пыталась качать права или как-то реагировать на то, что её нынешние родственники подставили тело хоста.

На самом деле, для неё же было лучше - разорвать отношения с теми, кто мог бы искал её ошибки в поведении. Очень редко когда был смысл пытаться узнать привычки хоста и подстраиваться под его характер, и это, определенно, была не та ситуация. Она собрала чемоданы, забрала документы и ушла, растворяясь на улицах сначала мегаполиса, а потом и страны.

Та, кто теперь откликался на имя Ча Со Ши сменила прическу под свой характер, изменила стиль одежды и поведения, поступила в институт на то направление, которое ей нравилось. Она жила так, как сама того хотела - как и каждый раз, стоит заметить - при этом прекрасно понимая, что в её нутре растет существо, которое выиграло в лотерею.

*

Ребенок не просыпается даже тогда, когда гудок поезда сотрясает стекла дома, но Ча Со Ши вскидывает голову, осматривается, а потом целует детские волосы.

Она - Осколок. И там где другие подумают, что у ребенка просто кошмар, стресс и прочая ерунда, она анализирует реакции и отметает варианты.

Первым уходит детская смертность и вселение другого Осколка. Туда же отправляется любое полное владение или одержимость. Следом отметаются варианты кражи души или обмена. В остатке не так уж и много вероятностей, но это все же больше, чем ей бы хотелось.

Этот мир казался самым обычным: индустриальным, без скрытых сообществ, без второго дна - а значит, она по неопытности что-то пропустила. Позволила отвести свое внимание от спрятанных секретов. Иначе ведь никак нельзя объяснить то, что в сознание её ребенка вмешался кто-то третий.

Она сжимает ребенка своих объятиях и напевает детскую колыбельную.

*

Ча Зэн просыпается под звуки тихого грудного гудения, когда его волосы перебирает мягкая рука.

История, которая теряется среди сотен похожих

Мир это опасное место. Зачастую, даже более опасное, чем пустота междумирья. Ведь что есть в пустоте? Не названные монстры, чей внешний вид не поддается осознанию или описанию, провалы, ведущие в миры, и пустота. Абсолютная, безграничная пустота, похожая на чистый лист, только и ожидающая капли чернил от писателя.

Среди Осколков ходят шутки о том, что те из них, кто проживет достаточно долго без привязи к одному миру, кто будет достаточно устойчив к моменту совпадения не известных никому факторов (что удивительно точно описывает суть "совпадения"), тот сможет в пустоте создать что-то новое из своей души. А потом умереть, полностью и без оговорочно, вместе с их творением. Правда это или нет, никто не знает.

Внутри миров с людьми могут случаться вещи намного хуже смерти. И Осколки знают о них из первых рук. Среди них почти нет тех, кто бы не знал худшие качества живых, не видел своими глазами падение и полное оскотинивание разумных.

Для тех, чья единственная ценность - это разум и возможность размышлять, потеря способности мыслить - худшее проклятие. И в пустоте они просто спят, позволяя прожитому опыту обработаться и усвоится. Но в обитаемых мирах способность рассуждать может быть под угрозой.

***

Она открывает глаза и дышит, откашливая пепел из горла. Смерть через сожжение никогда не говорит о хороших вещах в жизни хоста. Лучше или хуже, что никто не засвидетельствовал выживание тела в пламени костра, вопрос относительный.

Её тело - мальчик лет девяти - умирает в крохотной деревне посреди полей, трупов родственников и спор оспы. В деревне нет своего врача и когда Осколок осознает реальность, то каждый, кто мог бы что-то рассказать - мертв.

Он перетаскивает все мертвые тела в один дом, наваливает сверху сухую солому, остывшие угли от костров и все, что может гореть, до конца следующего дня орудует мотыгой, пытаясь сделать хороший противопожарный ров. А следующим днем сжигает мертвых и их вещи.

Он не знает местных погрибальных обрядов или имен мертвых, но надеется что такое погребение будет хорошим прощанием.

Новый мир - это новый мир. Он живет свою жизнь не особенно вкладываясь в происходящее, соскользая в позицию наблюдателя и проскальзывая в трещины системы для беспризорников и сирот. Он уворачивается от торговцев детьми, пока молод, а потом записывается в армию, когда становится старше.

И умирает.

Отражение в глазах смотрящего из будущего

В этом мире, полном монстров, пробужденных и разломов Игорь никогда не чувствовал себя в безопасности. Да, у него были депозитные и трастовые счета, акции крупной компании, квартиры, машины и несколько яхт, - но это было абсолютно бесполезно против брата, способного поставить его на колени лишь одним словом, или сестры, способной убить его лишь щелчком пальцев.

Он был трусом и никогда этого не скрывал, предпочитая проводить свои дни в сонной неге, а по вечерам развлекаться в клубах или гуляя на частных вечеринках. Его соцсети обновлялись едва ли не каждый день и новостями о его пьяных выходках никто не удивился бы. И, на самом деле, в глубине души он признавал, что просто заливает алкоголем свое бессилие и инстинктивный страх. Но сути это не меняло.

А потом мир из просто ужасного стал кошмарным. Несколько гигантских разломов по всему миру, множество жертв, разрушенный до основания современный мир и каким-то чудом выживший он. Ни его брат, с рангом ладьи, ни его сестра - слон, а он - не пробужденный трус. Даже его отец, который всегда казался нерушимым гигантом, не смог пережить первою волну разломов.

И вот сейчас Игорь смотрел на свои целые руки и постоянно то сжимал их в кулак, то максимально раскрывал ладонь. Его пальцы, которыми он в тайне гордился гораздо больше, чем всем своим наследством, сгибались без боли и хруста, а раскрывались без неприятного растяжения.

Глаза сами нашли фортепиано в углу комнаты, - в будущем игра на музыкальных инструментах сломанными пальцами была последним в списке его дел. Сейчас же...

Мелодия была легкой. Простая импровизация, которая навязчиво крутилась в его голове с тех пор, как Риенци выложила карты на стол. Пальцы проворно нажимали на клавиши и не допускали ошибок, обманчивая простота скрывала быстрый темп и мастерство. А когда крышка снова опустилась на клавиши, то молодой человек несколько секунд смотрел на темное дерево. Он скучал по музыке больше всего и все же, в тот момент когда смог сыграть, не ощутил радости.

- Ха, - выдох был глубоким, с нотками истеричности.

Он сжал ладонь в кулак, снова разжал, а потом резко развернулся и направился к столу. В ящиках должны были быть бумаги с печатями и подписями для заявлений, которые ему были сейчас нужны. В конце концов его время было ограничено.

Из квартиры он вышел быстрым шагом, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, по привычке осмотрелся перед выходом из подъезда, а затем, ненадолго, остановился перед своей машиной.

- Игорь? - голос за его спиной был ровным, но с нотками удивления и замешательства.

Да. Обычно он предпочитал лифт, двигался медленно и, краткий взгляд на часы, не в восемь утра. Хорошо, Адель имела право на замешательство.

- Машина чистая, - спокойно заметил другой голос за его правым плечом.

- Я за рулем, - он нашел в себе силы усмехнуться, бросить папку с бумагами в руки Михаила и распахнуть дверь широким жестом, - никаких вопросов.

Его телохранители все еще были связаны договорными обязательствами и профессионализмом. Они не переглядывались, не задавали вопросов, не спорили... Игорь подавил всплеск горя так же быстро, как и завел машину. Если ценой за то, чтобы ничего не повторилось будет дружба с этими людьми, то ладно.

Трафик мегаполиса отличался от трафика после конца света только тем, что вместо монстров на дороге были другие водители, которые иногда соблюдали правила. А это было не таким уж и большим различием.

Адрес конечного назначения он заучил как свое имя, а маршрут проверил еще до выхода из квартиры. Пришлось немного поплутать по дворам и подрезать несколько других водителей на перекрестках, но это не показалось ему чем-то необычным. Как он смутно помнил, в эти дни для него это не было чем-то особенным.

Многоэтажка в старом районе города была немного ветхой. Под балконами жители разводили клумбы, небольшой пятачок между двумя домами был отведен под детскую площадку, а все окружающее пространство заставлено машинами. Он остановился возле седьмого подъезда, выдернул папку из рук Михаила и бросил Адель:

- Припаркуйся где-нибудь, Михаил - со мной.

Подъездная дверь открылась кодовой комбинацией, и в прохладном полумраке Игорь выдохнул. На часах было двенадцать часов, он еще не опаздывал, но время поджимало. Подъем на восьмой этаж стоил ему легкой одышки и все более тревожно-сосредоточенного взгляда от телохранителя.

На дверной ручке висела реклама от местной доставки суши, на звонке была приклеена наклейка с солнышком, а коврик был бледно-зеленого цвета в тусклом освещении.

Его руки слегка дрожали, когда он нажимал на звонок и потому первая трель была резкой и обрывистой. Во второй раз, с закрытыми глазами, он нажимал дольше и уверенней.

- Иду, - приглушенно отозвалось из квартиры, - прекращай звонить, - уже ближе.

Дверь открылась без вопроса "Кто там". Она просто резко распахнулась внутрь, девушкой лет двадцати с растрепанными волосами, раскрывая вид на однокомнатную квартиру в середине сбора вещей.

- Ты съезжаешь, - Игорь заметил оторопело, а потом пристально посмотрел на девушку, - серьезно?

Она просто подняла одну бровь и усмехнулась:

- Проходи, - дверь осталась открытой, когда она развернулась и собрала с тумбочки несколько флаконов с духами, - и закрой за собой дверь.

Он снова сжал руки в кулак, разжал, а потом сделал шаг через порог и направился на кухню так, словно был в этой квартире не раз.

- Ты уже упаковала сенчу? - он бесцеремонно исследовал шкафы, когда его резко развернули и приставили тонкий стилет под подбородок.

Михаил напрягся, но Игорь поднял руку.

- Все в порядке.

- Правда, - девушка улыбнулась краем губ, - а мне так не кажется, мистер Плюс-Два-Ранга. Пришел в мой дом, ищешь мою сенчу. Не разулся в прихожей.

- Выходи за меня? - Игорь сказал это немного не внятно, но не отводя взгляд от женских глаз, - я буду оплачивать каждое твое путешествие и готов потянуть за ниточки ради виз или пропусков туда, куда захочешь.

- Любовник? - клинок рассеялся в искрах, когда она сделала шаг вперед и заставила его слегка откинуться на стол.

- Друзья с привилегиями, - он честно ответил и сглотнул, - я Игорь Костапаров, у меня нет таких связей как у родственников, но все же я смогу сделать пару звонков и достать тебе билеты на лайнер до Антарктиды.

