Грифонья деревня

День первый

На крутых берегах двух ручьёв, и в "рогатке" между ними раскинулась большая старая деревня. Там, где ручьи сходятся, на одном из них был устроен большой пруд, перегороженный дамбой с асфальтовой дорогой. Тут купались, а некоторые даже стирались.

Солнце, довольно жаркое для этих мест, постепенно всходило над горизонтом. Птицы будто долго думали, но всё-таки завели свои трели, и ласточки запели на проводах.

Люди вставали вместе с солнцем. Старушки растирали охладевшие за ночь пальцы и ноги, и спешили наводить корм для бурёнок, козочек или курочек. Несколько больших хозяйств тоже вставали, чтобы накормить всех своих птиц и животных.

Но щелчки выключателей ничего не давали. Электрические плитки, на которых обычно разогревали кормовую смесь, не работали. В селе не было света. Люди доставали фонарики и даже керосинки со свечами, да растапливали печки. Дома и хлева, многие из которых десятки лет не видевшие ремонта, потихоньку освещались пятнами света.

На самом деле, ситуация была из ряда вон выходящая. Хоть село и давно пережило свои лучшие годы, напоминание о которых осталось только в виде нескольких трёхэтажных зданий, котельной и разрушающихся асфальтовых дорог, но электрическую линию всегда держали в порядке, а об отключениях для ремонта предупреждали за неделю. "Видимо, государству окончательно стало на нас наплевать" - подумали старушки, таща за собой вёдра с кормом.

Те, кто был ещё крепкими стариками, после домашних дел пошли на рыбалку. И они первые поняли, что что-то не так. Деревянные лодки, обычно плавающие и привязанные к вбитым на берегу штырям цепями, теперь лежали на каменистом дне, по которому в самом глубоком месте тёк небольшой быстрый ручей - тот, что начинался в селе и впадал в реку выше по течению. Где-то уже образовались небольшие заводи, но не более того. Вся вода куда-то исчезла!

Рыбаки неловко переминались на берегу. Им было нечего ловить. Разве что то небольшое количество рыбы, что скопилось в заводях и было прекрасно видно невооружённым глазом - так, что её при желании можно было бы поймать и руками. Но что эта рыба? Раньше это была возможность скрасить однообразные дни, пообщаться, и заодно обеспечить семью едой, а тут такое дело!

Потихоньку начались разговоры. Стали предполагать, что же это такое с рекой творится. Кто-то пошутил про пришельцев, что забрали всю воду - мол, он читал в журнале, что где-то когда-то такое было. Вместе посмеялись. Более реальной была только одна версия - в городе, что находился далеко сверху на реке, перекрыли плотину небольшой электростанции, причём полностью. С какой целью, не ясно, засухи (тем более такой сильной, что вообще ничего не течёт) пока вроде ещё нет, но это было самой реалистичной версией. Не инопланетяне же украли всю воду, в самом деле!

Подоставали телефоны, стали звонить знакомым в других городах. Сеть уверенно ловила, но на экране светилось "только экстренные службы". Но при звонке на них оказалось, что и эти номера вне зоны доступа. Что за чертовщина?!

Некоторые засобирались домой. Раз такие странные дела, то стоит съездить в соседние сёла, посмотреть, что там да как. А кто-то вызвался даже пройтись немного по дну бывшей реки - каждый в свою сторону, вверх или вниз по течению.

Почти вместе с рыбаками обнаружил неладное глава сельского поселения, Матафонов Сергей. Для работы компьютеров пришлось заводить генератор, но это ничего не дало - связи не было тоже, как интернета, так даже банального междугородного телефона. Хорошо хоть местные сети работали, так что, можно было вызвать старого техника, чтобы он выяснил, где же обрыв - городских можно весь день ждать, а связь нужна как можно быстрее.

Утренний автобус не приехал. Селяне постояли ещё больше получаса, и судача о том, что их тут похоже вообще забыли напрочь, да разошлись по домам. Но это было не так - и первым это выяснил водитель школьного автобуса, Клавдифон.

Он ехал по знакомому маршруту на старом пазике. Ему надо было заехать всего в две небольшие деревни, чтобы отвезти учащихся в большую трёхэтажную школу. Знакомая ему асфальтовая дорога, иногда немного петляющая по лесу, преодолевалсь уже по памяти рук... и вдруг впреди открылась степь, где дорога попросту кончалась! Пришлось дать по тормозам. Десяток местров остался до места, где асфальт будто был срезан начисто, а деревья резко сменялись бескрайней степью.

Клавдифон вышел, полностью обескураженный. Дошёл до края, даже потрогал место среза, которое казалось необычно тёплым. При этом, деревья рядом не были порублены, и кромка выглядела так, будто её аккуратно резали, не разрубая малейшего кустика. "Ну и делааа" - подумал он, доставая сигарету.

Пока курил, вышел немного впрерёд, осматривая, что же там дальше. А там с трёх сторон расстилалась настоящая большая степь, с травой по пояс, и конца-края не было ей видно. Как и дороги дальше, даже хотя бы колеи от неё! Докурив, Клавдифон залез обратно в автобус, развернулся на пустынной дороге, да поехал обратно.

Матафонову новости пошли потоком. Техник пришёл обратно, сказав, что линия связи будто обрезана, вместе с линией электропередач. А дальше вообще ни следа от них, как и от леса, что рос в том месте, только голая степь без следа цивилизации. В это не верилось, но какой резон был бы ему врать?

Позвонили со школы. Автобус вернулся, на найдя дороги дальше. Вернулись рыбаки, подъехав прям к зданию администрации и демонстрирующие в доказательство своих слов расплывчатые фотографии на их далеко не новых телефонах, и туда же подъехали некоторые селяне, которые хотели выехать в город на своих стареньких машинах, но не смогли этого сделать.

Явно произошло... что-то. Селяне терялись в догадках. Кто-то говорил о пришельцах, кто-то о экспериментов военных и излучении, меняющем рельность, а самые старые решили, что это сама Природа наконец показала свой крутой норов. Но что-то надо было делать.

И решили, что пора созывать собрание села. Пусть придёт каждый житель, и вместе решат, что делать с такой оказией, и каждый пусть предупредит своих и соседей, а глава позвонит в школу и колхоз. С тем и разошлись.

Местные деревенские дети всё-таки пошли в школу. Некоторые спрашивали, что же такое случилось, почему нет некоторых одноклассников, и им говорили, что просто поломался автобус. Пока что это объяснение устраивало детей, и занятия начались точно по звонку - простому колокольчику, с которым дежурный прошёлся по коридору, ведь света-то не было.

За полтора часа до полудня ожили древние репродукторы на старых деревянных столбах. Над селом разнёсся голос главы: "Вниманию жителей села! В двенадцать часов начинается собрание, посвящённое недавно произошедшим с нами событиями. Просьба всем явиться на площадь перед администрацией!"

Селяне потихоньку сходились к площади. Старики и старушки, составляющие большинство населения, несли с собой раскладные стульчики. Иногда встречались семейные пары пенсионного возраста, крепкие люди с большим хозяйством. Пара из них даже приехали на своих лошадях, и стук подков громко раздавался на пустынной асфальтовой дороге.

Людские ручейки соединялись и разбивались на группы. Знакомые приветствовали друг друга и шли вместе, обсуждая как недавнее пришествие, так и просто повседневные дела, которые никто не отменял. Так они и подходили к зданию, образуя небольшие плотные группы.

Небольшого сквера у администрации стало не хватать, и люди выплеснулись на дорогу. Цокая копытами, подошла пара колхозных коняг с директором и бухгалтером. И наконец, вышел Матафонов. Оглядев собравшуюся толпу, он нырнул обратно и через несколько минут вышел с мегафоном.

"Односельчане! Вы все уже прекрасно знаете, что случилось! Наше село Красногорское находится непонятно где, в окружении степи! Радиосигналов от цивилизации нет, первой осмотр показал, что степь идёт до самого горизонта. Не понятно, что именно случилось - мы в другом мире, или просто нас отрезало от цивилизации неким странным явлением? И я спрашиваю вас - что мы, все вместе, будем делать? Я и все присутствующие готовы заслушать ваши предложения"

Он опустил мегафон, передавая его в руки "первых рядов". Люди снова сбились в группы, горячо обсуждая предложения. Спешившиеся с лошадей уже подошли к директору и сели рядом с ним, в тесноте да не в обиде.

Вскоре начались первые выкрики из мегафона и даже просто громким голосом. Предлагали разное, иногда даже совершенно странное, навроде раздать каждому оружие и устроить пеший рейд по степи - таким в основном занимались те, кто помоложе.

Но конечно же были и нормальные предложения, которые зачитывались главой и принимались под одобрительный гул сельчан. Так было принято предложение сделать запас воды, пока течёт ручей и не пересохли до конца колодцы. Отключить вышку, которая всё равно не действует, а генератор тарахтит и сжигает зря солярку. Магазин было принято сделать складом еды и воды и выдавать норму товаров из него, особенно спичек и соли.

Фысехать, местный фельдшер, по совместительству держащая небольшой аптечный пункт и периодически привозящая заказы на лекарства из города, пообещала бесплатно отдавать нужные лекарства односельчанам. Как раз она привезла новые, так что всяких противовоспалительных, противогипертонических и просто антибиотиков должно было хватить надолго, на несколько месяцев точно.

Колхоз пообещался сделать запас воды в цистернах, и если подтвердится версия с другим миром, сформировать хороший семенной фонд на будущее и распахать поле на несколько новых посадок - судя по жаре, лето в этом мире длится дольше, а значит есть шансы снять дополнительный урожай на зиму, если она тут вообще есть. Под это дело звались сварщики - некоторые цистерны давно стояли без дела и нуждались в подновлении, прежде чем наполнять их водой. "Вместо того, чтобы пить, помогайте!" - слышались одобрительные крики женщин.

Собрание объявлялось оконченным. Люди стали быстро расходиться по домам, дабы наконец начать действовать в новых обстоятельствах, да и самим реорганизовать лежащие дома запасы. Но уходили не все - попросили остаться тех, кто держит дома лошадей или оружие, и готов отдать их "в аренду" или сам пойти с ними в небольшой разведывательный поход. Таких набралось десять человек. Директор колхоза отдал своих лошадей, все две штуки, плюс двое согласились поехать на своих лошадях и при своих двухстволках. Так и решили, двое едут по одной дороге, двое по другой, на расстояние, равное расстоянию до соседних сёл. Если всё так же будет ровная степь, а выданное с собой карманное радио не будет ловить никаких сигналов от людей, то похоже это и правда другой мир, как бы дико это не звучало.

Группа Сергея пошла по восточной дороге. Он тащил с собой свою охотничью двухстволку с дробовыми патронами и даже жаканов, а у его товарища даже была Сайга - кто знает, какие обитатели могут быть в этой новой степи.

То, что под цокот копыт об асфальт край леса кончился, уже не удивляло - он был одним из тех, кто хотел сегодня выехать в город, пополнить запасы пороха на осень, чтобы было чем переснарядить патроны, но развернулся на границе степи и уехал обратно. Не удивляло, что ни одного деревца не пострадало.

Дойдя до края, они пустили лошадей шагом и перешагнули незримую границу. Казалось, будто новый неизведанный мир сразу набросился на них, пройдя насквозь волной - и оставляя после себя только энергию в теле. Лошади тоже почувствовали это, и казалось, что их тела дрожали от стремления пуститься в галоп - но впереди была незнакомая степь, в густой траве которой могли прятаться всяческие рытвины и промоины. Это понимали как сами лошади, так и люди, так что, пришлось немного постоять и успокоится. За это время люди, иногда смотря на паривших далеко вверху больших степных птиц с огромными крыльями, проверяли радио, но ничего, кроме белого шума на всех частотах, не слышали. Пришлось медленно ехать дальше, в сторону деревни Костылево.

Но не одни разведчики сегодня пошли за пределы старого мира. Группа рыбаков договорились съездить на "буханке" в сторону, где течёт река. Доехать до края мира и прямо по степи доехать до места, где река переходит в степь. Судя по всему, там должна была собраться большая заводь, где осталась вся рыба сверху течения. Конечно же, взяли с собой сеть, а удочки вообще дома оставили. Но взяли ружья - кто знает, что там в этой степи водится?

Пока ехали по дороге, некоторые хвалились, что даже сеть не нужна будет. Рыба будет лежать на мелководье, и её можно будет собирать руками! Но как только началась степь, разговоры утихли. Надо было ехать к реке.

Трясло немилосердно. Хорошо хоть степь была более-менее ровная, и даже крупных камней не было видно. Пару раз колесо падало в рытвины, но полный привод помогал преодолевать их без лишних хлопот. Но пришлось крепко держаться за ручки и стол, и даже пристёгиваться ремнями.

Но водитель остановился за полкилометра до места назначения, прося всех выйти. А посмотреть было на что! В бинокль, который попеременно передавали каждому, было видно, что над водой летают странные существа, похожие на поджарых коней с маленькой гривой, но летающих на настоящих крыльях! На некоторое время никто не двигался, восхищённо и со страхом смотря на стадо летяющих лошадей.

А потом стали раздаваться голоса "Ну нахер!". Все понимали, что соваться туда явно не стоит. Даже обычный конь может хорошо долбануть копытами, а стая залягает и закусает их до смерти. И машина может не помочь, совместными усилиями и перевернуть ведь могут! Посмотрев ещё, увидели, что у воды не только летающие кони, но и вполне себе обычные, правда шестиногие. Нет, явно не стоит попадаться им на глаза! Развернувшись, рыбаки, всё так же трясясь на кочках, поехали по домам.

Деревня продолжала жить. Дети сидели в обесточенной школе, учась по учебникам и доскам, что пережили как минимум лет пятьдесят. Они спрашивали, где же их сверстники, и взрослые врали, что сломался автобус. А старики работали на своих участках, неожиданно осознавая, что это всё теперь их пропитание, то, что им придётся есть осенью и зимой. Где-то на краю сознания маячил страшный призрак голода, который пережили ещё их родители.

А сейчас их неожиданно стало озарять, что что-то не так. Они работали утром, днём иногда с самого края деревни пешком ходили на собрание, и теперь снова работали - а над ними висело полуденное солнце и стояла жара. Но их ноги не болели, давление не отзывалось болью в голове и жара не заставляла валяться без сил - наоборот, они были бодры как никогда. Некоторые даже по нескольку раз проверили себя на своих аппаратах измерения давления - и оно было совершенно нормальным!

Конечно же, люди делились таким счастьем друг с другом, переговариваясь через заборы и встречая друг друга на улице возле колодцев. Несмотря на бедственное положение, деревня наоборот оживала, являя на свет некую затаённую силу. И особо чувствительным казалось, будто воздух гудит от наполняющей его невидимой энергии.

Животные другого мира наконец заметили, что в их степи появилось что-то новое. Шестиногие кони аккуратно пробовали листву деревьев на краю, а крылатые кони уже летали в небесах, пугая тщетно пытающихся опохмелиться оставшимися запасами трезвых как стёклышко алкашей и радуя детей. Парочка даже приземлилась на плоскую крышу заброшенного трёхэтажного клуба, и пробовала растущие там молодые деревца. Охотник боялись их трогать - а ну как они они разумные, или стайные, и незадачливого охотника остальные забьют копытами насмерть?

К вечеру народ стал самовольно, заранее стягиваться к площади у администрации. Приходили бодрые старики и старушки, приходили пенсионеры и те немногие молодые, что жили тут. Туда же подошли разведчики с новостями - и новое собрание началось.

