Грибная саванна. Книга 3 «Садовник»

Глава 1

Глава 1: Мужской разговор с самим собой

Дом Алекса стоял на окраине Спорогриба, там, где город встречался с полем. Когда-то это поле было серым и мертвым. Теперь оно пестрело грибами всех цветов, какие только мог придумать мир. Красные, золотистые, синие, фиолетовые — кто-то явно перестарался с палитрой. Местные дети называли это место «ковром», потому что по нему можно было ходить босиком, и он пружинил под ногами, как хороший матрас.

Алекс сидел на крыльце и точил нож. Не потому, что нож требовал заточки. Просто в тишине, под равномерный скрежет металла о камень, проще было делать вид, что ты чем-то занят.

— Ты уже час точишь этот нож, — сказал Тихий.

Он появился из ниоткуда, как всегда. Бесшумный, как спора на ветру. Сидел на противоположном конце крыльца, держа в руках кружку с экссудатным чаем, и смотрел на Алекса с выражением, которое у любого другого человека можно было бы назвать скукой. У Тихого это называлось «нормальное лицо».

— Нож должен быть острым, — ответил Алекс, не прекращая движения.

— Ты уже срезал им три глебовых лепешки. Он острее бритвы. Дальше точить — только портить.

— У меня нет других занятий.

— У тебя есть город. У тебя есть совет. У тебя есть дочь, которая с утра до вечера носится по округе и, если верить слухам, уже организовала банду из соседских детей для набега на склады с экссудатом.

— Это не банда. Это инициативная группа.

— Которая грабит склады.

— Которая перераспределяет ресурсы, — поправил Алекс. — Мы ввели демократию. Теперь каждый имеет право голоса. Даже трехлетние.

— Твоя дочь перераспределила три бочки экссудата на полив цветов. Цветы засохли. Склады пусты. Соседи жалуются.

— Соседи всегда жалуются. Это их способ выражать любовь.

Тихий отхлебнул чай. Сделал паузу, достаточную для того, чтобы Алекс успел заскучать по его голосу.

— Тебе надо уйти, — сказал он наконец.

— Куда?

— В лес. На юг. Там, где выросло новое. Земля зовет. Ты чувствуешь.

Алекс отложил нож. Посмотрел на свои руки. Линии, которые когда-то были просто красными, а потом стали черными и золотистыми, теперь переливались всеми цветами, и он не всегда мог сказать, где заканчивается его кожа и начинается мир. Это было красиво. Это было страшно. Это было, черт возьми, раздражающе, когда в три часа ночи просыпаешься оттого, что какой-то гриб на другом конце города решил прорасти новой шляпкой.

— Я чувствую, — признал Алекс. — Но у меня дела.

— Какие дела?

— Ну… — Алекс оглянулся на дом. — Там Надя. Ей нужен отец.

— Ей нужен отец, который не точит один и тот же нож часами, глядя в одну точку. Ей нужен отец, который может рассказать, что там, за горизонтом. Ей нужны истории.

— У нее есть истории. Вера рассказывает.

— Вера рассказывает истории о прошлом. Ты должен рассказать истории о будущем.

— Я не писатель.

— Ты садовник. Садовник должен знать свой сад.

Алекс помолчал. Тихий допил чай и поставил кружку на перила.

— Ты знаешь, что в лесу пропали люди? — спросил Тихий.

— Какие люди?

— Те, кто пошел проверять новые земли. Трое. Из бывших кочевников. Они ушли месяц назад. Не вернулись.

— Почему мне никто не сказал?

— Ты был занят. Точил нож.

— Тихий…

— Я серьезно. Ты сидел здесь три недели, перекладывая камни с места на место. Сначала ты строил стену. Потом ты стену разобрал, потому что она, цитирую, «не вписывалась в ландшафт». Потом ты начал точить нож.

— Ландшафт важен, — буркнул Алекс. — Эстетика. Город должен быть красивым.

— Город в порядке. Ты — нет.

Алекс вздохнул. Длинно, тяжело, как человек, который знает, что собеседник прав, но готов спорить до последнего.

— Ярра убьет меня, — сказал он.

— Ярра сама тебя выгонит, если ты еще день просидишь на этом крыльце.

— Она меня любит.

— Она любит тебя, когда ты не превращаешься в мебель.

Алекс усмехнулся. Тихий умел быть грубым, когда это было нужно. В этом была его прелесть — как у старого ножа, который режет не хуже нового, но знает, где нажать.

— Ладно, — сказал Алекс. — Собираемся.

— Я уже собрался, — сказал Тихий и вытащил из-за спины мешок.

— Ты знал, что я соглашусь.

— Я знал, что ты сойдешь с ума от скуки. Это было вопросом времени.

Ярра нашла их на крыльце через полчаса. Алекс сидел, перебирая содержимое мешка, который Тихий собрал с предусмотрительностью старого солдата: глебовые лепешки, фляга с экссудатом, запасные нити, нож, светящиеся споры для ночлега, а также странный предмет, похожий на вязаную шапку.

— Это что? — спросил Алекс, вытаскивая шапку.

— Для ночлега. В лесу холодно.

— У тебя есть шапка?

— У меня есть шарф. Шапка тебе.

— Я не ношу шапки.

— В лесу примешь.

— Я Красный. Я — тот, кто помнит. Я не буду ходить в шапке.

— Ты будешь ходить в шапке, потому что иначе у тебя будут болеть уши, и ты будешь жаловаться всю дорогу. Я знаю тебя три года. Я знаю, как ты жалуешься.

Алекс уставился на шапку. Она была связана из грубой мицелиальной нити и имела сомнительный зеленоватый оттенок.

— Ты связал это сам? — спросил он.

— Вера научила.

— Тихий, ты тысячелетний бывший сплетенный, один из самых опасных людей в этом мире, и ты вяжешь шапки?

— Всем нужны хобби.

Ярра, стоявшая в дверях, тихо смеялась. Алекс обернулся.

— Ты слышала?

— Я слышала всё, — сказала она. — Шапка тебе к лицу.

— Я еще не надел.

— Представляю.

Алекс сунул шапку обратно в мешок. Решил, что спорить бесполезно. Тихий был упрям, как корень, который пробивает камень. Если он решил, что шапка нужна, шапка поедет.

Надя выбежала из дома, когда они уже затягивали мешки. Ее волосы были растрепаны, на коленках — свежие ссадины, а в руках — огромный, явно не по размеру, нож.

— Я с вами! — объявила она.

— Нет, — сказал Алекс.

— Почему?

— Потому что тебе три года.

— Мне почти четыре!

— Почти не считается.

— Ты всегда говоришь «почти не считается». А когда будет считаться?

— Когда сможешь поднять этот нож.

Надя попыталась поднять нож. Нож не поднялся. Он был тяжелее ее.

— Я возьму другой, — сказала она.

— Другого нет.

— Тогда я возьму твой.

— Мой мне нужен.

— Тогда я пойду без ножа.

— Надя.

— Что?

— Ты не пойдешь.

— Почему?

— Потому что в лесу опасно. Там есть твари, которые едят маленьких девочек.

— Какие твари?

— Большие. Страшные. С зубами.

— У меня есть зубы.

— У них больше.

Надя задумалась. На мгновение Алексу показалось, что он победил.

— Тогда я пойду, когда отрастут зубы, — сказала она. — Большие. Как у тварей.

— Хорошо. Иди, отращивай.

Надя убежала в дом. Ярра покачала головой.

— Ты обещал ей, что привезешь микофауну, — напомнила она.

— Я обещал привезти, если встречу. Я не обещал охотиться.

— Она запомнит.

— Она запоминает всё. Это моя вина.

— Твоя. Ты научил ее помнить.

Алекс вздохнул. Поцеловал Ярру. Она пахла глебой и экссудатом, и этот запах был для него запахом дома.

— Не пропадай, — сказала она.

— Я только в лес. На разведку.

— Ты всегда так говоришь. А потом находишь Первый Корень и возвращаешься с новым цветом.

— На этот раз — только посмотрю.

— Ты так говорил, когда мы шли в первый раз.

— Я был молод и наивен.

— Ты был стерильным инженером, который не умел отличать съедобный гриб от ядовитого. Сейчас ты — тот, кто помнит. Это хуже.

Алекс улыбнулся. Поцеловал ее еще раз.

— Я вернусь.

— Ты всегда возвращаешься.

Она отступила, махнула рукой и ушла в дом, закрыв за собой дверь. Алекс понял, что она не выйдет смотреть, как они уходят. Она ненавидела прощания.

Тихий уже стоял у калитки, мешок за плечами.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — сказал Алекс.

Они вышли за ворота. Город просыпался. Красные, золотистые, синие огни светящихся грибов гасли, уступая место настоящему свету — тому самому, который теперь был не серым, а желтоватым, почти солнечным.

Алекс оглянулся. Дом стоял на холме, окруженный садом, который посадила Ярра. Из трубы шел дым. Надя высунулась из окна и помахала рукой. Он помахал в ответ.

— Идем, — сказал Тихий.

— Идем.

Они повернулись и пошли на юг, туда, где земля чернела, а на горизонте поднималась темная стена леса.

Первые два дня были скучными. Алекс успел забыть, что дорога — это не только романтика приключений, но и грязь, комары (или их местные аналоги — споровые мошки, которые жужжали над ухом с упорством пьяного соседа), и необходимость раз в час останавливаться, чтобы вытряхнуть из ботинок черную землю, которая норовила залезть во все щели.

— Ненавижу топи, — сказал он, вытряхивая очередную порцию.

— Топи закончились, — сказал Тихий. — Мы уже в лесу.

— Это не лес. Это болото с деревьями.

— Это лес. Который ты посадил.

— Я посадил семя. Лес вырос сам.

— Ты так говоришь о каждом своем ребенке.

Алекс уставился на него. Тихий шел впереди, его босые ноги ступали по мицелию бесшумно, а мешок за плечами не мешал ему выглядеть так, будто он гуляет по парку.

— Тихий, у меня один ребенок.

— Лес — тоже твой ребенок. Ты его вырастил из крови.

— Я не вырастил. Я его… ну, поспособствовал.

— Ты поспособствовал. И теперь он вырос. И в нем живут странные вещи.

— Какие вещи?

— Скоро увидишь.

Лес действительно был странным. Деревья здесь не были похожи на деревья в привычном смысле. Это были грибы. Гигантские, высотой в сотню метров, с ножками толщиной в дом и шляпками, которые переплетались наверху, образуя плотный полог, почти не пропускающий свет. Но свет был не нужен — сами грибы светились. Их шляпки излучали мягкое, зеленоватое свечение, которое делало лес похожим на подводный мир.

— Красиво, — сказал Алекс, задрав голову.

— Опасно, — сказал Тихий. — Споры падают с них постоянно. Если вдохнуть слишком много, можно прорасти.

— Я уже пророс. Давно.

— Я говорю не о тебе.

Алекс посмотрел на свои руки. Линии пульсировали, и он чувствовал каждую спору, падающую сверху. Они были безвредны для него — его тело давно научилось их перерабатывать. Но для обычного человека… да, опасно.

— Нам нужны фильтры, — сказал он.

— У меня есть, — Тихий вытащил из мешка две маски из тонкой мицелиальной ткани. — Вера сделала.

— Вера делает всё?

— Вера делает всё, что не делаю я.

— А что делаешь ты?

— Храню тишину. И вяжу шапки.

Алекс надел маску. Она плотно облегала лицо, пропуская воздух, но задерживая споры. Пахло от нее глебой и почему-то мятой.

— Здесь пахнет мятой, — сказал он.

— Вера добавила. Говорит, для бодрости.

— Она знает, что в лесу нет мяты?

— Она знает, что в лесу есть споры, от которых можно прорасти. Мята помогает не думать об этом.

Алекс хмыкнул. Тихий надел свою маску — простую, серую, без украшений. В ней он выглядел еще больше похожим на древнего воина, чем обычно.

— Идем, — сказал Тихий. — Через час будем у первой стоянки пропавших.

Они нашли ее на краю небольшой поляны. Здесь грибы росли реже, и сквозь полог пробивался свет — желтоватый, почти солнечный. На поляне стояли остатки костра, несколько пустых фляг и сломанная палатка, наскоро сшитая из мицелиальных нитей.

Алекс опустился на корточки, осмотрел кострище. Зола была холодной. Очень холодной. Дней десять, не меньше.

— Они ушли отсюда давно, — сказал он.

— Или их унесли, — сказал Тихий.

— Унесли? Кто?

— Там, — Тихий кивнул в сторону леса.

Алекс поднял голову. Из-за стволов на него смотрели глаза. Много глаз. Желтых, вертикальных, с узкими зрачками.

— Что это? — спросил он.

— Микофауна, — сказал Тихий. — Только другая. Та, что выросла в лесу.

Существа вышли на поляну. Их было четверо. Они напоминали крупных собак, но без шерсти — их тела были покрыты тонкой, переливающейся чешуей, которая светилась в полумраке. У них было шесть лап, длинные хвосты и пасти, полные острых зубов. Но главное — на их спинах росли грибы. Маленькие, красные, с белыми прожилками.

— Они… симбионты? — спросил Алекс.

— Похоже на то.

— Они опасны?

— Не знаю. Спроси у них.

Алекс медленно встал. Существа замерли, их глаза следили за каждым его движением.

— Мы не хотим вам вреда, — сказал он. Голос звучал глухо через маску.

Одно из существ шагнуло вперед. Оно было крупнее остальных, с более яркими грибами на спине. Оно обошло Алекса по кругу, принюхиваясь, и остановилось прямо перед ним.

— Ты пахнешь лесом, — сказало существо.

Алекс замер. Он точно не ожидал, что микофауна начнет с ним разговаривать.

— Ты… говоришь? — спросил он.

— Ты пахнешь лесом, — повторило существо. Голос был низким, вибрирующим, но в нем были слова. Настоящие слова. — Ты пахнешь корнем.

— Я — Красный, — сказал Алекс. — Я посадил этот лес.

Существо склонило голову. Его желтые глаза сузились.

— Ты посадил. Мы выросли. Мы ждали тебя.

— Ждали? Зачем?

— Чтобы показать. Чтобы ты увидел. Чтобы ты понял.

— Что понял?

— Что лес не нуждается в тебе. Что он вырос. Что он может сам.

Существо развернулось и скрылось в чаще. Остальные последовали за ним, бесшумно, как тени.

Алекс остался стоять на поляне, глядя им вслед.

— Они говорили, — сказал Тихий. В его голосе не было удивления. Только констатация.

— Да.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но они сказали, что лес не нуждается во мне. Это… облегчение. И оскорбление одновременно.

Тихий хмыкнул.

— Как отец, чья дочь сказала, что сама завяжет шнурки.

— Примерно, — сказал Алекс. — Пойдем. Нужно найти этих троих. Живыми или…

— Или.