- А ты хорошо меня знаешь, - она сделала шаг назад, - и как же меня зовут, мистер Плюс-Два-Ранга?

- Риенци, Риенци Горникова. Пробужденная в ранге ладьи.

- Садитесь, - она сделала шаг к окну и достала из закрытой полки коробку с чайными пакетиками, - и рассказывай. Какая дичь творилась там, откуда я тебя вышвырнула, и почему такой бездельник как ты, выжил?

- Совпадение, - Игорь выдохнул и расслабил сжатые руки, - и очень много удачи, - он уставился в стол, - мне повезло. Когда открылись первые мегаразломы я был на рейве в глэмпинге, километрах в двухстах от эпицентра. Потом еще раз повезло, когда я нашел Михаила и Адель ранеными, но живыми. И так совпало, что пробудился с классом певчего. Не сказать, что был особенно хорошим, но музыкальное образование хоть где-то пригодилось. А потом встретил тебя и стал поддержкой твоей группы.

- Это как ты выжил, - чашка с холодной водой и плавающим пакетиком липтона едва не расплескалась, когда её поставили на стол.

Михаил сомкнул неодобрительно губы, но не отступил от позиции наблюдателя. Адель тихо стояла в дверном проеме и наблюдала за происходящим. Игорь даже не заметил как она вошла.

- А не какая дичь, - Риенци скрестила руки на груди и уселась на стол с ногами.

- По всему миру открылось около семи мегаразломов с таймингом в два часа. Их не успели зачистить за это время и произошел прорыв. У нас были некры, на востоке ифриты, на западе тролли. Другим континентам достались драконы, вепри и энты. Мир очень быстро рухнул к нашим ногам, - он пожал плечами и сделал глоток.

В следующий миг чашка была вырвана из его рук.

- И как это связано со свадьбой?

Звон разбитой в раковине керамики был оглушительным. Он непроизвольно вздрогнул и сгорбился, затем выдохнул, выпрямился и снова сжал, а затем разжал кулак.

- Я трус, - он выдохнул это как прописную истину, - я боюсь своей семьи, своих знакомых, встречных людей на улице, разломов, монстров и пробужденных. У меня мало личной силы и даже если я снова получу ранг, то это будет максимум ладья, потому что у меня нет уверенности.

- Для меня ты кажешься достаточно уверенным, - Риенци подняла его подбородок двумя пальцами, - но это не то, о чем я спрашиваю.

- У меня нет личной силы, для того чтобы собрать тех, кто сможет что-то сделать, - он сглотнул, - а у тебя нет возможностей, для того чтобы организовать тех, кто будет способен что-то сделать.

- И меня это волнует...

- Потому что ты любишь свою племянницу.

Он едва успел закончить предложение, когда услышал треск стола, почувствовал как сомкнулась на его шее рука, как темнеет в глазах и как не за что зацепится его ногам. Где-то кто-то кричал, хрипел, что-то разбивалось, но он мог только скрести непослушными руками по чужим мускулам.

А затем его швырнули в пол и он зашелся кашлем.

На кухне было тихо.

- Это...

- Была угроза, - мягко закончила за него Риенци.

- Нет, - он прохрипел и перевернулся, для того чтобы встать на четвереньки, он еще раз откашлялся, - предупреждение.

- Вот как? - она говорила спокойно.

- Ты сама мне рассказала, что Алиса пробудилась как воин во время первого мегаразлома. И умерла у тебя перед глазами от перегрузки. У неё ведь астма.

Риенци сделала шаг в сторону, стол окончательно рухнул в щепки, Михаил вскочил на ноги и наставил пистолет на хозяйку квартиры, а Адель перепрыгнула и встала перед ним, закрывая обзор.

- Михаил, опусти оружие, - Игорь скомандовал с одышкой, - Адель, в сторону.

Его телохранители переглянулись не скрываясь и сделали как он сказал. Риенци продолжала стоять около кухонной стойки.

- Пожалуйста, я не могу сказать, что люблю тебя, но могу пообещать что угодно, если ты согласишься. Любые врачи, билеты, документы, просто назови и я сделаю все в моих силах для того чтобы это у тебя было.

- Для труса у тебя на удивление стальной хребет, - девушка ухмыльнулась, - что угодно взамен на что? В этом мире есть сотни людей с лучшими навыками, способностями и влиянием, чем у меня. Но ты здесь, стоишь на коленях, не сопротивляешься и почему? Потому что в дерьмовом будущем я была той, кто выжил и смог организовать какое-то сопротивление? Что, там не было никого другого?

- Я знаю только тебя, - он дышал полной грудью, - я знаю кем ты стала в тех обстоятельствах. И если полное разрушение мира не сделало из тебя монстра в человеческом обличье, то почему я должен делать ставку на кого-то, кто может им стать? И это ты отправила меня сюда с помощью своего таланта.

Он знал, что у неё не будет слов против этого. Не тогда, когда, как она правильно сказала, он стоял на коленях и не сопротивлялся. Ниже он мог пасть, только если бы склонил голову к полу. И ему было прекрасно известно, что это не было её ценой.

Михаил продолжал стоять в дверях с опущенным пистолетом. Адель стояла боком рядом с его левой рукой. Риенци продолжала молчать.

- Почему именно свадьба? - она спросила абсолютно серьезно, - Те же самые возможности ты можешь мне дать и простым договором.

- Если моя семья меня убьет, то договор будет пустой бумажкой.

Риенци рассмеялась, громко и звонко, а потом перевела взгляд на Михаила:

- Отойди от двери, мы продолжим беседу в комнате, пока я буду собирать вещи.

Игорь тяжело осел и только помощь Адель не дала ему упасть на пол бесформенной кучей.

- Серьезно, - Риенци усмехнулась краем губ, проходя мимо Михаила, - приди в себя, я согласна запрыгнуть на твою лодку, и давай объясним все твоим компаньонам в гостиной.

- Да, - Игорь встал с пола с помощью Адель и отряхнул брюки, немного покачиваясь из стороны в сторону, - объяснение это хорошо.

Комната находилась в состоянии организованного хаоса. Чемодан и сумка лежали на кровати, вокруг них стопками разместились вещи из шкафов и стеллажей, а на полу было несколько куч.

- Итак, раз уж мы планируем сотрудничать долго и плодотворно, как я надеюсь, то позвольте представится. Риенци Гоникова, до сегодняшнего утра была пробужденной класса Маг, ранга слон, особое умение - "Откат". Суть умения, как ясно из названия откат чего-то до какой-то позиции. Как слон могла отправить в прошлое не материальные объекты с фиксированным периодом сутки. При этом я происходит полная перезапись воспоминаний с учетом эффекта бабочки.

- Для всех затронутых?

- Для всех, - Риенци расправила мятую одежду, - пару лет назад произошел прорыв в подземелье около атомной электростанции, помните? Я была той, кто поднял тревогу. Откатывалась тогда около трех раз для предотвращения собственной смерти. И никто не помнит что это вообще было.

- В будущем ты достигла ферзя. Талант стало навыком и ты смогла отправить в прошлое мое сознание.

- С побочным эффектом в виде повышения уровня, - она улыбнулась, - я за одно это уже должна тебе что-то равнозначное, и ты мог бы сыграть на этом. Ведь если откатить что-то с ранга выше на ранг ниже, то уровень выравнивается. Поэтому я сейчас ладья, хотя только вчера в рейде повысила уровень до слона. А теперь, расскажи мне план. Мне нужны детали.

- У меня нет плана, - руки Игоря дрожали, когда он сжимал их в кулак, - у тебя не было плана. Это все просто одна большая авантюра. Мир катился в хаос. Были большие сомнения, что доживем до следующего утра, от отряда оставалось человек пять. Ты просто решила пойти ва-банк, а я стал твоей ключевой фигурой. Вот и все.

- Хорошо. Тогда выдохни, - Риенци поймала взгляды телохранителей, - сделай глубокий вдох и снова выдохни. А потом еще раз. У тебя нет плана - хорошо, мы его составим. Начнем с ЗАГСа и нотариуса. Потом пойдем и купим новый дом, оттуда будем двигаться в ритме вальса.

- У меня есть контакты в центральном отделении, могут оформить уже сегодня, а если доплатить, то можно попридержать новости до завтрашнего утра, - Михаил прикрыл глаза и убрал руку с пистолета, возвращая на место предохранитель и защелкивая кобуру.

- Тогда я запишусь к Иван Иванычу для составления брачного договора, - Адель достала телефон из нагрудного кармана, - и изменения завещания.

Игорь откинулся на спину и просто позволил себе дышать. Да. Мир не стал внезапно лучше, угроза всеобщего уничтожения вряд ли могла разрешится за один год и ему все еще казалось сном происходящее. Но его руки работали без боли, а усилие мысли не вызывало системное окно.

Это был другой вариант развития событий, который будет стоить ему ощущения знакомых незнакомцев до конца дней, кошмаров и страха перед разломами до конца жизни. Но, может быть, в этот раз, когда он будет умирать, то это не будет в окружении четырех таких же отравленных пробужденных, опирающихся на холодные трупы друзей.

История "Мицар и Алькор"

Алькор

У девушки из его снов, лицо в обрамлении тонких рыжих волос. Глаза цвета неба, скрытые светлыми ресницами и бледные губы. Сосредоточенный взгляд, полный искр веселья и какой-то мудрости. Словно она одна знает ответы на таинственные загадки.

Она странная - милая и забавная, но чужеродная. Даже в его снах, где мир отличается от реальности, она словно пришла откуда-то еще.

- Смотри... - шепчет другой он, в его руках горсть рубинов, объятых пламенем, и маленькая ящерка, - она такая довольная.

- Конечно, - девушка усмехается, - это же максимально близко к её родной среде обитания.

В его снах он, всегда, мужчина. У него жесткие, тонкие и прочные волосы - словно из металла - цвета потухших углей, острые черты лица, узкие, чуть раскосые глаза и странная магия, дарующая способность управлять и перемещаться между зажженными огнями.

И видит этот мужчина совсем не так как он, и говорит на другом языке, и думает иначе. Но во снах все всегда понятно и легко. Словно нет никакой разницы.

А потом, когда приходит утро, все что остается - это образы, ощущения и отголоски пережитого во сне. Он может проснуться и помнить, как скользили чужие локоны в руках, как смеялась эта незнакомка, под какую музыку они танцевали среди ярких огней. А потом забыть все это через час или два и остаться с чувством потери и тоски по чему-то несбыточному.

Иногда, во снах нет женщины - и тогда он-из-снов ищет её. Из костра в костер, из огня в полымя, из вулканических недр в горящие лампады. Он всегда находит её.

