Хранители времен: Богдан Волк

Глава 1 - Эксперимент

22 августа 2025 года. Окрестности острова Маротири, Южная часть Тихого океана.

Дряхлеющая на глазах у всего мира и бьющаяся в предсмертных конвульсиях американская империя из последних своих сил и мозгов старых эмигрантов-ученых, купленных ею за деньги, обещания мутных ништяков типа «американской мечты» и прочей мерзости, завернутой в яркую и блестящую обертку, все-таки смогла на излете своего существования выжать из себя технологию телепортации материальных объектов на большие расстояния, и, впрочем как везде и всегда, решила применить ее в области военно-промышленного комплекса. Поэтому сейчас, в тихоокеанском небе, сгущающем ночные краски и клубящемся тучами близкой и скорой грозы, в 30 морских милях западнее южного острова Маротири, за штурвал старенького одноместного «Хорнета» F/A-18 (F-35-м, его привычным самолетом, ясно дело, решили не рисковать из-за безумной стоимости строительства и эксплуатации каждой единицы) держался Рик «Хорн» Дэвидсон, 32 лет от роду, отец двух сыновей, техасская кровь с молоком и истый республиканец. Он был в не совсем хорошем настроении, ему, откровенно говоря, не нравилось выполняемое им полетное задание, тщательно растолкованное командиром и совсем красочно расписанное ученым «фриком» с раскосыми глазами откуда-то из Филиппин или из Японии. Впрочем, Рик не нашел бы ни той, ни другой страны на карте мира при всем желании. С обязательно повторяемым «все будет каласо» раза три после каждой фразы. Вот эта привычка словно бы говорила Рику, что все будет вовсе не «каласо». Да и общение с женой также не добавило сегодня утром ему радости: вечные и нескончаемые проблемы с выплатой кредитов за дом, за учебу сыновей в школе, несмотря на сложенные зарплаты военного летчика и бухгалтерши из местного техасского департамента одной из крупнейших компаний США (да вы ее капитализацию-то видели?) никак не позволяли вырваться из дантовских кругов финансового ада лживой «американской мечты». Все эти мысли серым фоном пролетали в голове Рика, а пальцы тем временем жали на кнопки, глаза отслеживали показания приборов, выполнение задания шло своим чередом.

Сигнал с приборной доски окончательно вывел его из мрачных мыслей. Он сосредоточился на задании, важный момент близился. Он приближался к контрольной точке, где следовало пройти через магнитное поле, создаваемое экспериментальным транспортатором, установленным на необитаемом островке Южный Маротири и оттуда мгновенно перенестись, а точнее выпрыгнуть из другого такого же транспортатора, на палубе авианосца «Нимиц» (тоже то еще старое корыто – подумал Рик). Собственно, авианосец давно уже было надо списать в утиль, однако его все еще пользовали как площадку для экспериментов, поэтому экран транспортатора установили прямо на корме «стороной выпуска» к палубе и, посмеиваясь, убедили Рика, что, в крайняк, тот просто «нырнет с борта в воду и искупается в бодрящей прохладной водичке Южного Тихого». Еще его немного беспокоили грозовые тучи, которые уже наползли на точку входа, среди них достаточно явственно посверкивали серьезные разряды молний.

Впрочем до пика грозы было еще вроде бы далеко.

- «Минутная готовность. Обратный отсчет. 59, 58…» - доложил бортовой компьютер голосом чернокожего актера и инвалида-колясочника Питерса (еще одна недавняя «фишечка» от затюканных повесточкой психологов ВВС США заключалась в том, что злить пилотов надо, а не расслаблять женскими голосами). Хорнет лег на курс сближения с транспортатором, уменьшил скорость до минимально возможной, заранее выдвинул тормозной гак, Рик приготовился к прыжку. Почему-то перед его внутренним взором в этот момент встали кадры из старого голливудского фильма про Звездные Врата, там у лингвиста Джексона хотя бы было время осмыслить происходящее попробовать экран перехода руками, потом засунуть в него голову, а тут… Летишь как Санта-Клаус в печную трубу на Рождество и не знаешь, куда тебя олени с эльфами занесут! Экран транспортатора, подвешенный на четырех ромбически расположенных блоков телепортации, неотвратимо приблизился и был уже совсем рядом. Обратный отсчет закончился.

Близкая вспышка молнии слева! Вход в экран! Нестерпимо яркий свет, ощущения падения и потери сознания одновременно, через несколько секунд приход в себя, резкий ветер в лицо, срабатывание системы катапультирования, наконец падение через ветки дерева наземь. Быстро промелькнувшая мысль: откуда взялось это чертово дерево на палубе авианосца?? И, в довершение всех неожиданностей, удар чем-то тяжелым по шлему. И свет померк в глаза Рика.

А в грозовой ночи над островом Маротири не выдержал попадания другой молнии еще и беспилотник, почти бесшумно парящий над рябью моря, но за несколько секунд до прекращения своего функционирования он успел передать всю информацию своему оператору, а тот на свой спутник связи – как говорили в старых фильмах - куда следует…

22 августа 2025 года. Предместья Астрахани, река Рыча.

Как же хорошо быть молодым, свободным и неженатым, студентом второго курса, только что сдавшим сессию и поехавшим отдыхать на речку в компании лучшего друга и подружек. Вот что может быть лучше этого? А еще лучше, конечно, отдыхать перед началом учебы в августе, когда уже нет в астраханской области надоедливых до ужаса мошек, когда уже не так душно и жарко как в июле, и когда почти никакое природное явление особо не мешает хорошему отдыху. Поэтому около шести утра все того же 22 августа из спального района улицы Савушкина на Мост на Бабайку (как его называют в астраханском народе) въехала зеленая, весьма раздолбанная и доживающая свой удивительно долгий век, дедовская «шестерка» Жигулей 1985 года выпуска под управлением студента как раз-таки второго курса Факультета иностранных языков АГУ Юрия Свешникова и, отчаянно громко треща почти полностью прохудившимся глушителем, понеслась в сторону дач вдоль железной дороги на север. Пассажирами древней как экскременты мамонта советской машины были друг Юрия Дима и две их подружки Лена и Наташа. Магнитола «шестерки» наяривала что-то несусветно громкое и молодежное, но компании на это подобие музыки было откровенно наплевать, ибо не суть, что там играет, когда есть такие грандиозные планы на отдых в течении предпоследних летних выходных.

Менее чем через четверть часа молодежь уже подъезжала к даче Юриного папы, проехав по грунтовке под железнодорожным мостом через Рычу. Бросив на даче пока ненужные вещи, компания весело пропылила на машине по проселочной дороге вдоль правого берега Рычи по направлению к Волге в поисках места, где разместить палатку. Погода ожидалась без облачности и осадков, поэтому томиться на даче было незачем, можно было отдохнуть прямо на берегу речки. Наконец, уединенное место, обрамленное тоненькой полоской прибрежного лесочка, было найдено, ребята занялись установкой палатки, девушки стали готовить завтрак.

- А туристического опыта нашим ухажерам явно не занимать! – задумчиво произнесла Наташа, искоса наблюдая за тем, как парни, метров на двести отдалившись под группу деревьев, уже полчаса отчаянно «побеждали» палатку. Лена тихо хохотнула, продолжая нарезать в салат помидоры и огурцы. Приготовление завтрака девчонкам удавалось завершить явно быстрее. Поэтому общим советом сначала было решено все-таки наконец позавтракать, потом искупаться в речке, а уже после этого довершить «палаточное дело», по выражению Димы.

После завтрака, Лена, отказавшись от купания, решила погулять по лесочку-леваде, цветочки понюхать да букетик пособирать. И пока Наташка (дура! нет бы подругу поддержать!) плескалась вместе с ребятами, Лена ходила по выцветшей за жаркое астраханское лето куцей траве и пыталась найти хоть какие-то веселенькие цветочки. Вдруг она услышала удар грома (среди ясного, без единого облачка, астраханского неба? Это как??), затем треск веток и неразборчивые крики. Изумленно подняв свой взор кверху, она заметила странно дрыгающиеся ноги человека, который запутался парашютными стропами в кроне вяза. Ему все-таки удалось высвободиться из них, и он кубарем, ломая ветки, полетел вниз. Шмякнувшись оземь он, престранно щерясь ртом и шаря вокруг сощуренными и невидящими глазами, хотел сказать что-то еще, но тут Юра тихо, но быстро подошел сзади и увесисто врезал ему приличным таким и тяжелым куском только что обломанной ветки по голове. Пилот ВВС США Рик Дэвидсон отключился во второй раз за несколько минут.

- В общем, дело было так. – за две минуты до этого вещал Юрий, блаженно фыркая и рассекая по-лягушачьи воды речушки Рычи - Мы бродили по маркету, хотели купить выпивку, закуску, ну ты понял… лапшу китайскую какую-нибудь, хлебушка там, пивка, без фанатизма, и только потому, что с утра ни маковой росинки во рту не было. А тут появляется эта мадам профессор, разодетая в пух и прах, как будто к любовнику собралась, и свои мерзким голосом выдает: - Так, господа студенты Свешников и Стахов, а что ж это вы празднуете, не сдав курсовые работы? И хихикает, скотина. Аж мерзко стало. Ну думаю все, пропала днюха. И тут, бабах!

Последнее слово в речи Юрия совпало со вспышкой и ударом грома. Друзья подняли взгляды и завертели головами, пытаясь найти источник столь необычного звука. Почти над их головами, хотя, на самом деле, примерно в сотне метров над ними, раскрывался парашют со звездами и полосами Америки.

