Иссекаем по фейсу

1.Пробуждение

С трудом распахнул веки. Солнечный луч резанул по глазам, и перед ними вспыхнули белые пятна. Я застонал и попытался отвернуться, но тело слушалось плохо. В висках стучало так, будто кто-то методично бил молотком изнутри.

«Твою ж мать... — мысль ворочалась в голове, как чугунная гиря. — Где я? И почему так хреново?»

С трудом перевернулся на бок.

Зелёная трава щекочет нос...

«Стоп! Трава? Зелёная? В январе? — мозг отказывался анализировать. — Какая, к чёрту, трава в январе? Какой-то зимний сад? Или я после корпоратива в Сочи улетел?»

Кое-как приподнялся на локтях. Мир вокруг качался и плыл, но сквозь мутную пелену проступали очертания: огромный, залитый солнцем луг. Вдали пасутся коровы. По краю травяного ковра я заметил бегущую вдоль полосы леса дорогу. Почему полосы? Да потому что за ним было видно несколько отдельных дымков нехарактерных для пожара. Вероятно, деревня. В нос ударил запах речной свежести и чего-то цветущего.

Я сфокусировал взгляд на дороге — почти гладкой, вымощенной отполированным булыжником, который блестел так, будто его шампунем вымыли. В голове всплыло полузабытое слово из книжек: «тракт».

«Я не дома...» — мысль была не панической, а отстранённо-логичной. Как будто я наблюдал за собой со стороны.

Взгляд упал на одежду: простая рубаха и штаны из грубой ткани, на ногах невысокие сапоги из мягкой кожи. Рядом лежал то ли короткий меч, то ли длинный нож, который отлично дополнял образ карнавального костюма «Средневековье и Ко».

В голове, сквозь стук дятла, всплыли сюжеты книг, читанных в юности про попаданцев.

«Я попуданец? А как, куда и зачем? — Вопросы были риторическими. — Хотя, какая сейчас, нахрен, разница? Надо найти людей... И воды. Много воды... Вот тогда разберемся, что здесь к чему».

При одной мысли о воде рот попытался наполниться слюной... Неудачно, а в горле заскрипел песок. «К чёрту деревню, к чёрту странных коров и вымытые шампунем дороги. Сначала — река».

Я с трудом поднялся на ноги. Мир тут же сделал кульбит, и мне пришлось опереться о воздух, чтобы не упасть. Земля под ногами казалась палубой корабля в десятибалльный шторм. Она поднималась, изгибалась и пыталась ударить меня по затылку.

Запах реки стал сильнее, и я, словно зомби, побрёл на него, раздвигая высокую траву. Булыжники тракта остались позади. Вскоре под ногами захлюпало — я вошёл в прибрежные заросли.

И вот она. Река. Не слишком широкая, но быстрая и чистая настолько, что было видно каменистое дно, островки узколистых водорослей и стайки серебристых рыб.

Я выбрал место слегка возвышавшееся над водой, рухнул на колени у самой кромки, не обращая внимания на сырость, которая тут же пропитала штаны. Сложил ладони лодочкой, протянул вперед, зачерпнул полную пригоршню воды, не беспокоясь о возможности подхватить дизентерию, и...

Бульк!

Отражение небритой рожи с дикими глазами исчезло. Опора подо мной поползла и утонула. Я по инерции полетел следом, прямо в холодную воду. Река приняла меня с радостью старой девы, в объятия которой наконец-то попал мужчина.

Вынырнул я уже метрах в трёх от берега, отплевываясь и матерясь так, что птицы с ближайших деревьев вспорхнули и решили эмигрировать в более культурные края. Холодная вода обожгла кожу, но вместе с тем принесла отрезвление.

«Ну... зато пить больше не хочется», — с мрачной иронией подумал я, подгребая к берегу. Промокшая одежда тянула ко дну не хуже камня на шее. Меч, или это был нож, единственная относительно ценная вещь, которая у меня была в момент пробуждения, канул в речную пучину. Хорошо, что я не успел к нему привязаться. Туда же кануло мое, сжавшееся от холода, мужское достоинство.

Я выбрался на берег, чувствуя себя мокрым мешком. Одежда противно липла к телу, в сапогах хлюпало, а зубы начали выбивать чечётку. Я сжал кулаки и выдал в пространство очередную заковыристую конструкцию из слов, которые не принято произносить при детях и духовенстве.

Эффект был мгновенным. В ближайших камышах раздался громкий всплеск и заполошное кряканье — стайка диких уток, явно не привыкшая к такому богатому русскому фольклору, рванула прочь, возмущённо ругая меня в ответ на своём птичьем.

— Ишь ты, какой голосистый! — раздался одновременно с кряканьем удаляющихся уток женский голос из-за камышей. — Так всю дичь в округе распугаешь, соколик!

Я замер с открытым ртом. Из-за стены зелёного камыша вышла... она.

Девица была крепкая, как молодой дубок. Не худая и не полная, а именно крепко сбитая: широкие плечи и бедра, сильные руки, которые легко удерживали объемную ивовую вершу, и толстая с мою руку коса бордовых волос. Одета она была по-деревенски просто: рубаха из небелёного льна и сарафан, подпоясанный плетёным шнурком. Но больше всего в глаза бросался шрам. Он начинался у левого виска, пересекал щёку и прятался в уголке губ, отчего лицо казалось застывшим в лёгкой, грустной усмешке.

Она остановилась в паре шагов от меня и окинула оценивающим взглядом: от мокрых волос до грязных сапог. Взгляд был пристальный, хозяйский, без тени смущения.

— Кто таков будешь? — спросила она, уперев свободную руку в бок. — Чьих кровей? Веди речь! Откель путь держишь? Али тебя леший по лесу водил да в реку и скинул?

Речь её звучала непривычно, будто я слушал старинное сказание. Я поёжился то ли от холода, то ли от ее взгляда.

— Какой ещё леший? — буркнул я, пытаясь отжать край рубахи. — С похмелья я искупался. Голова гудит — спасу нет.

Она удивлённо вскинула брови:

— С похмелья? Это ж как надобно было медовухи испить... — она посмотрела на воду. — Речка-то у нас студёная. Не ровен час, лихоманку подхватишь. Вон, чело-то бледное совсем и уста синия.

Она подошла ближе и бесцеремонно приложила ладонь к моему лбу. Ладонь была шершавая и тёплая. Мои зубы простучали пулеметную очередь.

— Пойдём-ка в деревню, болезный. Переодеть тебя надобно в сухое, а то простынешь.

До меня не сразу дошло, что она говорит это так, будто это абсолютно нормально — тащить незнакомого мокрого мужика к себе домой.

— Э-э-э... спасибо, конечно... А ты-то кто будешь?

2.Бертуша

Она выпрямилась, и в её глазах мелькнула искра гордости:

— Я-то? Бертуша я. Внучка старосты здешнего. А ты, видать, из странников будешь? Ну да ничего, у нас тут места тихие, чужаков не обижаем... особливо таких голосистых.

Она подхватила свою вершу и кивнула в сторону деревни:

— Ну что встал? Пошли ужо!

Я посмотрел на неё, потом на неприглядные мокрые вещи на себе и понял одну важную вещь: кажется, я только что нашёл себе временный приют и возможно горячий обед. А дальше... там — посмотрим.

Бертуша шла впереди, без особых усилий неся свою снасть в которой периодически била хвостами рыба, а я плёлся следом, чувствуя себя до ужаса нелепо. Мокрая одежда настроения не прибавляла, а каждый шаг в хлюпающих сапогах отдавался в голове приступом мигрени.

Деревня оказалась... Просто деревней. Пара десятков полуземлянок, утопающих в зелени, покосившиеся местами заборы и запах дыма пополам с навозом. Настоящая пастораль, на фоне которой я и вовсе — инопланетянин.

Бертуша привела меня к одной из самых крепких изб. Спустилась по деревянным вкопанным в землю ступеням и распахнула дверь, пропуская меня вперёд.

— Проходи, странник, обогрейся.

Внутри было тепло и пахло травами и чем-то съестным. Посреди помещения располагался очаг, или печь. Круглый, уходящий дымоходом до самой крыши.