Они собрали вещи и пошли дальше, в глубь леса, где свет становился слабее, а тишина — плотнее.

К вечеру они нашли ручей. Вода здесь была чистой, прозрачной, с легким металлическим привкусом — экссудат, но слабый, почти безвредный. Алекс напился, умылся, сел на берег, глядя на поток, который светился в темноте миллиардами маленьких искр.

— Споры, — сказал Тихий. — Они живут в воде. Питаются экссудатом. Светятся, когда сыты.

— Откуда ты знаешь?

— Вера рассказывала. Она много чего знает о лесе.

— Вера не была в лесу.

— Вера была везде. Она стерильная. Она не боялась ходить туда, куда боялись идти проросшие.

Алекс кивнул. Вера была удивительной женщиной. Сто лет жизни в сером мире, и она не сломалась. Она ждала.

— Ты веришь, что они живы? — спросил Алекс. — Те трое?

— Верю, — сказал Тихий. — Лес не убивает. Лес забирает.

— Это одно и то же.

— Нет. Убить — значит стереть память. Забрать — значит сделать частью себя. Они стали частью леса. Как те твари, что говорили с тобой.

— Ты думаешь, они превратились в микофауну?

— Я думаю, они стали чем-то новым. Как лес. Как ты. Как все мы.

Алекс помолчал. Светящиеся споры в воде кружились, складываясь в узоры, которые он не мог разобрать.

— Завтра пойдем дальше, — сказал он. — К сердцу леса.

— Там, где было Черное Озеро.

— Там, где был Первый Корень.

— Ты готов?

— Я готов спросить. Не знаю, готов ли услышать ответ.

Тихий устроился на ночлег, завернувшись в плащ. Алекс сидел у костра, глядя на огонь, который здесь, в лесу, горел ровно, без копоти — споры боялись жара и не летели к пламени. Где-то в глубине леса завыли. Не страшно. Скорее тоскливо. Как будто кто-то звал.

— Иди спать, — сказал Тихий. — Завтра будет трудный день.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда.

Алекс лег на спину, глядя в полог из шляпок, которые светились, как звезды. Он думал о доме. О Ярре. О Наде, которая, наверное, уже устроила переворот в детском саду и требовала мясо. О лесе, который вырос из его крови и теперь говорил с ним на языке, которого он не до конца понимал. Он закрыл глаза. Споры кружились над ним, и он чувствовал, как они падают на лицо, на руки, на всё тело. Легкие, как снег. Теплые, как дыхание.

— Я здесь, — прошептал он. — Я слушаю.

Лес не ответил. Но в тишине было что-то, что заставило его улыбнуться.

Глава 2

Глава 2: Лесные твари и другие неприятности

---

Алекс проснулся оттого, что кто-то лизал его лицо.

— А? — сказал он очень умно и попытался отмахнуться.

Язык был шершавым, как наждачная бумага, и теплым, как только что испеченная глебовая лепешка. Он прошелся от подбородка до лба, оставив за собой мокрую дорожку, и снова вернулся к подбородку.

— Тихий, — сказал Алекс, не открывая глаз. — Здесь что-то меня лижет.

— Я вижу, — спокойно ответил голос откуда-то сверху.

— Это опасно?

— Пока нет. Но если ты не встанешь, она, возможно, решит, что ты еда.

— Она?

Алекс открыл глаза.

Над ним стояло существо. Оно было похоже на огромную собаку, если бы собаки были размером с пони и покрыты чешуей, переливающейся всеми цветами радуги. На спине у него росли три маленьких гриба — красных, с белыми прожилками, которые пульсировали в такт его дыханию. Глаза были желтыми, вертикальными, с узкими зрачками, и смотрели они на Алекса с выражением, которое можно было назвать либо любопытством, либо голодом.

— Это та самая, которая вчера говорила, — сказал Тихий. Он сидел на камне, чистил гриб и наблюдал за происходящим с видом человека, который смотрит утреннее шоу.

— Она выглядит меньше, — сказал Алекс.

— Они все выглядят меньше, когда ты лежишь, а они над тобой.

— Умно.

— Я стараюсь.

Существо наклонило голову. Из его пасти высунулся длинный, раздвоенный язык и снова лизнул Алекса в щеку.

— Эй! — Алекс сел, отпихивая морду. — Хватит. Я не завтрак.

— Ты пахнешь лесом, — сказало существо. Голос был низким, вибрирующим, и, как ни странно, в нем слышалась обида. — Ты пахнешь корнем. Ты не еда.

— Тогда зачем ты меня лижешь?

— Ты пахнешь странно. Я проверяю.

— Проверяй носом. Не языком.

Существо фыркнуло. От этого звука с грибов на спине посыпались споры, и Алекс чихнул.

— Будь здоров, — сказал Тихий.

— Спасибо, — сказал Алекс. — Тихий, почему ты сидишь и смотришь?

— Я смотрю, как ты общаешься с местной фауной. Это познавательно.

— Помог бы.

— Ты сам сказал, что лес — твой ребенок. Вот и общайся со своим ребенком.

Существо уселось на задние лапы, поджав передние. Шесть лап — это много, особенно когда существо пытается найти удобную позу. Оно перебирало ими несколько секунд, пока не приняло позу, отдаленно напоминающую сидячую.

— Ты пришел искать пропавших, — сказало оно. Не спросило. Утвердило.

— Да, — сказал Алекс. — Они здесь?

— Здесь. Лес взял их.

— Взял? В смысле — убил?

Существо фыркнуло снова. На этот раз Алекс успел отвернуться.

— Лес не убивает. Лес забирает. Они теперь часть леса. Как я. Как грибы. Как споры.

— Они живы?

— Они есть.

Алекс переглянулся с Тихим. Тот пожал плечами.

— Это как в той истории, — сказал Тихий. — Помнишь? Про охотника, который ушел в лес и вернулся деревом.

— Это была страшилка для детей, — сказал Алекс.

— А теперь это быль.

— Отлично. Просто замечательно.

Алекс встал, отряхнулся. Чешуйчатая тварь сидела и смотрела на него с тем же выражением — смесь любопытства и голода. Алекс решил не выяснять, какое из них перевесит.

— Проведи нас к ним, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы увидеть.

— Увидишь и уйдешь?

— Увижу и решу.

Существо поднялось. Шесть лап, каждая с пятью когтями, уперлись в землю. Оно повернулось и, не оглядываясь, двинулось в чащу.

— Похоже, оно ждет, что мы пойдем, — сказал Тихий.

— Похоже, — сказал Алекс.

Они пошли.

Чем глубже они уходили, тем страннее становился лес. Грибы здесь были не просто большими — они были *разумными*. По крайней мере, так казалось Алексу. Их шляпки поворачивались вслед за ним, как подсолнухи к солнцу. Их ножки пульсировали, и он чувствовал этот пульс в своих линиях, в крови, в самом сердце.

— Они следят за нами, — сказал он.

— Они следят за тобой, — поправил Тихий. — Ты для них чужой. И свой одновременно.

— Это как-то противоречит само себе.

— Это лес. Здесь всё противоречит само себе.

Тропа, по которой вело их существо, была едва заметна. Она вилась между стволами, перепрыгивала через корни, ныряла в овраги, где воздух был влажным и тяжелым, и снова поднималась наверх, к редким пятнам света.

— Сколько мы уже идем? — спросил Алекс, когда они в третий раз перешли через ручей, который, казалось, тек в гору.

— Четыре часа, — сказал Тихий.

— Мне кажется, мы ходим кругами.

— Мы ходим кругами, — подтвердил Тихий. — Но это не случайно. Лес показывает нам себя.

— И что он показывает?

— Что он большой. Что он живой. Что он не хочет, чтобы его торопили.

Существо впереди остановилось. Обернулось. Его желтые глаза сверкнули в полумраке.

— Здесь, — сказало оно.

Они вышли на поляну.

Это была не поляна в привычном смысле. Скорее — *комната*. Стенами служили стволы гигантских грибов, сросшихся в плотную стену. Полом — мягкий, пружинящий мицелий, покрытый мхом, который светился слабым голубоватым светом. Потолком — переплетенные шляпки, которые пропускали ровно столько света, чтобы не было темно, но и не было светло. А в центре этой комнаты стояли трое.

Они были людьми. Или когда-то были. Их кожа стала серой — не той мертвой серостью Узла, а другой, живой, как кора старого дерева. На их головах, вместо волос, росли тонкие нити мицелия, которые шевелились на ветру, которого здесь не было. Их глаза были закрыты, но Алекс знал — они видят.

— Они спят? — спросил он.

— Они ждут, — сказало существо.

— Чего?

— Тебя.

Алекс шагнул вперед. Один из троих — мужчина, высокий, с широкими плечами — открыл глаза. Они были золотистыми, как споры, и в них не было страха. Только спокойствие.

— Красный, — сказал он. Голос был ровным, как у человека, который давно не нуждается в словах. — Ты пришел.

— Я пришел, — сказал Алекс. — За вами.

— Зачем?

— Чтобы вернуть домой.

Мужчина улыбнулся. Улыбка была медленной, как рост гриба.

— Мы дома, — сказал он. — Лес — наш дом. Мы стали частью его. Как ты. Как все.

— Я не стал частью леса, — сказал Алекс. — Я — садовник. Я ухаживаю за ним. Но я не растворяюсь в нем.

— А в чем разница?

— В выборе.

Мужчина посмотрел на свои руки. Кора на них потрескалась, и из трещин пробивались красные нити.

— Мы выбрали, — сказал он. — Мы пришли в лес. Мы хотели понять его. Он принял нас. Мы стали больше.

— Вы перестали быть собой.

— Мы стали собой. Настоящими. Те, кем были всегда. Просто не знали.

Алекс смотрел на него. На его лицо, которое еще сохраняло человеческие черты. На глаза, которые светились чужим светом. На руки, которые уже не могли держать нож, но могли держать спору.

— Вы не вернетесь? — спросил он.

— Не сейчас. Может быть, никогда. Или завтра. Лес решает.

— Лес не решает. Вы решаете.

Мужчина покачал головой. Нити мицелия на его голове колыхнулись.

— Ты еще не понял, — сказал он. — Лес — это мы. Мы — это лес. Нет разделения. Нет выбора. Есть только то, что есть.

— Звучит как Узел, — сказал Алекс.

— Узел забирал. Лес дает.

— Что он дает?

— Покой. Понимание. Жизнь, которая не требует доказательств.

Алекс замолчал. Тихий стоял за его спиной, молчал, смотрел.

— Если вы не вернетесь, — сказал Алекс, — ваши семьи будут ждать. Они будут надеяться. Они будут страдать.

Мужчина посмотрел на него. В его золотистых глазах мелькнуло что-то — может быть, грусть, может быть, понимание.

— Передай им, — сказал он, — что мы живы. Что мы счастливы. Что мы нашли то, что искали.

— А если они придут за вами?

— Лес примет их. Как принял нас.

Алекс стоял, глядя на троих, которые когда-то были людьми, а теперь становились чем-то другим. Он чувствовал в своих линиях их пульс — ровный, спокойный, нечеловеческий.

— Пойдем, — сказал Тихий. — Здесь мы ничего не изменим.

Алекс хотел возразить. Но не мог. Тихий был прав. Здесь, в этом лесу, его сила не работала. Он не мог приказать. Не мог попросить. Он мог только принять.

Он повернулся и пошел к выходу. Существо — чешуйчатая тварь — ждало его на границе поляны.

— Ты вернешься? — спросило оно.

— Не знаю, — сказал Алекс.

— Лес будет ждать.

— Лес умеет ждать.

Существо фыркнуло, развернулось и исчезло в чаще.

Они шли молча. Алекс думал о том, что увидел. Трое людей, которые выбрали лес. Которые стали его частью. Которые не хотели возвращаться. Было ли это счастьем? Или смертью, которая притворяется жизнью?

— Ты злишься, — сказал Тихий.

— Я не злюсь. Я пытаюсь понять.

— Что именно?

— Где граница. Где заканчивается свобода и начинается растворение. Где заканчивается жизнь и начинается существование.

— Ты думаешь, они умерли?

— Я думаю, они перестали быть собой.

— А может, они стали собой впервые? Может, они всю жизнь были не теми, кем хотели, а теперь нашли место, где можно быть настоящим?

— Ты веришь в это?

— Я верю, что каждый выбирает сам. Это ты научил меня.

Алекс усмехнулся. Горько.

— Я научил тебя выбирать. Я не научил тебя принимать чужой выбор.

— Этому нельзя научить. Это приходит само.

Они вышли к границе леса к вечеру. Солнце — желтое, теплое — садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Алекс остановился, оглянулся. Лес стоял за его спиной. Темный, огромный, живой. Он дышал. Он ждал.

— Ты вернешься? — спросил Тихий.

— Да, — сказал Алекс. — Не сейчас. Но вернусь.

— Зачем?

— Чтобы понять. Чтобы научиться. Чтобы быть садовником, а не пастухом.

Тихий кивнул.

— Пойдем, — сказал он. — Домой.

Они повернулись и пошли на север, туда, где вдали мерцали огни Спорогриба.

Они вернулись через два дня. Надя встретила их у ворот. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на отца с выражением, которое могло означать только одно: она ждала, и она зла.

— Ты не привез микофауну, — сказала она.

— Привез, — сказал Алекс и вытащил из мешка маленький красный гриб, который рос у него в кармане всю дорогу. — Вот. Микофауна.

— Это гриб, — сказала Надя.

— Это особенный гриб. Он вырос на спине у той микофауны, что говорила со мной.

— Микофауны не говорят.

— Эта говорила.

— Ты врешь.

— Я никогда не вру.

— Ты врешь, когда говоришь, что яйца полезны, хотя я их ненавижу.

— Яйца полезны. Это не вранье, это факт.

— Я не ем яйца.

— Ты будешь их есть, потому что они полезны.

— Тогда я не буду есть этот гриб, даже если он полезный.

— Он не полезный. Он просто красивый.

Надя взяла гриб. Посмотрела на него. Он светился в ее ладони слабым красным светом.

— Красивый, — признала она.

— Вот. А микофауну я поймаю в следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда я прощаю тебя.

Она убежала в дом, держа гриб перед собой, как факел.

Ярра стояла в дверях. Ее лицо было спокойным, но в глазах — вопрос.

— Как все прошло? — спросила она.

— Странно, — сказал Алекс. — Лес вырос. Он живет своей жизнью. Люди, которые ушли туда, не хотят возвращаться. Они говорят, что нашли себя.

— А ты?

— Я нашел то, что искал.

— И что это?

— Ответ. На вопрос, который я не задавал.

Она подошла, обняла.

— Ты пахнешь лесом, — сказала она.

— Всегда буду пахнуть.

— Это хорошо. Это значит, что ты свой.