- Это что еще за Три икса? – оторопело спросил Дима.

- Это… Вот черт. Димыч, прямо на нас опускается. – ответил его друг – Блин, там же Ленка! Давай быстрее на берег! Примем этого… Дизеля.

Ребята успели подскочить к дереву как раз вовремя, чтобы вырубить парашютиста, и уже хотели хорошенько рассмотреть «пришельца», но тут бахнуло молнией и громом еще раз. И еще. А затем вспышки с грохотом заструились вихрем вокруг них, поднимая пыль и ломая ветки близстоящих деревьев. С речки послышался визг Наташи, она только что заметила творившееся на берегу, и сильно испугалась. Конечно, это просто испугаться, видя как твоих друзей и подругу накрывает что-то по виду напоминающее смерч высотой с девятиэтажку, исполосованный вспышками молний и при этом гремят удары грома, сливающиеся в барабанный, повышающийся в силе и тоне грохот…

– Как при извержении вулкана! Вот только откуда здесь вулкан? – подумалось Наташе. Она выбежала на берег, споткнувшись на кромке воды и на секунду потеряв из виду творящееся светопреставление. А когда снова подняла глаза, вслед за сильнейшей вспышкой и внезапно сошедшим на нет диким шипением разрядов, там уже не было никого и ничего. Быстро, как только могла, подбежав поближе, Наташа не нашла на месте «смерча» ни дерева, ни друзей, ни подруги. Остался только человек, лежащей без сознания в явно военном, но не нашем отечественном летном костюме.

Глава 2 - Бледный буржуй

What the f…ck has just happened? Where am I? — эти две мысли, пронзительные и отрывистые, как сигнал тревоги, пронеслись в голове Рика Дэвидсона, едва сознание вернулось к нему. Голова раскалывалась с такой силой, что казалось, череп вот-вот лопнет по швам. Сухость во рту была похлеще, чем после ночи с тремя бутылками дешевого виски — стандартного «напитка храбрецов» в его эскадрилье после особо удачных учений. В глазах медленно проплывали мутные пятна, постепенно складываясь в картину: он лежал на чем-то жестком и холодном. Попытка пошевелиться обернулась провалом — тело не слушалось. Рик опустил взгляд вдоль туловища и ощутил новый приступ тошноты. Его ноги в районе щиколоток были стянуты грубой, врезающейся в кожу веревкой, а руки… Руки сведены перед собой стальными браслетами наручников. Обездвижили по полной программе, с запасом. Видимо, кто-то очень не хотел, чтобы он куда-то ушел.

Чтобы сесть, ему пришлось извиваться, как выловленной рыбине на палубе авианосца, — беспомощно и унизительно. Когда это наконец удалось, волна боли накатила с новой силой, сконцентрировавшись в районе макушки. Рик застонал и, опершись спиной о холодную стену, попытался осмотреться.

Помещение было крошечным, метров два на три. Пахло сыростью, дезинфекцией и чем-то еще — сладковатым и неприятным, словно забродившая тряпка. Единственная лампочка под потолком была покрыта толстым слоем пыли. Свет, бледный и жидкий, пробивался сквозь маленькое, забранное мощной решеткой оконце под самым потолком.

— Психушка, что ли? — хрипло произнес Рик вслух и тут же поморщился: его голос был чужим, сиплым и разбитым.

В ногах у койки стоял предмет, который любой русский без колебаний опознал бы как «парашу» — унитаз тюремного образца, без крышки, с темным ободком внутри. Чуть правее висел рукомойник, внутри которого стекали бурые подтеки ржавчины. Полки над койкой были пусты. А вот дверь… Массивная, из цельного листа стали, со смотровым глазком и узкой, забранной решеткой щелью внизу для передачи еды. Она не оставляла сомнений. Он был под арестом. Но где? И, что самое главное, как?

— Этого не может быть! — он зашептал, пытаясь загнать обратно накатывающую панику. — Я же был над Тихим океаном. Участвовал в эксперименте… Вошел в зону между телепортаторами… И потом… Потом ничего!

Память упрямо отказывалась выдавать подробности. Он помнил смутные инструкции, помнил сосредоточенное лицо доктора Каласо — того самого, с хитрой физиономией азиата, который все улыбался и говорил с акцентом: «Капитан, не волнуйтесь. В крайнем случае, искупаетесь в водах Тихого океана».

— Вот бы сейчас дать ему в эту улыбающуюся морду, — злобно подумал Рик, сжимая кулаки. Но злость быстро сменилась леденящим душу страхом.

— Где наши? Где, черт возьми, поисковая операция? Я что, умер и попал в ад?

Рой панических мыслей пронесся в голове. Рик резко, насколько позволяли путы, вскочил на ноги и принялся осматривать себя, ощупывая тело сквозь ткань комбинезона. Видимых ран не было. Сделав несколько неуклюжих прыжков к двери — двигаться нормально не позволяла веревка на ногах, — он принялся колотить по металлу сжатыми кулаками.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?! Отзовитесь! — его крик казался жалким и гулким в каменном мешке.

В ответ — лишь шелест листвы из-за решетки. Потом он замер, прислушиваясь. Из-за двери донеслись неторопливые шаги, приглушенный разговор. Шаги остановились прямо перед его камерой. Скрипнула задвижка глазка. Холодный, оценивающий взгляд скользнул по нему, и тут слух Рика словно кнутом хлестануло, он услышал то, от чего кровь застыла в жилах. Чей-то спокойный, слегка хрипловатый голос произнес:

— Oh, blin, achnulsya etat letun-inturist… Da, schas kapitanu dalazhu. Yest’!

— Это же… Русский! — ужас Рика взметнулся до небес. Эти «блин» и «да» он слышал и раньше — в голливудских боевиках про злых русских. Его худший ночной кошмар стал явью.

— Какого черта?! Я был над Маротиро! В Тихом океане! А откуда тут русские? Меня похитили? Но как, во имя всего святого? О, май гад!

Им овладела слепая, бессмысленная ярость. Он вновь принялся бить связанными кулаками в дверь, крича уже не от страха, а от бессильной злобы:

— Эй, ублюдки звездно-полосатые! Дядя Сэм! Вы должны искать меня! Искать везде!

Но ответа не последовало. Гнев иссяк, сменившись похмельным, липким ужасом.

— Если это русские… то мне конец. Я могу просто исчезнуть. Навсегда. Как я оказался в России? В тюрьме? Что теперь будет?

В голову полезли обрывки всего, что он когда-либо слышал о «путинском режиме»: КГБ, ФСБ, политзаключенные, Солженицын, Литвиненко, Скрипали… Та самая «развесистая клюква», которую так любят в Голливуде и которую с таким упоением жуют американские политические обозреватели. И тут стоит сделать небольшое, но важное лирическое отступление. Для западного менталитета, в принципе, неважно, кто именно стоит у руля России. Когда-то был «горбачевский режим», потом «ельцинский», «медведевский»… Главное — чтобы был «режим», темный и загадочный, как тайга, идеальный враг для американских обывателей.

— А знают ли моя Джинн и сын Дэн? — эта мысль пронзила его особенно остро. — Увижу ли я их снова? Если я здесь, значит, мой самолет либо уничтожен, либо… что гораздо хуже… попал в лапы к этим русским. А меня что? Уже списали со счетов? Объявят дезертиром? Предателем?

Но все это, похоже, должно было случиться уже после того, как он здесь, в этой вонючей камере, подохнет от голода, болезней или…

Пытки!!! Внезапное осознание ударило по мозгам с новой силой. По телевидению сколько раз говорили, что в российских тюрьмах и в ФСБ практикуются пытки!! Ужас Рика приобрел материальное выражение, если раньше он имел только высоту, выше атмосферы, то теперь инфернальный страх подкатил под низ живота в виде черного клубка шевелящихся волос медузы Горгоны, откуда торчали красные серпасто-молоткастые флаги, слышались ужасающе мощные звуки советских и русских маршей, перемешанных с Имперским маршем из саги о Звездных Войнах. Рик и не заметил сам, насколько быстро спустив штаны, он оказался на параше, не в силах преодолеть физиологические позывы выделительных систем своего организма.

Именно в этом самом унизительном и неприглядном положении его и застал лейтенант Амаль Бекмамбетов, получивший от капитана приказ доставить задержанного на допрос. Мы, уважая чувства читателя, тактично отвернемся от подробностей этой сцены. Скажем лишь, что, по словам самого лейтенанта, ему пришлось вызывать подмогу, и втроем они с трудом вытащили из камеры этого «бледного, обос…шегося буржуя», который рычал, выл и пытался выкрутиться, как угорь на сковороде.

Его все-таки приволокли в допросную. Комната предстала перед Риком во всей своей убогой красе. Типичный российский провинциальный кабинет: потертый до дыр в проходных местах линолеум, спертый воздух, густо замешанный на запахах дешевого табака, старого пластика и еще какого-то непередаваемого запаха дешевых одеколонов. На столе — допотопный компьютер, папка-скоросшиватель и кружка с выцветшим, почти неузнаваемым гербом СССР. Всех присутствующих освещала мертвенно-синяя люминесцентная лампа, придававшая лицам землистый оттенок трупа, которого только что из болота вытащили.