Приходит к ней через водные преграды, которые обжигают до остановки сердца. Он пробивается сквозь завывания морозного ветра, когда снег раздирает его до костей. Находит её под землей, где нечему гореть. И каждый раз она грустно смотрит в его глаза:

- Ты сжигаешь меня, - она устало кладет голову на его грудь, - зачем тебе моя душа?

- Ты моя жена, - он говорит это упрямо, из раза в раз, - ты принадлежишь мне.

- Смешно, - она откидывает голову на плечо, - однажды тебе надоест меня искать.

- Я буду искать тебя до тех пор, пока буду помнить.

- Тогда ты забудешь, - она шепчет в его кожу, - не заставляй меня снова. Пожалуйста. Не надо.

Он не отвечает на это, просто сильнее сжимает руки и держит ближе.

Иногда в его снах женщина лежит рядом с ним. Она водит тонкими пальцами по его смуглой груди, в лучах солнца её волосы словно горят.

Её поцелуи на его груди, мягкость волос под его руками, дрожь, - все это обманчиво знакомо.

Но, каждый раз, сон заканчивается треском гигантского костра и ревом бушующего пламени.

И когда он просыпается, то чувствует, как липнут простыни к его коже. В юности его магия поджигала простыни и сжигала кровати, сейчас - следы пота на огнеупорных простынях. А потом не остается даже этого. Проходят дни и он может только перечитывать наспех записанные или надиктованные слова, которые не передают и сотой доли того, что бурлило в нем после пробуждения.

Эти сны приходят к нему дважды в месяц: при полной и при новой луне. Они дурманят его разум, терзают невозможным и неописуемым чувством. Он ждет самой темной и самой светлой ночи с одержимостью наркомана.

Он ищет её в знакомых и не знакомых лицах, в городах и среди дорог. Становится странником, торговцем и ученым. Но - не находит.

А потом его лучший друг женится.

Когда он видит невесту, то думает, что это она - та самая девушка из его снов. И когда невеста влюбленным взглядом смотрит на жениха - то злится до огней в сжатых руках, до нечеловеческого рыка, задушенного в стиснутых зубах.

А потом - когда невеста оборачивается и смотрит любопытным, но без узнавания, взглядом - выдыхает, словно от удара в живот.

Это не она. Похожа, у них та же инаковатость и чужеродность, но она не та, кого он видит во снах.

Невеста его друга - иномирянка. И может быть, это то, что объединяет этих двух девушек. Может быть та, из его снов, тоже из другого мира.

Это позволяет ему немного выдохнуть. Молодая невеста - первая иномирянка в их мире за долгие годы. Возможно та, что он ищет, появится вскоре.

Но ожидание и замедление поисков просто не согласуются с ним. Каждый раз когда он пытается остановиться, что-то внутри шепчет: "что если она здесь?", "что если она ждет нас на соседней улице", "что если она смотрит вокруг в поисках нас, не находит, и принимает любовь другого?".

Последнее заставляет сжимать зубы и проглатывать рык. У него, почему-то, мало веры в божественное и судьбоносное обещание встретить свою избранную свободной от обязательств. Ему кажется, что она будет согласна только в том отношении, что расстанется с другими перед тем, как принять его ухаживание.

А потом он скользит по лицам прохожих в каком-то городе и... Останавливается.

У карих глаз мало общего с голубыми из его снов. Эти карие глаза не полны веселья, не серьезны, они даже не похожи на те, что принадлежат живым и здоровым людям. Но эти глаза словно сделаны из той усталости, что он видел в своих снах.

Чужое моргание разрывает связь, и он срывается с места так, словно за ним гонятся восставшие мертвецы.

Обладательница этих глаз тоже бежит, но от него. Она петляет среди людей, перескакивает через прилавки, проскальзывает в подворотни. И он следует за ней, а когда теряет, то чуть не сжигает всё, что смеет препятствовать ему.

Искры магического огня опаляют его рукава, но тут же тухнут, даже не повреждая тонкую ткань. Его реакция на стресс уже притча во языцах, и всем прекрасно известно о его вложенности в устойчивые к магическому огню материалы. Он мог бы продолжить бег по оживленной улице, мог бы воспользоваться своим статусом и привлечь стражников, но в его снах это не работало. И теперь он помнит свои сны так же ясно, как и собственное имя. Словно один взгляд замутненных карих глаз был достаточным и необходимым для восстановления потерянных мечтаний.

Теперь у него есть понимание, что она здесь - это уже дорогого стоит. Он готов поставить на кон свою репутацию, что она знает его - и это меняет ценность фактов на порядок выше. И из своих снов он помнит как искать её так, что бы найти.

Сейчас она будет бежать, словно куропатка с птенцами от лисы. Уводить его в сторону от своего основного укрытия и самого ценного. Он не должен был срываться следом за этими глазами. Не должен был останавливаться, когда заметил её... Но его терпение и суждения все еще потревожены недавней свадьбой друга на иномирянке. Но это не оправдание.

Тем более, что ему кажется, будто эта девушка смотрит на него, скрытая крышами, листвой или толпой.

Эта улица стала весьма людной за короткий промежуток времени. Она точно знала, что потеряет его здесь. В его снах она всегда следила за местностью и готовила пути к побегу. Это злило его-из-снов и словно яркий солнечный луч сухим летом на высушенную траву - разжигало огненную ярость. Но сейчас он не спит, это его мысли и чувства - и оттого он выдыхает, разжимает кулаки и разворачивается чуть ли не в строевом порядке.

Может быть, она давно сбежала из города. Может быть это была и не она вовсе. Но точно также как он влюблен в девушку из снов, о которой знает всё и ничего, так его раздражает животная дикость его-из-снов. Очевидно для любого здравомыслящего существа, что ей были неприятны его действия. Заметны невооруженным взглядом затравленные тени в её глазах. И обнадеживает то, что он не заметил их во взгляде на него.

Первый миг - она не могла понять его остановки. Второй - в её глазах было усталое смирение, тихая злость и тусклое раздражение. Третье - она побежала. Ему не показалось, что она дала деру потому, что он лично её раздражает или разозлил, но потому что так надо - убежать от него.

И если это так - то тогда логично перестать убегать, когда никто не преследует.

В толпе слишком много лиц, но он чувствует на загривке её внимание. Настороженное, легкое, готовое в любой момент прерваться. А он просто уходит, возвращается к тому, от чего его отвлекла погоня и старается быть, а не казаться равнодушным. Но все же прячет прямую спину и мускулы рук, скрывает свой рост и старается стать менее опасным. И он ощущает, как внимание явно становится недоуменно-веселым.

Словно наблюдательница хочет подождать и посмотреть: как долго он сможет играть? И если это способ удерживать её внимание - быть равнодушным и отстраненным несмотря на то, что они оба знают друг друга из прошлых жизней, - а он уверен в этом теперь, - то он будет таким.

Мицар

В эти дни она прекрасно понимала всех тех богов, что влюблялись в смертных, тем самым изменяя своим женам, но ненавидели когда то же самое делала их супруга.

Есть что-то в мужском строении организма и разуме, что делает его более устойчивым к подобному стрессу. В то время как женский...

Она не любила в первой жизни. У неё был другой характер, склад ума и образ жизни - любовь была чем-то из книг или сказок. Она понимала дружбу, браки по договоренности, уважала верность и принципы. Чистой любви не было в её глазах, только разложенная на составляющие и с навешанными ярлыками.

Во второй, влюбились в неё. Она не могла сказать, что испытывала ответные чувства, но уважала своего мужа, ценила его общество.

Когда она очнулась в третий раз, то была удивлена. У неё еще оставались какие-то желания, стремления, ожидания - и это двигало её жизнь.

Она не влюблялась, но её любили. Далеко не в каждой жизни это было романтично, в некоторых не было даже родственной любви, но это было неважно. Она никого не любила.

Она привыкла к тому, что после смерти просыпается в новом теле. Она научилась тысячам уловок и масок. Могла работать с любым телом и обществом. Она любила эту жизнь, приняла вечные перерождения.

А потом встретила его.

Тогда она была в теле молодой сильфиды. Мир был полон магией, её родители были живы и не участвовали в политике. Не было ни войн, ни интриг.

У неё были мечты о путешествиях, новой профессии, встречах с интересными людьми.

Сначала он был её попутчиком, потом он стал другом. Они вместе учились у одного мастера, путешествовали по миру. В других жизнях у неё были такие друзья. И когда он предложил брак - она согласилась.

Не в первый раз она выходит замуж, не в первый раз её друг предлагает ей это.

После брака он был мил и приветлив. Он любил её, - она научилась это видеть в чужих глазах, - а она уважала его. Пока не поняла, что он притягивает её взгляд. Пока не почувствовала странное желание быть рядом с ним. Пока не осознала, что давно не покидала тот город, что они выбрали своим домом.

Все говорили, - "остепенилась", а у неё дрожали руки от какого-то подспудного страха.

Это был не первый магический мир. Она знала про опасности приворотного зелья, несколько раз попадала под его действие, но всегда могла перебороть, пересилить или довериться друзьям, что они дадут ей противоядие.

В храме богини любви, семьи и верности ей сказали - что её травили все те года, что она в браке. Что это особенность строения её организма как сильфиды - отражение телесных привязанностей в душе.

Она до сих пор помнит то, как пришла домой - в шоке, смятении и со слезами на глазах.

Она не помнит, ни как умерла, ни того, как прошли несколько следующих жизней. Она просто знает, что они были из-за периодов блуждания в пустоте.

А потом она впервые встретила другого странника, обреченного путешествовать без конца - они вывели её из агонии.

- Мы устойчивы к большинству проклятий, порч и приворотов, - говорила седая старуха держа его руку со следами порезов на венах, - но если это приживается, то переносим хуже.

Она назвала себя "авантюристкой". Рассказывала о мирах, через которые прошла и успокаивала сухой, жилистой и крепкой хваткой на тонких юношеских запястьях.

- Запомни вот что, - говорила она, - нам не помогают отвороты, мы не можем снять проклятие так, как это делают остальные. Если оно действует, то единственное, что может вытащить тебя из фуги - это родной мир. Вспомни язык родного мира. Просто старайся вспомнить его звучание, слова, фразы, обороты.

Её глаза были слепы, но она видела больше, чем душа в теле молодого юноши-повесы.

- Вспомни, кем ты был до того как умер в первый раз. Вытащи себя из тысячи масок и яви миру.

Когда она научилась вновь не бояться того, кто любит её - то перестала переводить речь иных миров на свой родной язык.

Это не прошло бесследно. Любовь теперь не была неизвестной фигурой, она стала угрозой - каждый раз, стоило ей только ощутить в себе желание к кому-то, как она стремилась проверить себя на навязанные чувства.

Она опасалась тех, кто полюбил её. Она стала против тех браков, где не было любовницы или любовника, заранее проверяла жениха на намерение сделать из брака что-то большее, чем договорные отношения.