— Раздевайся донага, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Одежку просушим, а то лихоманку словишь. — Да и как тебя звать-величать ты так и не ответил.

Я не успел опомниться, как она уже стаскивала с меня мокрую рубаху. Я замер в ступоре.

— Э-э-э... прямо совсем? Я Олег... Э-э-эй!.. — попытался возмутиться я.

— И порты сымай! — продолжила командовать хозяйка, буквально парой движений опуская мои штаны ниже колен.

Она окинула меня оценивающим взглядом, от которого я почувствовал себя племенным жеребцом на ярмарке и поспешил прикрыть пах руками.

— Ты чего?

— Олегом, гутаришь кличут? А хорош! — усмехнулась она. — Срам прикрой, вот холстина есть. А я пока на стол соберу.

Делать было нечего. Я сбросил мокрую одежду, завернулся в кусок грубой ткани и сел на лавку у сколоченного из распущенных на плашки бревен, стола.

Бертуша тут же деловито забегала: подхватила мои мокрые вещи и принялась развешивать их на верёвке у печи. А ещё парой минут спустя поставила передо мной глубокую глиняную миску. В ней парило и достаточно аппетитно пахло, овощное рагу густое, проваренное и протушенное почти до состояния пюре. Я прислушался к себе. Голоден как волк, поэтому на непривычный вкус и консистенцию внимания особо не обратил.

Пока я ел, она подсела на лавку рядом.

— Ты ешь, ешь... А коли покончишь сказывай. Кто, ты, Олег, таков? Откель путь держишь? Я так мыслю, что издалека ты, раз речью нашей так чудно молвишь.

Я проглотил горячую картошку, или может репу и вздохнул. Объяснять подозреваю придётся долго.

— Я из Питера. Город такой… большой. Знаешь?

Бертуша отрицательно мотнула головой.

— Москва? — попробовал я.

Она снова мотнула.

Я назвал ещё несколько названий крупных и общеизвестных городов различных частей мира, просто чтобы увидеть реакцию. Ноль эмоций, кроме лёгкого недоумения на её лице.

«Ясно. Хоть бы одно знакомое слово…» — подумал я с досадой.

— А как зовется ваша деревня? — зашел я с другой стороны.

— Никак, — она пожала своими крепкими от работы плечами. — Просто деревней кличут, мала шибко.

— И куда же меня занесло? А где ближний город и как зовется?

— Батюшка с мужиками на торг в Коолу ездют. Семь дневных переходов, ежели по тракту на восток идти. — озвучила она мое потенциальное направление движения — А что в твоем городе?

Я призадумался и ответил:

— Дома там... каменные, по дюжине этажей. Реки между ними, а по рекам трамваи плавают...

— Трамваи??? Дюжина этажей? — переспросила она, и в голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ну, я смотрю, Олег, ты и брешешь! Али правду гутаришь? А я и то и другое уважаю.

Бертуша слушала почти с открытым ртом. Все упомянутые мной названия и определения похоже ничего ей не говорили и были пустым звуком. Отчего мне порой приходилось останавливаться и объяснять.

— Речной трамвай это — лодка. Чёлн, большой. Который по реке туда сюда постоянно, без весел плавает и людей перевозит.

— Как паром? А зачем, если у вас везде дорогой и по мостам дойти можно или даже на телеге доехать? — не поняла собеседница.

«Хороший вопрос. Действительно, как объяснить человеку из мира без пробок, что такое общественный транспорт?». Когда я дошёл до фонарей, которые зажигаются одним движением пальца, и повозок, что ездят без лошадей, её глаза округлились и стали вовсе размером с блюдце.

— Это ж как в сказке! — прошептала она. — У нас вот в граде, гутарят, фонари на улицах тоже магией горят.

Я чуть не подавился.

— Какой ещё магией? Не существует никакой магии! Это всё наука физика! Электричество!

— А что такое «электричество»? — прищурилась она, наклонив голову. — Молния, что ли?

— Ну... вроде того. Только ручная.

Бертуша фыркнула:

— А по-моему, это и есть магия. Просто ваши колдуны называют её по-другому.

Тут я понял, что спор с человеком, который не знает слова «физика» — это как биться головой о каменный тракт.

Наш, не успевший начаться высокоинтеллектуальный спор прервался самым бесцеремонным образом. Дверь со скрипом распахнулась, и в избу вошёл невысокий, злобно смотрящий на нас из-под седых бровей Дед. Крепкий кряжистый старик с седой бородой до пояса и тяжелым взглядом, под которым хотелось немедленно признаться во всех грехах, включая разбитую в детстве банку с вареньем. Он сначала молча окинул взглядом картину: полуголый я за столом и рядом... Внучка?

В избе повисла тишина. Нарушал ее только редкий, боязливый треск угольков в очаге. Дед медленно перевёл суровый взгляд на меня.

— Энт-то-о, что за непотребство тут творится? — его голос был подобен грому. — Ты кто таков будешь?! Пошто в моём доме в непотребном виде расселся?!

Я вскочил, судорожно пытаясь удержать сползающую холстину.

— Я... это... Попал я сюда! Искупался вот...

Дед меня не слушал. Он уже повернулся к Бертуше:

— А ты куда смотришь, глупая девка?! Чужака пригрела? А ну он куров покрадет?

Бертуша выпрямилась во весь рост и смело посмотрела деду в глаза:

— Батюшка, он безобидный совсем. Оружия нет, сам еле на ногах стоит. Пусть отогреется да поест.

Дед пожевал губами, ещё раз смерил меня взглядом, от которого мне захотелось провалиться сквозь земляной пол, и ткнул в меня узловатым пальцем:

— Ладно. Раз уж пригрела... Чтоб не зря хлеб ел! Подбери ему портки какие из старых отцовских да к делу приставь! Пущай пользу приносит! А то ишь... гость дорогой...

С этими словами он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

В избе снова повисла тишина. Я посмотрел на Бертушу.

— Ну... спасибо за рагу... и за портки, будущие...

Она лишь улыбнулась уголком губ. Тем самым, со шрамом:

— Ничего-ничего... Отработаешь. У нас тут задарма не кормят.

3.Муж на час, кобелиная суть и их нравы

Получив от Бертуши безразмерные штаны, с завязкой на поясе и заплаткой на весь зад, я оделся и вышел на улицу вслед за хозяйкой.

День выдался ясным. Похмелье отступило, оставив после себя лишь небольшую слабость.

— Дед сказал, что работать будешь. Крышу править надо, а то скоро дожди пойдут и все зальёт. — с ходу озадачила меня девушка, когда я поднялся по ступеням.

Дед уже сидел поблизости, на завалинке, строгал какую-то палку, делая вид, что ему абсолютно неинтересно, как я буду выкручиваться. Я же, увидев покосившуюся крышу соседского сарая (или их собственного, не суть), только хмыкнул.

— Ну,. это мы можем. Это по-нашему...

В памяти всплыли картинки из детства: дед с папой, запах глины и свежей соломы. Технология «мазанка» — она и в Африке мазанка.

Бертуша выдала мне старый, почти сточенный серп и повела к реке.

— Пойдём, тростника нарежем. Только ты это... не шибко размахивай, а то без пальцев останешься.

На берегу я оценил фронт работ. Тростник был в изобилии. Мы принялись за дело. Бертуша оказалась на удивление сноровистой: серп в её руках порхал, как бабочка. Я же управлялся медленнее. Знания из детства сохранились, а вот навыки пока жил в городе, подрастерял.

Работа спорилась: вскоре рядом лежала целая груда тростника, связанного в вязанки.

— Ну что, понесём? — спросила Бертуша, утирая пот со лба.

Я окинул взглядом кучу и прикинул вес.

— Ага. Сейчас. Ты эти вязанки хоть поднимала?

Вместо ответа девушка не без усилий, но забросила одну из вязанок на плечо и двинула в сторону деревни. Я, чтобы не возвращаться сюда повторно, поднапрягся и взвалил себе на плечи все оставшиеся вязанки. Слишком тяжело не было. По весу терпимо, но неуклюжий и неудобный груз быстро выматывал.

Когда я доковылял к месту назначения, девушка тут же бросилась ко мне, явно стараясь помочь.

— А ну стой! — рявкнул я. — Ты это брось. Я сам. Не хватало ещё, чтобы ты надорвалась. Ты мне здоровая нужна.