Капитан Муртазаев, мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором усталость и цинизм приобрели постоянную прописку, неспешно потягивал чай из той самой кружки, прихлебывая и причмокивая, заедая сахаром вприкуску. Он смотрел на американца с ленивым, почти сонным безразличием. Летчик, а выглядит как последний лох, подумал он. Видно, что парень не дурак, но все его тренировки в ВВС США явно не готовили к суровой прозе жизни в районном отделе астраханской полиции. Типичный амерский «омайгад» с выпученными от страха глазами.

Муртазаев (лениво, с сигаретной хрипотцой в голосе, сделав очередной глоток): Ну что, наш залетный гость, протрез… тьфу, прочухался, что ли? Давай, рассказывай, как так вышло, что тебя в степи подобрали, а твоего самолета рядом — ни болта? Пришелец, что ли, из космоса? На летающей тарелке?

Ирина Косова, переводчица, женщина лет сорока с холодным, абсолютно бесстрастным лицом, на котором, казалось, никогда не играла улыбка, принялась монотонно переводить, словно зачитывала вслух инструкцию к стиральной машине. Вид у нее был такой, будто она уже перевела на своем веку столько признаний, угроз и слез, что ничто не могло вывести ее из равновесия.

Рик, стараясь сохранить остатки достоинства, но не в силах скрыть дрожь в голосе, затянул заученную как молитву фразу: — Я требую адвоката. И связи с посольством Соединенных Штатов. Это мое право по международным законам и Женевской конвенции.

Лейтенант Бекмамбетов, тот самый, чей голос Рик с ужасом узнал за дверью камеры, вдруг резко встал. Молодой, энергичный, с горящими амбициозным огнем глазами, он с силой ударил ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, чай расплескался.

— Какое еще право?! Ты по-твоему где? — крикнул он, переходя на угрожающее шипение и наклоняясь к самому лицу Рика. — Ты шпион! Диверсант! Говори, какое задание выполнял! Или… — он сделал театральную паузу, — …тебя сюда специально перебросили? Так, чтоб никто не видел? С помощью вашей секретной технологии?

Рик замер, уставившись на переводчицу. Слово «перебросили» прозвучало для него как выстрел. Он резко побледнел, и капитан Муртазаев, заметив это, едва заметно усмехнулся.

— О-о-о, ты смотри, Амаль, — покачал головой капитан, — кажется, ты попал в десятку. Смотри-ка, как нашего аса перекосило. Может, и вправду, не летел он, а телепортировался? Как в том вашем, как его, фантастическом фильме? Или это ваши эмигранты из Китая уже и такое научились делать?

Рик молчал, сжав губы до белизны. Он понимал, что эти русские полицейские не знают правды, но их дикие, бредовые догадки были пугающе близки к ней. Он чувствовал себя в ловушке, из которой не было выхода. И как, скажите на милость, можно было объяснить такое?

И тут дверь в кабинет открылась. Неожиданно, беззвучно и стремительно. В проеме возникла высокая, подтянутая фигура в идеально сидящем сером костюме и с таким же идеально подобранным галстуком, от которого, казалось, веяло холодом дорогого британского сукна. Вошедший излучал такую ауру холодной уверенности и власти, что в комнате мгновенно воцарилась гробовая тишина. Муртазаев и Бекмамбетов замерли, будто вкопанные, превратившись в мгновение ока из самоуверенных в себе стражей порядка в провинившихся школьников перед грозным директором.

Это был майор Александр Рукавишников. Его появление было настолько внезапным, н явственным и неоспоримым, что даже воздух в комнате стал другим — густым и тяжелым.

Он заговорил тихим, ровным голосом, в котором слышалась не сталь, а скорее лед — ледяной, непроницаемый и абсолютно непреклонный.

— Капитан Муртазаев. Лейтенант, — он едва кивнул в сторону Бекмамбетова, и тому стало ясно, что в глазах этого человека он — просто никто, — спасибо за вашу работу. Дело переходит под контроль ФСБ. Ваша задача — обеспечить конвоирование объекта до моего автомобиля.

Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по переводчице. Легкий, почти незаметный кивок.

— Вы свободны, гражданка Косова.

Ирина, не проронив ни слова, не выразив ни малейшего удивления или любопытства, мгновенно собрала свои вещи и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Она знала — когда приходят такие, как Рукавишников, лучше исчезнуть быстро, незаметно, и, главное, как можно дальше.

Майор повернулся к Рику. И заговорил. Но заговорил он на безупречном, чистом американском английском, с легким, едва уловимым оттенком того самого родного Рику «техасского» выговора. И что самое шокирующее — в его речи мелькали идиомы и сленговые выражения, характерные именно для американских военных. От этого голос, звучавший так интеллигентно и правильно, казался еще более зловещим.

— Капитан Дэвидсон, — произнес он, и его слова падали, как точные, выверенные удары, — давайте закончим с этим фарсом. Ваши стандартные отговорки бесполезны. Мы в курсе инцидента в рамках проекта «Квантовый скачок». Ваш незапланированный переход был зафиксирован нашими средствами контроля. Ваши инженеры, — он слегка поморщился, будто говоря о досадной оплошности коллег, — не учли специфические атмосферные и гравитационные аномалии региона Маротиро. Вы, капитан, являетесь живым — и, я должен признать, весьма наглядным — доказательством их просчета.

Мир Рика Дэвидсона не просто рухнул в тот момент. Он схлопнулся, взорвался и развеялся прахом. Все, что он знал или думал, что знал, о России, о ее возможностях, о ее отсталости, — рассыпалось в мгновение ока. Эти провинциальные мусора были просто статистами, фоном. Этот человек в идеальном костюме, говорящий на его языке лучше и грамотнее многих его сослуживцев, знающий такие слова, как «Квантовый скачок»… Что-то это совсем непохоже на «русских варваров и гоблинов», о которых постоянно талдычил старина Джим, политолог его эскадрильи. И Рик своими пострадавшими кишками чуял, что это был уже совершенно другой уровень угрозы. Настоящий, абсолютный и неоспоримый.

Рукавишников продолжал тем же ровным, почти механическим тоном, не повышая голоса и не меняя интонации:

— Настоятельно рекомендую не противодействовать. Вас ожидает авто. Поедем к специалистам, которые компетентны оценить вашу… уникальную ситуацию. Капитан, сопровождайте, — он кивнул Муртазаеву.

Тот и Бекмамбетов, на мгновение опешив от того, что из следователей вновь превратились в простых исполнителей, почти грубо подхватили Рика под руки. Их сила теперь была просто функцией, расширением воли этого загадочного майора.

Рик, почти не осознавая того, что говорит, прошептал себе под нос на английском:

— Вы… вы не можете этого знать… Это невозможно

Рукавишников услышал. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, холодной улыбке. В его глазах вспыхнул не интерес, а холодный, аналитический азарт криптографа, нашедшего, наконец, ключ к сложнейшему шифру.

— Капитан, — произнес он мягко, но с железной уверенностью. — Возможное и невозможное — устаревшие категории. Ваше присутствие здесь является их лучшим опровержением. Проводите.

Дверь закрылась, поглотив Рика и его конвой. Майор Рукавишников остался в кабинете один. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем достал не обычный смартфон, а тонкое черное устройство связи без видимых кнопок или логотипов, совершенно не вписывающееся в убогую обстановку кабинета. Он несколько мгновений смотрел на его матовый экран и нажал вызов.

Затем кому-то на «том конце провода» он сказал все так же тихо и деловито, однако ни Муртазаев, ни Бекмамбетов его не поняли бы: «Это он. Подтверждаю. Квантовая природа. Хиггсом фонит на четыре единицы. Готовьте объект «А» к приему. Да, это странно, но жив и, более того, в сознании».

Он положил устройство во внутренний карман пиджака, бегло, с легким выражением брезгливости, окинул взглядом убогую обстановку кабинета, поправил идеально лежавший галстук и вышел, мягко прикрыв дверь. После него в комнате осталось лишь ощущение нереальности произошедшего и легкий, едва уловимый запах свежести и дорогого одеколона.

Представление, и правда, окончилось. Началась настоящая работа.

Глава 3 - Потерянные

Первым в себя пришел Дима. Он же, кроме того, что почти не терял сознания, когда началась свистопляска со смерчем и молниями, смог запомнить что процесс перехода через «портал», как он это для себя назвал, пользуясь терминами из прочитанных книг и просмотренных фильмов, не был мгновенным, а занял какое-то время. Давление и боль в ушах, боль во всем теле были лишь фоном, к самому интересному, что он увидел и рассказал друзьям. Но это случилось уже через день после того, как он нашел их подле себя и привел в чувства.

А сначала ему показалось, что Лена и Юра лежат бездыханными, поэтому он начал их экстренно трясти, слушать сердце и щупать пульс. Но обошлось, первой подала признаки жизни Лена, затем и Юра, который сразу же обратил внимание на то, что обстановка вокруг изменилась. Речки, в которой они купались, рядом с ними не было, а на месте вяза теперь был огромный многовековой дуб.

Дима резко сел, схватившись за голову. В ушах звенело, тело ломило. Он поморгал глазами несколько раз, прежде чем его зрение сфокусировалось. Ох ты ж!

— Лен? Юр? — позвал он друзей.

Они лежали без движения. Сердце Димы заколотилось.

— Чёрт, нет, нет, нет... — Он наклонился к Лене, приложил пальцы к её шее. Пульс был.

— Лена! Очнись! — Он слегка потряс её за плечи.

Лена застонала, заморгала, затем одним рывком приняла сидячее положение на траве.

— Ммм... Что...? — Она попыталась встать, но села обратно, тут же схватившись за голову. — А мы… мы где?