Вести были неутешительные. Везде расстилалась степь, по которой вдали бегали шестиногие кони. Куда ни посмотри, ни единого признака цивилизации. Радио озвучивало только белый шум, ни передачи, ни хотя бы морзянки словить не удавалось. Вкупе с тем, что мобильная вышка не могла поймать ни одного спутника, самые смекалистые сделали простой вывод. "Мы где-то не в этом мире".

Народ зашумел. Одно дело, когда ты просто где-то в аномалии, но за ней обычный мир, и достаточно позвать на помощь или выбраться своими силами. Но теперь придётся жить только своими стариковскими силами. А ещё... все родственники остались там. Конечно, далеко не все навещали своих престарелых родителей и бабушек. Но их грела мысль, что они приедут, если станет совсем худо, достаточно позвонить им по телефону или этим новомодным мобильникам. А теперь они не приедут точно, как ты ни кричи в трубку.

Многие выглядели потеряно и готовы были зарыдать. Но некоторые, совсем брошенные родственниками, наоборот, будто воспряли. Теперь они не чувствовали себя покинутыми, оставленными доживать и умирать. Теперь они могут что-то сделать для других!

Один дедок вскочил на место повыше, и, тряся тростью, закричал: "Долой единоличную власть! Да здравствует совет рабочих и крестьянских депутатов!". Люди зашумели, переговариваясь, будто забыв, что секунду назад горевали о потере своих детей. Но ведь и правда, погоревать можно потом, а вопрос власти решит, как они будут жить тут дальше!

А ситуация складывалась интересная. Сначала многие думали, что их село попало в аномалию, но вокруг неё остаётся всё по-прежнему. Значит, власть на месте, и у них просто чрезвычайная ситуация. Но теперь, когда стало ясно, что вокруг новый мир, Российской Федерации больше не было. А значит, её представитель, глава сельского поселения, назначенный сверху, не должен иметь здесь никакой власти. Нет, он, конечно, мужик неплохой... но может есть кто получше?

А Советы были многим знакомы. В них избирались депутаты от крестьян и рабочих, и они председательствовали в советах разных уровней. Местные даже оставались и продолжали работать на своих местах, а тех, кто уехал в центры или столицу, можно было отозвать по воле тех, кто его и избрал. Удивительное дело!

Производства тут ещё сохранялись. Был дышащий на ладан колхоз. Был пункт приёмки молока, в котором даже выпускали пакетированное молоко, которое продавалось в городском магазине - так что его можно было назвать маленьким молокозаводом. Да и те, кого можно было назвать крестьянами, кого своя земля почти полностью обеспечивала, тоже были. Да и, по опыту жизни в прошлом, многим форма Советов казалась гораздо лучше единоличного правления главы. Поэтому, волнения в толпе только усиливались, к дедку уже подошли другие люди, поддерживающие его.

Матафонову оставалось только уйти с честью. На самом деле, он тут был в некоторого рода ссылке. На прошлом месте работы в посёлке, он вёл свои дела слишком честно, ущемив пару торговых сетей, которые хотели пару вкусных мест в центре, и проведя честный конкурс на дорожное строительство, а не отдав место прикормленным "своим". Тогда местные финансовые шишки "скинулись" и обратились на уровень выше, прося убрать мешающего им человека. Что и было сделано, и Матафонова отправили в село, где и условия хуже, и возможностей что-то сделать и на что-то повлиять гораздо меньше. Так что, хоть и не без внутреннего простеста, он просто вышел и объявил, что передаст властные полномочия и документы Совету, когда он будет образован и утверждён жителями.

Над собравшимися людьми поднялся говор. Школьные работники стали совещаться, кого выдвинут. Работающие в колхозе тоже. Да и те, у кого были крестьянские хозяйства, тоже объединились в кучку и решали, кого же они выдвинут на место депутата из крестьян.

Наконец, на помост перед зданием администрации неуверенно вышли шесть человек - немолодых, но готовых работать. На нём стояли выбранные "депутаты" от колхоза, молокозаводика, котельной, водоснабжения, школы, да пара человек от крестьян и остальных жителей села.

Матафонов вынес стопку бумаги из здания, и предложил сразу за них проголосовать. Если большинство из коллектива будет против, значит, коллективу придётся снова совещаться.

Но совещаться не пришлось. Были, конечно, недовольные, но большинство галочек на пространстве вручную расчерченного листа были на поле "ЗА". Конечно, такое голосование скопом на нескольких листах, вместо выдачи каждому бланка, было не по правилам, но бумагу надо было экономить. Тем более, никто на такую форму голосования почти не жаловался.

Новообразованный совет сразу получил всю нехитрую документацию на то, что творилось в селе, и запросил документацию по производству. Последнюю обещали собрать назавтра, а пока были приняты решения о том, как жить дальше.

Колхоз должен был расширить посевные площади, используя половину остатков семенного фонда - ведь людям что-то нужно будет есть. Решено было сделать запасы воды, пока течёт ручей, а для этого не помешало бы привлечь сварщиков, которые подлатают старые цистерны. И конечно же, стали принимать заявки жителей на вспашку раннее неиспользованных площадей, если у них было что на них засеивать.

Собрание плавно перетекло в вечерний концерт. Кто-то принёс баяны и аккордеоны, и заиграла музыка - весёлая и жизнеутверждающая. Хотя, конечно, и без печали по ушедшему не обошлось. И над всем этим всходили две луны, белая и после неё ближе к полуночи - чёрная.

День второй

Началось второе утро.

Фысехать, доктор общей практики и провизор в одном флаконе, наконец прожила ночь в этом странном новом мире и была готова сделать всё, что в её силах. Её мысли сейчас занимало одно: насколько же хватит лекарств и что делать, если у кого-то обнаружится что-то, требующее полноценной хирургической операции. Но надежду внушало то, что вчера старики чувствовали себя очень даже отлично, значит, частота обращений за помощью и лекарствами снизятся, а там уже может и найдётся эрзац из местных трав.

Доктор достала с полочки рядом с кроватью измеритель давления. По привычке надела, накачала... и через минуту поняла, что у неё совершенно нормальное давление здоровой молодой женщины! Пытаясь осмыслить этот факт, она посмотрела на руки, и поняла, что на коже исчезли морщины и характерная старческая пигментация.

Тело отзывалось легко и быстро. Она вскочила с кровати, понимая, что ноги держат как в молодости, что нет характерного застывания конечностей после сна, и быстро побежала к зеркалу. А там...

А из него на неё смотрела она из молодости, прямо как она помнила и как запечатлелась на чёрно-белых фотографиях. Не веря глазам, Фысехать подняла руки к лицу, щупая его, и отражение сделало то же самое. А потом зазвонил телефон.

Люди один за одним звонили ей, рассказывая, что вернулись в молодость, и спрашивали, что же это такое и насколько опасно. Но у неё и самой ответа не было! И вроде ничего страшного и не произошло, только тело было полно энергии и было готово её куда-то деть.

Чуть ли не вприпрыжку она пошла на работу. А у дверей фельдшерского пункта уже стояли люди - незнакомые и с совершенно молодыми лицами. Так что, пока она открывала двери, параллельно пришлось заново знакомится с пришедшими и по несколько раз говорить им своё собственное имя. Но в конце-концов, довольно похожие на знакомые голоса вернули всем смелость.

На самом деле, все они пришли сюда, чтобы удостоверится, что всё реально, а не галлюцинация, и что не врут их приборы по измерению давления. Так что, Фысехать снова села за своё рабочее место - и раз за разом подтверждала, что каждый абсолютно здоров, и его молодое лицо ему вовсе не кажется.

В селе вновь закипела жизнь. На огородах опять копались люди, периодически переговариваясь друг с другом через заборы, а в колхозе стоял непрекращающийся треск сварки и тарахтение генераторов - там варили цистерны и чинили трактора, которые ещё могли быть починены. Остальные собрались около небольшого административного здания, где решали, где достать дизеля или его заменителя на следующую уборку урожая и как размножать оставшееся поголовье скота.

Солнце поднялось высоко, так же, как и вчера. Жара опустилась на пыльные улицы села, и ни единой машины не нарушало этого спокойствия. Хотя, конечно, движение не прекращалось - люди ходили пешком, кто-то ездил на лошадях, а некоторые особо смелые оседлали даже коров и теперь неторопливо плелись по делам. Например, в администрацию, где Совет теперь заведовал выдачей материального обеспечения из запасов бывшего магазина. И туда сейчас шли за мылом да солью.

Совет тоже не сидел без дела. По крупинкам, с заброшенных домов и старых хозяйств, восстанавливались технологии, которые могли бы помочь попавшим в трудную жизненную ситуацию жителям. Как варить мыло, как сделать конную жатку, как сделать упряжь для коров, как обрабатывать железо (благо, его было много в виде всяческого лома из тех же заброшенных зданий). И это грозило растянуться на несколько дней, если не на неделю. В том числе и из-за того, что надо было найти тех людей, кто хоть что-то смыслит в ремёслах на старый лад, и сможет взять молот в руки для того, чтобы сковать что-то новое.

А чужой мир медленно, но верно проникал в этот осколок старого. Крылатые кони теперь летали над селом, и нисколько не боясь людей, подходили к ним, безо всякой задней мысли принимая угощения, а кто-то из них просто щипал травку на плоской крыше давно заброшенного трёхэтажного клуба. А где-то на краю села, на дороге, вроде как, видели небольшую стайку шестиногих лошадей, что неуверенно цокали по серой ленте асфальтовой дороги.

Оказалось, что в чужом мире есть не только крылатые кони. Похоже, тут вообще многие любили летать, и в небе вились и какие-то отдалённо похоже на котов животные. Были даже несколько видов цветастых птиц о четырёх крыльях, смешно подпрыгивающих на двух лапах и активно изучающих новые растения в огородах, пока их пытались (безуспешно) выгонять.

Родники вдруг забили сильнее, даже пробив несколько новых выходов наружу в овраги, и небольшой ручей превратился в маленькую речушку, к радости рыбаков. Но сейчас, кстати, рыбу почти не ловили - надо сохранять тех, кто в прудах, на развод, раз большой реки больше не осталось. По донесениям разведчиков, пруд "на краю мира" наконец переполнился и стал изливаться в степь, и вскоре в этом месте явно образуется болотистое русло новой реки. К счастью, вся рыба, что скатилась сверху русла и переполнила образовывавшийся пруд, была поедена, поэтому звери в основном ушли и к нему стало возможно подойти и оценить остававшиеся запасы рыбы. И они внушали оптимизм!

Вечером люди опять собрались у площади. Совет зачитал краткие итоги дня, и чего удалось достичь, и вскоре начались своеобразные гуляния. Кто-то играл на баянах старые мелодии, и рядом с ними под музыку танцевали одиночки и пары, кто-то переговаривался и угощал всех чаем и сушками из самовара, а кто-то даже пришёл похвастаться украшенной телегой с ухоженным конём, в неё запряженным. В общем, царило веселье и радость, несмотря на неопределённое будущее впереди.

А потом были сны. Тяжёлые, тягучие, но совсем не страшные, а обещающие что-то невыразимо прекрасное впереди.

День третий

Сегодня он проснулся рано. Уже второй день село жило в авральном режиме. А он скучал по городу, в который, похоже, теперь никогда не попадёт.

Везде были перья. Подушка была разорвана посредине, и перья из неё валялись повсюду, в том числе и налепившись на тело. Он пытался отряхнуть их. Какие-то без труда отвалились, но другие, более коричневые, оставались на месте будто приклееные. И кажется, они выглядели более свежими и... живыми?

Он подумал о том, что надо бы растопить баню. С прилипшими к себе перьями он много не сделает - хоть они и не чесались, вроде. Задумавшись, он машинально пригладил перья на груди своим клювом. Клювом? Он побежал к зеркалу, что было установлено прямо на баке рукомойника. А оттуда на него смотрела клювастая морда, со вставшими от удивления ушами с пернатыми кисточками на конце - и рогами?

Он ощупал себя, смотря вниз. Тело покрывали перья, кроме рук, на которых красовались чёрные птичьи чешуйки. Только сейчас, осмотрев более внимательно, он заметил, что стоит на пальцах похожих на кошачьи лап - и стоит довольно крепко. Сзади дёргано, прямо как у взволнованной кошки, махал хвост с перьями на конце, а ниже плеч отходили крылья. И это будто было с ним всегда, такое знакомое и родное.

В перьях было тепло. Теперь он чувствовал себя замечательно, находясь при этом совсем без одежды. И даже между ног ничего не было видно - по всей видимости, похожие на шерсть перья надёжно скрывали всё.

Неудержимо тянуло на улицу. Он попробовал расправить крылья, но они оказались такими большими, что не умещались полностью в комнате. Тогда они подобрал их и вышел за порог, и через сени на улицу.

Это было ошибкой. Он почувствовал, что в груди что-то растёт и крепчает. Ноги неожиданно подогнулись, и были не в силах вынести на своих двоих всю тяжесть и её центр, перемещавшийся выше, к области груди. И тогда он встал на руки, видя, как большой палец отклоняется на полные 180 градусов относительно других. И это был конец для прямохождения. Руки стали передними ногами, а задние будто укоротились и встали удобно, и теперь не надо было стоять на коленях, чтобы оказаться на четвереньках.

Протестующе крича, слыша свой теперь уже птичий крик, он попытался встать на задние лапы. Но они явно были не готовы держать его массу, а центр тяжести стремился опрокинуться к земле. Сделав шаг, птиц снова плюхнулся на передние лапы.

А с другой стороны, это чувствовалось гораздо лучше. Со спины будто сняли кучу груза, и он свободно выгибал спину. Теперь можно было и раскрыть крылья - огромные, метров семь каждое. Он махнул ими - и почувствовал, как в перья бьёт воздух, неожиданно будто затвердевший под ними. И это тоже было прекрасно, настолько, что он не мог не издать торжествующий птичий крик.

Через секунду он могучим прыжком и махами крыльев он взлетел вверх, над крышами изб. А там ему открылся замечательный вид из серого шифера, чёрного рубероида и редкого крашенного металла. Но ни одного дымка не вилось из печных труб. Он немного двинул крыльями, колеблясь в плоскости, чувствуя давление воздуха на крылья - будто бы вспоминая нечто давно забытое, но родное.

Впервые он чувствовал абсолютную свободу. Это было его тело, родное, и отнюдь не такое слабое, какое было до этого. С такими когтями, крыльями, перьями... он спокойно мог выжить в дикой природе! Не нужно больше думать о доме, о тепле, о электричестве, о выращивании и покупке еды... Зачем ему теперь жить вместе со всеми, с кем он был вынужден жить раньше только потому, что один он просто помрёт, а даже если сразу нет, то очки, без которых вдали ничего не разобрать, рано или поздно разобьются - и всё.

В воздухе будто витали некие слабые эмоции, которые он теперь мог уловить от других. Удивление, радость, даже предвкушение... А он, качнувшись влево, вылетел из общего круга и перпендикулярно деревне полетел в лес, и дальше него, в степь, что сверху была ещё красивее и просторнее.

Но мало кто вылетел из деревни. Остальные просто отдались пьянящему чувству полёта и свободы, и крылом к крылу летели с соседями, упиваясь эмоциями друг друга. Ветер обдувал их тела и клювы, и в воздухе носились птичьи крики, которые невозможно было держать в себе.

А когда эмоции немного отпустили, солнце было уже высоко в небе, окрашивая всё в новые, никогда прежде невиданные цвета. Даже крыши поменяли оттенок, побагровев - особенно чёрные! И теперь каждый спрашивал себя - а что им всем теперь делать? Всё, что внизу, теперь казалось чуждым, и воспоминания об этом теперь не несли ничего, кроме самого факта. Единственное, что оставалось родным - это сам этот большой и странный мир.

