И ты, чайник!

Глава 1

Щелчок – свет, щелчок – тьма, щелчок – свет, щелчок – тьма, щелчок… На пятом цикле Зазнобин, наконец, оставил в покое ни в чем не повинный выключатель. Не растет. Не растет, вот хоть ты тресни! Не складывается картинка! А между тем до дедлайна всего ничего остается. Завтра вечером статью сдавать, а у него еще не у шубы рукав. Вернее, написано-то порядком, только вода сплошная, а потом выводы – почитай на голом месте. Ни мотиваций, ничего. Аргументация где? Третий час ночи, а он все тупо в экран пялился, периодически норовя клавиатуру носом клюнуть. Все, он хочет кофе! Да, точно – кофе! За этим он на кухню и пришел, а не для того чтобы выключатель мучить.

Зазнобин насыпал во френч-пресс молотого «Жокея» и нажал кнопку электрочайника. Тот деловито зашумел. Угу, хоть он работает, в отличие от головы Зазнобина. Фактов полно и разных, а свести их воедино не получается: противоречие на противоречии, логика рядом не ночевала, а сшивать это лоскутное одеяло белой ниткой своей фантазии нельзя – чай не беллетристику пишет, а статью для исторического раздела университетского журнала.

Сидя на стуле, Зазнобин в очередной раз клюнул носом и в сердцах зарядил кулаком в стену. Боль ненадолго прогнала сонливость.

- Почему?! Почему ты сделал это, Марк Юний?! – воскликнул он в пустоту.

Ответа он не ждал, а когда услышал, чуть не упал со стула.

- Выбора у меня не было, понимаешь?

Зазнобин заполошно огляделся и предсказуемо не увидел никого, кроме шумящего чайника.

- Кто здесь? – спросил он, чувствуя себя полным идиотом.

- Кого ты звал, тот и здесь, - ворчливо донеслось со стороны чайника.

Зазнобин больно ущипнул себя.

- Я сплю?

- Непохоже.

- Тогда ты глюк!

- Да нет же! - В голосе из чайника прозвучало уже раздражение. – Глюк сейчас очередную оперу пишет. Неймется покойнику. Брут я. Марк Юний. Давай быстрее говори, что хотел, да и пойду я, а то жарко тут у вас!

- Ээээ… Брут? А по-русски почему разговариваешь?

- На латыни еще могу, на лингва-франка или греческом. Только ты же меня не поймешь. А нам тут, в Аиде, все равно, на каком языке говорить. Спрашивай скорее, хватит время тянуть!

Неверие и ступор длились секунд пятнадцать. Сон, глюк, какая разница? Почему не спросить? Что он, Павел Зазнобин, аспирант исторического факультета универа, теряет?

- За что ты ненавидел Цезаря? Он же возвысил тебя, претором Рима сделал в обход Кассия, в консулы прочил…

- Да с чего ты взял, что ненавидел? – удивился голос из чайника. – Нормальные у нас с отцом отношения были.

- Как так с отцом? Но историки опровергают эту теорию! Ведь…

- Много они знают, твои историки, - перебил Брут. – Как вы там говорите? Со свечкой стояли что ли?

- Но когда ты родился, Цезарю еще 17 не было!

- И что? Ребенка зачать – дело нехитрое. В наши времена люди вообще раньше взрослели.

- Тогда тем более непонятно. Если отец…

- Вот вы народ испорченный! Не все должностями измеряется, деньгами и связями родственными.

- Ты еще скажи, что идейный! – огрызнулся Зазнобин и сам испугался: а ну как обидится дух и уйдет, ничего больше не сказав.

- А что, не веришь? Говорю же – испорченные! Тиран он был, Цезарь. Его остановить следовало.

- А если идейный такой, почему ты со стороны на сторону метался? – запальчиво возразил Зазнобин, втягиваясь в полемику. – Сначала с Помпеем был против отца, потом, после Фарсала переметнулся. Это как, не противоречит твоим высоким принципам?

- Молодой был тогда. Влиянию поддавался легко. Помпей, конечно, еще тем мерзавцем был, но за республику стоял. А мне республиканские идеи ближе. Да и породнился я тогда с Помпеевым семейством. Тесть мой на его стороне был, куда деваться? А что переметнулся… так я этим не горжусь, можешь поверить. Во-первых, мать тогда рассказала, что он мой отец. Не знал я раньше. И потом думал я, зачем погибать бестолково за проигранное дело, если можно Риму пользу принести? Вот и пошел к диктатору на поклон.

- Угу. Прямо белый и пушистый.

- В смысле?

- Ничего, это я так… А с заговором против Цезаря что? Вы ж к тому времени сошлись уже, сработались. Ты ему предан был, как…

- Договаривай, договаривай! Как пес, хочешь сказать?

- Ну… типа того.

- Просто я верил тогда, что диктаторская власть – это все временно, чтобы смуту прекратить, врагам Рима укорот дать. Верил, что он потом республику вернет.

- И то, что он твой отец и должности тебе давал вне очереди, не имело значения?

- Не имело. Хочешь – верь, хочешь – нет. Из всех участников заговора, я один от смерти Цезаря только терял. Но я о Риме больше думал. И о матери тоже.

- А она тут при чем?

- При том. Кассий, который заговор и затеял, грозился ее убить. Вернее, намекал. Да и я к тому времени уже был на Порции женат, а ее семья ненавидела Цезаря. Имела причины, кстати. Отец предал светлые идеи республики, возжелал власти неограниченной. Я сначала убеждал себя, что все не так, что он изменится. Но если и менялся, то в худшую сторону. А я не мог больше на это глаза закрывать. Не такой я человек. Пусть он и отец мой, но тирания претит мне настолько, что, если надо… И записки эти, которые мне подкидывали. «Ты спишь, Брут?». «Ты не настоящий Брут!» А еще угрозы в адрес матери… Что мне было делать, по-твоему? Да, он хорошо ко мне относился, но… Оружие я повернул против Цезаря-тирана, а не Цезаря-человека. Помнишь у Аристотеля: «Платон мне друг, но истина дороже»? А тут республика и мать мне были дороже отца. Я ведь и погиб потом, идеалы республики защищая.

- Только себя защищать да выгораживать у тебя лучше получается. Ораторскому искусству обучался, помнится?

- Эх ты, историк… Выгораживать! Откуда такой цинизм? Чего ради мне сейчас тебе лгать? И какое мне там, в Аиде дело, что вы здесь думаете на мой счет? Суд истории устроили? Осудили, заклеймили позором, приговорили? Ваше дело. Только зачем спрашивать тогда? Ты спросил, я ответил, а уж верить или нет, дело твое…

Зазнобин ощутил внезапный укол совести. Тоже, встал в позу прокурора…

- Послушай, я вовсе не хотел…

Щелчок кнопки чайника прозвучал, как выстрел, шум стих, и в ту же секунду Зазнобин понял, что голоса Брута больше не услышит. От этой мысли стало вдруг обидно до слез. Слишком рано. Слишком. Столько всего бы еще спросить… Кофе был забыт, чайник, свет на кухне… Зазнобин ринулся к компьютеру.