— Хороший вопрос, — Дима обернулся к Юре, начав тормошить его . — Юра, вставай!

Юра пришел в себя, закашлялся, открыл глаза.

— Ты чего орёшь? — буркнул он, но тут же замер, вскакивая на ноги и оглядываясь. — Стоп... Что за..?

Лена сумела встать, немного пошатываясь.

— Но мы же... мы же были у реки, — она обвела взглядом дуб и поляну за ним. — И где она теперь? А где Наташа?

Дима покрутил головой: — И вяз куда-то делся. Хх-хы. Вместо него дуб стоит.

Юра подошёл к дереву, потрогал кору.

— Это не наше место. Видите? Деревья тут вообще другие. И лес.

— Лес? — Лена засмеялась с нервными нотками в ее голосе — Вы же пять минут назад купались в речке!

— Речки нет! — Дима развёл руками в недоумении. — И как-то слишком тихо.

Все замолчали. Да, было слишком тихо. Ни машин, ни самолётов, ни даже далёкого гула автотрассы. Ни гудков локомотивов, вообще ничего привычного в звуках вокруг не было. Даже птицы пели необычно, более звонко, на другие голоса.

— Посмотрите на солнце, ребята! Почему оно не там, где было? — спросила Лена нервным голосом.

Все уставились на дневное светило, если раньше оно было справа, то теперь тени явно изменили положение и удлинились, почти точно сзади, и немного слева, освещая поляну за дубом. Под вязом была небольшая затенённая площадка, а дуб, заменивший его, был сейчас относительно них весь на свету.

— И ветер! — охнул Юра. — Ветер не тот, он дул с юга, сейчас дует нам в лицо, типа с запада.

Лена полезла в сумочку, которая висела у ней на плече платья:

— О, мой телефон со мной. Сейчас узнаем где мы! Есть... Ой, нет. Сети нет.

— Ну-ка дай мне, — Дима принялся тыкать в экран мобильника Лены своими все еще влажными после купания пальцами. Он и Юра все еще были мокрыми после купания в речке, и сейчас это обстоятельство приводило к тому, что их начало неслабо остужать.

— Ну что? — Дима безнадежно покачал головой. — И ничего! Странно. Как будто вообще все отрубилось.

«Пляски с бубном» вокруг мобильника были явно безрезультатны. И это начало беспокоить друзей.

— Так, ладно, — Дима повернулся к друзьям, — Что делать-то будем?

Лена вдруг резко вздрогнула:

— Может, нас... похитили? Увезли куда-то далеко?

— Без наркоза и без офигительно большого количества выпивки? — Юра скептически приподнял бровь. — И как ты себе это представляешь?

— Да никак, но тогда что?! — голос Лены явно свидетельствовал о ее растущем паническом настрое.

Юра нахмурился:

— Во-первых, не надо нервничать, Лен. Пока мы этого не знаем. Но выясним, разберемся.

Дима вздохнул:

— Ладно, давайте скажем друг другу, кто что помнит о том, что случилось? И надо костер что ли соорудить, здесь начинает как-то быстро холодать.

Они переглянулись. Никто не хотел говорить вслух то, о чём все думали. Солнце не там, дерево не то, птицы поют не так. Даже температура воздуха вокруг вдруг начала понижаться. Что-то здесь было явно не так, но вот что именно, оставалось неясным. Ну а пока они просто принялись собирать и обламывать сухие ветки для костра, что было в общем-то простым делом, но голыми руками сделать это было совсем не просто.

Юра, нагибаясь за очередной веткой, проворчал другу:

— Костер — это хорошо, но хорошо бы и укрытие потом соорудить. Ленка в одном платье, мы с тобой, Димыч, вообще в одних плавках. Замёрзнем ночью.

Лена, дрожа от холода, кивнула:

— Давайте уже костер разожжём, погреемся, ветки потом еще можно собрать, пока светло. А потом укрытие сделаем... А может, дорогу поищем, или мы тут ночевать собрались?

Дима, начал ломать сухие сучья:

— Сначала огонь. Потом будем думать. Юр, у тебя же есть зажигалка?

Юра изумленно воззрился на него:

— Где? Внутри плавок?! — Он усмехнулся. — Там есть огонь, конечно. Но сейчас он явно не к месту.

Лена еще раз порылась в своей сумочке, издав в конце поисков тихий смешок:

— Вот, нашла. Парни, не подумайте плохого, у младшего братика Сашки зажигалку отобрала, этот гадёныш покуривать начал еще прошедшей весной. Как отобрала, так и завалялась.

Через несколько минут слабый огонёк замерцал между сложенными ветками костра. Трое друзей, с облегчением протянули к нему руки, тем более, что Дима уже начал заметно подрагивать от холода.

— Речки нет, но должна быть вода, — сказал Дима, вставая. — Я слышал, где-то журчит

Юра насторожился:

— Подожди, мы в диком лесу, так? Здесь могут быть звери... — вдруг Юра снизил голос почти по шепота. — И люди… У тебя нет ощущения что кто-то за нами наблюдает?

В следующую же секунду раздался дикий крик, с ним из-за дуба метнулся стремительной тенью человек среднего роста, в странного вида шапке, держащий в правой руке изогнутую саблю. В два прыжка он преодолел расстояние от дерева до костра и уже занес руку для удара своим оружием. Дальнейшие события случились практически одновременно. Визг Лены. Свист сабли. Мгновенная реакция Димы, из-за спины которого появился нападавший. Дима пригнулся и совершил резкий прыжок в сторону и назад, так, что спиной сшиб ноги нападавшего и тот, прервав свой крик, рухнул лицом прямо в костёр. Удар толстой веткой от Юры по бритому затылку довершил дело. Друзья вытащили обмякшее тело агрессора из костра, положили его на спину и начали рассматривать. Лена прекратила визжать. Все это заняло не более четырех секунд, гораздо меньше, чем время чтобы описать это.

— Что это? Кто это? — Лену колотило от адреналина. — Зачем?!

— Местный, видать на тебя позарился, украсть тебя у Юры хотел, — Дима хохотнул и показал на лежащую саблю, — Интересно, да?

— Хэх, второй раз за сегодня… То американец, то… татарин? — Юра покрутил в руках свою боевую ветку и принялся внимательно осматривать агрессора. — Или казах? Ребят, интересно, смотрите. Он явно азиат.

Агрессор дернулся, издал вздох и вроде как начал приходить в себя.

— Да свяжите его!! Вот у него за поясом веревка есть! — Лена взяла на время роль командира, впрочем ребята возражать не стали. И быстро прикрутили азиата за руки к отдельной, низко расположенной около земли ветке дуба.

Юра издал неопределенное хмыканье:

— А это ведь не просто веревка, это часть упряжи. Видел я такую. Рядом где-то должен быть его конь. Надо поискать.

Дима ответил:

— Сначала отберем у него одежду. Фу, воняет конечно, как от козла, но нам будет теплее, это сейчас важнее. Давай, бери его штаны, а я возьму верхнюю часть, типа тулупа что ли. И, твою же мать!!!

— Что такое? — Юра опять поднял свою ветку — Что?

— На обувку глянь. Узнаешь? — Дима жестом показал на сапоги агрессора с загнутыми кверху носами, — Это гутулы.

— Точно гутулы. Он монгол что ли? — Юра покрутил в руках свою боевую ветку и принялся внимательно осматривать агрессора.

— Нет, ё-моё, эскимос, блин. Да, это традиционная монгольская обувь, кстати, очень удобная для езды верхом, ноги из стремян не выпадают с такими носками сапог. – Дима поторопил друга, - Пошли его коня найдем.

Пока Лена сторожила еще не до конца очухавшегося монгола, парни в ста метрах за поляной нашли пару его кобыл, и обыскав вьючные мешки, обзавелись еще одними штанами, легкой курткой и подобием одеяла. Ко времени, когда парни вернулись к костру, монгол пришел в себя и увидев свое имущество на тех, кого надеялся ограбить сам, начал, всхлипывая от злости, что-то непонятно верещать на своем языке, из-за чего друзьям пришлось запихнуть ему в рот кляп из обрывком каких-то тряпок из его же вьюков.

После этого они возобновили беседу о своем положении и планах. Можно сказать, на повестке дня были извечные вопросы «кто виноват?» и «что делать?». Впрочем беседа продлилась не долго, крики и визг были услышаны.

Лена, всё ещё нервная, но уже взявшая себя в руки, предложила:

— Давайте не отходить далеко от костра. И... может, сделать факелы на всякий случай.

Пока друзья были увлечены факелами, постепенно начало темнеть, подступала слишком быстро пришедшая ночь, пение птиц постепенно умолкало, другие звуки стали слышны еще четче. Когда друзья еще раз осмотрели окрестности, то действительно нашли ручей с невероятно чистой и вкусной водой. Наполнив водой тут же сделанные из коры дерева "ковшик", друзья услышали отдалённые звуки — негромкий говор и приглушенный звук копыт. Наташки же не было нигде.

— Это... «наши» лошади? — прошептала Лена.

Юра прислушался:

— Нет, другие, звук идет издалека. И голоса. Мужские.

Пока друзья думали, что делать дальше, показались всадники и пешие люди — шестеро мужчин в странных, на взгляд наших героев одеяниях: длинных почти до колен рубахах, подпоясанных кушаками, за которые были заткнуты небольшие, но хищного вида топорики и луки с саадаками. Затем они подошли ближе и обступили наших героев со всех сторон.