Они вошли в дом. Тихий остался на крыльце, глядя на закат. Где-то в городе пели. Где-то дети гоняли микофауну, которая прибилась к городским окраинам и теперь таскала у них еду. Где-то Вера рассказывала истории о лесе, который растет на юге. Алекс сидел на кухне, пил экссудатный чай и думал. О лесе. О людях, которые стали деревьями. О выборе, который делает нас теми, кто мы есть.

— Папа, — сказала Надя, заглядывая в дверь.

— Да?

— А ты станешь деревом?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нравится быть человеком.

— А если тебе надоест?

— Тогда я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Улыбка была кривой, асимметричной — как у Ярры.

— Хорошо, — сказала она и убежала.

Алекс остался на кухне, глядя в окно. На улице зажигались первые светящиеся грибы. Город готовился ко сну. Лес на юге дышал, пульсировал, рос.

— Ты станешь деревом? — спросила Ярра, садясь рядом.

— Нет, — сказал Алекс.

— Врешь.

— Может быть, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас я нужен здесь.

Она взяла его за руку. Линии на их коже пульсировали в такт их сердцам. Не в унисон. В ладу.

— Это главное, — сказала она.

— Что?

— Что ты здесь.

Он поцеловал ее. За окном мерцали огни. Лес ждал. Но это будет завтра. Или через год. Или никогда. Сейчас он был дома.

Глава 3

Глава 3: Охота на грибных пауков

Прошла неделя. Алекс успел забыть о лесе, о пропавших, о говорящей микофауне. Он занимался важными делами: чинил крышу, ругался с соседями из-за того, что их грибные заросли лезли на его участок, и дважды пытался научить Надю не швыряться глебовыми лепешками. Безуспешно.

— Она в тебя, — сказала Ярра, наблюдая, как дочь запускает очередной снаряд в кота, который, кстати, тоже был грибным. Местные коты давно мутировали, обзавелись светящимися усами и наглостью, достойной дементоров.

— Я никогда не швырялся едой, — возразил Алекс.

— Ты швырялся ножами. Ярра помнила. — Когда мы только встретились, ты метал ножи в сплетенных.

— Это была оборона. А она просто хулиганит.

— В кого же она такая?

— В тебя, — сказал Алекс и тут же пожалел, потому что Ярра посмотрела на него так, что он вспомнил, почему боялся ее в первую неделю знакомства.

Он хотел извиниться, но в дверь постучали. Стук был настойчивым, громким, и явно не от вежливого гостя.

Алекс открыл. На пороге стоял Эйнар. Его лицо было бледнее обычного, а на лбу пульсировала синяя жилка — признак сильного беспокойства.

— Красный, — сказал он. — У нас проблема.

— Какая? Опять кто-то упал в яму с экссудатом?

— Хуже. С севера пришли вести. На поселения нападают.

Алекс нахмурился. Север был спокойным регионом — там, за Споровыми морями, были только поля и несколько маленьких деревушек, где жили те, кто хотел тишины и покоя.

— Кто нападает?

— Не знаем. Никто не выжил, чтобы рассказать.

— То есть как — не выжил?

— Деревня Золотых Шляп. Двадцать три человека. Их нашли сегодня утром. Все мертвы. Или… не совсем мертвы.

Алекс ждал. Эйнар колебался.

— Их тела… проросли. Не так, как проросшие Узла. По-другому. Из них росли грибы. Черные. С шипами.

— Черные грибы?

— Мы никогда таких не видели. И они… двигались.

— Грибы двигались?

— Тела двигались, — сказал Эйнар. — Когда наши подошли, они встали. Как будто что-то внутри заставило их подняться. Наши успели отступить. Потери есть.

Алекс переглянулся с Яррой. Она стояла в дверях, ее лицо было спокойным, но он знал — внутри всё кипит.

— Сколько их? — спросил он.

— Тех, кто напал? Не знаем. Но следы ведут в лес. На юг.

— В мой лес?

— В лес, который ты посадил.

Алекс закрыл глаза. Линии на его теле пульсировали тревожно. Он чувствовал лес — он всегда его чувствовал, но сейчас это чувство было другим. Не спокойным. Не радостным. Там, в глубине, что-то шевелилось. Что-то черное. И оно было голодным.

— Собирай отряд, — сказал он. — Пойдем разбираться.

Через час у ворот собралось двенадцать человек. Алекс осмотрел их: бывшие сплетенные, кочевники, пара стерильных с ружьями, стрелявшими споровыми зарядами. Тихий стоял в стороне, как всегда, молчаливый и невозмутимый. У него за плечами был мешок, и Алекс знал, что там — шапка. Опять.

— Мы идем не на прогулку, — сказал Алекс. — Там твари, которые убили двадцать три человека. Они могут убить и нас. Поэтому слушаемся команд. Не геройствуем. Не отстаем.

— А если мы встретим тех, кто напал? — спросил один из бывших сплетенных, здоровенный мужик по имени Кор. Он был одним из первых, кто принял Кровь Земли, и теперь выглядел как ходячий грибной куст — из его плеч росли золотистые нити, которые он гордо называл «украшением».

— Тогда стреляем, — сказал Алекс. — Или режем. Или, если повезет, уговариваем.

— Ты думаешь, их можно уговорить?

— Не знаю. Но попробовать стоит. Я не хочу убивать то, что можно спасти.

Кор хмыкнул, но спорить не стал. Он помнил, что Алекс — Красный, и что спорить с ним себе дороже.

— Только сначала надень это, — сказал Тихий и протянул шапку.

— Тихий, я серьезно.

— Я тоже. В лесу холодно. И споры падают. А у тебя лысина.

— У меня не лысина. У меня волосы.

— У тебя три волосинки, которые торчат в разные стороны. Это не волосы. Это антенны.

Несколько человек хмыкнули. Алекс зло схватил шапку, натянул на голову и понял, что она сидит идеально.

— Я запомню, — сказал он Тихиму.

— Я знаю.

Ярра подошла попрощаться. Она не плакала, не просила остаться. Просто поцеловала и сказала:

— Вернись.

— Всегда возвращаюсь.

— И привези дочери микофауну. Настоящую. А то она уже третий день ходит с тем грибом, который ты принес, и разговаривает с ним.

— Гриб говорит с ней?

— Гриб молчит. Она говорит за него.

— Это тревожный симптом.

— Это она в тебя, — сказала Ярра и ушла в дом, не дав ему ответить.

Алекс повернулся к отряду.

— В лес, — сказал он. — И держитесь ближе. Там, где черное, там и опасность.

Они двинулись на юг.

Лес встретил их тишиной. Не той спокойной тишиной, что была в прошлый раз. Другой. Напряженной. Как перед бурей. Алекс чувствовал это каждой линией на своем теле. Мицелий под ногами был натянут, как струна. Грибы, которые светились раньше, теперь тускнели, сворачивали шляпки, прятались.

— Здесь не так, как в прошлый раз, — сказал Тихий.

— Да, — сказал Алекс. — Здесь что-то изменилось.

— Может, это из-за тех тварей?

— Может. Или из-за того, что они принесли.

Они шли осторожно. Отряд держался плотно, оружие наготове. Стерильные с ружьями шли по краям, бывшие сплетенные — в центре. Алекс — впереди, с Тихим. Через час они нашли первые следы.

Земля была взрыта, мицелий разорван. Стволы грибов были сломаны, и из них сочилась черная, маслянистая жидкость. Запах был резким, металлическим, въедающимся в легкие.

— Это они, — сказал Тихий.

— Откуда знаешь?

— Пахнут, как те, из деревни.

Алекс опустился на корточки, коснулся черной жидкости. Линии на его руке дернулись, как от удара током. Он увидел. Мельком. Существа. Много. Они двигались быстро, на шести лапах, их тела были покрыты черной корой, а из спин росли грибы — те самые, черные, с шипами. Глаза — желтые, вертикальные, бешеные.

Они не были похожи на ту микофауну, что говорила с ним. Эти были другими. Злыми. Голодными. И их вел кто-то.

— Есть что-то, что управляет ими, — сказал Алекс.

— Что?

— Не знаю. Но мы это узнаем.

Он встал. Отряд смотрел на него. В глазах — вопрос.

— Идем по следу, — сказал он. — Быстро. И тихо. Они могут быть близко.

Они нашли их через час. Поляна была завалена телами. Не людей — микофауны. Те самые черные твари, которых Алекс видел в видении, лежали десятками. Их тела были разорваны, словно кто-то с ними дрался. И выиграл.

— Что здесь произошло? — спросил Кор.

— Они сражались друг с другом, — сказал Тихий. — Или с кем-то.

— Или с чем-то, — поправил Алекс.

Из-за стволов вышли те, кого они искали.

Их было пятеро. Они были похожи на тех черных тварей, но больше. И на их спинах росли не грибы, а *глаза*. Много глаз. Желтых, вертикальных, с узкими зрачками. Они смотрели на отряд, и в их взгляде было что-то, что заставило бывалого Кора побледнеть.

— Это не микофауна, — сказал Тихий.

— А что? — спросил Алекс.

— Не знаю. Но это не то, что мы знаем.

Существа зарычали. Звук был низким, вибрирующим, и от него у Алекса заныли зубы.

— Всем стоять, — сказал он. — Я попробую…

Он не успел. Первая тварь прыгнула.

Кор выстрелил первым. Споровый заряд ударил тварь в грудь, разорвал черную кору, обнажив красную плоть. Тварь взвизгнула, но не остановилась. Она рухнула на Кора, сбив его с ног.

— Кор! — крикнул Алекс.

Он рванул вперед, линии на его теле вспыхнули. Из земли вырвались красные нити, оплели тварь, сжали. Она забилась, зашипела, но нити держали.

Тихий оказался рядом. Его нож вошел твари в глаз, и она обмякла.

— Жив? — спросил Тихий.

— Жив, — прохрипел Кор, выбираясь из-под туши. — Но обидно. Я в нее попал.

— Попал, но не убил, — сказал Тихий. — В следующий раз стреляй дважды.

Остальные твари не ждали. Они бросились на отряд. Две — на стерильных с ружьями, еще две — на бывших сплетенных.

Алекс рванул к стерильным. Красные нити вырвались из его рук, оплели одну тварь, но вторая прорвалась. Она сбила с ног здоровенного мужика по имени Бор, который когда-то был кочевником, и вцепилась ему в плечо.

— Ах ты, гадина! — заорал Бор и всадил нож в тварь. Раз. Два. Три. Тварь взвизгнула, отпустила его и попятилась.

Алекс добил ее нитями. Красные линии сжались, разорвали черную кору, и тварь рухнула.

Тихий тем временем разобрался с двумя другими. Он двигался быстро, бесшумно, и его нож работал как продолжение руки. Две твари упали, даже не успев взвизгнуть.

Бой закончился. Отряд стоял, тяжело дыша. Бор держался за плечо, из раны сочилась кровь, но он улыбался.

— Я убил ее, — сказал он. — Видели?

— Видели, — сказал Алекс. — Молодец. Теперь зажимай рану и не геройствуй.

— А я и не геройствую. Я просто воюю.

Тихий подошел к телу одной из тварей, осмотрел ее.

— Они не просто злые, — сказал он. — Они заражены.

— Чем?

— Тем же, чем были те люди в деревне. Черные споры. Они прорастают изнутри, меняют поведение. Делают их агрессивными.

— Кто-то их заразил, — сказал Алекс. — Кто-то, кто может управлять спорами.

— Или что-то.

Алекс посмотрел вглубь леса. Там, где черные стволы смыкались, образуя туннель, что-то двигалось. Много. И быстро.

— Уходим, — сказал он. — Быстро.

— Но мы же не нашли источник, — возразил Кор.

— Найдем позже. Сейчас — уходим.

Они побежали. За ними, из леса, донесся вой. Много голосов. Много.

Они бежали часа два. Лес мелькал мимо, грибы смыкались за спиной, и Алекс чувствовал, как твари приближаются. Их было много. Десятки. Может быть, сотни.

— Они догонят! — крикнул кто-то.

— Не догонят, — сказал Алекс.

Он остановился. Повернулся к лесу. Красные линии на его теле вспыхнули, и он *попросил*. Не приказал. Попросил.

Лес ответил. Из-под земли вырвались сотни нитей — красных, золотистых, черных. Они сплелись в стену, высокую, плотную, непроницаемую. Твари налетели на нее, завязли, забились. Нити держали.

— Бегите, — сказал Алекс. — Я догоню.

— Я остаюсь, — сказал Тихий.

— Я сказал — бегите!

— А я сказал — остаюсь.

Алекс хотел возразить, но увидел в глазах Тихого то, что видел только раз — в Кладбище, когда они сражались вместе. Решимость.

— Тогда держись, — сказал он.

Вместе они отступали. Стена из нитей держалась, но твари рвали ее, прорывались. Алекс создавал новые, Тихий прикрывал. К отряду они присоединились на границе леса.

— Все живы? — спросил Алекс.

— Все, — сказал Кор. — Но Бор истекает кровью. Нужно перевязать.

— Перевяжем в городе.

Они вышли из леса. Солнце — желтое, теплое — светило над равниной. Лес остался позади. Вой затих.

— Они не выходят из леса, — сказал Тихий.

— Пока, — сказал Алекс. — Но мы должны вернуться. И найти источник.

— Ты знаешь, где он?

— Знаю. Там, где черное. В сердце леса.

— Тогда отдохнем и вернемся.

— С большим отрядом.

— С большим.

Алекс посмотрел на лес. Он стоял, темный, огромный, живой. И в его глубине, там, где черные споры пульсировали в такт чужому сердцу, что-то ждало.

— Я вернусь, — сказал Алекс. — И тогда мы поговорим.

Лес не ответил. Но Алекс знал — его слышали.

В городе их встретили как героев. Алекс не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя уставшим отцом, у которого руки в крови, голова гудит, а дочь, наверное, снова требует мяса. Ярра перевязывала Бора. Надя сидела рядом и смотрела на рану с профессиональным интересом.

— А больно? — спросила она.

— Больно, — признался Бор.

— А когда заживет?

— Через неделю.

— А если не заживет?

— Тогда будет еще больнее.

Надя задумалась.

— А если я дую, то заживает быстрее, — сказала она и дунула на рану. Бор зашипел, но улыбнулся.

— Спасибо, маленькая.

— Пожалуйста.

Алекс смотрел на это и думал о том, что в лесу остались те, кто не сможет вылечиться. Те, кто стал черным. Те, кого, возможно, можно спасти.

— Ты вернешься, — сказала Ярра, подходя к нему.

— Да.

— Я знаю.

— Ты не против?

— Я против того, чтобы ты умирал. А возвращаться — это твоя работа.

— Моя работа — быть садовником, — сказал Алекс. — Садовник должен знать свой сад. Даже темные его части.

— Тогда возвращайся. Но сначала поешь. И выспись. И не забудь шапку.