Это не было правильно, не было исцелением, но она научилась с этим жить.

А потом он встретил её.

Он был в теле молодого человека. Это был мир с космическими кораблями, не без войн, но развитие шагнуло достаточно далеко, чтобы все они велись за столом переговоров. Общество здесь прекрасно понимало, во что ему обойдется конфликт по старому определению и не хотело этого.

Он был молодым человеком из правящего клана одной планет Содружества. Не наследник или глава, даже не достаточно близко к основной ветви, но всё еще родственник. До смерти оригинальной души этот хост был путешественником-исследователем из местной академии наук. После, ему не хотелось что-то менять.

Прохлада космоса, пустота гиперпространства, холодность цифр, безликость переговоров - все это успокаивало заживающую душу.

А потом был сигнал sos от одного из кораблей. Он ответил, помог с ремонтом, согласился доставить раненых на ближайшую населенную планету. И среди временных пассажиров его корабля была девушка.

Она была с синей кожей, красными глазами и волосами, прочнее корабельных проводов.

Она была прекрасным собеседником, хорошим другом и прекрасным навигатором. Она продолжила путешествие с ним под предлогом того, что у него нет врача, а это нарушение законов Содружества. И в один момент он понял, что да - она любит его. И это не пугает его.

Ему снова стало любопытно о любви.

К тому моменту как он встретил Кейро, ему трижды, после той старухи, доводилось встречаться с такими же, как он.

Первой стала дочь его хоста в одном из индустриальных миров. В один момент её дыхание останавливается на операционном столе, её сердце прекращает свою прекрасную мелодию, - в следующий, снова бьется. Но это уже не та душа. Они научились вместе жить, прошли через все возникшие проблемы и расстались не друзьями, но хорошими знакомыми.

Вторым был молодой человек, которого её родители пригласили для свидания вслепую. Они встретились и она сразу поняла что он проходит через собственную фугу. И, как и та душа в теле слепой старухи, она вытащила его из этого состояния. Держала за крепкую, но безвольную руку и помогала вновь найти ориентиры.

Третья была простой незнакомкой в мире мегаполисов и супергероев. Они встретились глазами на улице, а потом обменялись номерами и старались видится раз в несколько месяцев, поддерживая связь без ущерба для собственных жизней.

Но Кейро был тем, про кого она размышляла. Впервые с того самого, злополучного, приворота она смотрела в чужие глаза и позволяла себе представлять возможности будущего.

К тому моменту она уже знала любовь и как угрозу, и как надежду, и как спасение, и как погибель. Она понимала когда это чувство наведенное, а когда искреннее.

Кейро был тем, кто любил её. И он был тем, кто знал о ней.

Это был мир, в котором знали про таких, как она. У них были термины для путешественников между мирами. В этом мире, который был из сплава магии, древних богов и науки, её называли "воскресшая". Были другие гости, те что приходили в этот мир телом или душой, а затем оставались, тех называли "иномирец". Были те, что не задерживались надолго, их называли "путешественник между мирами". Вокруг этих терминов была наука, которую финансировал правительственный отдел.

К "иномирянам" было отношение как к беженцам из неблагополучных стран. К "путешествующим" относились как к туристам. А "воскресших" воспринимали как идеальных доноров.

Именно там она узнала о том, что "воскрешение" делает из хоста существо близкое к совершенному. Исцеляет болезни организма, выпрямляет генетическую цепочку и оставляет устойчивые белки с инструкциями в потомках. Кровь, органы иные компоненты организма "воскресшего" обладают достаточной инвазивностью для того чтобы полностью переписать на клеточном уровне строение реципиента. У потомков "воскресшего" инвазивность уменьшается с каждым поколением, но все равно остается выше, чем у обычных людей, даже через сотни лет.

Детей "воскресших" называли "чистыми". Они были с идеальным геномом, и если второй родитель обладал магией - то наследовали и усиливали его наклонности, если повышенным интеллектом - то они были гениями.

Безликая вежливость в стерильных коридорах была хуже иного яда на лезвии кинжала. Когда ей хотелось кричать и ломать вещи, её отводили в отведенную для этих целей комнату, а затем приглашали психолога, который разбирал её душу на конверты и подписывал. Когда она замыкалась в себе, её молчаливый траур никто не прерывал операциями или визитами. Но всё же это было не отношение к равному разумному существу, а как к особо умному животному, которое очень нужно.

В отличие от неё к "чистым" в этом мире относились лучше. Их души были из местного круговорота и это давало им права, которых не было у "воскресших". Например, возможность свободы перемещения при обязательстве раз в год несколько раз сдавать кровь или иные жидкости организма. У неё этого не было. И она уставала от этого с каждым прожитым годом все сильнее.

У неё были кураторы, которые менялись раз в несколько лет. С ними у неё было подобие дружеской связи, но обе стороны прекрасно знали о границах и рамках положения, так что это были болезненные отношения. И Кейро был одним из них, последним, если быть точнее.

Его назначили, когда даже совершенное тело хоста начало демонстрировать признаки износа. Постоянные боли при ходьбе, озноб, потеря зрения и слуха, выявленные проблемы с органами - все это указывало на то, что больше из этого тела уже ничего не вытянуть. И у неё уже не было психологических сил на жизнь, смерть становилась все более желанной передышкой.

Он не мог ничего сделать с её усталостью. Но в его силах было провести экскурсии и показать этот мир с другой стороны. За пределами высококлассного медицинского центра простирался целый мир, который она видела только на мониторах, а слышала через рассказы. И он дал ей возможность ощутить все то, что ранее было недоступно.

Его любовь была тихим огоньком, который он прятал в своих глазах. А она делала вид, что не замечает и словно случайно тянется к его теплу.

- Я могу сопровождать тебя, - Кейро был тем, кто первым предложил это за все десятки и сотни её жизней.

- Что? - она смотрела на догорающий закат и зябко куталась в объемную кофту.

- Богиня Льерис может связать души нерушимой нитью, - он подал ей грелку, - я могу следовать за тобой в твоем странствии.

На самом деле она слышала об этом. От Инги, той, что заняла место её дочери. Но она этого не хотела. Она больше не думала о своей жизни, как о чем-то хорошем и увлекательном. Во всем разнообразии миров было слишком много тьмы и зла, а редкие свет все больше обжигал, чем согревал своим теплом.

- Зачем?

- Ты любишь меня.

- Да, но я люблю не твою душу, а то, кем ты стал после всех своих прожитых лет. Я люблю те истории, что сделали тебя таким, какой ты есть сейчас. Я отказываюсь.

- Хорошо, - он улыбнулся краем губ и больше не поднимал эту тему в разговорах.

Она умерла с облегчением и без желания снова переживать подобное.

А в следующей жизни, снова встретила его.

На этот раз она была парнем, Кейро звали Кристина и он был искусственным интеллектом внутри корабля её нового хоста.

Это был мир разумных кораблей, космических империй и войн, магия была просто пережитком прошлой тотальной необразованности, рядом с языческими богами и верой в плоскую землю. Естественно ей было не у кого спросить детали, а сама Кристина не помнила ничего из прошлого. Это была просто знакомая душа в новом теле.

С тех пор раз в два или три перерождения они встречались. Иногда как друзья, иногда как враги, иногда как товарищи или незнакомцы.

И это дробило её разум не хуже приворота. Знакомый незнакомец, от которого не скрыться среди миров.

В последней жизни она была ведьмой.

Ребенок умер через несколько минут после того как вышел из чрева матери, успев только закричать, раскрывая свои легкие. Это было не самое приятное, не самое привычное, но удобное тело хоста.

Магия в этом мире была внутренней и привязанной к душевным силам, так что у неё были просто невероятные резервы, которые дополнялись опытом прошлых лет.

К совершеннолетию она блистала. У неё была слава, красота, свобода. Самая завидная ведьма десятилетия.

А душа Кейро родилась в теле ифрита. В той жизни его звали Юсуф, он был силен, богат и не менее знаменит. А еще, как и в каждой предыдущей жизни, хотел быть если не другом, то братом, а если нет - то мужем.

Самое смешное, что у них не было связи о которой он говорил когда-то.

В одной из прошлых жизней выяснилось, что он просто запечатлел её свет и следует за ней силами собственной души.

Она не хотела ни брака с ним, ни его дружбы.

Она была уставшей душой, которую в этом мире трижды пытались проклясть, пять раз сглазить и бессчетное количество раз - приворожить. Ей не нужен был муж, запечатленный на свете её сломанной души. Тем более, что он не вспомнил бы ни совместного прошлого, ни этой жизни при следующей встрече.

Она устала от него.

А он уболтал её на сотрудничество. И как бы ей не хотелось - в их положении они постоянно сталкивались. Он легко соскользнул в её привычные рамки дружбы, потом также знакомо их сломал и стал супругом.

Когда она была мужчиной, было легче переносить их расставания и встречи. Но когда она была женщиной - это надрывало её. Умирать, будучи любимой, а потом встречать его снова и начинать все по-новому.

Это было даже хуже, чем брак с человеком без долговременной памяти. Там, по крайней мере, не было растянутости на года. Иногда ей не хотелось его видеть, и она сбегала. Иногда ей хотелось, чтобы он вспомнил их путешествия и дружбу - и она замыкалась в себе.

В этот раз, открывая глаза и смотря в голубое небо, она решила что с неё хватит. Это будет последняя жизнь, в которой она позволит ему следовать за ней через границы миров.

Она вычерпает себя до дна перед смертью, умрет от депрессии. Но с неё хватит. Она не будет сверкать так, чтобы ему было за что зацепится.

История о Леди

Они сидят среди других родителей, таких же гордых, таких же радостных. Их дети сегодня заканчивают обучение, получают первые взрослые метки. Перестают быть их детьми.

- Плачь, - он наклоняется к её уху, шепчет и отстраняется.

А она только смеется, губы правдиво улыбаются, ведь это радостный день. Сердце бешено заходится ритмом, она ведь так счастлива.

- Не хочу, - она отвечает правдиво, смотрит в его любящие глаза и не-ду-ма-ет-не-ду-ма-ет-не-ду-ма-ет, - сегодня такой хороший день, - её сердце радостно отстукивает аккуратные слоги родного языка.

Она уже и говорить на нем не может, пишет как детсадовец в первых прописях, с трудом складывает мысли на этом языке в своей голове, но сердце - сердцу не прикажешь. И оно отстукивает ритм редких слов, которые она даже иногда не помнит, как написать.

Дети приходят к ним, радуются вместе с ними, а потом уходят на свою вечеринку. И домой они возвращаются одни.