Она удивлённо вскинула брови, но спорить не стала. Отступила и я с облегчением сбросил ношу на землю. Уселся сверху, переводя дух.

— Поведай что-нибудь! А то делаем все молча, как два сыча. Скучно же!

И я начав разбор старой кровли рассказывал. Про свой город Питер, про метро, про то, как асфальт кладут. Бертуша слушала про «чёрную смолу» под ногами с ужасом. Про архитектуру и водопровод. Про судоходную реку и разводные мосты. Слушала с большой охотой, будто я рассказываю ей сказку про дальние края, полные чудес.

— А кто ты был по жизни? Чем занимался там, в твоем волшебном городе? — вдруг задала она вопрос, прервав тем самым, мои ностальгические воспоминания.

— Мужем на час работал, — тут же ответил я без всякой задней мысли, сосредоточенный разбором кровли.

— Стало быть, у вас кобелям шелудивым за блуд ещё и деньги платят? — ошарашила она меня очередным вопросом.

Я обернулся и увидел, что ее лицо залилось краской от смущения. Пришлось в срочном порядке объяснять, пока она не насочиняла себе не пойми чего.

— Это мастер, — пояснил я, отрывая пучок старого камыша. — Который приходит и делает то, что хозяин сам не умеет или боится испортить. Гвоздь забить, трубу починить...

— А-а-а, — протянула она. — А я-то думала...

— Что думала?

Она вновь покраснела до корней волос и замахала руками:

— Да ну тебя! Не буду я это вслух говорить!

— Ну как хочешь.

— Стало быть, это не шелудивый муж который портит девок, да ишшо деньгу за это берет? — уточнила она.

Я замялся.

— Что??? — тут же насторожилась девушка. — И таким промышляют?

— Не совсем, — неохотно признался я. — Порой бывает хозяйка, давшая работу, вместо того, чтобы отплатить звонкой монетой, предлагает себя. Ей это выйдет дешевле. А если одинокая и гулящая, так ей это и вовсе ничего не стоит. Получит и услугу, и удовольствие, все даром.

— Тебе тож предлагали? — прищурилась Бертуша.

— Было дело... — признался я. — Дважды...

— Согласился? — ещё больше прищурилась она.

— Нет! — я даже раскрыл пошире глаза в испуге. — Первая была страшна как смертный грех, а во второй раз мне были срочно нужны деньги, а не женские прелести.

Бертуша, вдохновленная моей реакцией захохотала так, что наверное коровы на выпасе оборачивались. А когда успокоилась вдруг погрустнела и выдала:

— А у меня нет мужа...

— Тоже мне проблема! — улыбнулся я. — Ещё будет! Какие твои годы?!

— Большие... — девушка погрустнела ещё больше. — Девятнадцать зим уже. Скоро старой девкой стану...

— Так девятнадцать это почти детский возраст, — произнес я пока не видя в этом проблемы

— Все подружки после шестнадцатой зимы замуж вышли... А меня, увечную, — она провела пальцем по шраму на щеке, никто не берет.

Я не нашелся, что ей на это ответить и дальнейшую работу мы продолжили молча.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, а со стороны выпаса послышалось мычание возвращающегося стада, крыша была готова. Новая камышовая кровля выглядела даже лучше старой.

Мы сидели на завалинке, грязные и уставшие, но довольные.

— А ты ничего так... для городского-то, — похвалила она меня.

— Знания не пропьешь, опыт тем более. Хотя за годы жизни в городе под растерял.

В этот момент из дома вышел Дед. Он молча обошёл сарай по кругу, потыкал пальцем в камышовую вязанку на крыше и хмыкнул.

— Руки у тя не из задницы растут... это хорошо. Кормить его будешь и дальше, Бертуша. Ежели работать будет так же споро.

Он повернулся ко мне:

— Но жить тут тебе негоже. Внучка у меня не замужем пока... Неча давать людям повод языки чесать, да и вообще... Будешь жить в амбаре. Там сейчас пусто, только сено прошлогоднее да место под новый урожай. — просвещал меня дед. Я слегка нахмурился глядя на него, мол в каком амбаре? — Самое высокое здание в деревне. Там тебе и постель будет помягче, чем на сырой земле.

Я пожал плечами. Амбар так амбар. Главное, что крыша над головой есть.

Дед ушёл забирать из стада корову, а мы с Бертушей переглянулись.

— Ну что, герой? Пойдём покажу твои новые хоромы?

— Веди!.. — не стал отказываться я. — А ужин будет?

— Будет, — улыбнулась девушка. — Заслужил! Ты рыбу ешь? Я уху буду варить.

— Из твоих рук, хоть суп из лебеды, хоть яд, лишь бы было нажористо! — выдал я вызывая у Бертуши очередной приступ веселья.

4.Амбар, уха и деревенская дипломатия

Амбар встретил меня запахом пыли, сухого сена и чего-то сладковато-землистого. Я плеснул в лицо водой из огромной бочки, стоявшей у входа, — вода была теплой, слегка застоявшейся, но все же освежила и привела в чувство.

Бертуша оставила меня у дверей и убежала готовить.

Спальное место я себе организовал быстро: просто разгрёб в углу слежавшуюся солому, сделав что-то вроде гнезда с высокими бортами по бокам от моего будущего спального места. Получилось не «Хилтон», но однозначно лучше, чем на голой земле.

Пока я возился обустраиваясь, дверь скрипнула, и в проёме вновь показалась Бертуша. В руках у неё был узелок и свёрнутый в рулон кусок грубой ткани, похожей на ту, которой я прикрывался днём.

— Принесла вот... — она деловито прошла внутрь. — Это тебе на постель, чтоб не кололось. И уха, как обещала. Горячая...

Она расстелила ткань поверх рассыпанной мной по полу соломы. Получился такой импровизированный матрас и одеяло в одном флаконе. От горшочка с ухой шёл умопомрачительный пар. Я набросился на еду с жадностью. Сегодня я не только искупался в холодной реке, но и отработал смену кровельщика, а потому простая уха из речной рыбы воспринималась как лакомство.

Пока я ел, Бертуша помедлила мгновение, а потом, будто решившись, придвинулась ближе и уселась рядом, подпирая меня тёплым боком. От неё приятно пахло дымом. Видимо, после возни у очага. Я не отодвинулся. Наверное, надо было. Но не отодвинулся. Вечерний сквозняк, гулявший по щелям амбара, тут же стал казаться не таким уж и холодным.

— Я уже тебе говорила, — вдруг тихо сказала она, глядя куда-то в сторону, — я ведь уже девятнадцать зим пережила. А мужа нет.

Я чуть не подавился ухой. С чего опять этот разговор?

— Чего так? Разве причина только в шраме? На мой взгляд, он тебя не портит. — прошамкал я с набитым ртом, пытаясь быть тактичным.

Бертуша вздохнула, и в этом вздохе словно было всё отчаяние мира.

— Да кому я нужна? Вон, у соседей две сестры подрастают. Им по шестнадцать всего. Свежие, как яблочки наливные. А я... я теперь на их фоне как вялая морковь.

— Девятнадцать зим — это не старуха, это даже не половина жизни, — произнес, глядя ей прямо в глаза. — У нас в Питере в девятнадцать только в институт поступают. Жизнь только начинается. — сказал я твёрдо. — Это начало. Ты просто не там ищешь.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнула надежда, которую она тут же спрятала.

— А где искать?

— Найдётся. Я тебе обещаю.

Она машинально коснулась шрама на щеке, а потом сообразив прикрыла его ладонью, будто задумалась. Я посмотрел на неё по-новому. Да, шрам был. Но в тусклом свете вечерних сумерек, пробивающемся сквозь щели, он вовсе не казался уродством. Да и при дневном свете в глаза бросался не слишком. Да и не было в нем ничего ужасного просто отметина жизни. Закончив обсасывать последние рыбные косточки, я хотел сказать ещё что-то утешительное, но не сразу придумал, и вместо этого молча протянул ей свою руку.

— Видишь? — я показал старый ожог на пальце. — Это я в детстве с салютом начудил. А вот ножом полоснул когда картошку чистил. А это горячим капнул. Шрамы — они как карта. По ним видно, где человек прошёл, а не где он сломался.