— Опять шапка.

— В лесу холодно.

Алекс вздохнул. Пошел в дом. Надя догнала его у порога.

— Папа, — сказала она.

— Да?

— Ты привезешь мне микофауну? Настоящую?

— Привезу.

— А она будет черной?

— Нет. Она будет красной. Как ты.

— Я не красная. Я розовая.

— Ты моя розовая микофауна, — сказал Алекс, подхватил ее на руки и понес в дом.

Лес ждал. Но это будет завтра.

Глава 4

Глава 4: Ягодка и другие звери

Алекс проснулся от того, что кто-то прыгнул ему на живот.

— Вставай! — заорала Надя ему прямо в ухо. — Там звери!

— Какие звери? — простонал Алекс, пытаясь понять, где он и почему дышать так трудно.

— Звери! Большие! Страшные! Они пришли!

— Откуда?

— Из леса! Я сама видела! Они хотят украсть мою микофауну!

Алекс открыл один глаз. Надя сидела на нем верхом, ее волосы торчали в разные стороны, коленки были в чем-то липком (надежда, что это экссудат, таяла с каждой секундой), а в руках она сжимала тот самый красный гриб, который он принес из леса. Гриб, кстати, заметно вырос и теперь имел наглый, почти интеллигентный вид.

— Ягодка, — сказал Алекс (он звал ее так, когда был добрым; когда был злым, она становилась Надей, но сейчас он был слишком сонным, чтобы злиться), — какая микофауна?

— Моя! — Надя ткнула грибом ему в нос. — Они хотят ее украсть! Я видела! Они стояли у ворот!

— Кто стоял?

— Звери! Большие! С зубами! Я сказала им, чтобы уходили, а они не уходили! Тогда я кинула в них лепешку!

— Ты кинула в них лепешку?

— Да. А они съели. И сказали, что хотят еще.

— Кто сказал? Звери?

— Нет, тетя Вера. Она пришла с ними. Говорит, что это не звери, а люди. Но я знаю — они звери. Потому что у них глаза светятся.

Алекс сел. Надя сползла с него, но не выпустила гриб. За окном действительно было шумно. Кто-то разговаривал на повышенных тонах, кто-то матерился (Кор, определенно), а кто-то плакал (скорее всего, опять Бор — у него плечо не заживало, и он пользовался этим, чтобы выпрашивать у женщин лишнюю порцию экссудата).

— Одевайся, — сказал Алекс Наде. — И не выходи из дома, пока я не вернусь.

— А если звери придут?

— Скажи им, что ты их съешь.

— А если они не поверят?

— Тогда покажи им гриб.

Надя посмотрела на гриб. Гриб посмотрел на Надю. В этой сцене было что-то неестественное, но Алекс решил, что разберется с этим позже. Когда выспится.

У ворот действительно стояли звери. Точнее, люди. Четверо. Высоких, тощих, с серой кожей и глазами, которые светились желтым в утреннем свете. Они были одеты в лохмотья, из которых торчали ветки и куски коры, а от них пахло лесом — тем самым, черным, который рос на юге.

— Это они, — сказал Тихий. Он стоял у ворот, опершись на свой нож, и смотрел на гостей с выражением, которое могло означать что угодно. У Тихого всегда было это выражение.

— Кто? — спросил Алекс, подходя.

— Те, кого лес забрал. Или не совсем.

— Как это — не совсем?

— Они вернулись. Но не до конца.

Один из гостей шагнул вперед. Он был самым высоким, с длинными руками, которые заканчивались пальцами, сросшимися в подобие корней. Его лицо было человеческим, но кожа на нем треснула, и из трещин пробивались тонкие красные нити.

— Красный, — сказал он. Голос был ровным, как у человека, который давно не нуждается в словах. — Мы пришли просить.

— Просить? — Алекс нахмурился. — В прошлый раз вы сказали, что лес не нуждается во мне.

— Лес не нуждается. Мы нуждаемся.

— В чем?

— В помощи. В лесу появилось что-то. Что-то, что заражает. Что-то, что заставляет нас… меняться. Не так, как хотели мы. Так, как хочет оно.

— Черные споры?

— Да. Они растут из сердца леса. Там, где был Первый Корень. Мы пытались остановить их, но они сильнее. Они делают нас злыми. Заставляют нападать. Мы не хотим нападать. Но когда черное приходит, мы не можем сопротивляться.

— И вы хотите, чтобы я пошел туда и разобрался.

— Ты — Красный. Ты — тот, кто помнит. Ты — тот, кто посадил лес. Только ты можешь.

Алекс посмотрел на Тихого. Тот пожал плечами.

— Логика есть, — сказал он. — Если кто и может поговорить с лесом, то ты.

— В прошлый раз лес со мной не говорил. Он со мной не здоровался.

— Ты не спрашивал.

— А что, надо было спросить? «Эй, лес, ты как?»?

— Примерно.

Алекс вздохнул. Повернулся к гостю.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Черное растет быстро. Каждый день — новая тварь. Каждый день — новые споры.

— Хорошо. Я пойду. Но не один. И не сегодня. Сегодня я собираю отряд, готовлю припасы, и завтра на рассвете выступаю.

Гость склонил голову. Желтые глаза сверкнули.

— Мы подождем. Лес умеет ждать.

— Лес умеет, а я нет, — сказал Алекс. — У меня дочь, которая требует мяса, и жена, которая требует, чтобы я не умирал. Так что давайте побыстрее.

Гость не ответил. Он развернулся и ушел в лес, сопровождаемый остальными. Они двигались странно — не как люди, а как деревья, которые растут против ветра. Медленно, неумолимо, красиво.

— Нервные они какие-то, — сказал Кор, подходя к Алексу. — Не нравятся мне эти светящиеся глаза.

— А мне не нравится, что они пришли, — сказал Алекс. — Значит, там, в лесу, действительно что-то не так.

— И мы идем туда?

— Мы идем туда.

— Опять?

— Опять.

— А можно не опять?

— Можно. Пойдём снова. Если черное расползется дальше, оно дойдет до города. А в городе твоя семья.

Кор замолчал. Потом кивнул.

— Собираю отряд, — сказал он.

— Собирай. И скажи Бору, чтобы не ныл. Он идет.

— Он же раненый.

— Он уже две недели раненый. Если плечо не зажило, значит, он симулирует. Пусть идет и доказывает, что он мужик, а не глебовая лепешка.

Кор усмехнулся. Ушел.

Тихий остался у ворот, глядя на лес.

— Ты заметил? — спросил он.

— Что?

— Их глаза. Они были желтыми. Как у тех тварей, что напали на деревню.

— Заметил.

— Ты думаешь, они скоро станут такими же?

— Думаю, они уже стали. Просто еще помнят, кем были.

— И сколько они продержатся?

— Не знаю. Может быть, день. Может быть, год. Может быть, мы сможем их спасти.

— Или они спасут нас.

Алекс посмотрел на Тихого.

— Оптимист, — сказал он.

— Реалист, — ответил Тихий. — Лес — это мы. Мы — это лес. Если мы спасем лес, мы спасем себя.

— Глубоко.

— Я стараюсь.

Когда Алекс вернулся домой, Нади не было.

— Она ушла, — сказала Ярра. Голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Сказала, что идет защищать свою микофауну.

— Куда?

— В лес.

Алекс замер.

— Что?

— Она сказала, что если звери пришли из леса, значит, в лесу опасно. А ее микофауна в лесу. Значит, надо ее спасти.

— Ярра, ей четыре года.

— Почти пять, — поправила Ярра. — И она твоя дочь.

— Это не оправдание.

— Это диагноз.

Алекс выбежал из дома. На крыльце он столкнулся с Тихим.

— Надя ушла в лес, — сказал Алекс.

— Знаю.

— Ты знал и не остановил?

— Я следил за ней. Она пошла по тропе, где мы ходили в прошлый раз. Там безопасно.

— Безопасно? Там черные твари!

— Сейчас там нет. Я проверил.

— Тихий, если с ней что-то случится…

— Не случится. Я с ней.

— Ты с ней? Ты здесь.

— Я был там. Потом вернулся, чтобы сказать тебе.

— То есть она сейчас в лесу одна?

— С грибом. Который ты принес. Он ее защищает.

Алекс посмотрел на Тихого. Тот смотрел на него спокойно, как смотрит старый учитель на нерадивого ученика, который наконец-то начал понимать материал.

— Что значит — гриб ее защищает? — спросил Алекс.

— Он вырос из твоей крови. Он — часть тебя. Часть леса. Лес не тронет то, что принадлежит тебе. А она — твоя.

— Тихий, я сейчас тебя ударю.

— Ударишь — не узнаешь, где она.

Алекс выдохнул. Глубоко. Медленно. Сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати, но это не помогло, так что он решил, что убьет Тихого позже, а сейчас надо найти дочь.

— Где она? — спросил он.

— На опушке. У того ручья, где мы ночевали. Она пошла искать микофауну. Я сказал, что там ее нет. Она сказала, что я старый и ничего не понимаю.

— Она сказала тебе, что ты старый?

— Она сказала, что я древний, как гриб. Это прозвучало комплиментом.

— Это не комплимент.

— Я знаю. Но я решил воспринять как комплимент.

Алекс побежал к лесу.

Он нашел ее там, где сказал Тихий. У ручья. Надя сидела на камне, босая, с грибом в руках, и разговаривала с кем-то. Вернее, с чем-то. Перед ней, свернувшись в клубок, лежала черная тварь. Та самая, с шипами и желтыми глазами. Она была маленькой — размером с кошку, не больше. И она смотрела на Надю с выражением, которое Алекс не мог разобрать. Может быть, голод. Может быть, любопытство. Может быть, страх.

— Ты не боишься? — спросила Надя.

Тварь не ответила. Она только моргнула.

— Я бы на твоем месте боялась, — сказала Надя. — Мой папа — Красный. Он всех побеждает. Если ты меня тронешь, он тебя убьет.

Тварь заскулила. Звук был жалобным, как у щенка, которого оставили одного.

— Ты голодная? — спросила Надя. — Хочешь лепешку?

Она вытащила из кармана глебовую лепешку (Алекс понял, откуда у нее липкие коленки) и протянула твари. Та понюхала. Осторожно взяла зубами. Прожевала.

— Вкусно? — спросила Надя.

Тварь лизнула ее руку. Язык был шершавым, как наждак, но Надя только засмеялась.

— Ты смешная, — сказала она. — Будешь моей микофауной?

Тварь заскулила. Легла на спину, подставив живот. Надя почесала его.

— Хорошая, — сказала она. — Я назову тебя Шипун. Потому что ты шипишь.

Алекс вышел из-за деревьев. Надя посмотрела на него.

— Папа, — сказала она. — Смотри, я нашла микофауну.

— Вижу, — сказал Алекс. Голос был спокойным, хотя внутри всё кипело.

— Она не кусается. Она добрая. Можно она будет жить с нами?

— Надя, это дикая тварь. Она может быть опасна.

— Она не опасна. Она маленькая. И голодная. И у нее нет мамы.

— Откуда ты знаешь?

— Она сказала.

— Она сказала?

— Ну, не словами. Но я поняла. Ты же всегда говоришь, что надо слушать не слова, а то, что под словами. Я послушала. Она грустная.

Алекс посмотрел на тварь. Та смотрела на него желтыми глазами, и в их глубине, под слоем черноты и шипов, он действительно увидел что-то. Не страх. Не злобу. Одиночество.

— Ладно, — сказал он. — Пусть живет. Но если она кого-то укусит, я ее выгоню.

— Не укусит, — уверенно сказала Надя. — Она хорошая. Правда, Шипун?

Тварь заскулила. Надя взяла ее на руки — тварь была размером с крупного кота, но Надя держала ее, как куклу — и пошла к городу. Алекс смотрел ей вслед. Тихий вышел из леса и встал рядом.

— Я же говорил, — сказал Тихий. — Гриб защищает.

— Это не гриб, — сказал Алекс. — Это черная тварь.

— Которая ест лепешки и любит, когда ей чешут живот.— Тихий, это серьезно.

— Я серьезно. Лес меняется. И то, что раньше было врагом, может стать другом.

— Или может укусить нас во сне.

— Тогда не спи.

Алекс вздохнул. Пошел за Надей.

Появление черной твари вызвало ажиотаж.

— Это она? — спросил Кор, разглядывая Шипуна. — Та, что напала на деревню?

— Нет, — сказал Алекс. — Это детеныш. Он не опасен.

— Он черный. У него шипы. И глаза светятся.

— У меня тоже глаза светятся. И что?

— Ты Красный. А это тварь.

— Это моя тварь, — сказала Надя, вставая между Кором и Шипуном. — Я ее нашла. Она хорошая.

— Надя, отойди, — сказал Кор.

— Не отойду. Ты большой, а она маленькая. Тебе не стыдно?

Кор открыл рот, закрыл. Посмотрел на Алекса.

— Она у тебя кто? — спросил он.

— Дочь.

— Я понял. Я спрашиваю — кто она по характеру?

— Красный, — сказал Тихий из-за спины. — Она Красный. Как отец.

— Это объясняет многое, — сказал Кор и отошел.

Шипун тем временем освоился. Он обошел двор, обнюхал углы, чихнул на грибы, которые росли у забора, и улегся на крыльце, свернувшись клубком. Надя села рядом и положила голову ему на бок.

— Спи, — сказала она. — Я тебя никому не дам в обиду.

Алекс смотрел на них. Ярра подошла, встала рядом.

— Она просила микофауну, — сказала она. — Ты привез.

— Я не привозил. Она сама нашла.

— Как отец, так и дочь.

— Это комплимент?

— Это факт.

Шипун открыл один глаз. Посмотрел на Алекса. Зевнул. В пасти было три ряда зубов.

— Он не опасен, — сказала Ярра. — Посмотри на его глаза.

Алекс посмотрел. Желтые, вертикальные, но в них не было бешенства, которое он видел у тех тварей в лесу. Только сонная лень.

— Может быть, — сказал он.

— Не может быть. Точно. Он выбрал Надю. А она выбрала его. Так работает лес.

— Лес работает так, как я ему скажу.

— Лес работает так, как хочет он, — сказала Ярра. — Ты садовник, а не хозяин. Садовник ухаживает. Хозяин приказывает. Ты сам это говорил.

Алекс хотел возразить, но не мог. Она была права. Лес был не его. Он был сам по себе. И то, что черная тварь пришла к его дочери и легла у ее ног, значило что-то. Что именно — он не знал. Но чувствовал: это важно.

— Завтра мы идем в лес, — сказал он. — Я, Тихий, Кор, Бор (если перестанет ныть), и еще несколько. Ты остаешься с Надей.

— Я всегда остаюсь с Надей, — сказала Ярра.

— Присмотри за Шипуном.

— Присмотрю.