Их пальто висят на соседних вешалках, её туфли стоят рядом с его ботинками, она недавно взяла его зонтик из корзины по ошибке и он целый день ходил с её - желтым - а потом они вместе над этим потешались. Она тогда хотела смеяться, но не получалось. Смех уже давно не звенел, не переливался, не отражался - а гулко оседал в её тяжелой груди. Он этого, кажется, даже не заметил.

В ванной она вертит флакон в тонкой ладони, смотрит на красные капилляры под тонкой кожей. Все еще можно предотвратить. Пока она не выпьет этот флакон, все будет просто рассуждениями в её тихом разуме. Идеями, которые слишком аморфны и звучат на забытом языке. Но она помнит, как смеялась когда-то.

Давным-давно, она была легкой и проворной, в её отражении глаза сверкали подобно водной глади. Сейчас... В зеркале отражается усталая, закрытая в клетке птица.

- Большинство женщин стремятся научиться не летать, а только вить гнезда. Другим же — ломают крылья, третьи — складывают их к чьим-то ногам… - Она произносит старую, вычитанную в какой-то книге еще там, где она была просто дочерью и любимой девочкой, на языке, который для неё теперь родной. Слова скатываются с языка мелкими жемчужинами и горчат.

Она выпивает зелье. Дышит размеренно несколько тактов сбитого ритма сердца и протягивает руку за скрытыми в декоративных камнях таблетками. Промывает в воде и быстро проглатывает.

Руки отмывает начисто, умывается - смотрит в зеркало и поджимает губы.

- Последний бой, он трудный самый - губы почти не слушаются, родная речь звучит с жутким акцентом, но ей хочется верить, что темп она выдерживает.

Из купален она выходит в тонкой, ажурной сорочке, с накинутыми на плечи халатиком. Его она демонстративно запахивает перед лицом супруга. А тот замирает на секунды. У неё есть эта власть над сильным, волевым мужчиной. У неё есть право вот так обойти его, словно птица облетает по широкой дуге камень в море и продолжить свой путь.

И может блажь все это. Весь этот сумасшедший план, который больше на ощущениях, чем на расчетах - но ей так трудно жить с тяжестью в груди, что она продолжает. Её уверенность зиждется на тех картинках про синдром жертвы, на внутреннем неприятии, на страхе задерживать мысли в собственной голове.

А супруг следует за ней, уступает в этой маленькой игре. Выдвигает стул, накрывает на стол и сглатывает, когда она садится на столешницу и неряшливо пьет сок из стакана. Сладкий ручеек подчеркивает её шею, стекает в ложбинку, скрытую халатом.

У неё было две успешные беременности и один выкидыш, а фигура все еще двадцатилетней женщины. Она выглядит так же, как когда-то. До того как приняла тот бокал из его рук, но уже после того как влюбилась в его сильный силуэт. И только её глаза - неужели он не видит её глаз! Ей хочется кричать. Здесь и сейчас, бросить стакан на пол, разбить его на осколки подобные её сердцу. Она не позволяет этим мыслям стать чем-то большим, чем вспышкой. Нет. Они проходили через это пять лет назад.

Она выдыхает крики и разгоняет зелье по кровотоку еще быстрее, её щеки краснеют. Её глаза все еще ясные, но это ненадолго. Она смотрит на него и позволяет себе насладиться его телом, его харизмой. Сейчас этот мужчина полностью в её власти.

И его глаза чернеют от страсти, потому что она этого хочет.

- Игрея, - он рычит её имя, когда видит торжество в её глазах.

- Ты накормишь меня ужином? - она ставит локоть на белое бедро, подпирает рукою личико. А он взгляда отвести не может. Гнет в руках кубки.

Им обоим нравится эта игра. Когда она дразнит его намеками на грани, делая вид, что ничего не понимает, а он демонстрирует свою выдержку.

Он облизывает свои губы, а она следит взглядом.

Он ставит погнутые кубки куда-то, обходит стол так медленно и хищно, словно она вот-вот упорхнет. Сейчас в опасениях есть доля правды. Она и правда упорхнет. Вот только ей нужна эта ночь. Одна ночь, когда он будет горяч и несдержан, а она пьяна и уверенна.

И так и есть. Он целует её без грамма нежности, пожирает её словно зверь, пускает ей кровь, надкусывая тонкую кожу. Она кричит, и стонет, и скулит - в ней нет ни грамма разума к кульминации. Он торжествует на обломках стола, когда она полностью прижата к нему - грязная, в крови, засосах и остатках еды, со спутанными волосами, их одежда разбросана обрывками по комнате.

Зелье делает свое дело. Они пьяны всю ночь. Вместе. Так дико и безудержно, как было лишь однажды - когда она еще верила в свою любовь к нему, в себя, в свою свободу воли.

К концу их игр, в доме нет комнаты по пути к спальне, в которой не пахло бы сексом. Какая-то мебель сломана, на массивной кровати появились новые следы рук. И она засыпает в его объятиях, слушая урчание в чужой груди.

Таблетки приводят её в сознание тогда, когда муж разжимает свои объятия. Она соскальзывает с постели, дышит и делает то, что запрещено законом и самим миром. То, о чем ей и знать-то не положено. Но она знает, может и делает, потому что она не из этого мира и все еще молится своему Богу. Пусть даже и молитвы с трудом вспоминает, и крест потерян в океане этого мира. У неё нет веры богам, которые играют с людскими жизнями подобно детям с игрушками.

Их магия расплетается под её дрожащими руками. Их связь становится тоньше с каждым глухим словом. Его метки на ней пропадают в небытие после каждого стука сердца. Она чуть не падает на колени, когда нить за нитью разрывает любые связи с ним, все что их связывало с тех пор, как она приняла из его рук тот треклятый бокал.

Перед последним актом накатывает сожаление. Будь ей семнадцать - двадцать, даже двадцать пять - в этот миг она бы сделала глупость. Оставила бы для него что-то: символ или знак. Но ей больше сорока. Она делает это не из чувства долга или под порывом эмоций. Все обдумано уже давно. Она искала альтернативные пути решения проблемы. Она общалась с ним, она слушала его, она пыталась. И где-то в процессе потеряла последние капли любви.

Ритуал заканчивается пшиком. И в следующий миг защита дома изгоняет её. И невозвратно изменяется.

Первый мост преодолен. Осталось его сжечь.

Она дышит, находит спрятанные сумки. Одевается, прячет волосы и кожу рук, скрывает лицо под толстым слоем маски, вешает вуаль на траурную шляпку и достает кремень из сумки. Может, ей и не стоит так все усложнять. Может, это того не стоит. Но она впервые за долгие годы чувствует желание жить. Оно не похоже на юношескую уверенность в собственных силах или твердую уверенность в выживании, нет у неё нет неоправданного оптимизма. Что у неё есть, так это гигантское, неописуемое облегчение - её мысли, эмоции и реакции принадлежат только ей. В её собственных мыслях теперь только она одна.

Искры от двух камней вылетают после второго удара. Хибара на окраине города загорается через секунду, и она кричит, когда впервые за десять лет перемещается огнем.

Ходить кострами - это опасный, притягательный и мощный дар. Она не помнит, когда последний раз умывалась огнем, когда смотрела сквозь него на темные города. И это очень опасно, шагать в костер без подготовки, после мощного магического ритуала и таких же запрещенных зелий. Она может сгореть, потеряться в огне или хуже - но она держит в памяти собственное отражение на том балу, когда все казалось таким простым и верит. Верит в свои силы так, как должна была все эти годы назад.

Она вываливается из горящего сухого валежника. Это могло бы стать пожаром, но она проглатывает огонь и лежит на пепелище.

Над ней солнечный полдень. Свет обжигает её нежную кожу, горячий пепел пачкает одежду, вместо шикарных, послушных и мягких волос - обгоревшие патлы. А она смотрит на пожухлую от засухи листву, опаленную жаром начинающегося пожара, и позволяет себе верить. Надеяться на то, что сможет снова смеяться, снова дышать легкой грудью.

***

Сандр входит в дом привычно. Распахивает дверь, включает свет и идет спиной, продолжая разговор с сестрой, идущей позади, он не обращает внимания на мелкие детали, не принюхивается к нотам аромата домашнего очага. Сестра вместо этого останавливается на пороге. Агрея та, кто делает вдох, сжимает собственную куртку в руках и паникует так, что он резко оборачивается и защищает сестру собственной спиной.

- Стой, - в её голосе нет паники, только спокойствие и это обычный диссонанс, - что-то здесь не так.

Он уже тоже чует, что в доме слишком чисто. Запах отца - повсюду. От стен, от вещей, от...

- Мамин зонт пропал, - он говорит тихо, бросается к шкафам с одеждой, - здесь тоже ничего не осталось.

У него дрожат руки. Он тянется внутрь себя, настраивается на ощущение жизни и здоровья семьи - и выдыхает одновременно с сестрой. Только грудь ходит ходуном, пока он пытается как можно глубже вдохнуть и найти-таки запах матери в родовом доме. У сестры выдержки больше, она разувается пока он столбом стоит, и идет по дому, открывая комнаты.

До самой родительской спальни в доме никого. И вещей матери нет. Ни её вечных цветов, от которых хочется чихать, ни аккуратных панно из стекляшек, которые бликуют на солнечном свету - в её спальне пусто, нет даже отцовских подарков на годовщины. Словно её никогда и не было в этом доме.

От этого ноги подкашиваются.

***

Её предыстория без драматичных поворотов или скрытых сюжетов. Она родилась в полной семье, у родителей не было потерянных родственников или предков-сирот, способных передавать в поколении легенды о других мирах. Просто люди, которые годами жили в одной области, потом эвакуировались во время второй мировой. Её бабушка встретила дедушку в Казахстане, там же и поженились, её родители встретились в Москве, когда учились в одном вузе, - таких историй тысячи. Она ходила в детский сад по распределению, училась в школе по прописке и поступила на бюджетные места в университет. В её видении собственной жизни была офисная работа с восьми до шести, с летними выходными на даче, потом свадьба с каким-то неопределенным парнем, дети и какая-то неопределенная старость. Она ходила с подружками в торговые центры, гуляла с мальчиками по кино и боулингам. И не было никакого трагичного конца жизни вроде болезни или автомобильной аварии, в тот день она легла спать в своей комнате, - её родители сидели за стенкой и смотрели какой-то сериал.

А потом она очнулась в глуши, на каком-то камне. Рядом с камнем стоял тканевый мешок с вещами для похода, на ней была странная одежда, словно снятая с реконструкторов девятого века - и вокруг никого. Даже птицы, и те не пели, насекомые не жужжали, а сосновые деревья стояли неподвижно. Она испугалась до жути.