Один из них, по всей видимости старший, обращаясь к своим и жестом показывая на монгола сказал: - Вижьте, братие, иже (они – др.-русск.) Ахметку пояли. Аз прежде рек вам, след конный есть, а верхового несть, как так?

Другой ответил ему: А что иже по льесу так и бегали, срамно́, без одёжи совсем? Сейчас на их одёжа-то половска. Аз уразумел, что иже с Ахметки ее сняли и еще с кобылы его, из перемётов, что сыскали. А до сего? А на девице вообще власяница чудна́…

Третий вставил: Ну и кудой их-то?

Старший: Кудой? Тудой! К воеводе поведем, пусть Судимир сам решает.

— Это... реконструкторы? — неуверенно прошептала Лена.

— Непохоже! — также шепотом ответил Юра, сжимая руку Лены, — Ты только молчи, это явно наши, но язык-то слышишь? Не ляпни чего от греха.

— Они говорят на русском, но... это не наш русский, не современный, — резонно и тихонько заметил Дима, — Да и одежа на них…

— Может побежим? — шепнула Лена, уже готовясь бежать.

Но бежать было некуда — дружина окружила их. Старший, наконец решился обратится к ним напрямую:

— Каковы вы, людие? Соглядатаи? Чьих будете?

И тут из-за дерева послышался мощный голос: - Иже со мнoю. Моих они! Не прикосатися к ним!!

Дружинники невольно расступились, потому что из-за дерева неожиданно, и особенно это было неожиданностью для наших трех героев, вышел обладатель этого низкого, глубокого и властного голоса, православный батюшка в облачении, как будто явился только со службы: ряса, крест на груди, епитрахиль, пояс и фелонь. Он посмотрел на дружинников так, как будто отдал приказ, старший дружинник кивнул, монгола (или половца?) перекинули через седло одной из его лошадей, дополнительно привязав его к ней и вся процессия спешно двинулась куда-то по темнеющему лесу.

Через несколько минут батюшка улучил момент, приблизившись к друзьям и тихо, так что чтобы другие участники похода совсем не услышал его, молвил: - Шествуйте спокойно, дети мои. Мне ведом и мой крестный путь, и ваш путь тако же.

Глава 4 - Изменение статуса

Три черных кроссовера Exeed TXL, матовый цвет которых поглощал полуденное солнце, словно черные дыры, с тихим, едва слышным гулом движков тронулись с места. Они покинули пыльный, выцветший под солнцем двор районного ОВД, заставленный такими же серыми, как и само здание, служебными «Ладами». Рик, сидевший в центральном кресле заднего ряда среднего по движению кроссовера между двумя бесстрастными сотрудниками в дорогих, но нарочито неброских костюмах, почувствовал, как мир сузился до тактильных ощущений и запахов. Еще в кабинете следователя, пахнущем потом, страхом и старым линолеумом, на его голову набросили плотную непрозрачную повязку. Ткань была грубой, холщовой, но пахла она кожей и слабым, едва уловимым ароматом оружейной смазки, словно ее хранили в каком-нибудь арсенале.

Он сидел, зажатый меж двух молчаливых типов, двух скал в отутюженных костюмах, и всем существом пытался уловить хоть что-то извне: звуки, повороты, время езды. Но мощный, отлично отбалансированный двигатель китайского автопрома работал почти бесшумно, а подвеска начисто отрабатывала редкие кочки и стыки бетонных плит. Изредка раздавались лишь тихие, односложные переговоры водителя с группами сопровождения, ехавшими в других машинах, да попискивания коммуникатора майора, сидевшего на переднем пассажирском сиденье. Эти электронные звуки были похожи на щебет тревожной, но дисциплинированной стайки птиц.

Водитель, чьего лица Рик так и не увидел, знал дорогу до объекта «А» лучше, чем путь до собственной квартиры. Он не сбавлял и не прибавлял скорость на поворотах и перекрестках без необходимости, движения его были плавными, выверенными, лишенными какой-либо хаотичности. Это была не поездка, а транспортировка. А майор молчал. Абсолютно. Это молчание было густым, физически ощутимым, оно давило на Рика сильнее любых словесных и явных угроз. Ему представлялось, что он был просто неодушевленным предметом, грузом, проблемой, которую везут на утилизацию в специально отведенное для этого глухое место. Он пытался считать секунды, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени и пространстве, но внутренние часы, сбитые адреналином и стрессом, врали безбожно.

Единственное, что он смог уловить с определенностью — через некоторое время, показавшееся ему очень долгим, сменилось покрытие дорожного полотна. С ровного, чуть шуршащего асфальта машина плавно съехала на что-то жёсткое, но бугристое, отчего кузов начал мелко и часто подрагивать. Грунтовка. Потом и она закончилась, сменившись на несколько минут вязкой, глубокой грязью, в которой шины с глухим чавканьем искали сцепление. И наконец — неожиданно звуки дороги пропали совсем, наступила почти полная тишина. Кроссовер плавно катился по абсолютно ровной, идеальной поверхности, словно внутри какого-то тоннеля или ангара. Эхо от двигателя стало другим, более глухим и сконцентрированным. Они были внутри.

Через минут пять, а может, десять, машина наконец остановилась с тихим шипением пневматических тормозов. Рику показалось, что он слышит, как остывает раскаленный металл движка. Двери открылись беззвучно. Его довольно-таки грубо, без лишних церемоний, вытащили из салона. Воздух сменился кардинально — теперь он был холодным, стерильным и пах озоном, как после грозы, с горьковатым, щекочущим носовые рецепторы нюансом работающего озонатора. Запах больницы, лаборатории и чистоты, доведенной до абсурда.

Его повели под руки по гулким, отдающим металлическим холодом даже сквозь подошвы его ботинок, коридорам. Эхо шагов отдавалось от гладких, вероятно, отполированных до зеркального блеска стен. Слепящую повязку с головы пока что не снимали. Он слышал щелчки и попискивания электронных замков, шипение открывающихся гермодверей, чуть уловимое, низкочастотное гудение мощной системы вентиляции, скрытой где-то в потолке. Пространство вокруг ощущалось как огромный, живой механизм, работающий по своим, неведомым и тайным законам.

Процедура «расшнуровки» была быстрой, безликой и несколько унизительной. Его привели в какое-то помещение, где было чуть теплее. Руки освободили от наручников только чтобы снять лётный комбинезон, пропитанный потом и запахом страха. Его ощупали грубыми, но умелыми, быстрыми руками. Затем ему показалось, что вдоль его тела провели сканером, и холодные волны от этого устройства пробегали по коже, вызывая мурашки. Заставили переодеться в грубую, но чистую, пахнущую хлоркой хлопковую робу без единой пуговицы или шнурка. Ткань была неприятно колючей. Потом — снова надели наручники, на этот раз так, что руки были спереди. Всё это время — ни единого слова в его адрес. Только приказы, отдаваемые третьим, невидимым лицам сквозь зубы, голосом, лишенным всякой интонации: «Сними», «Повернись», «Шаг вперед». Каждое слово было как удар тупым ножом по его самоощущению, отсекающий его от статуса человека, превращающий его в предмет. Его втолкнули в какое-то помещение, дверь захлопнулась с тихим, но уверенным, финальным щелчком магнитного замка. Только тогда он смог наконец, с трудом стянуть со своих глаз повязки сгребающими движениями кистей рук в наручниках.

И тут же зажмурился из всех сил, почувствовав резкую, режущую боль в глазах. Он оказался в абсолютно белой, кубической комнате без окон, дверей — дверной проём идеально сливался со стеной, образуя гладкую, монолитную поверхность — и без видимых источников света. Свет, холодный и равномерный, лился отовсюду и одновременно ниоткуда, заполняя собой каждый кубический сантиметр воздуха. Понять, где именно находились его источники, было невозможно. Стены, пол, потолок — матовый белый пластик, от которого через несколько секунд начинало рябить в глазах и слезиться. Давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь чуть слышным, почти интуитивно уловимым шепотом вентиляции, дующей откуда-то сверху. И стойкое, параноидальное, нарастающее с каждой минутой ощущение того, что за ним наблюдают со всех сторон, из-за каждой безупречно белой поры этого искусственного кокона. В углу — стандартный, но на этот раз выполненный из того же матового белого пластика, рукомойник и такой же белый унитаз. Всё. Ни кровати, ни стула, ни матраца. Почти как камера для сенсорной депривации, только визуальный шум был доведен до максимума. Абсолютная чистота и абсолютный страх и ужас.

Время потеряло смысл, расползлось, как клякса старомодных чернил по промокашке. Рик не мог понять, прошел час или пять. Его внутренние биологические часы полностью сломались. Он пытался ходить по периметру, но белизна и однообразие вызывали головокружение. Он садился на пол, прислонялся спиной к холодной стене, закрывал глаза, но белый свет прожигал веки, заставляя видеть все тот же размытый белый мир. С шипением, похожим на змеиный лепет, в стене, прямо у пола, бесшумно открылся люк, выдвинулся небольшой пластиковый поднос. На нём — питательная батончик-паста без вкуса и запаха, по консистенции напоминающая гипс, разведенный водой, и вода в мягком, похожем на медицинский, пакете с трубочкой. Питание узника будущего, лишенное даже намека на всякий гедонизм. Рик почувствовал, что голоден, и принялся есть и пить, сидя на унитазе, чувствуя себя самой натуральной лабораторной крысой в самом совершенном и бесчеловечном белом лабиринте. Еда была безвкусной, словно ужин заключенного камеры смертников.