Стая потихоньку слеталась к площади. Никто теперь не знал друг друга, даже хотя бы отдалённо. Попытки поговорить ничего, кроме новых птичьих звуков, не давали. Но кто-то быстро додумался писать на песке и земле, благо, что никто не забыл алфавит - и дело пошло!

В процессе новых знакомств (над чем активно подтрунивали сами знакомящиеся) выяснилось, что внутренняя связь несёт не только эмоции. Чем больше писали друг другу, тем больше понимали эти странные внутренние слова. И тем меньше требовалось писать по песку.

Вскоре пространство превратилось в гвалт, пока снаружи всё прерывалось лишь птичьими трелями и криками. Но птицы учились кричать не так громко, и даже делать так, что связь между конкретными группами была едва уловима другими, если те не настроены на неё. Это куда сильнее облегчило решение.

Прилетели те, кто раньше представлял Совет - такие же четверолапые птицы с пёстрым окрасом на маховых перьях. Начавшиеся дебаты показали только одно - что они не просто птицы. Они грифоны. Кто-то вспомнил о них из сказок, и этот образ как нельзя лучше подходил к этому облику. Ну, может, за исключением длинных рогов - вроде бы у настоящих грифонов такого нет. Но всё больше и больше птичек решали именовать себя именно грифонами, и в общем-то, никто не был против.

И как им всем теперь жить? Это место казалось таким же чуждым, как и все остальные, и его предстояло обживать заново. Избы не были приспособлены для четверногих, а электрические столбы на некоторых улицах мешали полноценно развернуть огромные крылья. Стоит ли им тут вообще жить? Ответа никто не знал. И пока что все просто разлетелись, впервые не приняв никаких новых решений. Нужно было решить более неотложные дела, чем чуждость того места, где они выросли.

Твёрдо стоя на четырёх ногах, грифоны выпускали бывшую домашнюю живность. Последняя шарахалась от них в страхе, забиваясь в уголки хлевов и конур, или вставая в защитную стойку с выставленными вперёд рогами, готовясь продать жизнь подороже. Грифоны смотрели на свои когти, наклоняли рога - и понимающе улыбались мягкими концами клювов, а потом, открыв все ворота и калитки, уходили прочь из чуждых им теперь подворий.

Кто-то смотрел внутрь бывших своих домов, где всё оставалось нетронутым, и откуда тянуло запахом овощей и мяса из погребов и неработающих холодильников. Как им теперь жить? Отказаться от всего и отдаться дикой природе, став наконец её полноценной частью? Остаться интеллектуальными существами и пользоваться благами цивилизации? Когти передних лап цокали по асфальту и камням, пока с хлопком распахнутые крылья не уносили их в высоту, над крышами и ручьями.

Остаток дня был проведён в разведке и размышлениях. Вид сверху был в новинку, и как можно больше хотелось увидеть с высоты. Благо, что шпиль церкви, не вызывающий теперь ровным счётом никаких чувств (кроме размышлений о том, мог ли Бог допустить такое), служил отличным ориентиром для возвращения и постройки от него внутренней карты.

А вечером все слетелись к зданию администрации. Здесь, на большой площади, где они прежде собирались для решения судьбы поселения, теперь просто жила большая стая грифонов, ищущая себе место в новом мире, и обживая заново то, что уже было обжито.

Грифоны лежали рядом друг с другом. Кто-то явно поделился на пары и чистил перья друг другу, тихонько воркуя и прижимаясь. Кто-то делился воспоминаниями о прошлой жизни, кажущимися теперь такими далёкими и иногда даже ненастоящими. Кто-то прилетел со стайкой своих детей, которые тоже стали грифончиками, и теперь спали у мамы под крылом, а кто помельче, в её роскошном грудном оперении.

Первая ночь в новом мире - снова первая - опускалась на них. Снова всходили две луны - сначала белая, а потом... красная? Раньше она была чёрной! Ненадолго снова вспыхнули разговоры, но вскоре, после того, как усталость взяла своё, они прекратились, и грифоны, озарённые светом лун, наконец закрыли свои глаза до утра.

Размышления

Уже немолодой священник местного храма мягко ступил под своды. Всё было таким… маленьким и чуждым. Маленькие скамьи, амвон, алтарь с дверями, через которые он не протиснется, закуток для исповедей…

Что это вообще было? Почему он теперь… такой? Он вспомнил житие святого Макария, где дьявол сделал иллюзию, что люди видели некую женщину как лошадь — даже её муж. Но он-то не иллюзия! Он чувствует своё тело, свои крылья, и другие видят и чувствуют то же самое! И никакие молитвы тут не помогали — он всё ещё оставался грифоном.

Может ли быть это Божье провидение? Такая вот кардинальная помощь своим детям? Ведь самое главное — разум — у всех оставался тот же, что и был всегда. Они помнили своё прошлое, и не сходили с ума — некоторые даже радовались, что сбросили свою старую, больную оболочку. А ведь ещё в семинарии говорили, что образ и подобие — это не про человеческое тело, а про душу и способность творить новое. И ничего из это у них никто не отнял.

Бывший человек развернулся и стал выходить, вспоминая про святого Христофора — тот, что псеглавец. Ведь он тоже был разумным, и не человеком. Главным было то, что он принял истину, и верил в неё. И ничто не мешает ему, Митрофану, продолжать верить. Конечно, есть затруднения с некоторыми Таинствами… он не сможет выносить чашу, например, так как ему сложно ходить на двух задних ногах. Но если есть послабления людям в болезни… наверное, можно будет считать некоторые изменения в Богослужении как послабления не человеческому облику священника и прихожан. И даже если последних опьянят чувства молодости… его вера всё равно останется.

***

Фысехать подошла к своему фельдшерскому пункту, что размещался в здании большой трёхэтажной школы, коей не нужно было теперь столько места. Пришлось протиснуться в дверной проём, приподняв крылья вверх, чтобы не сломать большие перья — но она наконец оказалась в своём кабинете. Нужно было действовать аккуратно, чтобы не задеть ничего хвостом и опять уложенными на бока крыльями. Конечно, холодильник уже третьи сутки не работал, и много лекарств пропало, да и оставшиеся вряд ли были пригодны для них, крылатых зверей. Надо заново проводить эксперименты… но во время них лекарства и закончатся, всё ж таки её пункт не был большой аптекой.

Поэтому она просто оценила, что можно использовать. Шприцы, измеритель давления, стетофонендоскоп… Скорее всего, в целом биология осталась неизменной, так что физраствор в случае обезвоживания можно будет вводить. А так, похоже что она из врача переквалифицируется в исследователя… надо бы скооперироваться в ветеринаром. Фысехать надеялась, что он не улетел отсюда, как некоторые молодые и горячие пернатые головы.

Она взяла сумки с аппаратами, складывая их в небольшую самодельную нагрудную перевязь, и аккуратно развернулась, всё же случайно шлёпнув хвостом по стеклянному шкафу, но не разбив его. Пора было лететь в колхоз к ветеринару.

***

Внутри избы было неудобно. Пётр едва протискивался в свой дом через сени, и не мог поднять голову до конца, вытягивая её вперёд вдоль потолка и стоя едва ли не на полусогнутых, огибая висящие на потолке лампочки. Он уже присмотрел свой старый хлев для ночёвки — а сейчас его интересовала его радиоаппартура.

Крутя маленькие, неудобные для его больших котистых лап, ручки настройки, он снова и снова убеждался, что ни на одной волне не идёт никакого вещания. Длинные волны молчали своим шумом. Средние — тоже. Он перенастроил на коротковолновую амплитудную модуляцию… И вдруг услышал взрыв волн. Писки, щелчки, восходящие и нисходящие шумы — ещё вчера ничего такого не было! Он начал слушать, внутренне сожалея, что его телефоны* сейчас непригодны для его новых торчащих ушей — и убеждался, что это не какая-то единичная аномалия. Всё это складывалось в ритмичный узор, похожий на какой-то странный, новый язык, которого он не знал.

— Петр Алексеич, будешь сегодня на площади ночевать? Там все соберутся, всех повидаешь, — а это его соседка Катерина, которую он помнил ещё худенькой старушкой. Судя по громкости «голоса», она явно была дальше от него, чем в своём доме.

— Ночевать не знаю, но вечером прилечу, — ответил Пётр… и вдруг понял, что по радио прошёлся новый взрыв щелчков и шумов.

Не веря своим ушам, он попытался сказать ещё что-нибудь, уже тише. «Один-один-один» — бормотал он своим внутренним «голосом», и ритмичные шумы отвечали ему из радиоприёмника.

Это не могло быть ошибкой или случайностью. Не веря себе, он ещё раз проговорил это. И снова ритмичный шум. Да… они общаются радиосвязью. Этот внутренний голос, который многие прозвали мысленным общением или телепатией, оказался радиоволнами. А антенны… это их рога? Только они хотя бы отдалённо похожи на некую V-образную антенну.

Пётр некоторое время просто сидел, слушая шумы и переваривая это. Он увлекался радио… а теперь сам стал приёмопередачиком. Это заставляло улыбаться. И это открывало что-то новое.

Пётр сел проверять некоторые свои догадки. Да, громкость — это сила его радиоволн. Тон — это то, на какой частоте он вещает, и чем короче была длина волны, тем более высоким и детским воспринимался для него его «голос». Логично, наверное у детей маленькие рога…

Теперь он точно не хотел никуда отсюда улетать. Надо столько всего проверить! Например, услышит ли он более длинные волны, ежели прицепит проволоку к рогам, увеличивая длину своей антенны? «Извини, Екатерина Павловна, сегодня меня не будет» — только и сказал он, увлечённо погружаясь в своё любимое радиодело.

*Старое название наушников

День четвёртый

Утро встретило стаю интересной новостью — оказывается, они общаются радиоволнами. Об этом, наконец выйдя из своего дома, им сказал известный на селе радиолюбитель Пётр, и врать ему резона не было. Правда, многим эта новость почти ничего не сказала — ну общаются они рогами через радио, ну и что. Хотя, конечно, было приятно, что оставалось хоть что-то познаваемое в этом мире магического переноса и странных зверей.

Кстати о зверях — они теперь боялись подходить. Даже домашние, как это выяснилось ещё вчера. Хорошо, что зоркие птичьи глаза увидели, что у коров оказалось всё в порядке с выменем, и их не надо было доить — а то некоторые были готовы уже насильно отлавливать своих коровок и доить, чтобы они не страдали. Но в целом, это было даже хорошо, а то ведь в этом мире наверняка есть и шестиногие хищники.

Стая потихоньку просыпалась, переговариваясь. Кто-то спросонья издавал испуганный короткий вскрик, но быстро вспоминал вчерашнее. В общем и целом… они смирились с тем, что с ними произошло. Ещё вчера они убедились, что их мысли оставались их, они помнили прошлое и не становились какими-то безумцами. И другие только подтверждали это для особо загнавшихся на этом односельчан.

Наверное, более молодые переживали это более тяжело. Всё-таки, смена тела, и может быть даже мышления — это стресс. Но старики, на самом деле, были только рады. Они помнили, как доживали года в своих дряхлых, всё более разваливающихся телах. Вспоминали, как закостеневало сознание — особенно на контрасте с тем, что у них было сейчас — будто они снова молодые и горячие!

Кто-то уже присмотрел себе пару, а многие присматривали. Кажется, у этих молодых тел были и молодые гормоны, и сейчас они весьма явно играли, заставляя вспоминать самую раннюю молодость и молодёжные клубы. Хотя ухаживания и немного поменялись в сторону оптичивания, навроде глажки клювом по перьям и перекатистого клёкота, но чувство влюблённости было таким же ярким, как и когда-то давно. А кому-то и вообще казалось, что раз они не люди, то можно и не таиться — хотя были и те, кто наоборот, нашли в неловком следовании человеческому ритуалу то, что они всё ещё чувствовали себя собой.

Так или иначе, некоторые парочки уже улетали, подальше от любопытных глаз и провожаемые радостными, иногда подначивающими, возгласами, на которые отвечали возмущённым клёкотом.

***

Наталья смотрела за своими детьми, что уже просыпались, сонно копошась в её перьях. Это были… странные ощущения. Ещё позавчера это были её вполне человеческие дети, которых она только-только увидела, вынырнув из алкогольного тумана. А теперь они стали… такими. Как и она сама. И почему-то, это воспринималось как должное. В конце-концов, какие дети должны быть у грифонихи, как не грифоны тоже? И такие красивые… она не удержалась и стала копаться в их перьях, лижа их своим остреньким язычком, а они отвечали ей радостными мурчаниями.

А ещё… она хотела наверстать всё то, что она наделала. Ещё позавчера она пыталась по привычке приложиться к водке — и выплюнула эту горькую гадость, что только щипала язык и горло. Да и вчера, не поверив зеркалу, едва не скорчилась от отвращения, когда в клюв полился спирт — видимо, для таких птиц, как она, это ещё хуже ощущается. Да, где-то на краю сознания всё ещё не хватало чего-то, что снимет напряжение, но всё же, теперь перед нею было не постылое однообразное существование со спиногрызами на нищенское пособие и чёрную зарплату — чтобы оное всё ещё можно было получать. Теперь она… может обеспечить себя сама? И скорее всего, даже без помощи мужика…

Чем вообще питаются подобные ей существа? С утра она была голодная, и потому, пройдя через асфальтовую дорогу, перешла на луг. За ночь там явно выросло что-то новое — странные цветы, довольно большие и красивые. А запах… она не выдержала, и ткнулась в один из них клювом, почти инстинктивно высовывая длинный острый язычок, что нащупал на дне чашечки вкусный нектар. Ещё-ещё-ещё! Её дети подошли вместе с ней, повторяя за мамой — и так же находя цветы довольно вкусными.

Восторг существования снова охватывал её. Радостный клёкот, дублируемый радиоволнами, разносился по поляне, и её дети отвечали своими голосами. И в этом восторге терялось прошлое — печаль, постылое уныние и беспросветность. Им не было места в её новом существовании!

Насыщение пришло довольно быстро, оставив их с перепачканными в пыльце мордочками. Лицевые перья её детей были немедленно облизаны, а вот ей пришлось ходить перепачканной — язык хоть и длинный, но всё ещё не дотягивался дальше носа, а пачкались в основном лоб и переносица.

Потом дети с лёгкими хлопками крыльев забрались на её загривок. Она потяжелела — но лететь и не собиралась, а просто пошла трусцой по дороге, цокая по асфальту когтями передних лап, мимо старых деревянных ворот и домов. Она завернула с асфальта к себе в дом, желая посмотреть, осталось ли там хоть что-то.

Ничего. Покосившееся ворота, запах тел и алкоголя. Шевелящиеся в памяти воспоминания и попойках и забытьи с собутыльниками. Она не хотела здесь оставаться.

Оставшиеся на улице дети ждали её. Она вышла к ним, и они все вместе раскрыли крылья, подчиняясь чему-то заложенному в глубине сознания. Вчера они учились летать… и сегодня они уже могли подняться в воздух, хотя маме и приходится подстраиваться под их более медленный полёт.

И вот стайка из матери и трёх ребятишек в воздухе. Младшенькие и старшенькие. Они летели не к площади — а прочь от деревни, что провожала их шиферными крышами и дощатыми сараями. И вместе с последними домами за раскрытыми пернатыми закрылками оставалось всё то прошлое, что грифониха больше не хотела даже помнить. Она просто будет искать с детьми вкусные цветы и побеги, и вырастит их во всей той любви, что они заслуживали всё это время…

***

Стая редела. Уходили те, кого ничто не держало — по одиночке, или мелкими группами по интересам. Их воспоминания о прошлом окончательно потеряли эмоциональные краски — о том, что потомки по сути бросили их тут умирать, о том, как они выживали тут на пенсию, как пытались держать разваливающееся хозяйство, или как пытались утопить своё беспросветное существование на дне бутылки. И будто их молодое, хотящее жить и действовать тело, только помогало им избавится от этого груза из прошлого.