У неё ведь типичное городское детство - на природе была либо в детском лагере, либо у бабушки в деревне, где каждое дерево изучали поколениями. У неё из навыков только пресс качать, до бегать быстро и не долго. Нет, на школьных уроках учили какие сигналы подавать пролетающим самолетам, если потерялся в тайге, как определять стороны света и фильтровать воду, как определять съедобные ягоды - но это были просто уроки. Она сейчас даже не вспомнит, было ли это или не было, и правильно ли она помнит все это.

Она, конечно, взяла себя тогда в руки. После того, как сутки просидела голодная возле того камня из расчета, что культисты вернуться за ней. Или появится какой-то организатор или другой человек, который объяснит суть происходящего. Никто не пришел. Не было даже звуков леса, которые она помнила по грибным вылазкам с дедом.

К людям она вышла через семь дней с Переноса. У неё был грязный, убитый вид человека, который все это время питался только лесным подножным кормом, с симптомами обезвоживания и укусами. Местные не были рады видеть грязную оборванку, вышедшую из леса, которая еще и не говорила на их языке.

Историю ей рассказали рыцари, после того как какой-то мужчина щелкнул над ней пальцами, очищая грязь и не очень хорошо скрывая недоуменное презрение, а потом хлопнул по ушам. Её призвали в этот мир, но в ритуале оказалась ошибка. И она появилась не в главном храме всех богов, где её ждал торжественный прием, а на глухом, забытом алтаре бога, которого никто уже и вспомнить не мог.

Им понадобилась едва-едва взрослая девчонка, которая ходила на курсы самообороны и первой помощи только ради автомата по физкультуре на три семестра вперед. Она не рассмеялась над ними, не плакала над собой, не истерила перед ними, впервые понимая, что говорят эти странные люди. Хотя очень хотелось, но остатки гордости заставляли держать голову над водой и дышать. Может быть, это был инстинкт самосохранения или адреналин, стресс который держал её в напряжении - но она не кричала даже в тронном зале.

Тот, кто отдал приказ о её призыве, тот из-за кого она оказалась в этом мире, был абсолютно невразумительной персоной. Перед ним не хотелось встать на колени, ей не хотелось ловить каждое его слово - он был простым, старым человеком. Может дело в её "пролетарском" образовании и порядках их мира, когда аристократия кажется чем-то диким и старым. Этот король управлял её жизнью до конца квеста - им нужно было, чтобы девушка напоила кровью старые обереги, защищающие их мир от каких-то тварей. И обычно для этого выбирали местных девушек, которых готовили с рождения, но в этот раз боги приказали провести ритуал призыва, а не вызова и явилась она.

У неё выбора особенного не было. Либо идти самой, в компании стража и наблюдателей от трех других королевств, либо её туда силой привезут. И крови особенно много не потребуется, просто десять капель, по одной из каждого пальца руки. Вот только возвращения домой ей никто не обещал. Точнее, обещали посмотреть, есть ли ритуал или иной способ - раз это та цена, которую она выбрала, - и даже помочь выполнить, если есть. Но о нем никто не слышал и шансов мало, король предупредил сразу.

Она, конечно, пошла. И в пути узнала, что сама немного магичка, а потому выучила, как использовать странную магию у волшебника из сопровождающих, когда тот был готов учить. И слушала-смотрела-молчала. Они выполнили свою миссию, вернулись в тот тронный зал, где ей рассказали о результатах поисков. Точнее о том, что никто никогда не пытался, все призванные оказались довольны новым домом и не желали возвращаться. В какой-то степени у неё уже не было веры в хороший исход. У неё не было уверенности в том, что это возможно. И он понял это

Её опоили. Он может говорить все, что ему будет угодно. Что она подавала ему сигналы, что она соблазнила его, что она его единственная - это просто слова без веса. В её мире единственным может быть только ручное изделие. Брак - это работа двух взрослых людей, а с первого взгляда бывает лишь поверхностная влюбленность, которая может и не стать любовью.

Вот факт: она не знала и не давала согласия на древний ритуал брака. Ей не сказали, что если она выпьет тот бокал, то будет навеки связана с одним мужчиной. Что ей больше, даже эстетически, не понравится никто другой. Что ей теперь не будет принадлежать даже собственная душа. Конечно, это улица с двусторонним движением и к нему это тоже применимо, но она не хотела этого.

И нет ничего более убивающего легкую влюбленность, чем двусмысленное пересечение не названных границ доверия. О, первые годы она верила, что её чувства - это глубокая любовь. А потом родился сын, и она не могла смотреть на него, не могла покормить его грудью - потому что когда-то выпила бокал из чужих рук. И вот тогда она очнулась во второй раз в этом диком мире.

Она пыталась сначала исправить себя, потом исправить его, потом понять его и себя - на самом деле, не всегда можно было как-то назвать её трепыхания. И если бы только у неё была поддержка - подружка, муж, доверенное лицо - кто угодно, с кем она могла бы открыто поговорить, не пришлось бы объяснять на пальцах, почему ей мерещится психологическое насилие в браке... Впрочем, она попыталась - один раз - потом муж запер её дома и долго, с чувством, с расстановкой насиловал её мозги и тело. Это не было любовью или весельем, это было изнасилованием. И то, что он не видел ситуацию подобным образом, стало последней каплей.

У неё не было плана - она не могла доверять своей собственной голове, только смутная идея, которая складывалась годами.

А теперь она лежала на сухом валежнике и молилась, чтобы идея сработала. Чтобы ее, не выраженной в словах уверенности, было достаточно для того, во что не верили тысячи умудренных оптом волшебников.

Она села и осмотрелась - она все еще оставалась горожанкой, выбираясь в лесные насаждения только на праздники. И этот лес не был каким-то особенным на фундаментальном уровне. Ей нужно было небо. Или люди. Глаз зацепился за отблеск в пепле - руки с трудом подняли стекляшку к лицу, и молилась забытыми молитвами, чтобы это был мусор какой-то компании, пришедшей на шашлыки в лес, а не мензурка с неудачного опыта волшебника.

Эстетика потерянного сознания

Это должна была быть очень мутная история с проработкой странных вопросов, которые обычно проглатываются в романах о попаданцах. И у меня было очень мутное настроение, как раз под эту историю. Но настроение исправилось, идея вылетела из головы - так что вновь сношу в истории.

Она живет в теле, которое принадлежит ей лишь условно. Это другой мир, с другими правилами - и она не хочет перестраивать себя так, чтобы соблюдать правила чужого монастыря. А потому просто смотрит на жизнь из глубины тела, совершающего действия на автопилоте. Он знает чего хочет. И как это взять. Просто все кажется немного пустым и бессмысленным, когда оказывается в его руках. Но ничего. Его заводит сам процесс. Это удовлетворяет те его черты, которые не вежливо показывать в обществе. Все в порядке, пока никто не признает, что происходит за закрытыми дверями. Это высшее общество. Все здесь лицемерят.

Когда у неё было время и настроение для легкого чтения – то она отдавала предпочтения азиатскому или русскому попаданчеству. Легкий жанр, с роялями в кустах, на которых играет сумасшедший заяц, - ничего сложного для усталого разума.

Иногда, она представляла себя на месте героинь. Какое бы было у неё поведение в описанных ситуациях, какие решения были бы приняты или испытаны эмоции. Рассуждения о невозможном, просто чтобы отвлечься от реальности и сбежать в придуманный внутри головы мир, прошедший через вторые руки. В конце концов, никто не писал легкий бульварный роман с целью создать новый шедевр или уникальный и проработанный мир, все они были калькой с реальности или классики фантастики.

Она не придавала этому большого значения. Кто-то мечтает о повышении, кто-то об отпуске, а кто-то хочет сбежать от реальности. И она не тратила свои деньги на компьютерные игры, не убивала нервы принимая близко к сердцу чужую жизнь - просто смотрела на чужие фантазии и, иногда, ощущала себя фейри благого двора, когда поднимала себе настрой таким образом.

И исекай был именно тем жанром, в котором проще всего понять о чем мечтает автор. Стабильность в жизни? Тогда героиня пол книги будет нервничать из-за изменения сюжета. Уверенность в собственных силах? Пожалуйста, вот герой который всегда знает ответ на любую проблему. Сила воли? Обратите внимание на ряд книг с превозмоганием. Любовь? Гарем на любой вкус, романтическая фантастика, соулмейты всех форм. Просто нужно понять, в чем твоя проблема - чего не достает?

Ей не хватало уверенности и поддержки. А еще хорошего секса. Такого, чтобы пальцы поджимались, чтобы екало, чтобы бабочки в животе и стоны.

- Завышенные ожидания, - сочувствовала подруга, - смирись и живи в реальности.

А в реальности были парни, которые гонялись за своим удовольствием, мужчины, которые считали всех женщин меркантильными стервами и просто серые будни.

Поэтому она, иногда, открывала подборку романтики и читала о повседневности, в которой героиня встречалась с тем самым. Листала страницы, в которых главный герой знал чего хотел, как добиться этого и уважал свой любовный интерес. А в самые темные ночи, когда поднимала голову грусть и самокритика - спасалась в эротике с подчинением. И чем хуже была самокритика, тем более рейтинговым становилось произведение.

Ничего страшного. Книга закрывалась перед рассветом. Пряталась в глубине электронной библиотеки и на следующий день она снова шла с поднятой головой, в доспехах из равнодушия, гордости и оптимизма. Странная смесь, но её она устраивала.

Мир пожирал сам себя как Уроборос - она мечтала об исекае и делала то, что должно. Работала, улыбалась музыке в наушниках, помогала тем, кто к ней обращался. В её голове Тютчев читал «Как океан объемлет шар земной», а за глазами пылали горящие остовы чужих домов и машин.

Мир катился к своим истокам - она читала отчеты, работала, а фоном крутилась старая лекция про какое-то стихотворение. О том, что узнав конец эпохи, ты можешь представить её начало. А уровень историй о путешествиях между измерениями падал от "Хроник Амбера" до уровня бульварных романов.

Она не искала в них "Что делать?" Чернышевского. Ей не нужна была искра или инструкция для действий. В романах она искала предсказуемости. Вот героиня, вот герой - они влюбятся и все будет хорошо. Может быть немного стекла - но ладно, она может просто закрыть книгу и ничего не потеряет. Сюжет будет прежним. Она может пролистать на последнюю страницу, если станет скучно или слишком интересно.

С новостями это не работало. Ты не мог открыть последнюю запись и узнать что все закончилось. Ничего никогда не заканчивалось - история была непрерывной и цикличной. Ничто не проходило бесследно, как вытягивал напев в песне. И вулканы не извергались сами собой, и звезда пульсировала в привычном ритме. А то что люди не могли этим управлять... Так они не могли управлять даже тем, что создали сами.