Спустя неизвестный, растянутый в липкой белой бесконечности промежуток времени, часть стены бесшумно съехала в сторону. В проёме, как монолит, высеченный из того же мрака, что и кроссоверы, стоял майор Рукавишников. Он был в том же костюме, но теперь Рику бросились в глаза детали его одеяния: идеальный портняжный крой, отсутствие каких-либо нашивок или знаков отличия, дорогие, но строгие часы на тонком ремешке. Он вошёл, оставив дверь открытой, и медленно, не спеша, обошел Рика по полукругу, молча его изучая взглядом хирурга, рассматривающего под микроскопом интересный, возможно, патогенный вирус. Его глаза были холодными, почти прозрачными, в них не было ни любопытства, ни злобы — только один анализ и больше ничего.

— Ваше имя, звание и содержание последнего задания мне известны, — наконец произнёс он. Его голос в гулкой, идеально поглощающей звук белой комнате звучал неестественно чётко и металлически, словно синтезированный компьютером, лишенный обертонов и тепла. — Забудьте о правах, конвенциях и вашем посольстве. Здесь их не существует. Сейчас вас будет допрашивать не следователь. Вас будет слушать специалист по квантовой физике. Ваша задача — отвечать на вопросы. Только отвечать на вопросы. Никаких просьб, никаких требований, никаких эмоций. Вы — источник уникальных данных. Пока что — единственный в своём роде. Цените этот статус. Он — единственное, что гарантирует вам жизнь.

Он повернулся и ушёл, сам не задав ни единого вопроса, не дав ни секунды на осмысление. Стена съехала на место, растворив проём в белизне. Это был чистый, выверенный, отточенный как бритва психологический прессинг. Демонстрация абсолютного контроля и его полного, тотального бесправия. Он был не человеком, а функцией. И эта функция только что сообщила ему правила игры, в которых у него не было ни одного иного хода к личному спасению.

В белой комнате не было смены дня и ночи. Свет не гас, не менял интенсивность, не мигал. Он был константой, вечным, безжалостным солнцем этого искусственного ада. Рик, измученный стрессом, дезориентацией и накапливающейся усталостью, задремал, сидя на полу и прислонившись к стене. Его сон был тяжелым, прерывистым, его пронзали кошмары: падение, оглушительный, разрывающий барабанные перепонки гул, ослепительный, выжигающий сетчатку белый свет, до боли похожий на свет в этой проклятой комнатушке. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, и он несколько долгих, панических минут не мог понять, где находится, и сколько времени прошло. Это был идеальный, откалиброванный инструмент для размягчения, разложения и последующей пересборки психики. Белая комната делала свое дело беззвучно и неумолимо.

Стенка снова открылась, без предупреждения, как и всегда. Вошёл не Рукавишников, а другой человек, моложе майора, но в таком же строгом, без единой морщинки костюме, с современным, тонким планшетом в руках. У него было умное, но абсолютно непроницаемое, как озерная гладь в безветренный день, лицо. Прозрачные очки в тонкой металлической оправе делали его взгляд еще более отстраненным. «Очкарик», как мысленно тут же окрестил его Рик, без приглашения, без задержки и тени сомнения опустился на пол напротив, скрестив ноги, как будто был не в камере психологического давления, а на пикнике в уютном парке.

— Капитан Дэвидсон, — произнёс он ровным, лишённым эмоций, почти механическим голосом на идеальном американском английском. — Сейчас я попрошу вас описать ощущения, которые вы испытывали перед потерей сознания. В деталях. Свет, цвет, звуки, их высоту, тембр, модуляции. Были ли эти ощущения прерывистыми или, наоборот, непрерывными? Было ли в звуках что-то необычное, обертоны, тона, напоминающие механический гул (например, работа турбины), или он был ближе к широкополосному шуму какого-нибудь природного явления? К примеру, вихрь, землетрясение, электрический разряд.

Он сделал микроскопическую паузу, давая Рику формально осознать сказанное, но не давая опомниться.

— Начнем, — добавил он, и это прозвучало как команда на запуск.

Вопросы были странными, экстремально специфичными, выверенными и лишёнными какого-либо намёка на эмоции или оценку. Это не был допрос. Это было техническое интервью с испытуемым, живым регистратором аномального события. Рик, ошеломлённый, с размягченной волей и расшатанными нервами, автоматически, почти рефлекторно, начал отвечать, выуживая из затуманенной памяти обрывки воспоминаний. Человек в очках внимательно, не отрываясь, смотрел на планшет, быстрыми движениями пальцев записывая его слова, иногда переспрашивая, уточняя физические параметры: «Частота колебаний была постоянной или плавающей?», «Свет имел один источник или излучался всей средой?». Никаких угроз, никакого насилия, никакого, даже самого призрачного, сочувствия. Только неумолимый, давящий своим спокойствием поиск и запись кирпичиков информации. И эта холодная, методичная работа пугала Рика куда больше, чем крик и угрозы. Его не пытались сломать как личность. Его просто использовали как носитель данных, и это было в несколько десятков или сотен раз унизительнее.

Неизвестно, сколько длился этот сеанс. Очкарик ушел так же бесшумно, как и появился, оставив Рика в еще более глубоком вакууме одиночества. Он снова пытался считать время, отсчитывая про себя условные секунды, но они слипались в липкую, бесформенную массу. Он изучил каждую микроскопическую царапинку на пластике пола, каждый стык панелей, но белизна не скрывала никаких тайн, она была честной в своей простоте и блеске.

Рукавишников вернулся резко, когда Рик уже почти смирился с тем, что он станет вечным пленником этого белого небытия. Майор недвижно стоял в дверном проёме, изучая данные на своём планшете, его поза, выражение лица — все излучало концентрацию и полное, тотальное игнорирование Рика, как будто того не существовало вообще, в принципе. Он был погружен в цифры, графики, отчеты — в чистую информацию, почти начисто лишенную человеческого компонента.

Вдруг его персональный коммуникатор, более простого, явно гражданского, нежели служебного типа, на правом запястье, издал тихий, но настойчивый, вибрирующий сигнал. Не обычный звонок, а особый ритм, короткая, тревожная трель, похожая на сердцебиение испуганной птицы. Ага, это личный вызов. Вне протокола. Вне системы.

Майор взглянул на экран, и его идеально сосредоточенное, отполированное до состояния брони выражение лица, практически маска, на мгновение дрогнуло. Что-то промелькнуло в глубине его холодных глаз — лёгкое, мгновенное удивление, отблеск давней дружбы, тут же припрятанный, затоптанный железной волей, но не ускользнувший от заостренного теперь внимания Рика, который за долгие часы в белой комнате научился ловить малейшие изменения в своем тюремном мире. Рукавишников принял вызов, сделав полшага в коридор и отвернувшись от пленника, но совсем не закрывая дверь.

— Сергей? — его голос, обычно абсолютно ровный и безличный, приобрёл едва уловимые, но узнаваемые оттенки — теплота, привычка, семейная интонация, а затем, стремительно, — настороженность. — Что ты сказал, брат?!

Он замолчал, слушая. Спина его оставалась прямой, вышколенной, но Рик, наблюдавший украдкой, увидел, как сжались в белый от напряжения кулак пальцы его свободной руки. Сухожилия на тыльной стороне ладони выступили резкими, белесыми полосами.

— Твоя дочь Ленка что ли?.. — голос Рукавишников стал тише, но от этого только плотнее и опаснее. — Что значит «нет связи» ?.. С какого вечера?..

Пауза стала тягучей, гнетущей, наполнившей белое пространство новым, тревожным смыслом. В идеальной тишине комнаты можно было явственно услышать, как растет, нагнетается напряжение майора. Оно вибрировало в воздухе, как струна.

— Её подруга… Да, я ее помню. Вчерашняя задержанная на том же месте. Огненно рыжая ведьмочка такая. Да, Наташа. Говорила что-то про «вулкан», «вихрь» и «странный туман, который пел» … — Он произнес эти слова с оттенком раздражения, почти насмешливого презрения, которое тут же сменилось интонацией острого внимания. — Я счёл это юношеской паникой на фоне инцидента с падением американского самолёта… Присылай мне всё. Все их маршруты, все последние координаты с телефонов. Да, прямо сейчас.

Он отключился, резко опустив руку с коммуникатором. Несколько секунд Рукавишников стоял неподвижно, как изваяние, вперясь взглядом в идеально белую стену, но почти не видя её. Его взгляд был обращен внутрь, в тот поток мыслей и чувств, что бушевал за внешним спокойствием, взвинчивая темп кровотока. Вся его аура холодной, безличной, тотальной эффективности вдруг испарилась, как дым. Его спокойствие, его уверенность, его роль божества в этом белом аду —ушло, приоткрыв нервную, живую ткань обычного человека. Он и был просто человеком, в котором боролись шок, адреналин и яростная, хищная, почти звериная решимость драться за своих.

Он медленно, будто через силу, преодолевая какое-то неощутимое сопротивление, повернулся к Рику. Его взгляд был уже совершенно другим. В нём не было ни учёного, ни следователя, ни агента. Только отчаянная концентрация, решимость и та первобытная ярость, что возникает, когда под угрозой оказывается твое родное племя.