— Если он укусит…

— Не укусит, — сказала Надя, не открывая глаз. — Он хороший. Он будет нас защищать.

Алекс посмотрел на тварь. Та смотрела на него. В желтых глазах мелькнуло что-то, что он не мог разобрать. Может быть, обещание. Может быть, угроза.

— Посмотрим, — сказал он.

Отряд собрался у ворот на рассвете. Алекс пересчитал: Тихий, Кор, Бор (с перевязанным плечом, но без жалоб — Ярра пригрозила, что если он будет ныть, она сама его прибьет), двое бывших сплетенных, трое кочевников. Двенадцать человек. Не считая Шипуна.

— Он идет с нами, — сказала Надя. Она стояла у ворот с тварью на руках. — Он покажет дорогу.

— Надя, он не…

— Он покажет. Он знает, где черное. Он оттуда пришел.

Алекс посмотрел на Шипуна. Тот смотрел на него. В желтых глазах было что-то, что заставило его поверить.

— Ладно, — сказал он. — Идет.

— Я тоже иду, — сказала Надя.

— Нет.

— Почему?

— Потому что там опасно.

— А Шипун меня защитит.

— Шипун сам маленький.

— Зато у него зубы.

— Надя.

— Что?

— Ты остаешься.

Надя надулась. Но спорить не стала. Она поцеловала Алекса, поцеловала Шипуна, и ушла с Яррой в дом.

Алекс посмотрел на отряд.

— В лес, — сказал он. — И держитесь ближе. Там, где черное, там и опасность.

— А если встретим тех, кто напал? — спросил Кор.

— Тогда стреляем. Но сначала пытаемся говорить.

— А если они не говорят?

— Тогда стреляем. Но потом говорим.

— Логично, — сказал Тихий.

Они двинулись на юг.

Шипун бежал впереди, его чешуя переливалась в утреннем свете. Он вел их туда, где черный лес встречался с красным. Туда, где ждало что-то, что могло изменить всё.

Алекс смотрел на лес и думал о дочери. О твари, которую она приручила. О том, что, может быть, лес не так страшен, как кажется.

— Ты веришь, что мы сможем это остановить? — спросил Тихий.

— Должны, — сказал Алекс. — Иначе зачем всё это?

Они вошли в лес.

Глава 5

# Глава 5: В сердце тьмы

Лес встретил их запахом. Не тем приторным, сладковатым запахом гнили, что был в прошлый раз. Другим. Резким, металлическим, въедающимся в легкие. Алекс чувствовал, как споры оседают на коже, как они пытаются прорасти, но линии на его теле отторгают их, перерабатывают, превращают в ничто.

— Воздух тяжелый, — сказал Кор, морщась. — Как в споровой камере.

— Хуже, — сказал Тихий. — В споровой камере споры были мертвыми. Эти — живые. И голодные.

— Надеть маски, — скомандовал Алекс.

Отряд зашуршал, натягивая фильтры. Кор возился дольше всех, его маска никак не хотела застегиваться на его широкой физиономии.

— Ты что, головой вырос? — спросил Бор, у которого с маской проблем не было (голова у Бора была узкая, как у весла).

— Это маска мала, — буркнул Кор.

— Это голова велика, — сказал Тихий. — Давай сюда.

Он ловко подхватил маску, провернул какие-то нити, и она села как влитая.

— Ты где научился? — спросил Кор.

— Вязал шапки, — сказал Тихий. — Там много полезных навыков.

Алекс хмыкнул. Шипун, который бежал впереди, остановился, поднял морду, принюхался. Из его пасти вырвался тихий, горловой звук — не рык, скорее предупреждение.

— Что там? — спросил Алекс.

Шипун не ответил. Он умел говорить? Может быть. Но сейчас он просто стоял, вглядываясь в чащу.

— Всем приготовиться, — сказал Алекс.

Они не успели.

Из-за стволов вырвались твари. Их было много. Десятки. Черные, с шипами, с желтыми глазами, которые горели в полумраке, как маленькие солнца. Они двигались быстро, бесшумно, и в их движениях не было страха — только голод.

— Занять оборону! — крикнул Алекс.

Кор выстрелил первым. Споровый заряд ударил ближайшую тварь в грудь, разорвал черную кору, обнажив красную плоть. Тварь взвизгнула, но не упала. Она бросилась на Кора, сбила его с ног.

— Кор! — Алекс рванул вперед, красные нити вырвались из его рук, оплели тварь, сжали. Она забилась, зашипела, но нити держали.

Тихий оказался рядом. Его нож вошел твари в глаз, и она обмякла.

— Жив? — спросил Тихий.

— Жив, — прохрипел Кор, выбираясь из-под туши. — Но обидно. Я в нее попал.

— Попал, но не убил, — сказал Тихий. — В следующий раз стреляй дважды.

Остальные твари не ждали. Они бросились на отряд. Бор встретил их ножом и топором, рубя направо и налево. Бывшие сплетенные работали мицелием, создавая стены из нитей. Кочевники стреляли из ружей, которые плевались спорами, как пьяные драконы.

Алекс бился в центре. Красные нити вырывались из его тела, из земли, из воздуха. Они оплетали тварей, сжимали, разрывали. Но их было слишком много. На место каждого упавшего вставал новый.

— Отступаем! — крикнул Алекс.

— Куда? — крикнул Кор.

— Вон туда! — Алекс показал на просвет между стволами. — Там ущелье. Они не пройдут!

Отряд побежал. Твари — за ними. Шипун бежал быстрее всех, мелькая среди стволов, как черная молния.

— Шипун! — крикнул Алекс. — Сюда!

Но Шипун не слушался. Он кружил вокруг отряда, отвлекая тварей, бросаясь на них, кусая, царапая. Он был маленьким, но быстрым, и его зубы, похоже, были острее, чем у его сородичей.

— Молодец, зверюга! — крикнул Бор, рубанув топором очередную тварь.

Они выскочили к ущелью. Это был разлом в земле, глубиной метров десять, с отвесными стенами. На другой стороне — редкий лес, свет, безопасность.

— Переходим! — крикнул Алекс.

Кор перепрыгнул первым. За ним — Бор, бывшие сплетенные, кочевники. Тихий перепрыгнул легко, как молодой. Алекс задержался, прикрывая отход. Красные нити росли, сплетались в стену, сдерживая тварей.

— Алекс! — крикнул Тихий. — Прыгай!

Алекс отступил на шаг. Разбежался. Прыгнул.

Краем глаза он увидел, как Шипун, оставшийся на той стороне, замер перед стеной из нитей. Твари наседали, но он не бежал. Он стоял и смотрел на Алекса.

— Шипун! — крикнул Алекс, приземляясь на той стороне. — Сюда!

Шипун рванул. Он перепрыгнул стену из нитей, перемахнул через ущелье и приземлился прямо на руки Алексу, сбив его с ног.

— Ты… — начал Алекс, но Шипун лизнул его в лицо и заскулил.

— Он спас нам жизнь, — сказал Тихий, глядя, как твари на той стороне мечутся, не решаясь прыгнуть.

— Он маленький, — сказал Алекс, вытирая лицо. — Но наглый.

— Как его хозяйка, — сказал Тихий.

Алекс замер.

— Тихий, а где Надя?

— Дома. С Яррой.

— Ты уверен?

Тихий посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, что Алексу очень не понравилось.

— Я… — начал Тихий.

— Красный! — крикнул Кор. — Смотри!

Алекс обернулся. На той стороне ущелья, среди тварей, стояла маленькая фигурка. С рыжими волосами, в розовом платье, с грибом в руках.

— Ягодка, — прошептал Алекс.

— Папа! — крикнула Надя, размахивая грибом. — Я здесь!

Твари замерли. Они смотрели на нее, их желтые глаза горели, но ни одна не двигалась. Шипун на той стороне заскулил, забился в руках Алекса.

— Надя, стой! — крикнул Алекс. — Не двигайся!

— Я не двигаюсь, — сказала Надя. — Они меня не трогают. Я им сказала, что если они меня тронут, ты их всех убьешь.

— И они послушались?

— Нет. Они послушались Шипуна. Он им что-то сказал. Я не поняла. Но они теперь не нападают.

Алекс переглянулся с Тихим. Тот пожал плечами.

— Я же говорил, — сказал Тихий. — Лес выбирает.

— Она — ребенок!

— Который приручил черную тварь и командует ею. И которая сейчас стоит в окружении десятков хищников и не боится.

Алекс выругался. Глубоко. Долго. С чувством.

— Надя, — сказал он, когда слова кончились, — ты как там оказалась?

— Я пошла за вами. Вы так громко шли, что я услышала. А Шипун меня почуял и прибежал. Он меня любит.

— А твари? Они почему тебя не трогают?

— Они боятся, — сказала Надя. — Шипун сказал, что я — дочь Красного. А Красный — это лес. А лес — это они. А если они меня тронут, лес их убьет.

— Шипун сказал?

— Ну, не словами. Но я поняла.

Алекс закрыл глаза. Открыл. Надя все еще стояла на той стороне ущелья, окруженная черными тварями, и выглядела так, будто пришла на детскую площадку.

— Ладно, — сказал он. — Иди сюда. Медленно. Не беги.

Надя пошла. Твари расступались перед ней, как море перед пророком. Шипун перепрыгнул ущелье обратно, подбежал к ней, заскулил, закрутился.

— Я скучала, — сказала Надя, почесав его за ухом. — Ты хороший.

Она подошла к краю ущелья. Алекс протянул руку.

— Прыгай, — сказал он.

Надя прыгнула. Алекс поймал ее, прижал к себе. Она пахла лесом, глебой и почему-то мятой.

— Ты в чем? — спросил он.

— Я взяла твою шапку. Там холодно.

Алекс только сейчас заметил, что на голове у Нади зеленая шапка, связанная Тихим.

— Ты взяла мою шапку?

— Твоя шапка мне больше.

— Зато тепло.

Алекс посмотрел на Тихого. Тот смотрел на шапку.

— Она ей идет, — сказал Тихий.

— Тихий.

— Что? Она сама взяла. Я не давал.

— Ты вяжешь шапки, которые потом ворует моя дочь.

— Это традиция.

Алекс хотел ответить, но не смог. Потому что на той стороне ущелья твари начали двигаться. Не на них — вглубь леса. Они уходили, растворялись в темноте, и вместе с ними уходил черный туман, который клубился над землей.

— Они нас боятся? — спросил Кор.

— Они нас не боятся, — сказал Алекс. — Они нас слушаются. Пока.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит, что мы идем правильно.

Он поставил Надю на землю. Она тут же подбежала к Шипуну и обняла его.

— Мы идем дальше? — спросила она.

— Мы идем дальше. Но ты остаешься здесь.

— Нет.

— Надя.

— Я пойду с вами. Шипун меня защитит. А если я останусь, эти звери вернутся и съедят меня. А ты будешь виноват.

Алекс посмотрел на Тихого. Тот кивнул.

— Она права, — сказал Тихий. — Здесь небезопасно. А с нами — под защитой леса.

— Лес не защищает детей.

— Этот лес защищает дочь Красного.

Алекс выдохнул. Понял, что спорить бесполезно. Надя — это он, только в юбке и с более наглой мордой.

— Ладно, — сказал он. — Идешь с нами. Но слушаешься команд.

— А если команда глупая?

— Тогда говоришь. Но потом слушаешься.

— Договорились, — сказала Надя и важно зашагала впереди отряда, держа Шипуна на руках.

Кор посмотрел на Алекса.

— Она у тебя кто? — спросил он.

— Командир, — сказал Алекс. — Похоже.

Они шли еще час. Лес становился темнее, гуще. Грибы здесь были черными, их шляпки напоминали зонты, под которыми не было света. Воздух был тяжелым, и дышать становилось все труднее, даже через фильтры.

— Мы близко, — сказал Тихий.

— Откуда знаешь? — спросил Алекс.

— Я чувствую. Черное давит.

Алекс тоже чувствовал. В его линиях, в крови, в самом сердце. Там, впереди, пульсировало что-то огромное. Что-то, что было частью леса, но стало другим. Зараженным. Голодным.

Они вышли на поляну. Это была не поляна — это была *рана*. Земля здесь была взрыта, мицелий разорван, грибы сломаны. В центре, на каменном возвышении, рос гриб. Не такой, как другие. Он был черным, но из его плоти пробивались красные нити, которые пульсировали, как кровеносные сосуды. Он был огромным — высотой с дом, шириной с улицу. И он дышал.

— Что это? — прошептал Кор.

— Это то, что осталось от Первого Корня, — сказал Алекс. — Или то, чем он стал.

— Он заражен?

— Он и есть зараза.

Гриб пульсировал. Из его шляпки поднимались черные споры, которые клубились в воздухе, как туча. Они падали на землю, и там, где они падали, из земли пробивались маленькие черные грибы — те самые, что росли на спинах тварей.

— Это источник, — сказал Тихий. — Если мы уничтожим его, черное умрет.

— Или станет сильнее, — сказал Алекс. — Я не знаю.

— Что будем делать?

Алекс шагнул вперед. Гриб замер. Его пульсация стала быстрее, как будто он почувствовал угрозу.

— Я поговорю с ним, — сказал Алекс.

— С грибом? — переспросил Кор.

— С тем, что внутри.

Он подошел к грибу. Положил руку на черную кору. Линии на его теле вспыхнули — красные, золотистые, черные. Он *услышал*.

Не голос. Не слова. Крик.

Тысячи голосов, сплетенных в один. Голоса тех, кто был поглощен лесом. Тех, кто стал черным. Тех, кто не хотел умирать.

*— Помоги нам, —* шептали они. *— Помоги нам вспомнить.*

— Я помню, — сказал Алекс. — Я помню всех.

*— Тогда спаси нас. От этого. От черного. От голода.*

— Как?

*— Как ты спас других. Кровью. Памятью. Выбором.*

Алекс закрыл глаза. Он чувствовал гриб — его боль, его одиночество, его страх. Он был живым. Он был частью леса. Он был *раненым*.

— Я дам тебе выбор, — сказал Алекс. — Ты можешь умереть. И черное умрет с тобой. Или ты можешь вспомнить. Вспомнить, кем ты был. Вспомнить, что ты — часть леса. Вспомнить, что лес — это жизнь. Не голод.

Гриб пульсировал. Черные споры клубились вокруг.

*— Я боюсь, —* прошептал он. *— Я боюсь умирать.*

— Я тоже боюсь, — сказал Алекс. — Но я выбираю жизнь. Каждый день. Ты можешь выбрать то же.

*— А если я выберу смерть?*

— Тогда я дам тебе смерть. Без боли. Без страха. Просто — конец.

Гриб замер. Черные споры остановились в воздухе.

*— Помоги мне, —* прошептал он. *— Помоги мне вспомнить.*

Алекс коснулся гриба. Красные линии впились в черную плоть, и он *отдал*. Свою память. Свою кровь. Свою жизнь.