Она посмотрела на мою руку, потом на меня. И впервые за весь вечер улыбнулась без тени грусти. Теперь шрам девушки смотрелся просто неаккуратно зажившей царапиной, а сама она крепкой, сильной и... живой.

Я отставил горшок в сторону и с зевотой произнес:

— Шрам не портит твою красоту, А твои умения быть хорошей хозяйкой обязательно будут твоим мужем оценены.

От горячей еды и усталости меня начало клонить в сон. Глаза слипались. Я вновь зевнул, прикрывая рот ладонью, и потянулся, чувствуя, как каждый мускул протестует против движения.

— Ложись давай, — сказала она, но в голосе не было командных ноток. Скорее, просьба.

— Но...

— Ложись давай, — проигнорировав мою попытку возражения уже скомандовала она, не терпящим тоном. — Отдыхай.

Я хмыкнул и улёгся на импровизированную постель. И тут же рядом, почти беззвучно, опустилась она, укрывая нас обоих краем ткани.

— Дед не будет на тебя серчать, что ночуешь со мной, а не дома? Может тебе пора возвращаться?

Она махнула рукой:

— Успеется. Да и дед спит давно. И храпит так, что его и пушкой не разбудишь.

Её рука легла мне на грудь. Это было неожиданно приятно и как-то... по-домашнему. Сердце сделало лишний удар. Нежная, чуть шершавая ладонь... Я замер, боясь спугнуть этот момент. Или боясь, что она почувствует, как колотится моё сердце.

— Расскажи ещё раз про чудес твоих... из города того... — прошептала она сонно. — Про свет без пламени... — её голос становился всё тише.

Видимо несмотря на привычку к сельской жизни сегодняшний день ее тоже укатал. Я лежал, слушал её дыхание и думал о том, что Санкт-Петербург с его каналами, автотранспортом, белыми ночами и идиотскими мостами, которые прерывают сообщение между берегами на пару часов в сутки, сейчас казался чем-то нереальным, выдуманным. А вот эта сильная девушка, которая обозвала себя «вялой морковью», которая пахла сеном и немного рыбой, была самой настоящей реальностью.

Я начал рассказывать ей про город, но сам не заметил, как провалился в сон под её мерное дыхание и тихое посапывание.

5. Вторая встреча с богом?

Сон был тяжёлый и вязкий.

Я стоял в пустоте. Белой, как стены больничной палаты. Или, может, это и была кафельная плитка? Вокруг — ни звука. Только передо мной, за простым деревянным столом, сидел мужик. Обычный, лысоватый, с жидкой бородкой, очень похожий на вождя мирового пролетариата, но в свитере с оленями и в очках. Только глаза странные — без зрачков, и светятся.

— Ну здрасьте, батенька… — сказал он устало, будто мы уже сто раз это обсуждали. — Явился, пропащая душа.

— Ты кто? — я огляделся. Пустота. — Это что, сон?

— Сон. А я — бог. Местный. Ты у меня уже был, как только сюда попал. Забыл?

Я напрягся, пытаясь нашарить в памяти хоть что-то.

— Не припоминаю. Никаких богов не было.

Бог вздохнул так, будто только что разгрузил вагон угля, и понял, что следующий — тоже его.

— Ну конечно. При нашей первой встрече вы были в состоянии, батенька, что даже местная слизь на вашем фоне выглядела бы Эйнштейном. Ты же пьяный в стельку был. Я тебя из-под колёс вытащил, а ты нёс такую ахинею, что на голову не надеть. — Он поджал губы. — Помнишь хоть что-то?

Я попытался. Темнота. Потом — удар, боль, свет. И больше ничего.

— Нет, — честно признался я. — Я думал, это белочка после праздников.

— Какая, в жопу, белочка! — вспылил бог и стукнул кулаком по столу. — Ты умер! Совсем! Я тебя сюда перетащил! Дар дал! Миссию! А ты рад сено косить!

— Погоди, — я поднял руку. — Дар? Миссию? Ты можешь поподробнее?

Мужик-бог со стуком уронил голову на стол. Потом с трудом поднял, достал откуда-то потрёпанный блокнот, начал его листать с таким недовольным видом, будто надеялся, что записи куда-то исчезли.

— Так, читаю. Олег, тридцать четыре года, Россия. Причина смерти — пьяный попал под машину. Да, ты, кстати, когда умирал, спросил странное. Спросил, можно ли вместо волшебного меча навык великого сантехника. Я, знаешь, сильно удивился.

— Сантехника? — я почувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Это я спросил? Хотя... логично. Мечом много не заработаешь. А сантехник всегда нужен. И что? Дал?

Бог опустил взгляд в свои записи, ткнул пальцем в какую-то строчку, потом горестно покачал головой.

— Нет. У меня заявки принимаются только в трезвом виде. Ты, кстати, тогда ещё предлагал заменить навыки на "способность открывать любые бутылки головой" и "неотключаемый дефибриллятор в жопе". Я решил, что ты шутишь.

— Я был пьян, — пожал я плечами. — Сам же сказал.

— Вот именно, — бог посмотрел на меня с укоризной. — Так что я выдал тебе стандартный набор начинающего авантюриста.

Он снова полез в блокнот, прокашлялся и зачитал нарочито официальным тоном:

— Дар — "Адаптация". Редкий, между прочим! Пассивный. Повышает шансы на выживание. Подстраивает реальность под твоё существование. Пища чуть сытней, огонь греет теплей. Когда ты сам не виноват в происходящем, случайная смерть от внешних факторов маловероятна. Всё, что не по твоей глупости, — обойдётся. Или почти обойдётся.

— И всё? — я нахмурился. — Как-то расплывчато.

— А ты хотел инструкцию на ста страницах? — бог хмыкнул и захлопнул блокнот. Потом вдруг замер, будто вспомнил что-то, и многозначительно посмотрел на меня. — Ладно... Ты ещё кое-что должен был получить, но... Не скажу.

— Что?! — я выпрямился. — Какое ещё «кое-что»? Ты должен сказать!

— А вот не скажу, — бог откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты в прошлый раз нахамил мне. Сильно нахамил. Я, между прочим, бог! Ко мне на коленях приползают, слезами умываются, а ты... про "жопу" и "бутылки" говорил. И ещё сказал, что я похож на бывшего тестя. Тестя, Карл!

— Это был просто сон, да и ты больше Ленин, я не мог перепутать тебя с тестем...

— У бога нет снов! У бога — реальность! — он ткнул в меня пальцем. — Запомни: информацию я тебе выдал, дар дал, задание в общих чертах озвучил. А что я не додал — так сам виноват, что пьяный был и грубил. Найдёшь свои бонусы сам — молодец. Не найдёшь — значит, не судьба.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он меня перебил:

— И миссия у тебя стандартная: геройствовать, монстров валить, мир спасать. Желательно побыстрее. В деревне не засиживайся! Там не твоё место.

— А можно я завтра? — перебил я его в ответ. — А то я устал. И Бертушка под боком. Ты только очерти задание, и я завтра...

Бог открыл рот. Закрыл. Потом медленно, очень медленно, снял очки с переносицы и протёр их.

— Очерти задание? — переспросил он с той интонацией, которой учителя говорят с особенно одарёнными двоечниками. — Ты сейчас серьёзно? Я тут с тобой полчаса вожусь, объясняю прописные истины, а ты...

Он махнул рукой. Взмах получился таким уставшим, таким безнадёжным, что мне стало почти стыдно.

— Иди уже. Отдыхай. Только запомни, — он поднял палец, — если через три дня не покинешь деревню и не отправишься искать приключения — я начну вмешиваться. Сам. И тебе это не понравится.

— Что ты сделаешь? — насторожился я.

Бог улыбнулся. Улыбка у него была неприятная: от неё по спине пробежал холодок, хотя я был уверен, что там, в реальности, сплю в тёплом сене.

— Увидишь. А теперь — вон! Спи!

Он щёлкнул пальцами, и меня начало выталкивать из пустоты. Последним, что я услышал, было его бормотание:

— «Завтра», блин... «Бертушка»... А я для них стараюсь...

А потом — темнота. И тишина.