И когда эмоции из прошлого угасли, им незачем было больше тут оставаться. Пропахшие старостью или алкоголем низенькие избы — что они, молодые и сильные, в них забыли? У них не было дела, которое удерживало бы их тут. Только воспоминания, которые не хотелось лишний раз ворошить — хотя они и лишились того эмоционального заряда, что несли с собой из прошлого, но их разум в настоящем всё ещё мог ужаснуться тому, как они жили.

Да, всё же были те, кто не хотел улетать. А в своём новом облике, что питался нектаром и растениями, они нашли скорее облегчение, позволяющее им наконец погрузиться в свои любимые дела с головой. Даже водитель школьного автобуса и по совместительству механик Клавдифон, и тот пытался теперь придумать, что бы такое собрать, что может ездить с ним внутри — в водительское кресло он, ясное дело, более не помещался, да и горючка на селе скоро совсем иссякнет.

Вечером на площади осталась едва ли треть от всего того села, что была утром. Кажется, этот мир окончательно захватил этот кусочек иного в свои объятья, и некоторым казалось, что сам воздух гудит от той энергии, что он содержал, и она будто вливалась в них, окончательно продавив какие бы то ни было барьеры — и даже сами их тела теперь были плоть от плоти этого нового мира. И это осознание отзывалось внутри них каким-то восторгом.

В основном остались те, кто не хотел расставаться со своим делом, или с теми, кто остался. Бывшие совсем недавно выбранными депутатами, учителя и библиотекари, врачи и радиолюбитель — и остальные из тех, кто хотел изучать мир и самих себя, и находили, что с оставшимися от цивилизации благами это будет сделать легче, если только приспособить их под новых себя. Ну и примкнувшие к ним друзья, не хотящие с ними расставаться.

Ночь опускалась на село. Остроглазые грифоны оглядывались вокруг и вглядывались в небо — чужое, незнакомое, но всё так же пересыпанное звёздами. Их глаза видели ночью так, как раньше в сумерках, а две луны освещали всё почти как днём. Они наконец успокоились и закрыли глаза, прижимаясь ближе друг к другу и тихо клекоча — всё же, когда осталось всего около тридцати голов, площадь казалось довольно пустой, а им не хотелось чувствовать себя в одиночестве.

Встреча

Стая, ведомая драконицей и её повзрослевшими детьми, без устали летела вперёд. Даже ночевали они в воздухе, влекомые попутным высотным потоком, пока широко раскиданные крылья держали их, а опускались только чтобы лакать большие степные цветы, помогая им опыляться своими пушистыми мордочками. Они летели туда, откуда слышали слабые голоса, отражённые от неба — и голоса на их языке. Это было где-то за горами — и они их преодолели, наконец найдя перевал с подходящим ветром.

К сожалению, больше таких ярких сигналов не было. Они летели вперёд, но сигнал оставался всё таким же невозможным к пониманию из-за своей слабости. Будто сначала его отправители громко кричали, а теперь просто переговаривались — привыкнув к своему голосу, что ли?

***

Оставшиеся в селе грифоны проводили время с пользой. Пётр, попривыкнув к своим лапам с по-птичьему гибкими пальцами, из запчастей сделал небольшое водное колесо на ручье, чтобы его аппаратура оставалась запитанной электроэнергией постоянно. Ветеринар научил Фысехать, как правильно слушать фонендоскопом через перья и измерять давление (и прочие премудрости обращения с телом животного), и даже как можно сделать укол с обеззараживанием места его введения, когда у тебя защищённое перьями и пухом тело — к счастью, последнее не понадобилось. Жалко только градусник в подмышку теперь нельзя засунуть… приходится держать в клюве.

Вместе они замеряли данные тел, начиная от веса и роста, и кончая их температурой. Собственно, всё, что они могли сделать с тем, что у них было на лапах. У кого-то дома даже нашёлся старый советский световой микроскоп… но после безуспешных попыток посмотреть в расплывчатое изображение, пока клюв активно мешался впереди, Фысехать со вздохом забраковала идею. Видимо, свою кровь ей посмотреть не суждено.

Благо, что их тела просто пышели здоровьем. За всю неделю наблюдений ни у кого не было болезней, а случайные раны, ежели всё же случались по неаккуратности, заживали быстро и без осложнений. Врач сама не могла нарадоваться на то, как работает её сердце…

А вот дыхание преподнесло сюрпризы. Они дышали невероятно медленно, раз за полминуты, а при желании задерживали воздух на все пять. Кто-то из рыбаков пользовался этим, и вовсю нырял в большой пруд на окраине степи и ловил рыбу, даже несмотря на то, что после подобного приходилось долго сушить мокрые и обвисающие перья, пока они снова не становились способны работать как крыло.

А Митрофан служил в своём храме. К нему даже приходили — в основном, с вопросами. Многие воспринимали слова про образ и подобие буквально, и спрашивали, значит ли их превращение, что Бог оставил их, или что Его нет. И он объяснял им, индивидуально и даже в проповедях. К сожалению, большинство из его прихожан окончательно отпали — кто-то, забыв о том, как страх смерти и попытка себя развеять их стариковскую жизнь да повидать знакомых гнали их в церковь, улетали в степи, а кто-то железно разуверился и ему не нужны были объяснения. Митрофан только молился за них на службах, надеясь, что однажды они заглянут к нему в храм хотя бы за ответами.

Кажется, наконец-то всё устаканивалось… Иногда радировали издалека или заглядывали в гости бывшие односельчане, теперь вольно летающие по степи. Изредка кто-то даже возвращался назад после недели полётов в одиночестве, не в силах оставаться без общения с сородичами, и их с радостью принимали обратно.

***

Грифон — из тех, кто решил улететь из села в одиночку — услышал стаю даже раньше, чем обратил внимание на точки на горизонте. Сейчас он сидел на земле, и предпочёл как можно сильнее слиться с нею, не двигаясь и ничего не говоря — ведь улавливаемые его рогами разговоры подсказывали ему, что летят разумные.

И вот стая летит над ним, снижаясь всё сильнее. Его острое зрение видело, что ведёт стаю вовсе не представитель его вида, а существо, которому больше подходит название дракона — морда вместе клюва, перепончатые крылья да оканчивающийся полётной плоскостью хвост… правда, шерсть вместо чешуи, но невелика разница. Дракон и всё тут.

Стая не заметила его, пролетая дальше в направлении села — грифон прекрасно чувствовал направление на вроде бы север, и его разум теперь прекрасно ориентировался в местах, где он бывал. Надо бы предупредить… но его «крик» могут заметить, да и лес скорее всего заглушит его, а взлетать, чтобы его лучше «услышали», сейчас попросту опасно. И видя, как над ним пролетает стая в около три десятка голов (или три восьмёрки, как требовал считать его новый язык?), он впервые почувствовал себя… слабым. До этого никто в степи не мог ничего ему противопоставить. Разве что летающие стаями крылатые «кони» могли бы его залягать, но всё же… видеть вместе тех, кто обладает тем же оружием, что и ты, и понимать, что твоя сила равноценна каждому представителю стаи, а значит против их совокупного удара ничего, кроме продажи жизни подороже, не противопоставить. Это было неуютное осознание. Может, вылет из села был всё-таки ошибкой?

***

Пётр заранее засёк стаю — по её разговорам, что ловила его аппаратура. Всё же, созданные ещё людьми приборы были более чуткими к коротким волнам, чем грифоньи рога. Некоторое время потратил на то, чтобы запеленговать направление, слушая их — обычные, в общем-то, темы. «Прошлые цветы были такие вкусные!», «Ты не устала?», «Может, осядем рядом с этой стаей?» — и много такого другого, бытового. И поняв, что к ним двигаются разумные (и даже, скорее всего, ища их), и с какого направления, громко оповестил всех, стараясь, чтобы его крик не ушёл слишком далеко за пределы села.

Все быстро снова собрались на площади. Они галдели и забивали все полосы общения, пытаясь общим усилием решить, что делать дальше. Кто-то жалел, что с его более толстыми пальцами и неудобным клювом он не может взять ружьё — да и куда его вешать на его теле? Разве что пристёгивать к туловищу… Так что, ни у кого оружия не было, кроме естественного, в виде лап да клюва. И ничего больше не оставалось, кроме того, чтобы ждать гостей, надеясь, что они прилетели с миром — или что их хотя бы меньше, и им можно дать отпор совокупными силами. Решили выдвигаться к окраинам села, в направлении, откуда был запеленгован сигнал, да там и встречать.

***

Стая снизилась, увидев далеко на горизонте нечёткую стену из необычайно зелёного цвета посреди жёлто-зелёной степи. Голоса оттуда стали сильнее, и теперь можно было разобрать слова. И в них сквозила настороженность и тревога. Их уже ждали — непонятно как уловив стайные разговоры раньше, чем она их. Так что, теперь говорили максимально тихо.

А потом драконица увидела серую ленту дороги. Где-то внутри стало неуютно, и когда в поле зрения показались первые деревенские дома, она предложила сесть и дальше идти пешком. Всё же, не надо пугать её жителей налётом большой стаи, пусть видят мирные намерения. Никто не возражал.

Воздух зашумел, когда крылья повернулись перпендикулярно направлению полёта, гася скорость и позволяя коснуться задними, а потом и передними лапами. И когда она коснулась мягкими подушечками асфальта, это на секунду заставило её отдаться новому ощущению, особенно когда четверопалые передние лапы, с отстоящим на сто восемьдесят градусов большим пальцем, тоже коснулись его.

Это было… так странно в своей твёрдости. В природе нет таких твёрдых и одновременно гладких, но в то же время чуть зернистых, поверхностей. А касания босыми ногами из прошлой жизни — это всё же другое. Подчиняясь исследовательскому импульсу, она опустила нос к горячему асфальту, вдыхая его запах — более бьющий в нос своей химичностью, чем она помнила из старой жизни, с лёгким флёром нагретой резины. И всё это было невкусно. Может быть, спрессованные и сложные углеродные молекулы не перевариваются её заточенным на минералы и нектар желудком… Но всё же, ей нравилось, что она смогла даже уловить запах от покрышек, что помаленьку стачивались о дорогу проезжающими машинами. Она снова делала сравнение с прошлой жизнью — не в пользу последней.

И вместе с нарождающейся гордостью уходило то чувство неуютности. Она — драконица. У неё есть любящая семья и большая стая! Она подошла к Птицу, которого так и продолжала называть, хотя он давно был драконом, и прижалась к нему, ощущая тепло его тела, особенно когда он мягко обнял её крылом.

Когда когда из-за поворота показалось поле с чернеющими за ним деревенскими домами, это чувство вновь попыталось вернуться. Драконица так и не могла понять, почему она побаивается знаков её прошлого. Почему асфальтовая дорога и деревенские дома как-то странно давят на неё. Но достаточно было почувствовать прижатые к бокам крылья, услышать цокание когтей по асфальту, ощутить крыло Птица на своём поджаром теле и снова вдохнуть танцующий оттенками запах дороги — и неуютность отступала, вместе с осознанием, кто же она. Большой крылатый зверь, даже успевший уже оставить своё потомство — которое она взращивала сама! И будто чувствуя её напряжение, её дракон урчал ей на ушко, что успокаивало только ещё сильнее.

И вот они подошли к белеющему знаку на въезде. Напрягая свою память в попытках разобрать непривычные буквы, драконица прочитала название села. Всё же не забыла письменность… И тут к ним по дороге между домов вышли грифоны. Не её стая! — кольнуло в её разуме. Драконица подобралась, готовясь к чему угодно…

Игры разумов

Сергей был из тех, кого ещё в самом начале всей этой эпопеи назначили одним из депутатов в Совет. Теперь, когда вопрос выживания ушёл куда-то в конец списка, на них нагрузили задачи, требующие сбора информации и контроля — и они в общем-то были не против, благо память теперь работала выше всяких похвал.

Вот и сейчас они отрабатывали информацию про приближение новой стаи. С ними, конечно, пришла половина оставшегося населения, ещё полторы восьмушки грифонов, но узнавание и возможные переговоры лежали на плечах их группы.

И вот перед ним стая, занявшая всю ширину старой дороги. На прикидку — сравнимо с их текущим населением в три осмьушки (в тридцать две морды). Но самое главное, ведут их не грифоны, как подумали первоначально по сводкам Петра. Нет, сейчас впереди стаи гордо стояли два довольно красивых дракона — и ещё шесть за ними! И не понятно, это аномалия, или так и надо?

Так или иначе, надо вообще узнать, кто они и зачем. Враждебно они не выглядели — да, уши встали, да и перья по загривку взъерошены немного, но кто сейчас не насторожен? Поэтому, Сергей начал с самого первого вопроса:

— Кто вы? Откуда?

— Я Первая. Наша стая летит отсюда с самых гор, что на стороне восхода в этой большой степи — и летим сюда потому, что слышали ваши голоса, и хотели встретить разумных как мы.

— Я Сергей, а рядом со мной Севастьян, Мишка, Клавдий да Юрий с Александром. Можно сказать, мы все вместе исполняем роль лидера нашей стаи, — Сергей пытался переложить понятия на более понятный разумным зверям язык, которыми прибывшие определённо являлись. — Похоже вы нашли что искали.

А драконицу будто стукнуло слабым током. Ещё увидев дорогу и домики она подумала о том, что это деревня превращённых. Всё её существо склонялось к этой версии, но всё ещё оставался шанс, что, например, сюда перенеслась только деревня без жителей, а грифонья стая просто её нашла и пытается обжить эти деревянные логовища — а заодно и вошла в зону, где так совпал угол отражения коротких волн, что они были уловлены за горами. Но услышав не очень складно переложенные с фонетики на радио человеческие имена, поняла, что никаких других версий быть не может. Это именно то, о чём она думала больше всего. Люди разом превратились в грифонов, вся деревня. И кажется, драконов среди них нет…

Это было… странно. Видеть клювастые и пернатые морды, и думать, что за ними прячется людское сознание. Взрослое, и скорее всего даже стариковское. Конечно, украшенное новыми инстинктами и рефлексами, но в целом оставшееся человеческим. Конечно, она сама-то… но всё же ей казалось, что она довольно сильно изменилась, по сравнению с сознанием человека, коим была до этого.

Если честно, драконица не знала, что ответить. Ей казалось, что глаза грифонов, чья настороженность явно сменялась любопытством, выражали вопрос вроде «Ну нашли вы нас, и что теперь?» — и она не знала, что ответить, ведь не думала об этом, захваченная общей радостью своих грифонов от нахождения сигналов от другой стаи.

К счастью, секундная заминка сменилась радостными «криками» — грифоны позади неё были настроены на разговор и прекрасно его слышали. Теперь они поняли, что встреченные ими разумны и не собираются атаковать, и вся их настороженность махом слетела с их тел, мгновенно сменяясь любопытством. Вся шестёрка мгновенно оказалась закидана вопросами в разных диапазонах, а кто-то так и вообще прокричал максимально громко, чтобы найти других членов другой стаи — и им даже отзывались!

Они хотели знать всё — от того, как тут живут, где ночуют, что едят, до насколько часто приходится включать внутреннюю печку в этой степи, особенно ночью. Слыша всё это, драконица обнажила клыки в улыбке, раскрывая пасть почти до смеха. А вот встречающая их делегация явно опешила перед непосредственностью других грифонов — они явно ожидали что-то похожее на переговоры двух групп, а встретили вот такое. Опешили, но всё же невольно вовлекались во всю эту радостную атмосферу, и отвечали на град вопросов. И в процессе этого как-то незаметно всю стаю пригласили войти в село и дойти до главной площади — и все стали втягиваться на сельскую улицу, разнобойно цокая когтями по асфальту.