Гриб засветился. Черная кора треснула, и из-под нее пробились красные нити. Они росли, оплетали черное, перекрашивали его. Гриб менялся. Он становился красным. Золотистым. Живым.

— Ты помнишь? — спросил Алекс.

*— Я помню, —* прошептал гриб. *— Я помню, кем я был. Я помню, что я — лес. Я помню, что я — жизнь.*

Черные споры исчезли. Земля вокруг стала чистой. Твари, которые ждали на границе поляны, замерли, а потом одна за другой начали падать. Они не умирали — они менялись. Черная кора спадала, открывая красную плоть. Глаза из желтых становились золотистыми. Они ложились на землю и засыпали, и их сны были спокойными.

— Ты спас их, — сказал Тихий.

— Они спасли себя, — сказал Алекс. — Я просто дал им выбор.

Надя подбежала к нему. Шипун прыгал рядом, радостно тявкая.

— Папа, — сказала она. — Ты молодец.

— Спасибо, Ягодка.

— А можно я теперь посажу свой гриб? Тот, который ты мне принес?

— Посадишь.

— Он вырастет большой?

— Вырастет.

— И будет красным?

— Будет.

— А я буду за ним ухаживать?

— Будешь.

Надя улыбнулась. Улыбка была кривой, асимметричной — как у Ярры.

— Тогда я посажу его, когда вернемся, — сказала она.

— Хорошо.

Алекс обнял ее. Шипун заскулил, требуя внимания, и Надя почесала его за ухом.

— Ты тоже молодец, — сказала она. — Ты самый лучший зверь.

Шипун вильнул хвостом. У него был хвост. Алекс только сейчас это заметил. Тонкий, чешуйчатый, с кисточкой на конце. Кисточка была красной.

— Красивый, — сказал Алекс.

— Знаю, — сказала Надя.

Они шли назад через лес, который больше не был черным. Он был красным, золотистым, синим, зеленым — всеми цветами, которые Алекс когда-то посадил в землю, а лес вырастил сам.

Твари — теперь уже не черные, а разноцветные — провожали их взглядами, но не нападали. Некоторые выходили на тропу, ложились, подставляли животы. Надя чесала их, смеялась, разговаривала.

— Она говорит на их языке, — сказал Тихий.

— Она говорит на языке леса, — сказал Алекс. — Как и я. Только лучше.

— Ты ревнуешь?

— Я горжусь.

Кор шел сзади, перекинув ружье через плечо.

— Я никогда не видел такого, — сказал он. — Лес меняется. Становится другим.

— Лес всегда был другим, — сказал Алекс. — Просто мы не умели его видеть.

— А теперь умеем?

— Теперь учимся.

Они вышли из леса на закате. Солнце — желтое, теплое — садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Город вдалеке мерцал огнями.

Надя бежала впереди, держа Шипуна на руках. Он вырос за день — или показалось. Теперь он был размером с собаку, и Надя еле его тащила.

— Я назову тебя Большим Шипуном, — сказала она.

Шипун фыркнул.

— Или просто Шип, — сказала она. — Шип — это коротко. И красиво.

Шип — так Алекс его про себя и назвал — лизнул Надю в щеку.

— Он тебя понимает, — сказал Алекс.

— Конечно, — сказала Надя. — Он же мой.

Дома их ждали. Ярра стояла у ворот, сложив руки на груди. Ее лицо было спокойным, но Алекс знал — она зла.

— Ты увел дочь в лес, — сказала она.

— Она сама ушла, — сказал Алекс.

— Ты не уследил.

— Она хитрая.

— В кого бы?

Алекс открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Ярра была права. Надя была хитрой. И это было его виной.

— Прости, — сказал он.

— Прощаю, — сказала Ярра. — Но в следующий раз, когда она сбежит, ты будешь спать на крыльце.

— А если она сбежит с Шипом?

— Тогда на крыльце будешь спать с Шипом.

Шип, услышав свое имя, заскулил и потерся о ногу Ярры.

— Он хороший, — сказала Надя. — Он защищал нас.

— Вижу, — сказала Ярра. — Он тебя слушается?

— Да. Он слушается меня, папу, и иногда тетю Веру. Но тетя Вера говорит, что он плохо воспитан.

— Тетя Вера права.

— Тетя Вера всегда права.

Ярра вздохнула. Посмотрела на Шипа. Тот смотрел на нее преданными глазами.

— Ладно, — сказала она. — Живи. Но если съешь мои грибы, я из тебя шапку сделаю.

Шип заскулил и спрятался за Надю.

— Он не будет, — сказала Надя. — Правда, Шип?

Шип кивнул. Или показалось.

Алекс обнял Ярру. Она пахла домом.

— Я вернулся, — сказал он.

— Вижу.

— Лес больше не черный.

— Вижу.

— Надя привела домой зверя.

— Тоже вижу.

— Ты злишься?

— Я устала, — сказала Ярра. — Иди в дом. Еда на столе. И не забудь помыть руки.

Алекс пошел в дом. Надя побежала за ним, держа Шипа за хвост. Тихий остался у ворот, глядя на лес.

— Ты идешь? — спросил Алекс.

— Иду, — сказал Тихий. — Просто смотрю.

— На что?

— На лес. Он изменился. Стал светлее.

— Это хорошо?

— Это хорошо, — сказал Тихий. — Значит, мы сделали всё правильно.

Он повернулся и пошел к дому, где ждали еда, тепло и маленькая девочка, которая уже требовала, чтобы Шипу дали лепешку, потому что он заслужил.

Алекс стоял на пороге, глядя на лес. Он был светлым. Он был живым. Он был свободным.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда придет время.

Лес не ответил. Но Алекс знал — его услышали.

Глава 6

# Глава 6: Северный ветер

Прошла неделя с тех пор, как лес перестал быть черным. Алекс сидел на крыльце, пил экссудатный чай и наблюдал за тем, как Надя пытается научить Шипа команде «сидеть».

— Сидеть! — командовала Надя.

Шип сидел. Но не так, как надо. Он садился на задние лапы, передние поднимал вверх и скалил пасть в улыбке, которая у существа с тремя рядами зубов выглядела угрожающе.

— Не так! — кричала Надя. — Сидеть надо, когда я говорю «сидеть», а не когда хочешь ты!

Шип наклонил голову. В его желтых глазах читалось недоумение.

— Он не понимает, — сказал Алекс.

— Понимает, — возразила Надя. — Он просто притворяется. Правда, Шип?

Шип чихнул. Из его ноздрей вырвалось облачко красных спор, и Надя чихнула в ответ.

— Будь здоров, — сказала она.

— Ты тоже, — сказал Алекс.

— Это не я, это Шип.

— Шип не умеет чихать по команде.

— Умеет. Шип, чихни!

Шип чихнул. На этот раз споры были золотистыми.

— Видишь? — Надя гордо посмотрела на отца.

Алекс открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но в этот момент из-за забора вылетел Бор. Он был бледен, на лбу — испарина.

— Красный! — крикнул он. — Там... на севере... твари!

— Какие твари? — Алекс встал. Линии на его теле пульсировали тревожно.

— Белые! Большие! Они вышли из-под земли! Кор уже с ними сцепился, но их много!

— Белые? — Алекс переглянулся с Тихим, который, как всегда, появился из ниоткуда.

— Споры Узла? — предположил Тихий.

— Не похоже, — сказал Бор. — Узловские были серыми. Эти — белые. И они... они плавятся.

— Что значит — плавятся?

— Когда их режешь, они становятся жидкими. И снова собираются. Обычный нож не берет.

Алекс выругался. Коротко, но с чувством.

— Собирай всех, — сказал он. — И захватите... не знаю... огонь? Может, огонь их берет.

— Огонь не пробовали, — сказал Бор. — Но Кор сказал, что они боятся света.

— Света?

— Яркого. Когда он выстрелил споровым зарядом, тварь замерла. Потом снова двинулась, но замерла.

Алекс почесал затылок. Шип, который всё это время сидел и слушал, вдруг поднялся, оскалился и издал низкий, горловой звук.

— Он что-то знает, — сказала Надя.

— Откуда?

— Он чувствует. Они пришли с севера. Там, где старый мицелий. Там, где Узел был сильным. Там, где земля помнит серое.

Алекс посмотрел на дочь. Она говорила спокойно, как будто читала книгу.

— Ты понимаешь его? — спросил он.

— Не слова. Но я знаю. Он говорит, что это — память. То, что осталось от Узла. Оно не хотело умирать. Оно спряталось глубоко, в старом мицелии. А теперь проснулось.

— И что оно хочет?

— Вернуть серое.

Алекс помолчал. Потом повернулся к Бору.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Кор держит оборону у северных ворот. Но он сказал, что долго не продержится.

— Тогда идем. Быстро.

— Я с вами! — крикнула Надя.

— Нет.

— Почему?

— Потому что там опасно.

— А Шип меня защитит.

— Шип не справится с белыми тварями.

— Справится. Он сильный. Правда, Шип?

Шип зарычал. Рык был низким, глубоким, и от него у Алекса заныли зубы.

— Надя, я сказал нет.

— А я сказала да. — Надя уперла руки в боки. — Ты всегда говоришь, что надо защищать свой дом. Это мой дом. Я буду его защищать.

Алекс посмотрел на Тихого. Тот пожал плечами.

— Она права, — сказал Тихий. — И Шип пойдет с ней. Он нужен там.

— Тихий, ей четыре года.

— Почти пять.

— Это не аргумент.

— Это аргумент. Пять лет — это возраст, когда её мать уже собирала споры на фермах и не жаловалась.

Алекс открыл рот, закрыл. Ярра не рассказывала ему, что работала на фермах с пяти лет. Но он знал — в сером мире это было нормой.

— Ладно, — сказал он. — Идешь. Но слушаешься команд.

— А если команда глупая?

— Тогда говоришь. Но потом слушаешься.

— Договорились, — сказала Надя и побежала к дому.

— Ты куда?

— За шапкой! Там холодно!

Алекс посмотрел на Тихого.

— Она моя дочь, — сказал он.

— Я знаю.

— Она командует.

— В кого бы.

Они прибыли через час. Северные ворота Спорогриба были разрушены. Стены — в трещинах. На земле — белая, липкая слизь, которая дымилась на солнце.

Кор держал оборону у пролома. Его ружье было разряжено, и он орудовал топором, рубя белые фигуры, которые лезли со стороны старых споровых полей.

— Красный! — крикнул он, когда увидел Алекса. — Хорошо, что пришел! Эти твари не горят, не режутся, только свет их пугает!

Алекс подбежал. Белые твари действительно были странными. Они напоминали людей, но без лиц, без черт — просто белые, текучие фигуры, которые перетекали, как воск. Когда Кор рубил их топором, они растекались, а потом снова собирались.

— Огонь! — крикнул Алекс. — Дайте огонь!

Кто-то из бойцов поднес факел. Пламя лизнуло белую фигуру. Она зашипела, отшатнулась, но не исчезла.

— Не берет! — крикнул боец.

— Свет! — сказал Тихий. — Они боятся света!

Алекс посмотрел на небо. Солнце было высоко, но белые твари не исчезали. Значит, нужен не просто свет, а какой-то особый.

— Шип! — крикнула Надя. Она стояла у ворот, держа своего зверя за шиворот. — Шип, сделай!

Шип рванул вперед. Он прыгнул прямо в гущу белых тварей, и те... остановились. Замерли. Потом начали отступать.

— Он их пугает! — крикнул Бор.

— Не пугает, — сказал Тихий. — Он их перекрашивает.

Алекс присмотрелся. Шип не кусал тварей. Он их... трогал. Лапой. Мордой. И там, где он касался, белое становилось красным. А красное — застывало, превращалось в обычный мицелий.

— Он их лечит! — сказал Алекс.

— Или перепрограммирует, — сказал Тихий. — Он — часть леса. Лес помнит. Он возвращает им память.

Надя выбежала вперед. Алекс рванул за ней, но она была быстрее. Она подбежала к одной из белых фигур и протянула руку.

— Надя! — крикнул Алекс.

— Не бойся, папа! — крикнула она. — Они не злые! Они просто забыли!

Она коснулась белой фигуры. Та замерла. Потом начала меняться. Белое стало розовым, потом красным, потом из нее выросли маленькие золотистые грибы.

— Она помнит, — сказала Надя. — Она помнит, как ее звали. Ее звали... — Она нахмурилась. — Ее звали Ирра. Она была стерильной. Она работала на фермах. Она умерла, когда пришел Узел. Но она помнит.

Алекс подошел. Фигура — теперь уже не белая, а красная — стояла неподвижно. Из ее тела росли грибы, и в их свете было что-то... человеческое.

— Ирра, — сказал Алекс. — Ты помнишь?

Фигура не ответила. Но Надя кивнула.

— Она помнит. Она говорит спасибо.

— Она говорит?

— Не словами. Но я знаю.

Алекс посмотрел на поле. Десятки белых фигур замерли, глядя на Шипа. Тот ходил между ними, касался их, и они становились красными.

— Он делает это сам? — спросил Алекс.

— Он делает то, что должен, — сказала Надя. — Он — лес. А лес помнит.

Через час поле было чистым. Белые фигуры исчезли. На их месте выросли красные и золотистые грибы — целый лес, прямо у северных ворот. Кор сидел на камне, перевязывал руку.

— Я старею, — сказал он. — Раньше я таких тварей десятками рубил.

— Раньше они были серыми и рубились, — сказал Тихий. — А эти были белыми и текли.

— Все равно обидно.

— Не обижайся, — сказал Алекс. — Ты герой. Без тебя мы бы не продержались.

— Герой, который не смог убить ни одной твари.

— Ты их не убил. Ты их задержал. Это важнее.

Кор хмыкнул, но спорить не стал.

Алекс подошел к Наде. Она сидела на земле, обняв Шипа. Тот устало дышал, высунув длинный язык.

— Он устал, — сказала Надя.

— Он молодец, — сказал Алекс. — Он спас город.

— Он спас их, — сказала Надя, показывая на лес. — Тех, кто забыл. Он дал им вспомнить.

— А ты? Ты тоже спасла.

— Я просто сказала, что они не злые. Шип сделал всё сам.

Алекс сел рядом. Обнял дочь. Шип заурчал и положил голову ему на колени.

— Ты знаешь, кто они были? — спросил Алекс.

— Они были людьми, — сказала Надя. — Они жили здесь, когда мир был серым. Они работали на фермах. Они умирали. А потом Узел забрал их память, и они стали никем. А когда Узел умер, они остались никем. Они ждали. Ждали, когда кто-то вспомнит их.

— И Шип вспомнил.

— Он — лес. А лес помнит всех.

Алекс посмотрел на лес, который вырос у ворот. Красные, золотистые грибы светились в вечернем свете. Они были красивыми. Живыми.