Она знала, что от стресса у неё стало меньше сил на эмпатию. Что она все ближе к той отвратительной стадии, когда чувство вины уйдет на второй план, когда весь мир станет картонным, ложь в бытовых вопросах снова поднимет голову и манипуляции окружающими будут также просты как и дыхание. Она была там. В этом шаблонном описании социопата из форумных обсуждений. Она видела нарративы.

У неё не было сил боятся этого. Сдерживать - да. Но не предотвращать.

Вокруг неё летали самолеты с боевыми зарядами, парад военной техники поднимал уровень желчи, а собственный смех на шутки перестал быть юмором и стал попыткой подчинить себе страх. Ты смеешься над драконом и не боишься его, да?

Быстрый взгляд на историю чтения - подборка исекайных эротических новелл – яркий маркер душевного состояния.

Она могла бы кричать о том, что ей больно. Она могла бы поговорить с людьми о своем страхе. Но у неё было очень твердое понимание - это ничего не даст. Когда-то она уже кричала и говорила о своих чувствах - и это закончилось совсем не так, как в романах.

Может быть, она говорила не с теми людьми. Или не так формировала предложения. Но тут была тонкая грань – насколько она виновата в том, что её не понимают, и насколько в этом вина тех людей, которые просто не хотели слушать? Или слышали что она говорила и думали, что услышали иные смыслы за её словами?

Потому что первые, кому она рассказывала, объясняли ей что именно она чувствует. Они повесили ярлыки "депрессия", "истерика", "перенапряжение", "гормоны". Они сказали, что у неё стрессовая реакция на изменения в жизни, и всё пройдет, она просто не понимает. Они лучше неё знают почему она кричит. Ей сказали, что она больна, вот таблетка и после месячного курса все станет лучше.

Когда она выбросила таблетку, отказалась от их трактовок и рассмеялась им в лицо, а потом порвала чужие ярлыки - её слова исковеркали. Они забрали их из её контекста, потеряли второй и третий смысл, вложили в них свои ассоциации и оставили её с пустотой.

Теперь она боялась кричать. Уж лучше её чувства будут внутри - кипеть, пузырится, гнить - но она не будет болезненно пустой. В её голове будут разговоры с вымышленным собеседником, который она потом разложит на полочки самодиагностики, а не обрывки и ошметки былых историй.

Итак, она продолжала жить и прятать свои мысли за легкими улыбками. Она боялась собственной тени, скрывала в своей голове тысячи историй - которые были просто фантазиями - но не позволяла ставить под угрозу профессионализм. Это было единственным, что держало её в рамках. И, иногда, в своем отражении она видела сломанного человека. А в другие дни - прекрасную девушку.

Хорошо. Мифология знала женщин, которые были дихотомией противоположностей, она тоже могла совмещать в себе несовместимое.

А потом мир остановился. Просто - как в фильмах с эффектом замедления - все замерло. Вода, которая течет из крана. Капли на её руках. Складки одежды. Её собственное сердце.

Она не могла пошевелить ни единой мышцей. Глаза не могли сфокусироваться на чем-то другом, кроме остановившейся струи воды. Ей не удавалось сделать ничего в своем собственном теле. Как в тех метафорах про водителя и пассажира для людей с диссоциативным расстройством личности.

Она не управляла собственным телом. Она оказалась заперта в том, что раньше казалось самым надежным убежищем.

Это было предательство на самом невообразимом уровне. Она чувствовала, как ломается что-то в основе её характера - с каждой неудавшейся попыткой пошевелится, с каждой секундой, которой не было.

А потом её не стало.

Не было ни белого коридора, ни света в конце тоннеля, ни непроглядной темноты. Просто - раз - и её не стало.

When in Rome, do as the Romans do

Когда ты в Риме, веди себя как римлянин. «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят» или «не приходи в гости со своим самоваром».

Её предупреждали всю жизнь - соблюдай порядки и правила той местности, в которую ты приехал. Стругацкие написали самый продуманный роман о том, как один человек пытался сломать устоявшуюся систему и его не поняли ни местные, ни его собственные товарищи. Ефремов написал о том, что изменить можно лишь то общество, которое это хочет. Тысячи ученых изысканий о том, как плохо вмешиваться в существующую и устоявшуюся экологическую систему.

Она всегда смеялась над тем, как милая девочка из двадцать первого века попадает в раннее средневековье и устраивает там эпоху пара. Есть реальные исторические примеры того, как ключевые изобретения просто перемалывались в жерновах истории, если создавались до «часа икс». Есть притчи во языцах о том, как людей отменяли из-за слишком прогрессивных взглядов.

Тысячи исследований по теории костюма и о том, почему мода на кринолины вообще возникла, и почему вернулся стиль ампир – и все это хочет сломать одним посещением ателье какая-то попаданка. Она каждый раз, когда читала нечто подобное, просто смеялась над героинями и самоуверенностью автора. Каждый хочет быть Коко Шанель, но у всех другие имена.

А теперь ей выпала честь попробовать описанные события в реальности.

Она медленно обрабатывала то, что теперь живет в чужом теле, в незнакомом мире и у неё нет возможности вернутся обратно. В этом мире не было ни магии, ни технологий – на первый взгляд.

Она умерла. Это было простым фактом, с которым ей не хотелось спорить. Она могла бы развлечь себя идеями о коме и галлюцинациях, но это было слишком детально для здорового разума. И она не болела шизофренией. В анамнезе её семьи не было заболеваний головного мозга. И это просто казалось правильным.

Она была мертва. Она не существовала неопределенное количество времени.

А теперь она была жива. И там где один из столпов её сознания требовал кругов Данте из "Божественной комедии", описаний потустороннего мира из религиозных книг, другой указывал на реалистичность и ломал остатки веры с белым шумом трансляции из дронов-камикадзе. У неё не было доверия к собственному телу, а уж тем более к чужому. У неё отняли веру. Что у неё осталось, кроме избитого разума и характера?

Ничего. И даже оставшееся она должна была бы изменить или спрятать для выживания во враждебной среде.

Мир вокруг нее казался картонной калькой с сотни прочитанных романов о классовом обществе. Система рангов, капиталы передающиеся по наследству, родовая принадлежность - вся та чушь, которая интересна пока не задумываешься о реальности выживания. Её это утомляло.

На простом, базовом уровне, она сложила руки на метафорических коленях и позволила апатии захлестнуть себя с головой - абсолютно доверяя тому, что прозвала автопилотом. Тело жило само по себе. За ним ухаживали горничные, родители давали деньги на карманные расходы, гувернантки следили за образованием, подружки на чаепитиях освещали сплетни. Шаблоны и клише окружали её каждый раз, когда она утруждала себя тем, чтобы обращать внимание. Ничего примечательного.

Это не было одной из тех историй, где главный герой мог общаться с окружающим миром только через игровой интерфейс. И не было какой-то системы, которая могла поощрать или наказывать условного игрока. Если бы она хотела, то могла бы взять управление в свои руки, начать действовать. Но она не хотела этого.

Её устраивала картонность происходящего.

Тем более, что она не могла уловить никакого триггера для обозначения романа или манхвы, в которую попала. И даже если бы они были, все равно она вряд ли бы что-то вспомнила о сюжете. Слишком много книг ею было прочитано. А перед смертью...

Ей не хотелось долго задерживаться на том ощущении беспомощности внутри собственного тела. А именно оно всегда первым приходило на ум в воспоминаниях о последних секундах жизни. У тела дрожали руки, когда она что-то вспоминала об этом. И горничные странно смотрели на неё. Гувернантки останавливали урок и садились рядом, объявляя перерыв, каждый раз стоило её эмоциям отразится в теле.

Она не читала в тот день ничего, кроме проектной документации и рабочих задач.

Иногда она проваливалась в пустоту, теряла ощущение времени и пространства. Это не было приятно, но и не казалось отвратительным. Просто, в какой-то момент она ощущала что-то, думала о чем-то, смотрела и осознавала, а в следующий – менялось все вокруг, кроме её мыслей. Иногда она думала о теле, как о роботе с искусственным интелектом и её заблудшей душе, которая просто прицепилась не правильно. Может быть, тело было с расстройством аутического спектра.

Одно она знала точно, в момент первого осознания она была единственным мыслящим существом внутри. Тело могло повторять за кем-то, воспроизводить увиденное ранее, но не создавать. И это не было чем-то странным для обитателей поместья или её подружек, так что она не заняла освободившееся тело, а скорее присоеденилось к изначально пустому сосуду.

Это утешало.

В какой-то момент, тело оказалось в темной гостиной. Напротив сидел незнакомый мужчина. Была беседа о сексуальных предпочтениях. Тело заикалось, смущалось и нервничало, но отвечало.

Она устало моргнула про себя. Секс был чем-то особенным в это время, вроде. Девушки должны были быть девственницами до брака и оставаться верными мужу до рождения наследника. Так ей помнилось из разговоров об установлении линии преемственности. Второй ребенок мог быть абсолютно не похож на законного мужа, если первый был здоровым мальчиком.

Впрочем, её это касалось весьма опосредованно. Если родители тела хотели, чтобы оно узнало все прелести плотских утех до брака, то почему бы и нет. Она не была ханжой. Само по себе тело вряд ли бы решилось на подобный шаг.

Тем более, что мужчина напротив казался уверенным в себе и знающем, чего он хочет и почему. Для первого раза лучше выбрать партнера, который знает себя, знает как доставить удовольствие девушке и хочет обоюдного комфорта. Этот мужчина казался именно таким. Так что родители, по крайней мере, выбрали хорошего учителя.

Она снова потерялась в собственном разуме, пока тело позволяло мужчине управлять собой. В какой-то степени её от этого затошнило, было слишком похоже на те секунды, которые так и не наступали, поэтому она ушла еще глубже в собственный разум. Краем сознания ей показалось, будто бы мужчина что-то заметил, но он не остановился, а тело продолжило стонать.

Она чаще осознавала реальность после этого. Оказалось, что родители устроили смотрины. Что мужчина должен был быть её женихом. Эти самые родители не называли ничьих имен и просто смотрели на неё, когда спрашивали, почему нет объявления о помолвке. В тот момент, она могла бы уточнить, уверены ли они в том, что тот мужчина именно жених, а не учитель плотских утех? Или, может быть произошла какая-то ошибка и пришел не тот персонаж?

Но это требовало взять ситуацию в свои руки. И ей отчего-то казалось, что стоит ей один раз это сделать, как обратного пути уже не будет.