— Капитан, — его голос был низким, сжатым, как пружина на грани срыва, и хриплым от сдерживаемых, клокочущих внутри эмоций. — Кажется, ваше сражение с недружественной реальностью было не единственным за эти выходные. Только что выяснилось, что пропала моя племянница. И последнее, что о ней известно — она была в том же месте, где полицейские нашли вас. Её подруга, которую я вчера отправил домой с подпиской о неразглашении, видела тот же самый «свет» и слышала тот же садый «гудящий туман», что и вы. — Он сделал шаг вперёд, и в его глазах загорелся новый, неуютный, кипящий огонь, свет которого был куда страшнее безжизненной белизны стен. — Так что ваш отдых в белой комнате закончен. С этого момента вы мне нужны не как подопытный. Вы мне нужны как ключ. И вы поможете мне найти. И ключ, и мою племянницу. Быстро едем на место падения самолета.

Глава 5 - Общий сбор

- Отче, а этого басурманина кудой? – неожиданно опомнился старший дружины.

- Предати его вкупе с кобылами его чадам моим. А вы пока лучше молчите, - тихо произнес в сторону ребят православный батюшка, заметив, что Юра собирается открыть рот, и добавил - Если кто еще подойдет, я буду говорить, все они скорее священника послушают, нежели вас.

- Это почему? – удивился Юра.

- Ну как почему, вы на себя-то посмотрите, явно не местные, да по одежке не определишь вообще кто такие, непонятные, а непонятное у людей страх вызывает. А вот по мне сразу видно, что духовное лицо. Помните, как вас дружинники без споров со мной отпустили? Вот такой расклад. Вы лучше расскажите откуда сами и как сюда попали.

Ночь уже окончательно опустилась на лес. Пока все шли до места ночевки студенты наперебой рассказывали священнику о своих приключениях. Теперь вокруг большого костра сидело четверо: батюшка Борис, студенты Дима, Лена и Юра, всё ещё мокрые, но уже согревшиеся и немного разомлевшие у огня. Ветки в костре потрескивали, далеко в темноте ухала сова. Ахмет сидел, прислоненный спиной к дереву, по-прежнему связанный, с кляпом во рту и плотной повязкой на глазах.

— ...Вот так мы и оказались здесь, — закончил Дима свой рассказ, который он начал после расставания с дружиной. — Купались в реке, потом смерч, молнии — и очнулись уже у того дуба, где вот этого «Ахметку пояли».

Батюшка Борис согласно кивнул, подкладывая хворост в огонь:

— Чудеса Господни. Меня тоже забросило сюда прямо из алтаря после вечерней службы. Только из храма вышел и тут… — Борис помолчал, потом пожевав губами, добавил — И было мне видение во время переброса, как бы глас Божий, сказал мне: «Жди остальных». Но я не в ресурсе, чтобы до конца это понять.

— Не в ресурсе? — Лена с любопытством посмотрела на батюшку.

— Да, у нас теперь так говорят, — Борис поправляет угли отломанной веткой. — По-старому, то есть языком начала вашего XXI века, то есть вашего времени, сказали бы, «не врубаюсь», наверное. Не могу понять. Но, посмотрим, что будет… — он осенил себя крестным знамением — Всё в руках Божьих.

Вдруг Юра насторожился:

— Тихо! Кто-то идёт.

Из темноты, по-медвежьи хрустя сучьями, вышел здоровенный детина с дубиной на плече. Он осмотрелся по сторонам, потом увидел костер и сидящих у него людей и добродушно улыбнулся.

— О! Люди добрые, наконец-то! А я думал, один в чаще лесной совсем пропаду! — голос у него густой, мощный и добрый. — Можно к вам?

— Садись, мил человек, гостем будешь, — ответил батюшка Борис.

Детина плюхнулся на землю у костра так, что от его веса вздрогнула земля.. Он протянул руки к огню под аккомпанемент испуганных мычаний Ахмета сквозь кляп.

— Горыня я. Пастух коломенский. Коров пас, а потом — бах! — что-то случилось не пойму что, чернота какая-то, и я тут. А где коровы? — встрепенувшись, будто вспомнив о своем обычном занятии, он тревожно оглянулся.

— Нет здесь твоих коров, Горыня, — улыбнулся Дима.

— Жалко... Ну да ладно, сами, небось, в деревню вернутся. А вы кто?

— Люди, только из… будущего, — коротко ответил Юра.

Горыня в недоумении чешет затылок:

— Будущего? Грядущего что ли? Это как же?

— Обожди, — батюшка Борис поднял руку. — Кто-то ещё идёт.

Из тьмы вышел второй. Широкоплечий, в длинной рубахе, на поясе топор. Длинные до плеч светлые волосы спутаны, на шейной веревочке — волчий клык. Он остановился у границы отбрасываемого костром света, долго и молча оглядывая всех пристальным и хищным взглядом.

— Кто такие? — голос низкий, гортанный.

— Путники, — спокойно ответил батюшка Борис. — Ты садись, сыне. У нас костёр, есть вода, хлеб.

— Я тебе не сыне, поп христианский, — воин сделал шаг вперёд, рука легла на топор. — Я — Богдан, сын Ратибора. Волком меня кличут. И я не привык доверять первым встречным.

— А мы не враги тебе, — вступил в диалог Дима, стараясь говорить твёрдо. — Мы сами не знаем, как здесь оказались. Садись, вместе подумаем.

Богдан внимательно посмотрел на него, потом усмехнулся, убрал руку со своего топора и сел с краю, на корточки.

— Подумайте, как объяснить. Я шел впереди моей дружины. Степняки у нас деток малых выкрали из селения, мы пошли их искать. Зашли в лес, темно стало, хоть глаз выколи. И я вдруг к вам, на свет костра, вышел. Объясняйте. Только без лжи.

Прошло несколько минут. Богдан слушал, иногда хмурясь, но не перебивая. Вдруг из леса слышится мерный, спокойный шаг. На свет костра вышел мужчина лет сорока, с проседью в бороде, в одной руке кольчуга, в другой пояс с мечом. Он остановился, осмотрел всех без тревоги, только с вниманием.

— Мир вам, — сказал негромко. — Я Илья, Иванов сын, из Чернигова. Домой от князя со службы ехал. По дороге коня стреножил, решил поспать. А проснулся уже тут. А вы, вижу, люди разные. Не подскажете, куда это меня занесло?

— Садись, Илья, — пригласил его батюшка Борис. — Мы сами разбираемся.

Илья свободно присел у огня, протянул руки к теплу. Покосился на Богдана:

— Ты, я гляжу, из вятичей? Или из северян?

Богдан оскалился:

— Волк я, сам по себе. Про северян и вятичей не ведаю.

Илья хмыкнул, но спорить не стал. Горыня молча сунул им обоим по куску хлеба — Борис поделился из рюкзака.

Из темноты донеслось ворчание:

— Тьфу ты, леший! Корни, пни — ни тебе дороги, ни тропы...

Затем появился маленький, юркий мужичок с седой бородкой в суконной однорядке, на голове колпак, за поясом туго завязанный кошель. Он подозрительно оглядел всех, особенно вооружённых людей.

— Здравствуйте, люди добрые. Нефёд Кузьмич я, купец новгородский. Торгую пушниной, воском, мёдом... — Он инстинктивно ощупал свой кошель. — Грабежа не будет? Я человек небогатый.

— Никто тебя не тронет, Нефёд Кузьмич, — улыбаясь, успокоил его батюшка Борис. — Садись вот, с нами к огню.

Нефёд присел подальше от Богдана и Ильи, ближе к студентам.

— Батюшка, вы мой заступник. А то эти... с топорами да булавами... — прошептал он.

— Не бойся, — хмыкнул Борис. — Здесь все свои.

Вдруг с той стороны, откуда пришёл Нефёд, послышался шум, треск, и из кустов вывалился человек в гусарском доломане и ментике, размахивая саблей. Но он не шел — он буквально летел, хватаясь за грудь, и осел на землю.

— Господи! — вскрикула Лена.

Батюшка Борис вскочил. Гусар не был ранен — он в ужасе смотрел на свою одежду, на которой кровь.

— Пан... пардон, господа... — пробормотал он, вставая. — Только что был бой... Мой отряд нежданно на французов нарвался, и началась заварушка... Я... я вроде как убит должен быть? — Он поднял глаза, увидел костёр и изумленные лица. — Где я?

— Среди своих, — Борис подошел к нему, помог сесть. — Ты цел. Не ранен. Это чужая кровь.

Гусар осмотрел себя, провел руками по груди, по бокам — цел.

— Но я же... я помню, как сабля прямо перед глазами сверкнула... — он замолк, потом вдруг нервно засмеялся. — Ах, чёрт возьми! Вот это авантюра! — Он снова встал, уже твёрже, поправил кивер, поднял руку, два пальца к виску, остальные сжаты. — Штаб-ротмистр Яков Петрович. Гродненский гусарский полк. А вы кто?

— Все расскажу, Яков Петрович, но чуть позже, — Борис чуть ли не силком заставил его сесть обратно у огня. — Отдохните.

Гусар сел, но глаза его выдавали все еще не прошедшую боевую лихорадку, и он тут же бросился расспрашивать:

— Костюмы-то на всех какие чуднЫе! Где мы? Против кого воевать будем?

— Да, похоже, против татар. —ответил Дима.

Яков заливисто расхохотался:

— Против татар? Отлично! Гусары никого и ничего не боятся! Драться, так драться! Хоть с чертом рогатым, хоть с ведьмой стриженой! — И тут же заметил Богдана: — А это у нас кто? Светлый витязь?

— Я Волк, — коротко бросил Богдан.

— Прекрасно! — Яков хлопнул его по плечу. — Будем драться вместе!

Богдан только фыркнул, но не отстранился.