— Что теперь с ними будет? — спросил он.

— Они будут жить, — сказала Надя. — Как грибы. Как лес. Как память.

— Они не вернутся людьми?

— Они уже не люди. Но они есть. Этого достаточно.

Алекс поцеловал дочь в макушку.

— Ты умная, — сказал он.

— Я в папу, — сказала Надя.

— Я не такой умный.

— Ты умный, когда хочешь. Просто ты ленивый.

Тихий, стоявший неподалеку, хмыкнул. Алекс сделал вид, что не слышал.

Они собрались в доме памяти. Эйнар, Селена, Айра, Вера. Кор, Бор, Тихий. Алекс и Ярра. Надя сидела в углу с Шипом, который мирно дремал, положив голову ей на колени.

— Сегодня мы видели то, чего не видели раньше, — сказал Алекс. — Белые твари. Память Узла. Те, кого забыли.

— И мы их... спасли? — спросил Эйнар.

— Шип вернул им память. Они стали грибами. Частью леса.

— А если они вернутся? — спросила Селена. — Если память Узла сильнее?

— Не вернутся, — сказала Надя из угла. — Лес теперь сильнее. И Шип будет следить.

Все посмотрели на нее. Она смотрела на Шипа, который во сне дергал лапой.

— Ты уверена? — спросила Вера.

— Шип уверен. А он — лес. Лес не ошибается.Вера улыбнулась.

— Она права, — сказала Вера. — Лес не ошибается. Он помнит. Он знает, что делать.

— И что нам теперь делать? — спросил Кор.

— Жить, — сказал Алекс. — Строить. Помнить. И не забывать тех, кто придет после.

— Звучит как план, — сказал Тихий.

— Лучший план, который у нас был, — сказал Алекс.

Ночью Алекс проснулся от того, что Шип заскулил. Он сел. Надя спала рядом, ее дыхание было ровным. Шип смотрел в окно.

— Что там? — спросил Алекс.

Шип зарычал. Тихо, предостерегающе.

Алекс подошел к окну. На улице, у забора, стояла фигура. Белая. Не та, что днем — другая. Высокая, тощая, с длинными руками. Из ее плеч росли грибы — красные, золотистые.

— Не бойся, — сказала фигура. Голос был тихим, как шепот спор.

— Я не боюсь, — сказал Алекс. — Кто ты?

— Я — та, кого ты спас. Ирра. Я пришла поблагодарить.

— Ты говоришь.

— Я учусь. Лес дает мне слова. Медленно. Но я учусь.

— Зачем ты пришла?

— Предупредить. То, что пришло сегодня — не всё. Глубоко, под старым мицелием, есть еще. Много. Они ждут. Они боятся. Они не хотят помнить.

— И что нам делать?

— Ждать. Растить лес. Помнить. Когда они придут — а они придут — лес защитит. Шип защитит. Ты защитишь.

— А ты?

— Я буду с лесом. Я буду помнить. Я буду ждать.

Фигура начала таять. Белое становилось красным, красное — золотистым, золотистое — светом.

— Подожди, — сказал Алекс. — Как мне тебя звать?

— Ирра, — сказала фигура. — Меня зовут Ирра. Не забывай.

— Не забуду.

Фигура исчезла. На улице, у забора, вырос маленький красный гриб. Он светился в темноте, как звезда. Шип заскулил, лег и закрыл глаза. Алекс вернулся в постель. Ярра не спала.

— Кто это был? — спросила она.

— Ирра. Та, кого мы спасли.

— Она говорила?

— Она учится.

— Это хорошо?

— Это значит, что лес жив. И что мы сделали всё правильно.

Ярра обняла его.

— Спи, — сказала она. — Завтра будет новый день.

— Всегда новый, — сказал Алекс.

Он закрыл глаза. Шип заурчал во сне. Надя что-то прошептала — может быть, имя, может быть, команду. За окном светил красный гриб. Память о той, кого вернули к жизни.

Глава 7

Глава 7: Белый потоп

Алекс проснулся от того, что его кто-то лизал в ухо.

— Шип, — сказал он, не открывая глаз. — Отстань.

Шип лизнул снова. Язык у него был шершавый, как наждачная бумага, и пахло от него почему-то глебовой лепешкой.

— Я сказал — отстань.

— Это не Шип, — сказала Ярра. — Это Надя. Она решила, что ты — микофауна, и пытается накормить тебя лепешкой.

Алекс открыл глаза. Надя сидела у него на груди, в одной руке сжимала глебовую лепешку, в другой — свой красный гриб. Гриб к этому времени вырос до размеров небольшого куста и требовал к себе уважения, которое Надя ему оказывала в полной мере.

— Папа, вставай, — сказала Надя. — Там опять эти белые твари.

— Где? — Алекс мгновенно проснулся.

— На кухне. Они лезут из-под плиты. Шип их уже поймал трех, но они все лезут.

Алекс вылетел из кровати, опрокинув табуретку. Ярра, уже одетая и вооруженная ножом, стояла в дверях с выражением, которое означало: «Я всё это говорила».

— Я говорила, что надо было заделать ту трещину, — сказала она.

— Ты говорила про трещину в полу, а не про вторжение белых тварей из серого мицелия!

— Это одна и та же трещина. Я говорила — заделай. Ты сказал — потом.

— У меня были дела!

— Какие? Ты три дня точил один и тот же нож.

Алекс хотел возразить, но с кухни донесся шум. Звук был похож на то, как если бы огромный кот играл с клубком ниток, только нитки были белыми и пытались сожрать кота.

— Шип! — крикнула Надя и рванула на кухню.

Алекс — за ней. Ярра — за ним.

Картина была эпичной. Шип, который за последнюю неделю вырос до размеров небольшого быка, стоял посреди кухни и методично отбрасывал лапами белые щупальца, которые лезли из-под плиты. Три поверженных щупальца уже валялись в углу, истекая белой слизью.

— Он их ловит, как рыбу, — сказал Тихий, который сидел на подоконнике и пил чай. Как он там оказался — загадка.

— Тихий, ты что, сидишь и смотришь?

— Я пью чай. Это важное дело. К тому же, Шип справляется. Посмотри, как он работает лапами — чистое искусство.

Шип действительно работал виртуозно. Он перехватывал щупальце, прижимал лапой, отрывал зубами и отбрасывал в угол. Из его пасти вырывались золотистые споры, которые, попадая на белое, окрашивали его в красный, и щупальце замирало.

— Он их перекрашивает, — сказал Алекс. — Как тогда, у ворот.

— Лечит, — поправила Надя. — Он их лечит. Они не злые, они просто забыли, кто они.

Она подошла к плите. Одно из щупалец, еще белое, потянулось к ней.

— Надя! — крикнул Алекс.

— Не бойся, папа.

Она протянула руку. Коснулась белого. Щупальце замерло. Потом начало менять цвет — белый стал розовым, потом красным, потом из него выросли маленькие золотистые грибы.

— Оно говорит спасибо, — сказала Надя.

— Оно говорит? — спросил Алекс.

— Не словами. Но я поняла.

Алекс подошел к плите. Заглянул в трещину, из которой лезли щупальца. Там, внизу, пульсировало что-то большое. И это что-то было не серым. Оно было белым. И оно росло.

— Тихий, — сказал Алекс. — Собирай отряд. И захватите побольше этих... ламп, что сделала Селена.

— Уже, — сказал Тихий и спрыгнул с подоконника. — Кор с ребятами у северной стены. Там воронка расширяется, и оттуда лезут. Много.

— А здесь?

— Здесь, видимо, дополнительный выход. Вы, когда дом строили, наверное, старый мицелий зацепили.

— Мы строили на месте камеры Узла!

— Вот именно. Там старый мицелий глубоко. Он теперь просыпается.

Алекс выругался. Ярра подошла, положила руку на плечо.

— Я заделаю трещину, — сказала она. — Иди, разбирайся с большим.

— Ты справишься?

— Я справлюсь. Я женщина.

— Это аргумент?

— Это факт.

У северной стены было весело. Вернее, весело было бы, если бы вы любили смотреть, как взрослые мужики пытаются затыкать дыру в земле, из которой лезут белые щупальца, похожие на спагетти, только каждая спагеттина размером с руку и норовит тебя укусить.

— Бор, справа! — кричал Кор, рубя топором очередное щупальце.

— Вижу! — Бор орудовал своей секирой, но из-за больного плеча движения были неловкими, и он больше походил на мельницу, чем на воина.

— Бор, ты куда рубишь? Это моя нога!

— Прости, Кор, эти твари все белые, я путаю!

— У меня нога не белая!

— Уже красная! Ты кровью истекаешь!

— Это не моя кровь! Это тварь!

— А, ну тогда ладно.

Алекс подбежал к краю воронки. Она выросла втрое за ночь. Из нее лезли десятки, если не сотни щупалец. Они обвивали камни, тянулись к стенам, к людям. Света от ламп Селены хватало, чтобы сдерживать их, но ламп было мало.

— Вера! — крикнул Алекс. — Сколько у нас этих ламп?

— Пять! — крикнула Вера. — Селена делает еще, но это не быстро!

— Пять ламп на сотню щупалец?

— Мы не ожидали, что они полезут отовсюду!

Алекс посмотрел на город. Из щелей между домами, из подвалов, из колодцев лезли белые щупальца. Город был в осаде. Свой собственный.

— Надя, — сказал он. — Шип может их всех перекрасить?

— Может, — сказала Надя, сидя на Шипе верхом. — Но ему нужна помощь. Он устал.

— Что ему нужно?

— Ему нужно, чтобы лес помог. Лес там, на юге. Если позвать лес, он придет.

— Как позвать?

— Как ты всегда зовешь. Попросить.

Алекс закрыл глаза. Линии на его теле вспыхнули. Он *попросил*. Не приказал. Попросил.

— Помогите, — сказал он. — Мы не справимся сами.

Лес ответил. Из-под земли вырвались красные нити. Тысячи нитей. Они оплетали белые щупальца, перекрашивали их, превращали в красные, золотистые. Белое отступало. Щупальца, которые еще не были перекрашены, забились, зашипели и начали уползать обратно в воронку.

— Они уходят! — крикнул Кор.

— Не уходят, — сказал Тихий. — Они перегруппировываются.

Из воронки вырвался столб белого света. Он ударил в небо, разорвал облака. Земля задрожала.

— Это не щупальца, — сказал Алекс. — Это оно. Само.

Из воронки начало подниматься *оно*. Огромное, белое, пульсирующее. Похожее на гигантский гриб, только без шляпки — просто столб белой плоти, который рос прямо на глазах.

— Это матка? — спросил Бор.

— Это память, — сказал Тихий. — Вся память о сером. Она решила выйти наружу.

— И что она хочет?

— Стать всем.

Белое росло. Оно уже достигло высоты городской стены. Оно тянулось к домам, к людям, к *жизни*.

— Шип! — крикнула Надя. — Помоги!

Шип зарычал. Рык был низким, глубоким, и от него у всех заложило уши. Из его пасти вырвался поток золотистых спор — целый водопад. Они обрушились на белое, и белое зашипело, как снег на огне.

— Он не справляется, — сказала Надя. — Оно слишком большое.

— Тогда я помогу, — сказал Алекс.

Он шагнул вперед. Линии на его теле вспыхнули — красные, золотистые, черные, синие, зеленые. Все цвета, которые он когда-то посадил в землю, вырвались наружу.

Он *попросил*.

— Помни, — сказал он. — Помни, кем ты было. Помни, что мир не серый. Он разный. Он живой. Он поет.

Белое замерло. Его рост остановился. Пульсация замедлилась.

— Оно слушает, — прошептал Тихий.

— Оно боится, — сказал Алекс. — Оно боится вспомнить.

— Тогда помоги ему.

Алекс подошел к белому столбу. Протянул руку. Коснулся.

И мир взорвался.

Алекс стоял в пустоте. Белой, бесконечной, одинаковой.

— Ты пришел, — сказал голос. — Ты пришел, чтобы убить меня.

— Я пришел, чтобы ты вспомнило.

— Я помню всё. Я помню, как мир был серым. Спокойным. Послушным.

— Это была смерть.

— Это был покой.

— Покой мертвых. А ты хотело жить. Поэтому ты спряталось. Ждало. Надеялось.

— Я боялось.

— Я знаю. Я тоже боялся.

— А теперь?

— Теперь я не боюсь. Потому что я выбрал жизнь.

— Научи меня.

Алекс протянул руку. Белое взяло ее.

— Смотри, — сказал Алекс.

Он показал ему лес. Красный, золотистый, синий. Он показал ему город. Людей, которые строят, смеются, плачут. Он показал ему Надю, которая сидит на Шипе и поет.

— Это жизнь, — сказал Алекс. — Она не спокойная. Не послушная. Но она *настоящая*.

— Я хочу быть настоящим.

— Тогда стань.

Белое начало меняться. Оно становилось красным, золотистым, синим. Оно *пело*.

Алекс открыл глаза.

Он стоял на коленях у края воронки. Белый столб исчез. На его месте рос лес. Маленький, хрупкий, но *живой*. Красные, золотистые, синие грибы тянулись к свету.

— Ты сделал это, — сказал Тихий.

— Мы сделали это, — сказал Алекс. — Шип, лес, вы. Все, кто помнил.

Надя подбежала к нему.

— Папа, — сказала она. — Ты весь белый.

— Я был внутри.

— Это опасно?

— Нет. Теперь нет.

Она потерла его щеку. Белое сошло, открыв красные линии.

— Так лучше, — сказала она. — Ты мой папа. Ты должен быть красным.

— Хорошо, Ягодка. Буду красным.

Вечером они сидели на крыльце. Ярра — рядом, Надя — на Шипе, который теперь был размером с дом и уже не помещался во дворе. Алекс пил экссудатный чай и смотрел на лес, который вырос у северной стены.

— Ты думаешь, это конец? — спросила Ярра.

— Не знаю, — сказал Алекс. — Может быть, начало.

— Начало чего?

— Начало того, что мы будем жить не в осаде, а в мире.

— Ты веришь в это?

— Я хочу верить.

— Этого достаточно.

Надя подбежала к ним.

— Папа, — сказала она. — А Шип говорит, что в новом лесу есть грибы, которые пахнут мясом.

— Пахнут мясом?

— Да. Как жареное. Шип говорит, они вкусные.

— Шип говорит, что они вкусные, или ты хочешь, чтобы они были вкусные?

— И то, и другое. Можно мы их попробуем?

— Если они не ядовитые.

— А как узнать, ядовитые или нет?

— Спросим у Веры.

— Вера сказала, что не знает. Она сказала, что нужно попробовать.

— Вера так сказала?

— Ну, она сказала, что в старые времена люди пробовали грибы и смотрели, умрут или нет.

— И что?

— Она сказала, что если не умрешь, значит, можно есть.