Большей частью деревня была заброшена. Там и раньше было не так уж и много жилых домов… но теперь больше половины жителей просто улетели. И это чувствовалось. Даже если ещё на вид дома не выглядели заброшенными — окна не покрылись слоем грязи и пыли, а дерево без ухода ещё не начало разрушаться — то чуткие уши драконицы не слышали ни единого звука из домов, а чувствительный нос ощущал только запах старого дерева и асфальта дороги, по которой они шли.

Драконица ненадолго отошла, сравнивая свой рост с размером старого досчатого забора, всё ещё довольно крепкого. Раньше подобного рода заборы были по самую голову, надёжно скрывая происходящее за ними от любопытных глаз, теперь же они были по грудь, и голова на длинной шее легко видела, что за запустение творится за ним. И захваченная общей радостью, она уже даже не думала о какой-то неуютности.

На площади она увидела вполне знакомые здания — церковь и администрация. Заметив сложенное кирпичом старинное здание с куполами и закрытыми на амбарный замок дверями, она усмехнулась, представляя грифонов внутри храма. Будет весело, если там до сих пор служат, благо, двойные двери позволяли грифонам свободно пройти внутрь. Хотя проверить, она подошла, обнюхивая. Запах металла… и грифона. Неужели её открывают? Амбарный замок был достаточно большим для грифоньих лап. Ладно, потом она обязательно посмотрит на это… будет интересно.

Площадь тоже пахла грифонами. Они тут собираются? Или уже встретили ещё одну группу? И кроме грифоньего, угадывался ещё запах… тонкий, почти исчезающий запах резины. Она обошла вокруг, выйдя немного на дорогу, где он потихоньку начал пропадать, рассасываясь на уже затёртые временем ручейки. Это определённо запах обуви. Ещё одно доказательство превращения в копилку.

А тем временем, один из грифонов прошёл немного за пределы площади. Рядом, на склоне к ручью, стоял заброшенный ещё давно домик, и ему хотелось это исследовать. Он аккуратно прошёл по скрипевшему под ним крытому крыльцу к двери — точнее к проёму, который от неё остался — и понял, что он довольно узкий, поэтому не решился зайти с риском поломать себе парочку маховых перьев. И разворачиваясь, послал адресованное местным сообщение:

— Почему вы построили себе такие тесные жилища?

— Это не наши.

— Это тех, кто был до нас, — и они технически даже не врали. Но объяснять тем, кого считали полностью не людьми, про людей, не хотели.

Тем временем Смелая подлетела к нему, тихо объясняя:

— Помнишь, несколько лет назад стая обнаружила странных существ на двух ногах? Ну, которым я была тогда-то? Так это вот для них было. Я не знаю, почему они не хотят об этом говорить, но похоже, они раньше были людьми.

— Но почему ты так думаешь?

— Странные имена. Странное место для жизни стаи. То, что мы не слышали их голосов раньше. Как мы когда-то попали сюда, но только они оказались здесь вместе со своими жилищами.

Вскоре грифон рассказал об этом другим грифонам — конечно же, на самых коротких волнах с минимальной громкостью. Они едва ли не сразу рассказали об этом Первой.

— Неужели ты этого не поняла сразу? — сказал ей Птиц, не преминув при этом ласково лизнуть сбоку по шее. — Ты же сама с мира людей. Неужели уже забыла?

— Да нет… я тоже сразу поняла, увидев эти жилища и услышав имена. Но если они не захотели об этом сказать… не стоит. Тем более, тогда вскроется факт о том, что четыре из нас тоже люди. Как они отреагируют? Судя по тому, что никто из них даже мельком не говорит, что они были людьми — они не то, чтобы этим фактом довольны…

— Может, твоя правда… Ты и трое твоих детей лучше понимаете тех, с кем раньше были сородичами. Я бы не мудрил так и просто всё бы сказал. Чего бояться?

— А если они вдруг разозлятся и что-нибудь с нами сделают?

Дракон клыками улыбнулся своей драконице в ответ:

— Восьмеро из нас дышат огнём, что заставляет камни течь. Все восьмеро умеют делать такой огонь, что под ним текут и меняются сами тела, а мы двое делаем это лучше всех, — его взгляд был направлен на её лапы, а она ярко вспомнила, как у неё появились первые трое старших детей. — Даже собравшись все вместе, они ничего нам не сделают — ни один из них, как грифон, не дышит огнём.

Драконица склонила голову, тихо урча — и немедленно получила ласковый лизь по переносице. Видимо, отпечаток того, что она была человеком, ещё будет давать о себе знать. Вот как сейчас, когда для общения с другими людьми, хоть и бывшими, она привлекла опыт общения человека с человеком. Но с другой стороны. напрашивается приятный вывод, что не смотря на кардинальное изменение тела и изменения в психике, вызванные пришедшими с телом новыми инстинктами и рефлексами, она остаётся собой.

Стая познакомилась с местом, что медленно обретало их запах. Во время полёта вокруг, спугнувшего крылатых коней с крыши заброшенной трёхэтажки, определились ориентиры, и место в общем-то стало знакомее. Теперь отсюда можно было начать вылетать и знакомится с местными. Кто-то и вылетал к ним — как например, четверо грифонов, заинтересовавшиеся тем, как их так уловили раньше, чем они, да улетевшие к Петру. А кто-то прилетал к ним — например, очень пёстренькая Фысехать, очень хотящая узнать про новых существ — драконов.

Драконица невольно улыбнулась, видя, как грифоница достаёт из нагрудной сумки стетоскоп и надевающийся на лапу измеритель давления, а так же градусник, прямо при ней вытирая его резко пахнущей спиртом тряпкой. Видение этих штук в деле напоминало о её прошлом даже сильнее, чем все эти здания вокруг — хотя бы потому, что подобные штуки когда-то применяли и к ней, в больнице. Рядом крутился менее пёстропёрый ветеринар, выступающий как консультант в делах анатомии животных, ведь он тоже хотел узнать о новых существах побольше. Конечно же, у драконицы попросили разрешения и объяснили, что это нисколько не опасно. Первая была в общем-то не против, её саму заинтересовало, как её измерят.

Градусник ей засунули в пасть и попросили подержать. Потом попросили сесть на задние лапы, при этом стоя на передних, и стали измерять грудную клетку, к которой присоединены мощные крыльевые мышцы. Конечно, всё это делали медленно и аккуратно, прося немного потерпеть и не волноваться. Будто она дитё какое-то или неразумная… А потом вдруг поняла. Её же не воспринимают как знакомую с этими вещами. А как должен реагировать… да даже человек, никогда не видевший подобных штук? Явно напрягаться и пытаться понять, что с ним хотят сделать. Вот и успокаивали.

А потом стетоскоп нащупал мягкую грудь, заставляя драконицу немного дрогнуть, а Фысехать прекратить измерения дальше. Всё же, она не знала, насколько у зверей… надо быть честной, она сама зверь, и другие это скорее аналог другого племени, а не вида; хотя драконы — это всё же не грифоны, так что можно считать разумным зверем, наверное. В общем, насколько касание к неявно выраженной, но груди той, кто женского пола, интимное.

И на самом деле, это было открытие. У грифониц груди не было, и Фысехать в общем-то понимала, почему — вряд ли дети, тоже обладая клювами, могли пить молоко. Но всё ж таки, она спросила, сколько таких ещё — и получив ответ, что таких целых пять пар, внутренне отметила — драконы рождают не по одному и скорее всего даже не по два детёныша.

Прослушав и пропальпировав (когда трогали ладони и пальцы, было даже приятно), на лапу надели измеритель давления, на самую широкую застёжку. Хорошо, что поджарые лапы не выходили за размер самой толстой руки! Грифоница, говоря о том, чтобы Первая лежала и дышала спокойно, накачала с помощью кажущейся в её лапах маленькой груши воздух, и потихоньку стравливала, измеряя.

— А зачем вы это делаете? — спросила драконица, когда весь комплекс измерений (включая мерку роста рулеткой) наконец завершился, наполовину пытаясь играть роль не понимающего ничего зверя, наполовину сама интересуясь, зачем все эти больничные манипуляции.

— Смотрим параметры твоего тела, сравниваем со своими… если другие дадут разрешение, сможем вывести средние параметры здорового тела, хотя восьмеро явно маловато… Ты же ничем не болеешь?

— Нет, чувствую себя здоровой, как всегда…

Другие согласились. И когда стали измерять её дракона, Первая вдруг поняла, как же провалился её маскарад. Он живо спрашивал о каждой вещи, просил потрогать всё, что можно — даже чуть не попробовал обеззараживающую тряпку на вкус. Потом измерили трёх старших детей — на её взгляд, они неумело имитировали любопытство, в отличие от младших, рождённых ею тут.

Потом их немного поспрашивали о всяком. Об уходе за шерстью и перепонками, и даже о размножении. Драконица про себя улыбалась, видя удивление на мордочке врача, когда она узнала, что драконы хоть и млекопитающие, но откладывают яйца. А уж когда узнала о партеногенезе…

— Ну, что скажешь? — спросила Фысехать у ветеринара, когда они наконец отлетели обратно в медпункт, что теперь полностью разместился в бывшей ветеринарной — банально потому, что там были достаточно широкие двери, через которых раньше водили колхозную живность, а теперь входили грифоны.

— Что скажу… мне бы таких зверей, которых можно было бы попросить не волноваться, когда им засовывают в пасть штуки, а холодный стетоскоп копается в шерсти! Ну и способ размножения просто восхитительный, будто млекопитающие и ящеры гармонично смешались…

— Да нет же… ты заметил, как как по-разному они отреагировали на это? Некоторые из них будто знают, зачем эти штуки нужны! А уж эти артисты, которые вроде бы и спрашивают обо всём, но их тело реагирует на измерения без малейшего волнения, будто это не первый подобный опыт… Что если они уже встречали людей, и более того, явно жили с ними какое-то длительное время? Только так они смогли бы столкнуться с подобным. Или…

— Да нет. Вряд ли это какое-то село, подобное нам, улетевшее в полном составе. Другие драконы же явно видели наши приборы в первый раз, — подхватил ветеринар, понимая, к чему она клонит.

— А что если в этот мир перенесли какую-нибудь покинутую деревню с несколькими доживающими в ней людьми? Или какую-нить избу лесничего с четырьмя постояльцами? И это мы ещё грифонов не измеряли, хотя судя по их поведению, это всё же не бывшие люди, слишком уж непосредственные.

— А потом стая подобрала их? Но почему тогда те стали драконами, а не такими же грифонами, как мы и те другие?

— Не знаю… может, банально нашли более-менее выросших детёнышей, не нуждающихся в молоке, и от доброты душевной выкормили.

— Ага, в покинутой деревне жили одни дети… — с сарказмом ответил ветеринар.

— Ну это конечно вряд ли. Скорее семья с двумя детьми. Не захотела жить одна и попросилась в пролетающую мимо стаю. А те по доброте душевной и приняли. Видишь же, какие они непосредственные и незлые, вполне могли. А потом размножились.

— Разве что так…

Александр задумался. Интересно выходило. Но почему они скрывают? Если они бывшие люди — то раскусить по именам и постройками то, что живущие здесь были людьми, для них труда не составляет ровно никакого. Так что, они могли бы тоже открыться и хорошо заобщаться. Хотя судя по тому, что, как рассказал Сергей, драконица представилась именем Первой… может, они банально не хотят раскрываться перед стаей? Судя по именам других грифонов, навроде того же Большепёра, именно такие, говорящие, имена, были приняты у них. И приняла она подобное явно не просто так. Надо будет поговорить с нею с глазу на глаз…

А тем временем, лёжа под крылом дракона, драконица думала о том, что сказать, ежели её всё-таки раскусили. Притворится, что она какая-нибудь Джейн с Мэриленда, и потому не поняла все эти русские имена как указание, что все эти грифоны бывшие люди? Да нет, после того, как ей показали стетоскоп и как с ним управляются, она должна была стопроцентно понять. Не пойдёт.

А может, наплевать на все эти игры разума, да и прямо сказать — спужалась мол? Что ей за это будет? Как будто недоверие меж людьми это что-то необычное, ага. Но пути назад не будет. Ежели у сельских возникнут какие-то претензии по этому факту — придётся принимать полной грудью. Хотя…

Драконица обхватила лапами своего дракона, прижимаясь и зарываясь носом в шерсть в груди, тихо урча и слушая, как он урчит в унисон. Нет, не только её грудь будет принимать. И она далеко не слабый человечек. Тем более, что она сделала? Разве она врала про себя? Нет, это только умолчания. Зато вот их слова про то, что все эти постройки тех, кто был до них, технически ложь — ведь это именно они были людьми, а не кто-то иные, и это их дома.

Поевшие вкусных и ещё невиданных ими растений, грифоны слетались обратно. Они хотели ночевать все вместе, хотя кто-то уже был готов выделить лишнее место в бывшем хлеву для постояльца. Но нет, они хотели спать вместе. И петь вместе.

Вскоре, когда солнце стало садиться за лесистым горизонтом, радостная песня понеслась по селу. Они пели о перелёте и новых встречах, в радио и аккомпанируя себе голосом, что имитировал ксилофон и струну, и больше наслаждаясь гармонией, а не смыслом пропеваемого. Селяне впервые слышали, чтобы радиоволны умели так переливаться — и это поднимало в них те области чувства прекрасного, о которых они и не подозревали. Им-то и в голову не приходило делать такую музыку!

Спустились сумерки. Грифоны уложили пернатые головы на лапы, а драконы — головы пушистые. Конечно, их ушки периодически вставали, ловя шумы, но всё же — они спали. Наконец-то спали не в небе, а на земле.

---

Короткий гайд по эмоциям:

Драконы не знают смеха в его привычном понимании — как коротких выдохов воздуха с открытым ртом. Аналог улыбки — это открытые клычки. Они и так немного выступают наружу даже с полностью закрытой пастью, но при улыбке верхняя губа спереди приподнимается, и клыки становятся более видные. Чем больше видно клыки, тем сильнее улыбка.

Аналог смеха — приоткрытая пасть с опять же открытыми клыками. От оскала отличается тем, что зубы разомкнуты, а уши не прижаты.

Признание

Драконица проснулась свежей. Хотелось прыгать и летать. Будто волна омыла её, смывая всю усталость.

Шёл второй день их пребывания. Если честно, Первая начинала волноваться. Всё же, они тут как будто в гостях у местных, и нехорошо задерживаться надолго. Как там, хороший гость три дня гость. Нет, конечно, взаимоотношения установились, и неплохие, но вот стае следует найти свой дом недалеко, или вернуться в лес за горами. Или даже можно попробовать договориться и занять пустующие дома… вдруг они разрешат. Но всё же, вот так вот сидеть на площади всей стаей как-то неправильно.

Птиц тоже проснулся, зализывая её шею. Он чувствовал её волнения, только посмотрев на свою задумчивую дракошку, и обнял её крылом, прижимая к себе. Помня о вчерашнем, он думал, что она беспокоится о раскрытии своего прошлого, но ничего не говорил — сверх вчерашнего уже нечего сказать, оставалось только зализывать и ласкать, напоминая о себе и стае, какое бы решение она не приняла.

Вокруг вновь расцветали цветы, дразня своими запахами ноздри, выделяясь в лучах солнца. Драконица подошла ближе, к тем, что росли за храмом, погружая мордочку в узкое цветоложе и лакая, пока мордочка густо усеивалась пыльцой, заставляя ноздри закрываться.