6. Дары Данайцев

Я проснулся от того, что стало нестерпимо жарко. Бертуша во сне закинула на меня ногу и руку, прижимаясь всем телом. От неё шло такое тепло, что я чувствовал себя котом, уснувшим на русской печи. Пахло сеном, самую малость рыбой, от её волос и чем-то неуловимо женским.

Я аккуратно, стараясь не разбудить её, выполз из-под общего «одеяла». Солома тихо зашуршала. Бертуша что-то промычала, перевернулась на другой бок и натянула ткань до самого носа.

Выйдя из амбара, я поёжился. Утренний воздух был сырым и холодным, с запахом росы и мокрой древесины, пробирал до костей. Деревня только просыпалась. Где-то скрипнула калитка, залаяла собака, из трубы одной из низких изб потянулся тонкий дымок. Где-то на краю деревни прокукарекал первый петух, а на моей душе было неспокойно. И я знал, почему.

Сон. Чёртов бог в свитере, его угрозы, непонятный дар... Или я сам себе это придумал, пока спал на непривычном месте?

Я подошёл к кострищу — темному пятну земли, обложенному камнями. В центре лежало несколько обугленных головешек. Тепла от них было не больше, чем от айсберга.

— Так... — пробормотал я себе под нос. — Костёр — это база. Это я умею.

Я слегка разгреб пепел и приложил ладонь. Тепла почти не чувствовалось. Если в пепле ещё сохранились какие-то живые угли, то для того, чтобы раздуть пламя, их наверно будет недостаточно. Я слегка расстроился, вздохнул, быстро накидал в центр сухих травинок и веток, которые валялись поблизости. Демонстративно щёлкнул пальцами, как фокусник.

Щёлк!

Ничего не произошло.

— Адаптация! — произнёс я вслух.

Снова ноль эффекта. Ветки лежали мёртвым грузом. Я уже собрался плюнуть и пойти поискать трут и кремень для огнива или что тут у них можно ещё использовать вместо спичек. Как вдруг...

— Ты чего не спишь?

Я резко обернулся. Бертуша стояла на пороге амбара, кутаясь в холстину. Волосы растрёпаны, лицо сонное, но глаза уже смотрели по-хозяйски — настороженно и с заботой.

— Да так... Сон приснился. Странный. А ты чего поднялась?

— Так петухи уже поют, — зевнула девушка, подошла, присела рядом. Протянула руки к кострищу, но тут же отдёрнула. — Холодина! Какой сон? Расскажешь?

Я помедлил, глядя на её раскрасневшееся лицо. Как сказать ей, что мне приснился бог, который угрожает ей, и что мне предстоит уйти?

— Потом, — сказал я. — Замерзла? — я слегка приобнял и прижал девушку к себе.

Она хотела что-то ответить, но не успела. Наваленные мной в беспорядке в кострище сучья задымили, вспыхнули и в воздух взметнулись язычки пламени. Я задумчиво посмотрел на огонь, потом на свои руки.

— Адаптация... значит? — пробормотал я себе под нос.

7.Давление возможностей

Дни потекли своей чередой.

Я работал. Как «муж на час», с поправкой на местные условия, я был, нарасхват. Работа в деревне была простой и понятной: поправить забор, помочь с заготовкой дров, починить упряжь, залатать крышу. Естественно, не всем занимался в одиночку, чаще вместе с местными мужиками, но спрос на мои руки был немалый. Дед Бертуши, староста, который сначала косился на меня, к концу третьего дня уже не вздрагивал, когда я брался за топор. К концу пятого — сам подошёл и сказал:

— Ты, Олег, не ленивый. Это хорошо. Плохой человек таковым не бывает.

Бертуша кормила меня. Каждый день. И каждый вечер приходила в амбар. Мы сидели у костра, я рассказывал ей про свой мир, про города и страны, в которых она никогда не была и неизвестно, будет ли? Про технические и научные достижения. Она слушала с открытым ртом, задавала уточняющие вопросы, пытаясь понять сказанное. Приходилось объяснять порой на пальцах, пока она не засыпала у меня на плече. Я укрывал её и, дождавшись, когда костёр прогорит, уходил спать в свой угол. Она в этот момент просыпалась и либо шла домой, либо ложилась рядом. Но независимо от того, где ночевала девушка, когда я просыпался утром — она всегда была рядом.

Я привык к её запаху, к её дыханию, к тому, как она во сне ворочается и что-то бормочет. К тому, как она смотрит на огонь и молчит, а потом вдруг задаёт вопрос, который я не ожидал. Да и в целом она становилась все настойчивее. Чем больше она ко мне ластилась, тем больше мне приходилось проявлять чудеса выдержки.

На шестой день я поймал себя на мысли, что не хочу уходить. Я уже немного расслабился, хотя помнил предупреждение местного божества. Я, как он требовал, не покинул деревню в течение трёх дней. И ничего не случилось. Ни грома, ни мора, ни падающих с неба камней. Может, он забыл? Может, это был просто сон? Я почти поверил в это. Почти.

Весь прошедший день был посвящён покосу и заготовке сена. В моём амбаре стало чуть теснее. Спина гудела, руки дрожали, но когда я вечером, наелся горячей полбы и лёг на свежее сено, пахнущее летом и солнцем, — я понял, что это был лучший день за последние годы. Простой. Понятный. Без смартфонов, без пробок, без вечной спешки.

Я закрыл глаза, чувствуя, как сено мягко обнимает тело. Тишина, только ночные сверчки за стеной. И вдруг — знакомое шуршание, шаги, и тёплый бок прижимается ко мне.

— Бертуша... — прошептал я, не открывая глаз.

— Спи, — ответила она. — Я токмо погреться.

Я усмехнулся, но не стал спорить. Тепло её тела, запах сухих трав — всё это слилось в одно ощущение покоя.

«Может, оно и не надо, — подумал я сквозь дрёму. — Может, останусь...»

В эту ночь мне снова приснился бог.

...

Снова ярко-белое помещение — в котором я уже бывал. Похоже, третий раз. Или второй? Чёрт его знает, потому что самую первую встречу я проспал в пьяном угаре и ничего не помню. Теперь стены выкрашены казённой зелёной краской на высоту груди, а выше, к отсутствующему потолку, тянулась местами облупившаяся побелка. Окрашенная часть почти скрывалась за кипами папок и бухгалтерских гросбухов, громоздившихся вдоль стен. Такая же картина царила и на столе у местного божества — я в первое мгновение даже не заметил его за стопкой бумаг и документов.

Кабинет пах бумажной пылью и масляной краской. Как в сельсовете, куда в детстве я ходил вместе с бабушкой..

— А вы тут... прибрались, — сказал я, оглядываясь.

Из-за стопки бумаг приподнялась круглая, с залысинами, усатая голова. Затюканный жизнью человек в мешковатом костюме — вылитый Анатолий Ефремович Новосельцев. И хоть в светящихся глазах за очками не было зрачков, взгляд у них был грустный, как у бухгалтера, который третий месяц не может свести годовой отчёт. Он даже не поздоровался.

— Всё, считай каникулы закончились, — заявил он без предисловий. — Начинаются трудовые будни. Дебет, кредит, отчетность...

— Погоди, — перебил я. — Какие каникулы? Я тут крыши чинил, сено косил. Это, по-твоему, каникулы?

— Вот именно! — он ткнул в меня пальцем, — Крыши! Сено! А надо подвиги! Ты у меня числишься как призванный из другого мира герой. Герой, а не разнорабочий и сельский житель! Нужно действие! Достижение! Выполненный заказ! Хотя бы маленький, в виде сбора трав по заданию гильдии. Главное — официальная галочка о выполнении.

— Сбора трав? — я нахмурился. — Ты меня из другого мира вытащил, дар какой-то впаял, а теперь хочешь, чтобы я травки нарвал?

Бог вздохнул так тяжело, что я почти поверил в его искренность.

— Понимаешь, Олег, — он поправил очки и заглянул в какую-то бумагу, — у меня план. И в этом плане ты должен стать героем. Хотя бы формально. Мне нужно поставить галочку в отчёте, что попаданец начал действовать. А не сено косит. Понял?

— И всё? Просто собрать травы и поставить галочку?

— Всё. Но ты должен это сделать официально. Сроку тебе две недели.