Вдруг из леса донеслись тяжёлые, неровные шаги. Кто-то шёл, явно часто останавливаясь, тяжело дыша. На поляну вышел человек в темно-зеленом мундире, с тесаком на боку. Но он не шел — он едва волочил ноги, одной рукой держался за бок, и даже в сумраке было видно, что мундир его насквозь пропитался кровью.

— Братцы... — захрипел он и повалился на колени.

— Леонтий?! — Яков вскочил первым, и бросился к нему. — Леонтий! Ты ли это?

Леонтий поднял голову. Лицо серое, губы синие.

— Яков Петрович... — просипел он. — Закололи вороги... Не дойду...

— Дойдёшь! — Яков подхватил его под руку, потащил к костру. — Батюшка! Помогите!

Борис с ребятами уже бежал навстречу, доставая на ходу что-то из своей рясы.

— Кладите его сюда, к огню. Леонтий, слышишь меня? Ты сейчас не умрёшь. Не сегодня точно.

Леонтий попытался улыбнуться:

— Солдату положено… умирать в бою... А тут... в лесу под кустом невместно мне...

— Молчи! — приказал Борис и достал белую коробочку размером не больше школьного пенала. — Это заживляющая жидкость.

— Колдовство? — слабым голосом и с испугом спросил Леонтий.

— Святая вода, — поспешно и с улыбкой ответил Борис и прикложил коробочку к ране.

Раздалось мягкое шипение. Леонтий вздрогнул, потом судорожно выдохнул — и рука, сжимавшая бок, разжалась. Кровь уже останавливалась. Цвет лица возвращался.

— Чудо... — сипло пробормотал говорит он, приподнимаясь. — Батюшка... Да ты, никак, ангел?

— Ну что вы, всего лишь ревностный слуга Господень, — Борис отер пот со лба, не к месту вспомнив какой-то давно виденный старый фильм. — А это — моя аптечка. Отдыхайте, Леонтий. Вы нам живой нужны.

Яков протянул свою фляжку:

— Держи, служивый. Коньяку хлебни.

Леонтий сделал глоток, поперхнулся, кашлянул, но уже голос его зазвучал крепче:

— Благодарствую, господин гусар.

Только все немного успокоились, как из леса раздаются еле слышимые стоны. Волк и Яков срываются с места, и, ориентируясь в темноте леса как кошки, через несколько мгновений нашли высокого, короткостриженого, седого человека, в ночной рубашке, с воспаленными глазами. На лице его печать усталости и долгой болезни. Он держался за грудь, и было видно, что тяжко дышал, почти хрипел.

— Господа... — голос его сильный, но слабый. — Будьте любезны, объясните, куда я попал? Только что я лежал в своей постели, готовясь к смертному часу... потом взрыв, как при химических опытах... и вот — лес, костёр...

— Не вставайте, ради Бога! — Лена подбежала к нему, взяла его голову в свои руки, чтобы она не запрокинулась.

— Батюшка, аптечку! — Дима смотрел на происходящее во все глаза. — Быстрее.

Борис подбежал уже с коробочкой наготове:

— О, Михаил Васильевич! Сейчас все будет хорошо. Потерпите немного.

— Батюшка, откуда вы меня знаете? Что-то я вас не припоминаю. Вы дщерь мою Елену крестили?

— Нет, лично мы с вами первый раз видимся — скороговоркой выпалил батюшка Борис, возясь с настройкой аптечки, которая после прикладывания к телу новоприбывшего начинает снова шипеть. — Но у нас вы почти всем известны.

— У нас это где? — Михаил Васильевич оглядывал склонившиеся над ним лица, с трудом переводя дух. — Тогда, быть может, вы объясните, почему у меня в груди была боль, а сейчас проходит, и я ещё жив?

— Сейчас, сейчас, — Борис усмехнулся. — Скоро всё и всем расскажу. Чудо, что вы все еще живы, — бормочет Борис, с ужасом глядя на дисплей своей аптечки. — Ещё бы полчаса — и всё.

Коробочка пошипела, и болезнь начала улетучиваться на глазах. Михаил Васильевич ахнул, ощутив, как жизнь возвращается к нему.

— Невероятно! Что за чудесное средство! Мгновенное облегчение! Что это за эликсир?

— Святая вода. — потом, секунду помолчав и поразмыслив, Борис добавил, словно приоткрывая завесу тайны — Ладно, если честно, это лечебная машина, аптечка с набором лекарств, и она сама решает, какие лекарства применить.

— Машина?! — Михаила Васильевича подбросило, словно он забыл о своей болезни. — Батюшка, покажите! Какие у такой медицинской машины принципы? Химические? Физические? Невероятно!

— Потом, Михаил Васильевич, потом, — Борис улыбнулся. — Отдыхайте. У нас еще точно есть время для бесед.

В этот момент, Дима наклонился к Юрию и начал что-то ожесточенно шептать ему на ухо. Юрий повернулся с недоверием к своему другу, затем глаза его широко раскрылись и заблестели пониманием. Тем временем Михаил Васильевич присел обратно к костру, но глаза его горели любопытством, и он всё время косился на аптечку батюшки Бориса.

Прошло ещё несколько минут. Костер потрескивал. Горыня уснул, положив голову себе на колени. Богдан и Илья о чём-то тихо говорили. Яков чистил свою саблю. Нефёд Кузьмич пересчитывал что-то в своем кошельке.

Вдруг из самой глубокой темноты, почти не слышно, донесся хруст. Все обернулись. На свет вышел молодой парень в зимней шинели советского типа, с винтовкой за спиной. Но он тоже на грани смерти, упав на бок, пытался встать и снова упал. На груди шинель пробита в нескольких местах пулями, на спине — страшные рваные раны, из которых лилась кровь и лицо у солдата было белое, как мел.

— Товарищи... — прошептал он и потерял сознание.

— Сейчас! — опережая всех, Юра бросился к нему первым.

— Кто это и что с ним? — Коренной поднялся, несмотря на еще не совсем ушедшую слабость.

— Батюшка, скорее! — крикнул Юра.

Борис уже рядом. Он перевернул парня на спину, расстегнув, стащил с груди шинель.

— Не дышит! Пульса почти нет! — голос Бориса чуть не сорвался в крик. — Саша! Саша! Слышишь меня?

— Саша?! — это удивленно воскликнул Дима.

Батюшка, проигнорировав это восклицание, переключил свою коробочку на максимальный режим,— из нее выдвинулось множество датчиков и тонких игл. Положил аптечку на грудь парня.

— Дайте свет!

Леонтий поднес горящую ветку из костра. Борис нажала на кнопку. Устройство издало мелодичный звон, и его игла вошла солдату прямо в сердце.

Все замерли.

Секунда. Другая. Третья.

Тот, кого назвали Александром, вдруг судорожно вздохнул, закашлялся, наконец открыл глаза.

— ...Немцы? — одними губами спросил он.

— Нет, брат, — батюшка Борис перекрестлся, и по его щеке потекла непрошеная слеза. — Ты среди своих. Ты живой.

Солдат дотронулся до своей груди, боков — раны стремительно затягивались, оставляя после себя только шрамы. Богдан смотрел на все это широко открытыми глазами, Илья и Яков неслышно перекрестились вслед за батюшкой. А на теле солдата остались только шрамы.

— Я же попрощался с жизнью... Бросился, закрыл… чтобы товарищи дальше прошли… О себе не думал... — Он осмотрел свои руки. — Как я могу быть живой?

— Аптечка, Саша, — Лена положила ему руку на плечо успокаивающим движением. — У нашего батюшки она совсем новая. Ты будешь жить.

Богдан встал, подошел к Александру, посмотрел на него, заглянул ему в глаза долгим взглядом.

— Ты говорил правду? — глухим голосом спросил он. — Ты закрыл собой друзей от смерти?

— Деваться было некуда, — твёрдо ответил Александр, уже садясь. — У меня ничего не осталось.

Богдан помолчал, потом протянул руку Александру:

— Ты — Перунов внук, славный воин. Достоин быть с нами здесь.

— И на том спасибо, — Саша спокойно ответил на рукопожатие.

Все снова расселись вокруг огня. Всего двенадцать человек. Только что бывшие на пороге смерти люди сидели у огня, потрясённо осмысливая свое спасение.

Нефёд Кузьмич заинтересованно посмотрел на аптечку батюшки:

— Эта штука, поди, золотая? Дорого стоит?

— Бесценна, — серьёзно ответил батюшка Борис, пряча коробочку. — И нам она ещё пригодится.

Леонтий кивнул:

— До Царствия Небесного нам еще путь, надеюсь, предстоит неблизкий. И раненые будут. Спасибо, батюшка.

Михаил Васильевич не стал сдерживать свой интерес, громко воскликнул:

— Я должен записать состав! Это перевернёт всю медицину!

— Успеется, — грустно улыбнулся батюшка. — У нас ещё есть время.

Горыня вдруг проснулся, и протирая глаза, простодушно спросил:

— А чего это все встали? Ужинать?

— Было бы чем! — под общий хохот, ответила Лена.

Костер ярко вспыхнул под порывом налетевшего ветра. Вокруг — лица разных веков, объединённые общим чудом спасения. И, хотя они еще не все знают это, общим делом.

Батюшка Борис взял слово:

— Ну похоже, все собрались, братья и сестра! Теперь расскажу то, что я знаю. А вы слушайте. Как говорится…

— С нами Бог! — весело прервал его своим восклицанием Яков.

— И главное, что мы вместе. — тихо добавил Леонтий.