Тут её и застал бывший ветеринар.

***

Рядом сопела Фысехать. Когда-то после превращения, когда она прилетела к нему кооперироваться, они решили ночевать тут, благо в ветеринарной было помещение достаточное для двоих зверей. И совместные исследования вольно-невольно сближали.

Он перекатился и встал на лапы. Сегодня надо выцепить драконицу и всё-таки переговорить с ней и узнать, насколько их предположения верны. И всё-таки, он надеялся, что это просто драконы столкнулись с людьми — всё-таки ему почему-то хотелось бы увидеть их в этом странном мире.

И снова мысли об этих пришлых людях в шкуре драконов. За эту неделю как-то стало забываться, кем он был раньше — слишком естественно ощущались два крыла на спине и стояние на четырёх лапах, как будто он с детства рос с ними. Конечно, всё вокруг кричало о том, что оно сделано не для грифона, и это подчас приходилось кустарно переделывать, но всё же это начало восприниматься скорее как вызов, нежели напоминание.

То, что в пришлой стае были люди, заставляло воспринимать её не как какое-то собрание разумных, а именно с ожиданием того, что один человек может сделать другому. И не просто человек, а ведущий за собой коллектив. То, что грифоны слушают её, сомнений не вызвало. Тем более, что где-то на краю сознания билось странное ощущение…

Александр сел. Свежая после сна голова позволяла прислушаться к ощущению куда лучше и наконец облечь его в слова. «Не враги. Друзья». И не просто друзья — в языке было отдельное слово, несущее значение «предназначенные быть друзьями». Вот почему грифоны тянуться вслед за драконами. У каждого есть это чувство, достаточно только рассеяться тревоге и опасениям.

Фысехать ласково щипнула его шею клювом. Она тоже проснулась. Пора было идти к драконице. Осталось только собрать сумку с измерительными инструментами. «Официальная цель» — исследовать других грифонов в прилетевшей стае, а на бывшем ветеринаре была ещё и бумажная работа — они записывали параметры в сводную таблицу. Александр вздохнул — за неполную неделю ему пришлось учиться мелкой моторике заново, особенно с такой лапой, коя запросто накрывает стандартный лист бумаги. А ведь её надобно экономить! Хорошо хоть изрядный запас ручек позволял не писать, прости господи, чернилами и пером — может быть даже собственным.

Странные полусонные откровения забивались бытовыми мыслями, и грифоны наконец вышли на улицу. А по ней тянулся запах трав и цветов. Большое степное солнце только всходило, но уже обещало жару — как и всегда в этой бескрайней степи. Дождя не было целую неделю, и некоторые тревожились, что цветы и растения, коими они питаются, засохнут.

Два грифона разбежались по улице и взлетели, едва не цепляя концами маховых перьев уже давно ненужные провода. Надо бы давно их срезать да свалить столбы… А с высоты было видно, как некоторые выходили на свои огороды. Раз уж им выпало питаться растительностью, так чего бы не полить то, что они уже высадили? Не всё ж траву щипать да нектар лакать.

Почти все драконы обнаружились рядом со своей стаей. Они лениво лежали… и вдруг подорвались, издавая странные протяжные, но прерывистые звуки, с распахнутыми крыльями и расставленными лапами нападая друг на друга и покусывая клыками. Игривость волнами прошла по стае, и грифоны тоже захлопали крыльями, издавая радостные вопли. Ну как дети прям!

Но драконицы среди них не было. Короткое движение глазами — и она обнаружилась на поле за церковью, увлечённо питающаяся нектаром. Оба грифона сели на грунтовую улицу, неспешно подходя к драконице и приветствуя её коротким импульсом. Она оторвалась от еды, поворачиваясь к ним и немного опуская голову вперёд — привычка всех, носящих рога, для обеспечения хорошей связи, и знак готовности.

— Вы из людей? — сразу взял быка за рога Александр. В общем-то, условия не могли быть идеальнее — кирпичное здание перекрывает распространение волн, кои он говорит довольно слабо, так что никто из её стаи их не услышит.

— Почему вы так решили? — вот как они, значит… ну, скрываться смысла нет. Но интересно же, что именно натолкнуло их на такие выводы.

— Ваша реакция на обследование, особенно на контрасте с остальными…

— Поняла. Что ж, так и есть. Я была человеком, когда несколько местных лет назад попала на эту планету. Но теперь я дракон и навсегда им останусь.

— Именно поэтому вы не сказали нам сразу? Не хотели раскрываться перед стаей?

— Что?.. — драконица на мгновенье замерла… а потом открыла пасть, обнажая клыки и зубы, буквально лучась весельем. — Да каждый грифон в стае знает, что я была человеком! И что трое моих детей тоже были!

— Ох… а чего же не сказали нам? — Фысехать тоже вступила в разговор.

— Ну, вы не спешили раскрываться. Может, вы тяготитесь тем, кем стали, а тут окажется, что в другой стае тоже есть изменённые.

— Ну нет же! То есть, конечно, событие неожиданное… Но тут просто мы считали всех вас местными. А зачем местным знать, что мы из другого мира? Вдруг они что-то себе надумают и начнут проявлять агрессию против нас?

— Кстати, а кто-то ещё знает, что мы были людьми? — обеспокоенно спросил Александр.

— Догадываться стали ещё вчера. Моя дочь им объяснила, что постройки тут для людей, о которых они наслышаны благодаря нашему примеру. А ваши имена, как вы наверное уже поняли, тоже не характерны для местных жителей. Так что, все поняли, что вы превращённые люди, как и мы, — драконница сознательно старалась не упоминать, что в превращёнии ещё трёх драконов виновата она сама. Всё же, не понятно, какая будет реакция на то, что она обладает такой силой…

— Вы не против, если мы дообследуем оставшихся членов вашей стаи? Мы собираем данные по всем возможным особям, ведь чем больше, тем лучше будет выведенное среднее значение, что поможет понять параметры здоровой особи.

— Если они будут не против — давайте, — оооо, они не будут против, Первая это знала. Грифонам было очень любопытно, что это такое делают, и они с радостью попробуют это на себе, раз уж драконы этому подверглись и ничего им за это не было.

Оба врача развернулись и пошли к стае. И неожиданно с неба её достиг вопрос Птица:

— Как прошло всё? Нужна помощь?

— Нет… мы просто рассказали друг другу то, что и так знали о каждом из нас. Они восприняли это спокойно, и в данный момент намерены померить температуру и всё остальное.

— Ааа, как мне вчера? — голос лучился весельем, особенно после подтверждения. Птицу в общем-то понравилось, что ему так уделяют внимание, и он представлял, как с этим столкнуться другие.

А тем временем драконица разбежалась, раскидывая из-под лап суглинок грунта улицы, и прыжком взмыла в небо. После вчерашнего перелёта крылья отдохнули — и снова хотелось почувствовать давление воздуха на перепонку, и драконица не собиралась от этого отказываться. В небе она просто предложила тем, кто ничем не занят, облететь вокруг села и в целом места, что оказалось врезано в степь, и запомнить его в пространстве — и никто не возражал.

***

«Всей группе сбор» — разнёсся сигнал над селом ближе к вечеру, когда все оставшиеся грифоны другой стаи были обмеряны и врачи рассказали Сергею о том, что они узнали. Где бы ни были члены группы быстрого реагирования — они услышали это, и собрались на площади около здания школы.

Сергей обрисовал им новые вводные. Целых четверо людей! Надо было решать, что делать с этой информацией. И нужно ли менять общение с гостями из-за этого?

Обсуждали. Вспоминали их поведение и поведение тех, кто всегда был драконом и грифоном.

— Они им подчиняются, — говорил Михаил.

— Они их слушают, — поправлял Севастьян.

— Они приняли их как своих — и далеко не на последнюю роль, — сводил всё вместе Клавдий.

— Если они и были людьми, то они стали от них даже дальше, чем мы — тихо заметил Юрий, заставляя повернуться к себе все морды. — Они не врали. Почти не хитрили. Не отпирались. И сейчас, рассказав то, о чём не хотели рассказывать, они доверились нам и разлетелись про своим делам, а не сбились в стаю, чтобы защититься. Именно этого же ожидаешь от другого человека, не так ли?

— Она прожила тут вместе с детьми несколько лет, — разворачивал мысль Саша. — И даже если она не помнила своё человеческое прошлое, то явно вспомнила его, находясь среди того, что сделано человеческими руками. Но к чему это привело — она посчитала, что мы недовольны тем, что с нами произошло, и потому не надо говорить о себе. Не к тому, что надо ощетиниться, хотя вполне бы могла договориться об этом со своей стаей, ещё увидев деревенские дома издалека. Не к паутине лжи. Нет. Она повела себя так, как другие разумные вокруг неё.

— Разве вы не заметили? — подал голос Юрий, приоткрывая крылья от заполняющих внутри мыслей. — Мы страдаем тем же самым. С самого первого дня. Как проснулись… такими. Блин, ребят, где охранники? Где хотя бы наблюдатели? У нас в селе около трёх-четырёх восьмёрок совершеннейших чужаков, а мы даже не наблюдаем за ними и позволяем летать как дома! С первых же минут знакомства! Разве это человеческое поведение, а?

— Нет… — тихо ответил Клавдий за всех. — Мы просто начали отвечать на их вопросы, совершенно не таясь, а потом просто разлетелись по делам, даже не вспомнив о такой совершенно неважной вещи, как могущие создать проблемы разумные, которых мы совершенно не знаем.

— Мы не люди, — подхватил было Себастьян… и замолчал, не зная, что ещё сказать о том, что с ними произошло. И как это вообще получилось, что обсуждение человеческого прошлого нескольких драконов превратилось в обсуждение самих себя?!

Больше не хотелось ни о чём говорить. Последний элемент себя вставал на место, и опыт прошлого выглядел здесь совершенно не нужным. Только погружение в что-то новое и прекрасное. Не просто понимание, что у тебя есть крылья и лапы — но и чувство, кто же ты. Задумчивые пернатые расходились в свои жилища — даже не взлетая, погружённые в себя и дособирающие внутренний мир. И где-то там в глубине открывалось только одно — не враги. Предназначенные быть друзьями.

А вечером, когда красное до невозможности солнце залило небосвод, они, не сговариваясь, полетели к драконам. Поговорить, что делать дальше. И может быть… даже всем вместе. Но прилетев, они не знали, что им сказать. Любое слово выглядело неправильными. Не говорящем о всём комплексе того, что хочется сказать в одном, максимум двух, словах.

И тогда… их просто лизнули. С низким, приветливым урчанием, заставляя зажмурить глаза от прокатывающейся по телу волны. Ощущение близости. Дружественной до невозможности, созданности друг для друга — у каждого, кто смотрел друг на друга, будь это грифон или дракон. Сонастроенные антенны выдавали одну эмоцию, для которой всё же было одно слово — неужели создавшие язык предки бы не позаботились об этом?

В сумерках потянулись и другие грифоны. Они слышали эту песню радости, и как завороженные, шли на её зов. И тоже не знали, что делать, но инстинкты вновь и вновь подсказывали. Не враги. Предназначенные быть друзьями. И в этом ощущении не было место прошлому опыту. Даже тому рафинированному от эмоций, что оставался в их головах. Почему бы просто не лечь рядом, купаясь в этой волне? Рядом с другим грифоном, рядом с драконом — не важно. Потому, что не враги.

Мурчания постепенно становились тише. Две стаи засыпали вместе, урча друг другу, делая робкие знаки ласки и получая уверенные ответы от… кого? Точно не подозрительных чужаков.

Объединение и заселение

Пространство гудело от ласково-прекрасного, будто большая мама, укрывающая крылом и зализывающая своего драконёнка. Драконица узнавала это — от ласкового внимания когда она впервые тут оказалась, до того короткого импульса-просьбы, когда она увидела трёх людей.

Благодарность. Оказывается, превращённым нужно усиливать инстинкты общения между собой. Опыт общения между людьми давит на страх страдания и смерти, почти всегда, и результат работы логики возбуждает их в новом теле тоже. А это подавляет работу инстинкта. Неправильно.

Драконица склонила голову. К сожалению, это так, что уж тут скрывать. Люди общаются без такого только в случае коротких интеракций или при большом доверии, которое нарабатывается годами. И она вполне понимала, о чём говорится. О тонкой работе балансировки между записью нового опыта и его главенства над старым. Например, такая банальная вещь, как локомоция. Первая вполне помнит и знает, как двигается человек. Но для того, чтобы она с первых же секунд знала хотя бы как стоять на лапах и развернуть крылья, данные знания в ощущениях были в неё записаны, и старое осталось только в безэмоциональных воспоминаниях.

Да. Но в случае с опытом общения… Когда ты встретила троих людей, ты не считала, что они могут тебе что-то сделать. Поэтому, твой старый опыт не включился, и ты вела себя с ними так, как драконица. А сейчас, видя равное себе существо… ты вспомнила его и применила, как и они. И хоть они, как и любая память старого тела, очищены от старой эмоциональной составляющей, но ничего не мешает логически прийти к похожим эмоциям и в новом теле. Работа подспудной логики привела к мыслям об опасности и заверещала — и вот ты уже нервничаете и напряжены, как любой разумный, чувствующий угрозу. И не известно, к чему бы это всё привело, если бы инстинкт не продолжил работу там, куда разум не был направлен. Но хорошо, что ты оказалась здесь. Ты осветила эту скрытую область, и твой внутренний огонь принёс новую силу это исправить.

Будь счастлива, Первая. Всё в твоих лапках.

Драконица больше не спала. Она чувствовала прижавшегося к ней Птица, и его сердца мерно работали, а его шея покоилась на её и очень редкое дыхание сопело рядом с ухом.

Это был один из тех странных снов… мир, или что-то подобное ему, любило общаться вот так — вкладывая понимание напрямую в голову. Учитывая его силу и как оно может покопаться в мозгах… оно и понятно, почему именно такой метод общения. Вряд ли ему даже известен другой способ донести информацию…

Вместе с восходом просыпались и грифоны. Они открывали глаза, отводя третьи веки, и мягко урчали друг другу. А рога мягко омывали волны ласки и спокойствия, превращающиеся в песню, в которой едва ли были слова. Да, подчас отличить слово и просто эмоцию, что оно означало, было довольно сложно, вот прям как сейчас. И чем больше день вступал в права, заставляя зрачки сжиматься в щёлочки от солнечного света, тем громче была песня — и она захватывала всех.

Митрофан вспомнил, что сегодня он хотел провести литургию. Ключ лежал в нагрудной сумочке, оставалось только подойти к двери и достать его оттуда. Но подумав об этом… вдруг понял, что служба больше не требуется. Вся стая хвалила Творца иначе — не обрядами в храме, которые он пытался делать, вставая на задние лапы, чтобы держать в передних всё необходимое, но радостью и лаской друг к другу. И Он отвечал тем чувством тихой благодатной радости для всех. Бывший священник окончательно проснулся, и, подойдя к двери храма, просто открыл дверь и положил замок рядом. Если кто-то захочет — пусть заходит, он будет здесь жить и объяснит любому разумному про создание и Творца, и расскажет, что же это место значит. А потом грифон просто подошёл к своей любимой жене и закопался клювом в перья и пух, гладя им её спину и шею и нежно будя.

Фысехать с Александром проснулись довольно быстро, обнаружив, что спят вприжимку друг к другу. Переглянувшись, от смущения закрывая глаза третьим веком, они решили уже наконец перестать делать вид, что эти дни не сближали их, и в первый раз зализали морды друг другу, тихо шепча друг другу слова ласки.