— Две недели? — я присвистнул. — До города семь дней, обратно семь. У меня даже времени на само задание не останется. Или мне не думать о возвращении?

— А ты думал, я дам тебе отпуск с оплатой? — бог хмыкнул и уткнулся в бумаги. — У нас тут не курорт. Иди в город, найди себе напарников и начинайте приключаться. Иначе я не гарантирую, что твоя беззаботная жизнь в деревне такой и останется.

— И что ты сделаешь? — насторожился я.

Он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков. Взгляд был усталым, но в нём мелькнуло что-то, отчего по спине пробежал холодок.

— Могу и климат немного поправить. Вручную. Засуха, например. Или наоборот — дожди на месяц. Урожай сгниёт. Коровы перестанут доиться. Я, знаешь, могу. Не хочу, но могу.

— Ты серьёзно?

— А ты думаешь, я шучу? — он снова вздохнул. — Я не злой, Олег. Я просто уставший. У меня тоже отчётность, дедлайны, высшие силы требуют результатов. А ты... ты хороший мужик. Я это вижу. Но мне нужно, чтобы ты двигался. Пожалуйста!

Последнее слово прозвучало почти искренне. Я задумался.

— Идти прямо завтра?

— Ближайшие два-три дня, — он хлопнул по столу, очередной амбарной книгой, поднимая в воздух очередную тучу пыли. — Подготовься и иди. Я же не изверг. Получи заработанный паёк у местных и отправляйся. Только, ради всего святого, не задерживайся.

— А где искать этих напарников? — спросил я, чувствуя, что кабинет уже начинает таять по краям.

Бог уже уткнулся в бумаги, но после моего вопроса махнул рукой:

— Сами найдутся.

— Спасибо... — произнес я в темноту, — за информацию. — и понял, что под спиной шуршит сено.

Я лежал, открыв глаза, было ещё темно. Рядом мне в подмышку сопела девушка. Она спала, расслабленная, тёплая, доверчиво прижимаясь ко мне во сне. Я представил, как эта деревня тонет в дождях, как гниёт несобранный урожай, как она смотрит на небо и не понимает, почему так случилось...

«Две недели... Чёрт!»

Я прижал к себе Бертушу и вскоре вновь провалился в сон.

8.Прощание и проводы

Из сна я вывалился, поскольку Бертуша гладила меня по груди.

— Мне нужно идти в город… — сказал я, ещё не до конца придя в себя, но уже понимая, что решение принято, хоть и не мной.

Бертуша замерла, и я почувствовал, как её рука на мгновение остановилась.

— Это из-за того сна, что ты так и не поведал? — спросила она тихо.

Я кивнул. Рассказывать про бога я не хотел, но и врать не мог.

— Мне приснилось, что я должен уйти. Иначе… — я запнулся. — Иначе могут быть плохие последствия. Для всех.

— А точно нужно? Может, все же останешься? Приняли мы тебя и тебе рады.

— Я уже говорил, — я не знаю, где я. Мне нужно это понять. А здесь, в деревне, я не найду ответов, где искать и вообще искать ли мне мой дом? — я припомнил разговор с местным богом. — Хотя кое-кто уже говорил мне, что я не в своем мире, но пока не найду этому убедительных доказательств, полностью поверить в это я не готов.

— А ежели ты узнаешь, что действительно не из нашего мира, то что будешь деять? — спросила меня девушка.

— Тогда буду делать все, чтобы превратить этот мир в максимально комфортный дом для себя…

— Я ведала, что ты не останешься… — произнесла с грустью Бертуша. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты не из тех, кто сидит на месте, когда что-то неясно.

— Бертуша…

— Не надо, — она приложила палец к моим губам. — Я всё понимаю. — Задержись ещё на один день. Мы соберем тебе снедь в дорогу. А завтра я сама тебя провожу.

...

Когда на улице пропели петухи и девушка ушла, я позволил себе еще немного поспать и проснулся когда солнце уже поднялось над горизонтом. Я вышел из амбара и пошел вдоль деревенских полу землянок. У входа в дом Бертуши сидел ее дед. Сидел на завалинке и уже привычно что-то строгал, не глядя по сторонам.

— Чего встал столбом? Подходи, коли есть что сказать. — пробурчал он, когда моя тень застыла у его ног.

Я подошёл ближе, присел рядом. В голове вертелось много слов, но наружу полезло только:

— Спасибо вам, дед. За кров, за еду, за то, что не прогнали.

Он хмыкнул и продолжая строгать деревяшку.

— А чего гнать-то? Ты не вор, не бродяга. Не ленился. Работал как надо. — Он отложил палку в сторону и посмотрел на меня внимательно, по-хозяйски. — Уходишь?

— Ухожу, — кивнул я.

— Бертушка уже сказала. Она у меня башкастая. — Он вздохнул, и в этом вздохе я услышал не сожаление, а усталость. — Ты ей сердце не разбей, слышишь? Она хорошая. Шрам на лице — не порок. Он от глупой коровы, когда девчушка ещё малая была... — дед еще раз тяжело вздохнул. — Наши дураки шрама испужались, а то, что руками золотая — не видят.

Я чуть не улыбнулся. Корова. Вот так, значит. А я надумал себе чёрт-те что. Хотел уже ответить, что знаю, что она хорошая, но дед меня опередил:

— Мне ужо недолго осталось. Хочу, чтоб она пристроена была. — Он помолчал. — Ты не обещай ей того, чего не сделаешь. Но если вернёшься, знай — место тебе тут есть. Я сказал. — отрезал дед, и я понял: это не просто слова. В этой деревне его слово — закон. И он только что поставил печать на моём праве вернуться.

Я немного опешил. Я серьезно задумался, отчего мне прожившему рядом с ними всего неделю, такой почет?

Дед поднялся, тяжело опираясь на палку, и пошёл в дом. Уже у двери обернулся и удивил меня еще раз:

— Куртку тебе в дорогу пошили. Холщовая, не новая, но крепкая. Бери и не мёрзни.

Я лишь удивленно кивнул. Дед скрылся за дверью, а я остался сидеть на завалинке, чувствуя, как внутри теплеет от этих простых заботливых слов.

Пока я приходил в себя и думал, чем заняться, из дверей с корзиной белья выскочила Бертуша. Осмотрела меня и:

— Сымай, — скомандовала она и, не дожидаясь ответа, потянула за подол моей рубахи. — Я стирать и ее у реки выполощу.

Я помог стянуть как мог и протянул ей. Она приняла рубаху и вдруг прижала к себе, зарылась лицом в ткань.

— Пахнешь ты... — сказала она чуть слышно.

— Потом, — усмехнулся я.

— Потом тоже хорошо пахнешь, — она улыбнулась той своей улыбкой, которую шрам делал её чуть печальной. — Я скоро.

Она убежала к реке, дед тоже прошел мимо меня по каким-то своим делам, а я остался с голым торсом. Может подаренную куртку накинуть? Я спустился в дом и увидел разложенную по скамье вещь. Куртка — крепкая холщовая, с потёртыми локтями, но без дырок. Она была чуть великовата в плечах, но сидела неплохо. Собрался было выходить, но заметил в углу стопку обуви, которую местные носят когда требуется по погоде. Среди лаптей, сапог и чего-то похожего на тапочки, я заметил женские сапожки, судя по размеру Бертушины, подошва которых явно просила «есть».

— Эх, — вздохнул я. Вот и работа, чтобы не сидеть сложа руки. — И ты туда же.

Я сходил к кузнецу. Тот уже знал меня в лицо и по моей просьбе без лишних вопросов протянул горсть мелких квадратных гвоздиков:

— На, держи даром. Ты человек справный, всем помогаешь.

Я поблагодарил, вернулся и уселся на крыльце, подогнув под себя одну ногу, чтобы было удобней держать сапог. Работа оказалась кропотливой. Сначала подчистить подошву, потом приколотить её аккуратно, чтобы не торчали гвозди. Я вспомнил, как в детстве мой дед учил чинить меня сапоги. Тогда я думал, что это знание мне никогда не пригодится, а теперь? Я улыбнулся.

Солнце перевалило зенит, когда вернулась Бертуша и я уже заканчивал второй сапог. Она поставила корзину с мокрым бельём на землю, повесила рубаху на верёвку и только потом, заметив, чем я занят, уставилась на меня с изумлением.