Тело смущалось, сомневалось и пыталось что-то узнать от мужчины. Тот не понимал (или делал вид), и заставлял снова стонать от посредственного секса. Не то чтобы она была против БДСМ или иных видов постельной деятельности, но есть грань между порядочностью и эгоизмом. Будь этот мужчина хоть немного вежлив, то ответил бы на вопросы тела, задумался о том, что происходит что-то странное. Но в тот момент, когда он застегнул на шее тела черный чокер с жемчужиной на ключице она разочаровалась в нем окончательно.

Ей снова показалось, что он что-то заметил, но он не убрал рук с её обнаженной кожи, не расстегнул пародию на собачий ошейник и не сказал, что всё просто шутка. Так что - не важно, реально ли он заметил что-то и проигнорировал, или не заметил и она все придумала.

Абсолютно не женственный, слишком заметный чокер остался на тонкой шее тела, когда она уходила. Застежка была расположена так, что снять самой было можно, а надеть уже нет. И тело сотрясала дрожь. Оно было не уверено, полно сомнений и страха. Тем более, что украшение не подходило под наряд.

Горничные шептались, когда мыли тело, натерали его маслами и одевали в ночную одежду. Они убрали чокер в женский будуар, погасили свет и ушли, оставив тело в одиночестве.

Скорее всего, приближалась драматичная развязка. Горничные наверняка расскажут родителям, те пригласят жениха, устроют между ними очную ставку. Тело будет удивлено, вскроется происходящее – скандал, интриги, расследования. Ей нужно было отодвинуть завесу апатии и решить для себя, хочет ли она жить в пассивном наблюдении за хаосом, который развернется в скором времени? Или она возьмет дело в свои руки, вспомнит саму себя и перестанет прятаться от реальности? Потому что автопилот завел её в дебри санта-барбары и весело это наблюдать через экран монитора, а не жить в подобном хаосе.

Могут ли запереть её в монастыре за это? Или просто оставят скрытым скелетом в шкафах двух людей?

Мышцы рук подчинялись её воле, пальцы на ногах сжимались под равнодушным взглядом.

Здесь не было ничего подобного традиции вывешивания кровавых простыней после свадьбы. Просто за месяц до свадьбы невесту запирали в комнате, приставляли трех наблюдателей и кормили через закрытую дверь. А потом обследовали - если живот вырос, проявились вены над грудью, изменился пульс, значит беременна. Что потом происходило с несчастными - история умалчивает. Если нет - то девушку одевали в платье, вели под венец и передавали в руки мужа. В течении двух лет ждали ребенка, если его не было, можно подать на развод.

Она не знала чего хотела. Серая пустота снова накрывала подобно приливу и её сознание ускользало в сон. Ситуация уже была плохой, от того что она примет решение позднее хуже уже не стало бы.

Жить, чтобы выбрать. Не самого красивого, но самого надежного. Кому без стыда покорится сильная и без опаски доверится слабая. Кто продолжит тебя и продолжится в тебе.

Когда она вновь осознает реальность - отец хоста стоит у окна и смотрит в сад. Мать сидит перед ней на полу, сжимает тонкие руки хоста в своих и плачет. Она понимает, что тело растеряно, смущено и в странном состоянии фуги, из которого вывести его будет очень сложно - если она задастся такой целью.

Ха, значит родители задали вопросы. Конкретные вопросы о том, что происходит. Она отрешенно признает, что это нужно было сделать давным-давно.

- Мы заказывали отдельный кабинет - глухо говорит отец, - почему в него пустили постороннего?

- Обычно этот кабинет резервируют для встреч между Рудольфом Бохард и его спутницами, он посчитал что в этот раз также и отказался от сопровождения официанта. Мигель Айне не знал лица госпожи, только её платье, и предположил, что леди вышла его встречать. А госпожа была в платье от того же модельера, что и леди Оливия Фус, и в том же цвете.

- Я говорила, что мы должны были отправить гувернантку, - со сталью в голосе выговорила мать хоста, не поднимая глаз от рук тела, - я говорила, что мы не должны доверять этому мальчишке заботу о нашей дочери.

Она на краткий миг пожелала сжать чужие холодные и покрытые испариной руки, но остановила порыв. Это казалось слишком сложным усилием во время бушующего урагана страстей. Её мысли вяло текли по очевидным моментам беседы. Теперь все участники фарса знают, что происходит.

- Ты поклялся, что он из хорошей семьи, что он сможет взять ответственность - в какой-то момент мать переместилась от неё к отцу и стучала в его грудь сжатыми кулачками.

Она не могла смотреть на этот балаган. Ей было тошно слышать крики.

Она перестала слушать.

- Рудольф Бохард придет к нам завтра, - теперь родители хоста сидели в диванчике напротив, он держал руки матери и смотрел на секретаря, - устрой это. Я хочу услышать его оправдания.

- Его пригласить вместе с господином Айне?

- Нет. Передай Ригелю Айне мое неудовольствие от текущей сделки и отправь обратно все документы с опровержением для каждого контракта в процессе подписания за последний месяц. Также организуй для нас двоих встречу через три дня, в частной ложе.

- Как прикажите, - секретарь склонился в поклоне.

- Я провожу Тисси до комнаты, - мать встала, слегка покачиваясь, - организуй для меня голубые покои. Видеть тебя не желаю.

- Да, дорогая.

Тело деревянно встает, когда его направляет мать. Оно все еще в состоянии фуги, все еще рассматривает всю глубину нанесенного ущерба. Если бы это был компьютер - он бы завис на последних трех процентах обновления, когда нужно применить уже установленные программы.

Так и здесь, тело понимает происходящее, строит логические цепочки, видит ассоциативные связи - но просто не может применить это к себе. Признать подобное нарушение целостности. И отказывается. Раз за разом.

В какой-то степени, ей жаль хоста. Она хочет успокоить и взять все под контроль, но в то же время, куда как проще оставаться отрешенным наблюдателем. Да, мир этого тела рушится на его глазах - но у неё самой рухнул мир. Она была мертва.

Гувернантки переглядываются со служанками, и решают посвятить день составлению траурных букетов. Тело режет цветы, ставит их в вазу и принимает возможность новой реальности. Она возвращается в пустоту бессознательного, отказываясь в этом участвовать.

***

Он привык быть первым среди равных, знать все наперед и быть правым в своих предположениях. Настолько привык все контролировать, что в тот день отказывается от официанта, берет бокал фуршетного вина и направляется к кабинету, не уточняя какой номер ему забронировали.

Зачем, если ресторатор уже давно знает его привычки?

В кабинете сидит объективно красивая девушка. Не похожая на тех, кого он предпочитает, но это прелесть их слепой игры - случайный партнер на месяц. Возможность попробовать что-то новое для пресыщенных контролем дворян. У неё бледные глаза, тонкие руки и хрупкие запястья, платье розового цвета и светлые локоны с рыжим отливом.

Он не садится перед ней, а просто облокачивается на стол, поигрывая остатками алкоголя в бокале. Говорит какую-то банальность вместо приветствия, принимает протянутую руку и выводи через второй выход.

Она невинна. В какой-то момент, обдумывая их первую встречу, его настораживает это - и потом он будет корить себя за то, что игнорировал столь явное предупреждение - но тогда ему просто понравилась новизна. Ощущение того, что он обучает партнершу только под свои нужды, что он сделает её идеальной для своих потребностей. Каждая её неловкая попытка, которую он исправлял пьянила не хуже самого дорогого коньяка.

Их вторая встреча разжигает в нем что-то. Её бледные глаза, то затянутые дымкой похоти, то равнодушно-стеклянные, но иногда, в самые странные моменты, в них мелькает искра жизни. Третью встречу он с нетерпением ждет, отказываясь от предложения сменить партнершу. Разговоры о будущем заставляют задуматься о том, чтобы продолжить встречи после конца игры. Заказывая немного грубоватый, но абсолютно в его вкусе чокер, он представляет его на тонкой женской шее.

Ему кажется, будто она чем-то разочарована, но он отметает это предположение и обходит её по кругу. Светлое платье, тонкие и слабые руки, вена, которая трепещет под кожей украшения, затрудненное дыхание - ему в ней нравится абсолютно все. Она принадлежит ему.

А потом Виктор Хессе в письме требует немедленной встречи, прикладывая выбранный им чокер.

Лорд Хессе не самая крупная политическая фигура, но у него есть связи. Он ровестник его отца, и там где Генрих Бохард был хорошим клерком в министерстве и держал пару арендных домов - Виктор Хессе активно развивал торговую компанию своего отца, управлял отделом в министерстве торговли и был женат на леди из дома Сори. И пусть Вильгельм Сори, отец леди Изабеллы Хессе, был всего лишь двадцать вторым в очереди на престол, но у Бохардов не было даже таких связей.

Единственная причина, по которой Виктор Хессе мог бы отправить ему такое письмо - Тисси на самом деле Тициана Хессе. Все знают, что она не совсем в своем уме - простовата, наивна и глуповата - но за ней стоит отец, который опекает её словно дракон - сокровище.

Ему нужно было остановится еще когда она назвала свое имя. Ему нужно было уточнить у официанта, в какой кабинет идти.

- Чёрт! - он кричит в потолок, сжимая в руках злосчастный чокер.

Это должна была быть просто игра. Просто веселый способ скрасить ночи с благородными леди. Ему нужно было остановится еще когда она назвала свое имя. Ему нужно было уточнить у официанта, в какой кабинет идти.

Он рвет ленту из тонкой кожи, в потом катает камень между пальцами.

- Хотя... - В его голове мысли, ранее хаотично разметавшиеся, начинают собираться в красивую идею. ___________________________________________

И вот тут я закончила текст. Что должно было быть дальше?

Подготовка к свадьбе со стороны Рудольфа. Его злость, раздражение на самого себя и на Тисси. Свадьба со стороны Тисси. Решение сказать "да". Понимание, что осознанные действия трудны и требуют очень больших сил. Первая брачная ночь - та, в которой она снова закрывает глаза и её, теперь уже муж, понимает всю тщетность бытия. Осознает всю глубину провала мужских сил, так сказать.

Совместная жизнь, в которой БДСМ теряет превлекательность - по факту - секс с женщиной, у которой исключительно физиологическая реакция, пусть и бурная - так себе секс. Один раз, условная ваниль, вытаскивает Тисси из недр забвения, и Рудольф понимает, что ему нужна эта искра. Беременность и роды, а также вся ужасающая реальность этого для Тисси, которая еще даже не начала привыкать к собственному телу.

Таймскип и взгляд со стороны ребенка на мать, которую переодически выкидывает из реальности и на отца, который живет с этим.

Как видите - это не было бы легким чтивом. На стадии сбора матчасти я просто отвернулась и выдохнула - по счастию меня это пока не касается, а интерес к теме угас быстрее, чем я смогла написать задуманное.

В идее была еще экстра про неудавшегося жениха, но там все было бы нормально и радужно. Можно додумать самим.