Даже Пётр нашёл вчера одну красивую пернатую по имени Камешек, и был приятно удивлён, просыпаясь в её лапах, с клювом, что копался в шее ближе к его морде и тихо клекотал, заставляя расслабиться и не почти не двигаться.

Кажется, после вчерашнего, недавно сформированные пары укрепились только сильнее, ведь в такой атмосфере чувства не хотелось скрывать совершенно. И те, кто недавно возвратился обратно в село, были только этому рады. Они не хотели жить в одиночестве — и песня уверяла их, что и не будут. Всё потихоньку затихало, оставляя обещание продолжиться вновь. И помня о вчерашнем вечере, все знали, что так и будет.

Драконица с Птицем не теряли время. Они попросили разрешения остаться в деревне, хотя бы на время, и все шесть грифонов, вместе с остальными, единогласно одобрили. И хоть логически всё было верно, но чувствовалось так же, как спрашивать у Быстропёрой разрешения жить в свободном дупле.

Грифоны стали потихоньку разлетаться по домам, а недавно прилетевшие искали где поселиться. Дома всё ещё не подходили — узкие двери, зачастую настолько низкие потолки, что даже достаточно рослый человек будет стукаться макушкой. Но всяких больших сараев и хлевов в заброшенных хозяйствах всё ещё было много, и каждый находил себе по вкусу. А кто-то даже улетал к тем, с кем они успели познакомится — как, например, Камешек к Петру.

Многие из прилетевших нашли в сараях и хлевах всякие интересные предметы. Где-то в дома вели достаточно широкие двери, чтобы подобрать крылья и протиснуться без риска их сломать. Некоторые грифоны, как например Резун, восхищались тем, как много всяких вещей делают люди, а некоторые, как например Быстропёрая, наоборот убеждали, что восхищаться тут нечему, ведь множество из этих предметов явно заменители того, что у каждого вэе (слово, употребляющееся для указания на личность, где нет разницы между тем, дракон это или грифон) есть по умолчанию и чуть ли не с рождения.

Драконица и дракон нашли себе дом у берега ручья на высоком пригорке, а их дети поселились в соседних и восхищённо пищали через рога — только те, кто родился уже тут. Пришлось зайти во дворик и отрыть большие ворота, через которые когда-то можно было загнать телегу, чтобы не прижимать крылья, когда проходишь через дверь-калитку.

Дворик с высоты большим не выглядел, и при входе тоже не казался таковым — но четыре дракона с комфортом могли тут лежать. Первая движением морды указала Птицу на хлев, достаточно большой, чтобы там могли разместиться двое, а если зайти в его закрытую стенам со всех четырёх сторон секцию, то и ещё двое. Так что в принципе, если в семье ещё будет пополнение, ему будет где спать.

Сам дворик был довольно неухоженным. Трава по щиколотку, утопленный в землю старый тротуар. Дом выглядел ещё более-менее, но придомовые постройки явно обветшали… а может, ну его, это место? Не хотелось бы, чтобы однажды на голову упала крыша. В сам дом оказалось возможным зайти — пригнувшись на лапах и шеей, да прижав крылья к бокам посильнее, ведь дверной проём был почти квадратным.

Внутри было… бедно. Какой-то древний холодильник, старый стол с клеёнкой, электроплита и русская печь посредине. Дальше угадывалась комната. Видимо, вход вёл сразу на небольшую кухню, но в которой возможность аккуратно развернуться была. Справа был какой-то проходик, но по нему бы пришлось идти поджав крылья, и скорее всего без возможности развернуться.

Она зашла в комнату, протискиваясь через ещё один проём, теперь уже в деревянной перегородке. И вот там вот уже была комната! Разбросанные в углу игрушки, две старых панцирных кровати, совершенно не застеленные, порванные подушки, из которых высыпался пух, а на потолке, что так и не давал возможности поднять голову, два параллельных следа — похоже, кто-то сначала не понял, что у него рога.

Неужели тут жила мать с ребёнком? Никаких фотографий не было, но всего две кровати и игрушки указывали на это. Приподнявши голову к потолку, драконица наконец смогла заглянуть через перегородку, куда вёл проход — на ещё одну кухню, где выходил зёв русской печи, рядом с которым были сложены дрова и были сложены пара чугунков и кастрюль на приколоченной к стене полке. Очень интересное устройство дома. А он пах… драконица прикрыла глаза третьим веком, втягивая воздух… подпротухшим ведром под умывальником, старым деревом, остатками еды и тканью, запах которой привёл к раннее незамеченному шкафу. А ещё сложный запах, жирноватый и принадлежащий чему-то живому и кажется, довольно знакомый. Он смешивался с запахом ткани… точно! Это ж человек так пахнет! Она чувствовала похожий несколько лет назад, когда столкнулась с тремя людьми!

Как ни странно, всё это убранство не вызывало никаких чувств. Только слабый интерес, вполне себе драконий. Никакой ностальгии по знакомому ей человеческому быту или чего-то подобного, несмотря на то, что многое ей знакомо и она прекрасно помнит о назначении каждой вещи. Кажется, вчера она стала драконицей ещё больше: раньше бы она скорее радовалась, что теперь ей не надо пользоваться электроплитой и отапливать дом, а сейчас было почти всё равно, только интерес исследователя.

Но была и печаль. Печаль от того, кто в этом доме раньше жил. Мать с ребёнком, которая не могла тянуть весь деревенский быт. Хозяйство было в запустении и ветшало. Как подсказывали отсутствующие запахи животных и общая ветхость, хлевом никто не пользовался, а большой огород был засеян едва ли вполовину. А судя по запахам крупы и овощей, да коркам от апельсина, еду покупали тоже подешевле, может со сладостями на праздники. В селе семья без мужчины не могла прокормить себя, а работа если и была, то самая низкооплачиваемая. Как же это ужасно, зависеть так от других людей, от их денег, когда человеческое тело, особенно изнеженное цивилизацией и не приспособленное к холоду, не в силах обеспечить себя едой и тем более уж сделать себе какие-то инструменты. И драконица была рада, что они тоже стали грифонами, и судя по тому, что дома не было их запаха, улетели отсюда после превращения, упиваясь возможностями своего нового тела. И она была права.

До неё донёсся голос детей. Быстрокрылая и Тихий, а так же ставший грифоном Рыжик со своей семьёй — они тоже открыли для себя людской мир, и хотели узнать у мамы, что все эти штуки означают, неловко пытаясь их описать. Драконица, иногда подчас едва понимая, что это такое (ну вот что это — на четырёх железных столбах с деревянной плоскостью на них, коя размером с растопыренную лапу? Похоже на стул, точнее табурет…), аккуратно развернулась, и, протискиваясь через дверной проём, попросила детей подождать, пока она к ним подойдёт — всё же лететь на расстояние пары домов больше утомило бы, чем пробежаться на лапах.

И да, это была табуретка. Ответив, что люди на нём сидят, драконица столкнулась с новыми вопросами. Неужели нельзя просто сесть на задние лапы? То есть как это слишком холодно, а как же шерсть? То есть, нет нигде? Бедные…

И так с каждым объяснением: оно порождало каскады других вопросов. После вопроса про печку пришлось ещё раз напомнить, что да, у человека шерсти вообще нигде нет, и они легко мёрзнут. И что люди вообще слабые, не говоря уже о том, что летать на своих крыльях они не умеют. Дети сочувственно урчали и наконец, просто ткнулись в неё носами, вороша шерсть до самого подшёрстка, говоря о том, что они рады, что их мать стала такой чёрной красавицей, а не осталось такой странной, как эти человеки, про которых она столько ужасов порассказала. Да и то, что другие в этом селении тоже не остались такими.

Это успокоило начавшую было входить в раж драконицу, и она осталась с детьми, рассказывать им дальше. О посуде, о нагреве еды для её лучшего усвоения и очищения от болезнетворных организмов, о нужде крыши над головой, прямо вытекающей из голокожести. Она и сама была рада, что ей в этом мире не пришлось выживать, как во всяких книжках, а можно было просто жить! И быть мамой шестерых замечательных драконят, конечно же.

Так они до вечера и сидели друг с другом. Разговор плавно перешёл на ласковые урчания и зализывания, которые вплетались в общую песню, объединявшую всех в одну стаю. Драконица так и осталась ночевать вместе с детьми, у которых двор вмещал всех пятерых — Птиц тоже прилетел, и оба оказались укрыты крыльями и приглажены раздвоенными язычками их дочери и сыновей.

Уютное гнездо величиной с село

С утра драконица кинула клич — пусть те из новеньких, кто не занят, прилетают к ней. Она хотела узнать, как они летают. Насколько у них хорошо усвоены хотя бы основные движения?

Прилетел весь состав бывшего Совета, все пятеро грифонов. Конечно же, им были розданы приветственные лизи, и слыша их урчания и видя приподнятые хохолочные перья, драконица понимала, что всё делает правильно. Хоть они и не привычны к такому способу общения внутри стаи, но их инстинкт подсказывал им, что всё правильно, и они не могли не чувствовать её.

Потом они вместе взлетели. Сначала она, показывая отточенные за года движения: разбег с полуоткрытыми крыльями, мощных прыжок на лапах одновременно с хлопком перепонки мгновенно разворачиваемых вверх крыльев, мгновенье невесомости и мощный взмах — а потом ещё и ещё, поднимаясь выше, перехватывая набранную разбегом скорость и разгоняясь в полёте ещё сильнее, кренясь влево, чтобы летать кругами и наблюдать.

А потом грифоны, позволяя наблюдать за собой, потянулись за Сергеем, которого подспудно определили главой клина. Их разбег тоже был аккуратным, как и мощный прыжок на лапах в воздух. Шуршащее перьями разворачивание крыльев в полную плоскость и первые взмахи чуток запаздывали — всё же опыта пока не хватало, хотя тело всё равно знало, что делать, чтобы взлететь.

Потом проверки контроля местоположения в воздухе. Перьевая плоскость хвоста, так же, как и у дракона его перепончатый хвостовой «плавник», позволяли прекрасно работать с воздушными потоками, вкупе с изменением центра тяжести отклонениями хвоста. Это тоже было впитано ими вместе с телом, и они отлично управлялись, рыская и тангажируя. Крен тоже работал отлично — хоть они и не могли управлять «закрылками», так как у них не было перепонки с гибкими пальцами, но работа с центром тяжести и изменением площади крыла позволяла им поворачивать при помощи крена так же, как и дракону.

Парить грифоны тоже умели. Переходящее в день утро дарило потоки тепла снизу, на которые можно было опереться, совершая минимальные взмахи. Они прекрасно чувствовались крыльями, и этим чувством их можно было легко уловить.

Это наполняло Первую радостью. Всё было правильно. Всё было так, как и должно быть. Вэе с рождения имеют самостабилизирующий рефлекс, не дающий им упасть ни при каких раскладах, а благодаря хорошему чувству тела и пространства обучение полёту не занимает много времени. Да наверное человеческие детёныши учатся ходить медленнее, чем драконёнок или грифонёнок летать!

И в конце-концов — приземление, как раз рядом с площадью. Довольно сложное действо, где воедино сплетаются контроль скорости и подъёмной силы крыла, которая изменяется из-за приближения к земле и работы воздушной подушки. Но в отличие от какого-нибудь самолёта, каждый вэе контролирует всё это на уровне чувства тела, а не цифр приборной панели.

Приземление грифона немного отличается от драконьего. Там, где дракон использует свои природные закрылки, грифон изменяет подъёмную силу изменением геометрии и наклона плоскости крыла. Вот он ныряет вниз, набирая скорость и у земли тут же загасил её до более низкой наклоном крыла назад, чтобы работало сопротивление воздуха. Подъёмная сила воздушной подушки теперь едва держит его, заставляя бить крыльями вперёд — и, немного сложив крылья, грифон с полуметра высоты падает на лапы, короткой пробежкой гася оставшуюся скорость и одновременно убирая крылья. Сложный ансамбль движений, выполняемый едва ли не автоматически. Заходящий на посадку другой грифон заставлет убираться с полосы на край дороги, чтобы не мешать раскинувшему крылья собрату. Тот так же приземляется отлично, заставляя драконицу радоваться ещё сильнее — каждый садился без каких-либо замешательств, прекрасно контролируя свои крылья и тело.

А в конце села она сама. Её способ был немного другой — гасить скорость изменением конфигурации крыла, загибая последние фаланги крылопальцев для создания закрылков. Это позволяло тонко гасить скорость и одновременно удерживать бьющую в перепонку подъёмную силу на одном уровне. Ей не приходилось бить крыльями — достаточно просто окончательно лишиться подъёмной силы на малой скорости, поднять тело вверх, падая на лапы и убирая крылья одновременно, окончательно становясь существом земли.

Что ж… каждый грифон знал, как летать. Это наполняло драконицу радостью, и она не таясь её показывала, зализывая каждому морду и лизками укладывая перья, заставляя их немного смущаться от такой ласки и урчать. Они ещё немного так и оставались, слушая друг друга.

А потом драконица вдруг вспомнила, что она хотела — узнать, сколько в селе домов, где достаточно высокие потолки и которые не разваливаются от старости. На основе этого она хотела сформировать список домов, где надо расширить проёмы для того, чтобы внутри них жить. И оказывается, они уже сделали список! И он уже лежал в холле школы, где они устроили хранение бумаг с нужными сведениями. Так что, она полетела с ними, узнавать и решать.

По итогу половина домов вообще не годилась — зачастую по обоим признакам одновременно. Мало кто имел силы обновить свои избы, да и строили их не для людей под два метра ростом, и тем более не для вэе. Но были и дома, построенные при советах по двухквартирной схеме, была даже единственная жилая трёхэтажка, ну и несколько домов всяких приезжих городских. Они, за исключением квартир в трёхэтажках (по причине сложности выдалбливания новых дверных проёмов в бетоне), вполне годились для стаи, которая насчитывала уже шесть восьмёрок. Осталось только поработать с коробами дверных проёмов…

***

Бывшие члены Совета с радостью приняли Первую и Птица в свои ряды, а последние зализывали их, методично приучая к тому, что ласкаться нормально. Что подобная ласка — это нормальный язык общения между собой, а не какая-то особая награда. Особое было немного… другим. Более наполненными касаниями тел, кусаниями нежных мест и низким, вибрирующим урчанием. И на уровне инстинкта, грифоны это всё же понимали.

А с домами… В инструментах недостатка всё же не было. Конечно, их маленькие рукоятки не были приспособлены под лапы что грифона, что дракона, так что Резун предложил сменить ручки на более удобные и несколько дней методично вытачивал и заменял их в чьей-то мастерской, восхищённо поя от своего рабочего места и прося разрешения пользоваться ею чаще. А получив его, он был так счастлив, что его эмоции захлёстывали всех, кто рядом.

Пока Резун переделывал инструменты, сведения о том, что в селе появились драконы, стали распространяться по степным грифонам. Конечно, это вовсе не означало, что оные захотят вернуться обратно и жить в домах, после вкушения плодов вольной жизни — тем более, многие уже посбивались в стаи по интересам, и не хотели вливаться в сельскую. Но посмотреть на новых зверей всё же хотелось, и потому в село периодически наведывались стайки, зачастую не дотягивающие и до одной восьмёрки.

Вот и сегодня драконицу, севшую на площади вместе с драконом, уже восхищённо разглядывали девять мордочек. Из них всего три взрослые, и все самочьи — да, это была стайка из трёх мам, которые решили выращивать своих детей вместе. И судя по тому, как дети стояли вместе, инстинкты взяли своё, и грифоницы воспитывали своих детей по обычной вэевской системе — каждая мама знает своего ребёнка, но с такой же заботой относится и к остальным.