— Ты чего это? — спросила она, подходя ближе.

— Сапоги твои? Смотреть страшно: вот-вот развалятся.

— Это ты мне? — спросила она, присела рядом, взяла сапог в руки, покрутила, посмотрела на подошву. — Олег... ты зачем?

— Носи. Чтоб ноги не мокли.

Она посмотрела на меня, и я не сразу понял, что у неё на глазах блестят слёзы. Но она взяла себя в руки, шмыгнула носом и улыбнулась.

— Ты колдун, — сказала она, поглаживая пальцем шляпки на подошве. — Гвоздиками колдуешь.

— Ага, — усмехнулся я. — Сантехника, сапожное дело, и другие хозяйственные работы. Вот мой божественный дар.

Она засмеялась, и смех этот был таким чистым, что у меня на душе стало спокойно и горько одновременно.

— Дед куртку отдал уже? — спросила она отсмеявшись. — Сама починила, как смогла.

Я поднялся, застегнул все пуговицы, затянул ремешок на поясе и выпрямился.

— Ну как?

Она отошла на шаг, прищурилась и улыбнулась:

— Будто в ней родился.

— Балаболка, — произнес я с улыбкой.

Мы постояли молча. Потом она поправила ворот и серьезно сказала:

— Узелок со снедью в дорогу я тебе собрала. Мера зерна, вяленое мясо, сухой сыр, пара лепёшек, соли дед дал. Хлеб утром свежий испеку.На дорогу, думаю, хватит, а там в городе купишь.

— Спасибо, — сказал я. — Вот только деньги еще заработать придется.

— Да, денег я тебе тоже положила. Мало, но скок есть. Ты не смотри, что мелочь. У нас тут много не водится.

Мне почему-то стало трудно дышать.

— Бертуша, я не возьму.

— Возьмёшь, — сказала она твёрдо. — Это не подарок. Это плата за сапоги и за то... — она замолчала не договорив.

— Бертуша...

— Не надо, — она приложила палец к моим губам. Я послушно заткнулся. Она убрала руку, улыбнулась. — Я сегодня вечером еще приду в амбар. Попрощаться...

Она ушла в дом, а я остался стоять, думая что же она имела ввиду?

...

День закончился, и я последний раз, перед уходом из деревни, завалился на свою шуршащую ароматным сеном постель. Темнело быстро.

Когда скрипнула дверь, я не обернулся. Я отлично знал, кто это. А вскоре услышал:

— Олег?.. Ты, никак, не спишь? — её голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно, в нём смешались и забота, и скрытое напряжение.

— Нет, не сплю. Жду тебя. Завтра в дороге меня уже никто так заботливо кормить не будет.

— Я принесла тебе ужин. И ещё кое-что... Чтоб вечер был не студёный.

Бертуша подошла ко мне. В руках у неё был глиняный кувшин и привычный небольшой узелок. Она опустила их на сено рядом со мной и выпрямилась. Я невольно поднял на неё глаза и залюбовался.

Она была в платье — новом, с корсетом, которое мне видеть ранее не доводилось. Оно подчёркивало её фигуру, волосы заплетены иначе, чем обычно. А ещё — в сапожках, которые я сегодня чинил.

— Сапожки надела? — заметил я.

— А чего им зря лежать? — ответила она. — Ты починил — я ношу.

Она присела рядом. Сегодня от неё пахло черёмухой.

— Так чего там у тебя?

— Сбитню принесла, — сказала она, развязывая узелок. Из него появились два деревянных стакана. Она наполнила их до краёв и протянула один мне.

Я снова осмотрел её и поймал себя на мысли: «И что же ты во мне такое нашла? Я ведь почти вдвое тебя старше. Разве тебя это не смущает?»

Поднялся на локтях, принял стакан и посмотрел на девушку.

— За тебя, Бертушка! За прекрасную хозяйку, за милую девушку и за замечательную мать, какой ты обязательно станешь.

Я приподнял стакан.

— За тебя, Олег... — тихо ответила она, пригубив. — За единого человека в этой деревне, кто глядел на меня не как на старостину внучку, не как на девку со шрамом, а как на... как на бабу. Настоящую, живую.

Мы выпили. Тёплый травяной напиток оказался сладким от мёда и хмельным. Я осушил стакан, и алкоголь провалился в пустой желудок, согрел изнутри и почти сразу ударил в голову. Неделя трезвости давала о себе знать.

— Я ведаю, что ты уйдёшь. Не стану тебя держать. Но сегодня... сегодня я хочу быть с тобой. Не как соседка, не как хозяйка. А как... как баба своему мужику.

— Бертуша...

— Не отказывай, — попросила она. — Завтра тебя уж не будет. А у меня останется вспоминание. Я хочу, чтоб оно было доброе. Светлое.

Я смотрел на неё. На шрам, который давно перестал замечать. На глаза, смотревшие на меня без страха.

Я хотел сказать «нет». Но она оседлала меня, потянула завязки платья, наклонилась — и поцеловала. Я ответил.

...

Утром всё было иначе. Когда я проснулся и открыл глаза никакой неловкости или суеты не было. Бертуша снова была одета и собрана. Она сидела рядом и просто гладила меня по волосам, пока я не открыл глаза.

Увидев, что я проснулся, она привычно грустно улыбнулась. Когда я оделся, молча подала мне еще теплого парного молока и кусок свежеиспеченного не менее теплого хлеба на завтрак. Потом подала мне котомку с едой. Я накинул куртку, закинул мешок за спину и вместе с Бертушей вышел из амбара в сырое утро.

Мы молча дошли до околицы деревни. Она остановилась. Поправила мне ворот рубахи, той самой, что периодически стирала по вечерам и произнесла:

— Ты иди, Олежа. А я тут останусь. Мне будет чем заняться. Но, ежели что, то возвращайся. Мы тут тебе завсегда рады.

Я хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Я кивнул, нежно поцеловал её в лоб и пошёл по тракту. Обернулся через сотню шагов. Она стояла на том же месте и смотрела мне вслед, приставив одну руку к глазам. А вторую сложив у себя на животе. И улыбалась. Я шёл и думал: «Хорошая все же девушка. Повезёт кому-то...»

9. Дорога-дорога

Хорошо, когда есть дорога, по которой можно идти, не спотыкаясь.

Я шёл и думал.

Думать было о чём. Мир вокруг, да и судя по уровню развития деревни, был недалек от средневекового. Условно средневекового. Коровы, деревянные повозки, тракт, вымощенный булыжником. Никаких тебе летающих машин, неоновых вывесок и имплантов.

«Точно, не киберпанк, — рассуждал я, перешагивая через лужу. — Выживать борясь за добычу и установку в подпольной клинике все более и более мощных имплантов мне не придется. Тогда, по логике, я должен стать прогрессором. Как в книгах Стругацких. Прийти, научить местных делать плуги, паровые машины, книгопечатание... Или как у большинства попаданцев создать в первую очередь порох, а следом — пулемет? А может как у Ефремова — нести свет разума и коммунизма в массы?»

Я представил, как объясняю мужикам в деревне, что такое электрификация. И как они смотрят на меня, как на блаженного дурака.

«Нет, прогресорство, наверное, все же не моё. В книгах Казанцева или Беляева герои всегда знали, что делать. А я... я знаю, как починить кран. И как прибить гвоздь, не ударив по пальцам. И как отличить съедобный гриб от несъедобного. Хотя с последним, если я в другом мире, у меня уже могут возникнуть проблемы. Нет у меня ни энциклопедических знаний, ни обширных отточенных на практике навыков. Я могу развести костер при помощи огнива, но создать спички при наличии химической лаборатории я вряд ли сумею. И так во многом. Я знаю, что должно быть в итоге, как это работает, но не представляю, как это создать с нуля. Какой из меня двигатель прогресса?»

Я вздохнул и ускорил шаг.

«Может, я просто неудачно попал? Может, надо было в мир, где нужны сантехники? Или в мир, где все дома текут, а я — единственный, кто может это починить?»

Я усмехнулся собственной шутке.

Но где-то внутри шевелилась мысль: «А может, я вообще не в том жанре? Может, в этом мире правит не научная фантастика, а... магия? Не потому ли Бертуша называла электрическое освещение волшебством? А я отмахнулся и даже не задумался...»

Я посмотрел на небо. Никаких летающих тарелок. Только облака и птицы. Усмехнулся и решил, что с размышлениями пора завязывать. А то так можно дойти до того, что я — реинкарнация древнего героя, который должен спасти мир от тёмного властелина.

«Стоп. Это тоже из книг про попаданцев, которые я читал в детстве. Про "Меч и магия". Там тоже герой попадал в другой мир и становился мечником или магом. Но я-то не мечник и не маг. Я — сантехник. Да и Бога, который выдает какие-то плюшки на входе, я как-то в прочитанном не припоминаю...»

Я чувствовал, что где-то в этой мысли кроется важный ответ. Но пока он от меня ускользал.

Я просто шел по булыжному тракту, периодически останавливаясь на перекус. Ночью сходил с дороги, выбирал деревце побольше и, разведя у его основания костерок, устраивался среди узловатых корней. Ночами мимо моей стоянки бродили какие-то звери, но так и не подошли близко, в освещаемый костром круг. На всякий случай, утром второго дня я отломил от дерева крупную ветку.

Вечером третьего дня пути, небесные хляби разверзлись. Развесистое дерево, под которым я укрылся, промокло через полчаса. Сначала по спине побежали ручейки — вода нашла путь по коре. Потом на голову закапало с веток. Развести костёр не было никакой возможности. Ливень не закончился, ни через час, ни через два. Стихать он начал только к рассвету.

Мокрый, продрогший и не выспавшийся, со стучащими от холода зубами, я с надеждой ждал первых лучей солнца. Но не дождался. Солнце поднялось за тучами.

Я с трудом оторвался от дерева и попытался разогнать кровь физическими упражнениями, но даже частично утихший дождь продолжал поливать меня. Зубы в очередной раз простучали очередь. Я сжал зубы. В носу засвербило, я его почесал и...

— Ап-чхи!

— Ба-ба-бах!

Одновременно с тем, как я чихнул, сверкнула молния и, оглушив меня громом, долбанула по дереву, под которым я ночевал. И тут же закончился дождь. Я почувствовал тепло. Расщепленное молнией дерево чадило дымом и грело свежими ярко-красными углями.

— Ад-дд-допт-та-та-ция? — простучал я зубами, протягивая руки к теплу.

Я сидел у дымящегося дерева, грел руки и думал.

«В книгах фантастов всё было просто. Либо киберпанк и импланты и надо бороться за жизнь, либо прогресорство и неси свет разума. Попал в другой мир... Неважно, приехал на арендованном автомобиле москвич, упал на планету из космоса или тебя на нее отправили, встраивайся в общество и становись прогрессором или сталкером. Всё понятно, всё логично. А что у нас тут? Трава зелёная, коровы мычат, тракт булыжный. Никаких тебе порталов, артефактов и летающих крепостей. Или это просто я ещё не нашёл? А впрочем куда мне спешить? Мир — это просто мир. И я в нём просто человек, который неделю назад чинил краны, а сейчас сидит под обугленным деревом и греет руки. И книги... книги они для того, чтобы в них верить. А жизнь — чтобы в ней жить.»

...

Еда, с такой заботой собранная Бертушей, закончилась на четвёртый день. Кто-то не рассчитал. Либо Бертуша мало положила, либо я по пути слишком много ел. К пятому дню я перестал чувствовать запахи. К шестому — перестал чувствовать ноги. Они просто переставлялись сами, по инерции, а я смотрел на них сверху и удивлялся, как они ещё держат меня. Периодически в голове возникала мысль о том, что можно приготовить свои кожаные сапоги. Кажется какие-то моряки так выжили во время дрейфа, но в то же время я понимал, что это плохая идея.

В местной сырой еде, несмотря на деревенское детство, я не разбирался от слова «совсем». Думая о том, как растянуть пищевой запас на более долгий срок, я еще на второй день пути, увидев у дороги гриб, подозрительно похожий на шампиньон, решил рискнуть. Во время привала отломил кусочек шляпки размером с ноготь, понюхал. Неприятного запаха не было. Нанизал кусочек на палочку и подержал, поджаривая над костром.

Эффект был... впечатляющим! Я целых два часа лежал на спине, безвольно глядя в небо. Оно ломалось на геометрические фигуры, пело на разные голоса и расцвечивалось во все цвета радуги. Когда действие «гриба» прошло и я кое-как поднялся, то твёрдо решил, «К чёрту местную флору! Лучше сдохну с голоду, чем увижу поющих ежей».

К вечеру шестого дня я просто повалился лицом в траву от усталости и голода. Сил не было даже на то, чтобы встать. Я смог только повернуться на бок и открыть глаза. Лёжа так, я заметил колонну муравьёв. Они деловито, мимо моего лица, тащили куда-то маленькие лиловые ягоды. Я смотрел и думал: «Если они это едят — значит, не ядовито. Или ядовито, но для них — нет. А для меня?»

Я протянул руку, но замер.

«Одну ягоду. Если через пять минут не начнутся галлюцинации — съем вторую.»

Я отобрал у муравья одну ягоду и сунул в рот. Насекомыш возмущённо зашевелил усиками, посмотрел по сторонам, не нашел свою ягоду, покинул строй и отправился в обратном направлении.

Ничего не происходило. Я, пересиливая себя, аккуратно отобрал у маленьких трудяг еще пару ягод и закинул в рот. Прожевал. Вкус был кисло-сладким, как у спелой клюквы. А через пару минут по телу разлилась волна тепла и сил. Голод не исчез, но слабость отступила.

— Ну спасибо, мелкие, — пробормотал я муравьям.

...

Возможно, моя дорога могла бы занять меньше времени, но я был упрямым или упорным, ну или упоротым.

Утром седьмого дня я стоял на возвышенности. Вдалеке, за рекой, уже виднелись стены города. К моей досаде, дорога делала огромный крюк, огибая выступ густого леса.

— Да ну нафиг, — решил я. — Срежу.

Как думаете, что произошло? Правильно! «Естественно, заблудился» — было слишком мягко сказано. Лес оказался лабиринтом из одинаковых деревьев и бурелома. Я бродил по лесу целый день, периодически пытаясь определить направление по солнцу, изредка видимому в прогалинах древесных крон. Из-под сени леса выбрался я только под вечер, когда солнце уже садилось.

Передо мной возвышалась стена. Настоящая средневековая стена из серого, грубого камня.

— Вот, черт! — выругался я и побрёл вдоль стены в поисках ворот в сгущающихся сумерках.

Наконец-то, увидел арку ворот. В проёме стояла стража — двое мужиков в кожаных доспехах с алебардами. Они посмотрели на меня с ленивым интересом.

— Кто таков? Куда прёшь на ночь глядя? — спросил один из них.

— Странник я, Олегом кличут. Заблудился, теперь брожу в поисках дома... — ответил я. — Может, знаете такие города? — с надеждой спросил мужиков. — Москва? Казань? Нижний?

Стражники переглянулись. Один пожал плечами, второй почесал затылок.

— Не-а. Не слыхали. Ты, странник, видать, из далека. — Он усмехнулся, обнажая щербатый рот. — У нас тут таких городов нет.

Я вздохнул. Раз и тут никто не знает, значит мир точно был не мой, а окончательно чужим.

— А где тут можно переночевать? Только чтоб недорого. — задал я другой интересовавший меня вопрос.

Стражник почесал затылок:

— Ну, есть таверна «Пьяный Гоблин», есть «Старый Шлем»... А если денег нет совсем — иди в Гильдию Авантюристов. У них промо-акция: первая ночь и ужин за всё, что у тебя есть. Даже если это только один медяк.

Идея показалась мне здравой. Гильдия — это работа. А работа — это еда. Да и выполнение задания в гильдии — моя цель в планах на ближайшие семь дней..

— Где находится Гильдия? — спросил я.

Стражник махнул рукой куда-то вглубь города:

— Прямо по главной улице, за площадью. Не пропустишь — там фонарь с факелами горит и вывеска с перекрещенными мечами.

Я кивнул, поблагодарил и шагнул в ворота.