И вот сейчас дети, да и их родители, откровенно разглядывали чёрных как смоль драконов, заставляя последних невольно держать голову выше, а крылья держать прираскрытыми. «Что, хотите посмотреть, как мы летаем?» — не выдержала Первая, и получив нестройное детское согласие (а разве могло быть иначе?), вдруг, одним сильным прыжком, поднялась в небо мощными взмахами крыльев. Да, тот самый взлёт с места, который отнимает кучу сил, но как эффектно выглядит!

Птиц следом так же свечкой взлетел в небо. Драконы поднимались высоко, благо, что острые грифоньи глаза прекрасно видели бы их и на высоте километра — Первая прекрасно это знала — постепенно снижая скорость. На самой высокой точке скорость совсем пропала, даря миг невесомости… и переводя в сваливание. Стабилизирующий рефлекс надавил на мозг, призывая немедленно начать махать крыльями и восстановить чувство удерживающего воздуха под крыльями, но драконы усилием воли не дали ему развития, отчего их крылья только дрогнули, не развивая взмахи.

Они начали падать вниз. Очень неудобно, с немного поднятой передней частью тела, отчего даже начиная набирать скорость, крыло не получает достаточно подъёмной силы, чтобы прервать падение. Тогда драконы подняли вверх поджатые под себя хвосты, на полную разворачивая хвостовую плоскость и одновременно наклоняя голову вниз, изменяя центр тяжести и помогая ему полноценно работающим хвостом, отчего их тела склонились вниз, и за секунду перепонки крыльев напряглись от возрастающего давления воздуха.

Сваливание перешло в полёт вниз. Теперь работа пальцами крыла, переводя полёт во вращение бочки. Сложные подруливания закрылками, конфигурацией самого тела и хвостом, переводящие набравшую скорость вертикальную бочку в горизонтальную — и наконец, полностью раскрытые и плоские крылья, гасящие вращение, переводящие тело в родной и знакомый горизонтальный полёт.

Пришлось заложить вираж, балансируя между крутизной разворота тела и удержанием на воздухе, снова работая телом и хвостом. Короткий полёт на воздушной подушке над асфальтом — и вот уже два дракона грациозно опускаются на задние лапы, затем падая и на передние, пока крылья аккуратно складываются за спиной, подрагивая от остаточного напряжения. Демонстрационный полёт закончился.

Дети восхищённо пищали, начисто забивая полосу детского вещания, а их родители улыбались уголками клювов, поднимая ушки. Драконы подошли к ним зализывая и грифонят, и их мам — особенно по большим ушкам последних, так удобно поднятых.

Потом неуёмные дети стали забираться на драконов — те, которые помельче, всё же многие превратились в примерный аналог своего возраста и уже достигали половины взрослого роста, обещая через год вырасти полностью и повзрослеть. Зато мелкие, с разрешения родителей на спокойный полёт, могли посмотреть на село с высоты, на которую они ещё не скоро взберутся.

Плавный разбег, чувствуя, как грифонята вцепились коготками в шерсть. Прыжок, из-за которого дети когтями дошли до подшёрстка, чтобы удержаться при толчке. Зато потом — плавные взмахи крыльями и поднятие в воздух по круговой траектории. Матери тоже взлетели, желая присмотреть за своими детёнышами. Пусть летают, они-то смогут взобраться высоко вместе с драконами, которые вознамерились взлететь аж на высоту около трёх километров. Здесь обычно обитают низкие тучи, но дни в степи были ясными, ни облачка в небе, так что сегодня ничего не мешало.

Дыхание работало немножко чаще из-за высоты, но всё же, это была привычная для каждого вэе высота — эшелон, как бы сказали в прошлой жизни. Именно в таком, а иногда даже выше, летела сюда её стая. Когда драконица перешла в планирующий полёт, грифончики перестали жаться к спине, и с восхищением осматривали всё. Ни один ребёнок не мог устоять перед зрелищем огромных просторов, что открывались перед ними — а тем более бывшие человеческие дети, которые когда-то мечтали увидеть своё село с высоты, и теперь исполнили мечту на спине большой крылатой. А их мамы летали рядом, даже чуть выше, не загораживая зону видимости и место для полёта и одновременно контролируя состояние детей. Первая не сомневалась, что если хоть один каким-то странным образом, несмотря на рефлекторное сжатие её боков (а дракончики так и вообще за гриву держались) хоть один грифонёнок слетит с неё, мамы свечкой нырнут вниз за ним.

Потом драконица так же аккуратно снизилась. Даже приземлялась не коротким уходом вверх и вставанием на задние лапы, а полным лишением крыла подъёмной силы на малой скорости при помощи работы «закрылками», и короткой гасящей пробежкой. Дети, восхищённо разговаривая в эфире, соскользнули с неё, и побежали к мамам и старшим сиблингам, делясь с ними впечатлениями. Подумать только, так высоко поднялись!

Эти грифоны остались здесь до вечера. Первая с Птицем даже прокатили парочку не особо выросших детей, по одному каждому, хоть и пришлось поработать крыльями сильнее. Всё-таки, это был не совсем детёнки, и умели летать самостоятельно, но на такую высоту взбираться было слишком утомительно для их не до конца развитых крылышек.

А утром к ней прилетели другие грифоны. Они хотели научиться летать так же, как она. Пришлось сесть и объяснять:

— Итак, начнём с самого главного — вы видели работу сваливания. Знаете, что это такое?

— Как ни странно — да… — протянул Юрий. Это правда было странно — он не сталкивался с подобным в старой жизни, но в новом языке это было далеко не редкое слово, и он представлял, что это тогда, когда воздух крылья не держит.

— Отлично. Знакомые нам всем «самолёты», — тут пришлось делать прямое заимствование со старого языка, — тоже могут упасть в сваливание. Но у них нет главного, что есть у каждого из нас: гибкое тело, изменяющие геометрию и наклон крылья и меняющий положение хвост. Это позволяет нам выходить из сваливания легко, более того — это рефлекторное действие любого здорового вэе с самого малого возраста — выровняться в стабильное положение и перейти в планирование. Чтобы выполнить такой трюк, который сделали мы, надо уметь загасить рефлекс, но перед этим загасить страх падения, иначе рефлекс сработает в обход сознания. А для этого… только чаще переходить в сваливание. Но лучше из более безопасного положения, грудью вниз. И когда привыкнете, что сваливание не означает неизбежного падения до самой земли, тогда и сможете приглушать рефлекс — так, что только слабо дёрнутся крылья, а не начнётся паника, заставляющая бить крыльями и выравнивать тело. Так что, пока не научитесь, я могу показать вам только вращение.

Они были согласны и на это. И тут им пришлось импровизировать. Драконица ещё на земле показала, как она изгибает перепонку, чтобы работать «элеронами» — но грифоньи крылья плоскость менять не умели, состоя из ровных пёрышек. Но зато они умели уходить в наклон при помощи изменения наклона плоскости хвоста — так что, могли начинать вращение ровно тем же методом.

И конечно же, сейчас она очень не рекомендовала им начинать вращаться. Надо тренироваться с малого — быстрые крены в разные стороны. И во время этого — слушать тело! Чувствовать, как оно наклоняется, как изменяется чувство центра тяжести, как изменяется давления воздуха на перья, как работает хвост. И только после этого совершить свой первый переворот, на скорости и в высоте, дабы в случае чего рефлексы успели вывести в обычный полёт!

И грифоны полетели на свои первые тренировки. Это дело не одного дня, а что-то около восьмидневки. А к этому времени как раз подоспеют обновлённые инструменты и надо будет пропиливать широкие проёмы и ставить новые дверные короба.

***

Резун выдавал инструменты абсолютно без всяких проволочек, под честное слово принести их обратно и просто запоминая зашедшие к нему морды. По прошлой жизни это могло бы показаться странным… но сейчас, когда все чувствовали себя в одной стае, это казалось совершенно нормальным. Ну а прошлый опыт… он остался где-то там, в людской цивилизации, чьи остатки сейчас активно осваивались вэе.

А каждый, уже найдя себе жильё, наконец начал методично избавляться от старых дверных коробов. Так как оные никак не подошли бы по новым размерам, никто и не пытался их сохранить, пропиливая и со всей вэевской силы их выдирая. Да, драконы тоже помогали, тем более, что они нашли себе почти новый дом неподалёку от старого, и к ним присоединились дети.

Рыжик с Огненной (названной так потому, что у неё были переливчатые рыжие перья, которые он сам у неё и перенял) как раз убирали короб из дверного проёма. Дверь уже была снята с петель мамой, поэтому он сейчас просто и бесхитростно выдирал его со всей мощи своих лап и своего тела, упираясь выпущенными когтями задних лап о деревянный настил сеней. Короб даже поддался, начиная медленно выдираться… но пришла мама, принеся странную железную палку со сплюснутым концом и просто вставив его между коробом и самим проёмом. Выглядело странно… но навалившись, он легко выдернул её, наконец увидя, на каких длинных гвоздях она крепилась. «Как хитро люди придумали» — только и подумал он, наваливаясь на следующую.

Над селом висели тучки. Кучевые облачка, периодически бросающие тень на землю. Рыжик посмотрел вверх, радуясь первым облачкам за эти полторы недели. Как закончит с дверным проёмом, обязательно полетает в них! А таких воды мало, если не заплывать внутрь, так что перья не промочатся и полёт от этого никак не пострадает.

Но когда он вышел передохнуть, после спила одной из сторон дверного проёма, перед ним предстала уже немного другая картинка — облачка явно напитались влагой, начиная сизеть внизу. Это уже был зародыш дождя, и в таких облаках лучше было не летать. Но зато дождь! Земля тут явно истосковалась по нему, да многим явно надоело впрягаться в тележки с бочками, куда набирали воду из помелевших прудов и ручья.

Подпиливая верхний брус, чтобы расширить вход и в высоту тоже, он наконец услышал голос грозы, короткий вскрик, рассыпающийся шипением. Что ж… это будет не маленький дождик, что радовало только сильнее. Да, перья придётся поберечь, и не летать, а ходить пешком, но ради долгожданного дождя Рыжик был готов это потерпеть.

На первый «вскрик» внимания никто не обратил. Всё-таки, всё спокойно, а надвигающиеся где-то на горизонте тучи никого не пугали, да и «старожилы» были спокойны. Но вот шипящие шумы и «вскрики» стали громче и отчётливее, всё больше повторяясь. Никогда не сталкивавшиеся с этим грифоны стали озираться, вращая головами и направляя рога во все стороны в попытках уловить направление этих странных шумов. И это оказалась грозовая туча.

На самом деле, это пугало. Никто не знал, что это такое. И этот мир уже показал им, что причины тут могут быть самые сверхъестественные — всё ж таки, массовое превращение и драконы дело не то чтобы знакомое по старой науке. И когда тревожные переговоры сельских грифонов полетели в эфире, иногда перебиваемые всё более отчётливыми шумами — остальные успокоили их, что всё нормально, это просто голос грозы, шум разрядов. И даже Пётр это подтвердил — в общем-то да, молнии посылают шумы в радиодиапазоне, а раз уж они существа чувствительные к нему…

Это всех успокоило. Но раз надвигается дождь, начались хлопоты. Долететь до дому, доделать дела на улице. Многие знали, что его перья от большого количества воды могут промокнуть, не давая летать — а ливень обещал быть отменным. Полетели переговоры — кто-то напрашивался в гости, кто-то спрашивал, сколько могут выдержать перья под дождём. Драконы наоборот поднялись в воздух — они любили седлать порывистые воздушные потоки перед грозой, рядом с грозовым фронтом, но не попадая под грозовую тучу.

Большая туча закрыла солнце. Сразу стало темнее, заставляя щелеобразные зрачки становится круглее. Порывистый ветер стал слишком сильный, и драконы опустились к своим домам, под защиту стен и крыш. Конечно, дверей у их домов не было, как и у многих в селе, по причине массово начавшейся замены, но всё же и сквозняков тоже. Так что, все спрятались в свои искусственные дупла, слушая порывы ветра, что будто хотели выдавить все стёкла — а потом первые капли дождя, через несколько секунд ставшие полноправными ливнем. Некоторые дети высунулись наружу, прямо под него.

Родители вслед за ними — любоваться ручьями и молниями. Как ни странно, когда они подставили под падающую как из ведра воду свои клювы и лапы, оказалось, что дождь был тёплый и приятный, походя скорее на сильный душ, чем на холодные ливни из прошлой жизни. И их крики, приглушаемые таким большим количеством воды, разносились и передавались другим по цепочке. Тёплый ливень! Под ним не жалко и перья вымочить!

Он не прекращался даже когда мокрые и довольные грифоны и драконы залезали обратно в дома, струхивая с себя всю воду, а довольные морды домочадцев, заходящих вместе с ними, зализывали их, приглаживая взъерошенные перья и шерсть. А потом все устраивались поудобнее, прижимаясь в одну кучку, слушая дождь и грозу за окном и включая внутренние печки, не позволяя воде остыть на их телах и стимулируя её испаряться активнее с шерсти и перьев. Кто-то даже продолжил расширять проёмы — ну а что, они под крышей сеней, так что дождь не мочит, а заняться чем-то надо.

На следующий день, когда ливень наконец прекратился, заполнив пруды и хорошо пропитав землю, Резун и его помощники из новеньких снимали мерки того, что получилось, и начали делать новые дверные короба — благо, что и инструменты в его мастерской ещё в первую очередь были переделаны под лапы и теперь ими было легко работать с деревом. И делать не простые, а с простенькими узорами, ибо все вэе любили делать свои дома украшенными и не любили торопиться и поступаться красотой ради быстроты исполнения.

***

Дома, в которые заселялись не только прилетевшие, но и уже жили бывшие жители этого села, разительно преображались. Закончив с дверями, Резун принялся обновлять всем старые наличники. Всё-таки, у него был талант, и если в лесном поселении он занимался в основном вырезанием всяких фигурок, то тут, имея большую мастерскую с множеством инструментов и большое поле для экспериментов, разгулялся на полную.

Смелая, восхищённо пища через рога от запасов старой краски, набранных по всему селу, летала по всем домам, спрашивая, в каких цветах они бы хотели их видеть — хотя бы их часть, например наличники или двери. Свой дом она ярко раскрасила уже сразу, и своей цветовой гаммой он выделялся среди серых срубов. Единственное, что её чувствительный драконий нос не мог вынести этого резкого запаха, заставляя чихать и рефлекторно отпрыгивать от него, так что пришлось красить короткими сеансами с задержками дыхания, благо что дышали они сами по себе медленно, так что задерживать дыхание можно было надолго, успевая закрасить немаленькую площадь, а потом отдышаться подальше и снова красить. Зато как ярко и красиво получалось!

К сожалению, прям яркой краски было маловато. Люди когда покупали в основном несколько распространённых цветов, навроде белого, чёрного, красного или зелёного. Так ещё она и потускнела от времени. Смелая конечно не гнушалась смешивать, но без жёлтого было не так интересно. Если бы она сама не была когда-то человеком, и не знала о понятиях цены и распространённости, то могла бы и подумать, что люди видят меньше цветов, чем вэе. Нет, конечно это правда — всё-таки, люди например не видели красную луну, драконица помнила это по себе, но всё же, цветовое зрение у них довольно хорошее.

Хорошо, что получилось раскрасить везде, где жили вэе. Когда Смелая взлетала, она видела, какое пёстренькое чудо получилось внизу, и её глаза радовались, заставляя делиться радость через рога со всеми ближайшими. Это село стало гнездом для всей стаи, преобразившись под лапками из серых деревянных коробов во что-то более прекрасное — и она собиралась продолжать. Например, поискать естественные красители в степях, найти хорошо ложащуюся на дерево основу для красок, и продолжать раскрашивать и рисовать на полотне села.