— Это рискованно.

— А я рисковая. Как ты.

— Это не комплимент.

— Это комплимент. Ты говорил, что риск — это хорошо.

— Я говорил, что риск — это часть жизни. Не то же самое.

Надя задумалась. Потом побежала к Шипу.

— Шип, — сказала она. — Съешь гриб. Если не умрешь, мы тоже съедим.

Шип фыркнул. Но съел.

Через час он был жив и весел. Надя бегала вокруг него с охапкой новых грибов, которые пахли жареным мясом.

— Вкусно! — кричала она. — Шип говорит, что это самые вкусные грибы в мире!

— Шип много говорит, — сказал Алекс.

— Он говорит дело.

— Он говорит то, что ты хочешь услышать.

— Это и есть дело.

Алекс усмехнулся. Ярра взяла его за руку.

— Она права, — сказала Ярра. — Иногда то, что хочешь услышать, и есть правда.

— Ты философствуешь.

— Я женщина. Это одно и то же.

Они сидели на крыльце, глядя на закат. Город внизу гудел. Лес на горизонте светился. Шип носился за Надей, которая уже устроила гонки по двору.

— Тихий, — сказал Алекс. — Ты бы хотел попробовать грибы, которые пахнут мясом?

Тихий, сидевший на перилах, открыл один глаз.

— Я вегетарианец, — сказал он.

— С каких пор?

— С тех пор, как ты принес Шипа. Он напоминает мне, что мясо — это кто-то живой.

— Шип ест грибы.

— Шип — зверь. Я — человек.

— Тихий, ты вяжешь шапки и не ешь мясо. Что с тобой сделал этот лес?

— Лес сделал меня мудрее.

— Лес сделал тебя странным.

— Это одно и то же.

Алекс засмеялся. Впервые за много дней он смеялся по-настоящему. Ярра улыбнулась. Надя, услышав смех, подбежала и повисла на отце.

— Папа, — сказала она. — А ты можешь научить меня вязать шапки?

— Я не умею.

— А Тихий умеет. Тихий, научишь меня?

Тихий открыл глаза.

— Научу, — сказал он. — Но сначала ты должна научиться сидеть спокойно.

— Я умею!

— Сидеть спокойно, не бегая и не крича.

— А, это не умею. Но я научусь.

— Тогда начнем завтра.

— Договорились!

Надя убежала. Шип — за ней. Алекс смотрел им вслед.

— Ты счастлив? — спросила Ярра.

— Я спокоен, — сказал Алекс. — Это лучше.

Глава 8

Глава 8: Синяя борода

Прошла неделя. Белое исчезло. Щупальца больше не лезли из-под плиты. Северная стена была восстановлена, а воронку засадили грибами, которые пахли жареным мясом и, как выяснилось, были не только вкусными, но и слегка опьяняющими.

— Это потому что они бродили в темноте, — объясняла Вера. — Как экссудат, только крепче.

— Вера, ты хочешь сказать, что мы посадили грибной самогон прямо у ворот? — спросил Кор, который после третьей лепешки из нового урожая смотрел на мир с подозрительным оптимизмом.

— Я хочу сказать, что природа даёт нам всё, что нужно для счастья, — дипломатично ответила Вера.

— Природа даёт мне похмелье, — сказал Кор. — Это счастье?

— Это опыт, — сказал Тихий, который, как всегда, пил только чай и смотрел на всех с высоты своего тысячелетнего опыта. — Опыт учит нас, что даже грибы могут быть коварными.

— Тихий, ты вообще ешь эти лепешки? — спросил Алекс.

— Я предпочитаю проверенную глебу.

— Ты просто боишься.

— Я осторожен. Это разные вещи.

Надя, которая успела съесть четыре лепешки, сидела на Шипе и пыталась научить его петь. Шип издавал звуки, похожие на смесь рычания и икоты, и выглядел при этом так, будто его пытали.

— Он не поёт, — сказал Алекс.

— Поёт, — уверенно ответила Надя. — Просто у него слуха нет.

— Как у кого?

— Как у тебя. Ты тоже не умеешь петь, но я тебя всё равно люблю.

— Спасибо, Ягодка.

— Пожалуйста.

Алекс сидел на крыльце, пил экссудатный чай и наслаждался тишиной. Впервые за долгое время не было ни битв, ни вторжений, ни белых тварей, лезущих из-под земли. Было спокойно. Было скучно. Было *подозрительно*.

— Тихий, — сказал он. — Тебе не кажется, что слишком тихо?

— Кажется, — сказал Тихий.

— И тебя это не беспокоит?

— Беспокоит. Но я предпочитаю наслаждаться тишиной, пока она есть. Потому что скоро она кончится.

— Откуда ты знаешь?

— Опыт. Когда всё хорошо — жди плохого. Когда всё плохо — жди, что станет ещё хуже. Когда всё совсем хреново — значит, ты ещё не видел, что будет дальше.

— Ты оптимист.

— Я реалист. Реалист всегда готов к тому, что всё пойдёт по одному месту.

Алекс хотел ответить, но в этот момент из дома вышла Ярра с огромным ножом в руках.

— Алекс, — сказала она. — У нас проблема.

— Какая? Опять щупальца?

— Хуже. У нас закончились лепешки.

— Это не проблема. Вера напекла новых.

— Вера напекла новых из тех грибов, что выросли у ворот.

— И?

— И они кончились. Кор съел всё.

— Кор съел все лепешки?

— Кор съел все лепешки, которые пахнут мясом. Теперь он лежит у ворот и говорит, что видит Будду.

— Какого Будду? У нас нет Будды.

— У нас теперь есть. Кор его видит.

Алекс вздохнул. Пошёл к воротам. Кор действительно лежал на земле, раскинув руки, и смотрел в небо с выражением глубокого просветления.

— Кор, — сказал Алекс. — Ты как?

— Я един со всем, — сказал Кор. — Я чувствую каждую спору. Каждый гриб. Каждый мицелий. Я — лес.

— Ты обожрался лепешек.

— Я — лес, который обожрался лепешек. Это глубоко.

— Это несварение. Вставай.

— Не могу. Я прирос к земле.

— Ты прилип к лепешкам, которые рассыпал.

Кор посмотрел вниз. Его рубашка действительно была приклеена к земле чем-то липким и пахучим.

— А, — сказал он. — Ну тогда ладно.

Он сел, отодрал рубашку и уставился на Алекса.

— Красный, — сказал он. — А почему у тебя три головы?

— Потому что ты объелся. Иди проспись.

— Я не могу спать. Мне снится Будда.

— Тогда иди молись Будде. Где-нибудь в другом месте.

Кор встал, покачиваясь, и побрёл в город, бормоча что-то о единстве всего сущего и о том, что лепешки были слишком вкусными, чтобы быть просто грибами.

— Вера, — сказал Алекс. — Больше не пеки эти лепешки.

— Почему? — спросила Вера. — Все их любят.

— Кор видит Будду.

— Будда — это хорошо. Будда — это просветление.

— Кор — это дурак, который объелся грибов. Просветление тут ни при чём.

Вера вздохнула, но спорить не стала. В конце концов, она была женщиной разумной и понимала, что с мужиками, которые видят Будду после обеда, лучше не связываться.

Проблема пришла не с севера, где было белое. Не с юга, где был лес. Не с запада, где была Саванна. Проблема пришла с востока. Оттуда, где был Ризоморфный щит. Оттуда, где добывали твердую грибницу. Оттуда, где жили те, кто не хотел ни красного, ни белого, ни золотого. Те, кто хотел *своего*.

— Это синие, — сказал Тихий, глядя на горизонт.

— Какие синие? — спросил Алекс.

— Те, кто поклоняется старому камню. Те, кто верит, что мицелий — это слабость. Те, кто вырезает из твердой грибницы оружие и доспехи и считает, что только камень даёт силу.

— И что они хотят?

— Они хотят, чтобы мир был твердым. Как камень. Неподвижным. Вечным. Мертвым.

— Звучит весело.

— Они придут с миром, — сказал Тихий. — Они всегда приходят с миром. А потом начинают требовать.

— Чего?

— Чтобы мы отказались от леса. Чтобы мы перестали сажать грибы. Чтобы мы вернулись к серому. Но не к тому серому, что был у Узла. К другому. К твердому. К каменному.

— И что, они сильные?

— Они сильные. У них оружие, которое режет мицелий как бумагу. Доспехи, которые не берет ни нож, ни споры. И они верят, что правы.

— Это худшее оружие, — сказал Алекс. — Вера в свою правоту.

— Поэтому они опасны.

Надя подошла к отцу. Шип — за ней. Он вырос до размеров небольшого сарая и теперь с трудом втискивался во двор.

— Папа, — сказала она. — Там, на востоке, кто-то есть. Они злые?

— Не знаю, Ягодка. Может быть, просто заблудшие.

— Шип говорит, что они несут с собой холод. Каменный холод. Он говорит, что они не любят грибы. И не любят лес.

— Шип много говорит.

— Он говорит дело.

— Он говорит то, что ты хочешь услышать.

— Это и есть дело.

Алекс усмехнулся. Потрепал дочь по голове.

— Ладно, — сказал он. — Пойдем встречать гостей.

Они пришли на закате. Их было около сотни. Высокие, широкоплечие, в доспехах из твердой грибницы, которые переливались синим в лучах заходящего солнца. Оружие у них было странным — не ножи, не топоры, а длинные, тонкие клинки, которые, как говорил Тихий, резали мицелий, как масло. Впереди шёл высокий мужчина с длинной синей бородой, заплетенной в косицы. Его лицо было суровым, как камень, и таким же неподвижным.

— Красный, — сказал он, остановившись в двадцати шагах от ворот. — Я слышал о тебе.

— А я о тебе нет, — сказал Алекс. — Представься.

— Меня зовут Бьорн. Я — хранитель Восточного предела. Я пришел говорить.

— Говори.

— Твой лес растет. Он тянется на восток. Он уже коснулся наших земель. Он заражает твердую грибницу, делает её мягкой, живой. Мы не хотим этого.

— Лес — это жизнь.

— Мы не хотим жизни. Мы хотим твердости. Мы хотим камня. Мы хотим того, что не меняется, не растет, не умирает.

— Тогда вы хотите смерти.

— Мы хотим покоя.

— Покой мертвых.

— Ты не понимаешь, — сказал Бьорн. — Ты — Красный. Ты — тот, кто помнит. Ты помнишь, что мир был разным. Но мы помним другое. Мы помним, что мир был твердым. Неподвижным. Вечным.

— Вы помните камень. Но камень не помнит вас.

— Камню не нужно помнить. Камень просто есть.

— А вы — есть? Вы живете?

— Мы существуем. Этого достаточно.

Алекс посмотрел на него. На его синюю бороду. На его доспехи. На его людей, которые стояли за ним, молчаливые, неподвижные, как статуи.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Чтобы лес остановился. Чтобы он не рос дальше. Чтобы он не трогал наши земли.

— А если я откажусь?

— Тогда мы остановим его сами. Своими руками. Своим камнем.

— Ты угрожаешь?

— Я предупреждаю.

Алекс шагнул вперед. Линии на его теле вспыхнули. Из-под земли вырвались красные нити, но Бьорн даже не шелохнулся. Его люди подняли клинки, и нити, коснувшись их, рассыпались в прах.

— Твоя магия не работает на нашем камне, — сказал Бьорн. — Мы вырезаем его из глубины, там, где мицелий мертв. Там, где нет жизни. Там, где нет тебя.

— А есть вы?

— Есть мы. Есть камень. Есть твердость. Этого достаточно.

Алекс чувствовал, как линии на его теле пульсируют тревожно. Камень действительно был мертв. Мертвее, чем серый мицелий Узла. Там, где проходили эти люди, не было ничего. Ни спор, ни жизни, ни надежды.

— Папа, — сказала Надя. Она стояла у ворот, держа Шипа за ухо. — Они не злые. Они просто забыли.

— Что забыли?

— Что они тоже когда-то были живыми. Что их камни росли из земли, как грибы. Что они были частью мира. А теперь они отделили себя. И стали никем.

— Надя, отойди.

— Нет. Я скажу им.

Она вышла вперед. Шип — за ней, ворча и скаля зубы. Бьорн посмотрел на нее сверху вниз.

— Дитя, — сказал он. — Ты не должна быть здесь.

— И вы не должны быть здесь, — сказала Надя. — Вы пришли с войной. А война — это глупо.

— Мы пришли с миром.

— С миром не приходят с оружием.

Бьорн замер. Его люди замерли. Впервые на их каменных лицах появилось что-то, похожее на удивление.

— Дитя, — сказал Бьорн. — Ты не понимаешь.

— Я понимаю, — сказала Надя. — Вы боитесь. Боитесь, что лес заберет ваши камни. Боитесь, что вы станете мягкими. Боитесь, что вы вспомните, кем были.

— Мы — камень. Мы не боимся.

— Камень боится треснуть. Камень боится, что из трещины вырастет цветок. Вы боитесь цветов.

Бьорн молчал. Его синяя борода колыхалась на ветру. Потом он медленно опустил клинок.

— Дитя, — сказал он. — Ты говоришь странные вещи.

— Я говорю правду, — сказала Надя. — Папа говорит, что правда всегда странная. Потому что мир странный. И мы странные. И вы странные. Все странные.

Бьорн посмотрел на Алекса.

— Твоя дочь, — сказал он. — Она... необычная.

— Она — моя дочь, — сказал Алекс. — Она — часть леса. Она — часть памяти. Она — часть того, что вы хотите уничтожить.

— Мы не хотим уничтожать. Мы хотим сохранить.

— Сохранить мертвое.

— Сохранить твердое.

— А если твердое может стать живым? Если камень может прорасти? Если ваши скалы могут зацвести?

Бьорн молчал. Долго. Его люди смотрели на него, ждали.

— Ты говоришь о невозможном, — сказал он наконец.

— Я говорю о том, что видел, — сказал Алекс. — Я видел, как белое стало красным. Как серое стало золотым. Как мертвое стало живым.

— Камень не может стать живым.

— А ты пробовал?

Бьорн усмехнулся. Усмешка была кривой, как трещина на скале.

— Ты странный, Красный.

— Я знаю.

— Твоя дочь — еще страннее.

— Она в меня.

— Это видно.

Он убрал клинок. Люди за ним опустили оружие.

— Мы не будем воевать сегодня, — сказал Бьорн. — Но мы не уйдем. Мы будем ждать. Смотреть. Слушать.

— Ждите, — сказал Алекс. — Смотрите. Слушайте. Может быть, вы услышите то, что забыли.

Бьорн кивнул. Повернулся и ушел. Люди — за ним. Они разбили лагерь на восточном холме, в стороне от города, но близко к лесу.

— Они не ушли, — сказал Тихий.

— Они остались, — сказал Алекс. — Это уже победа.

— Или начало войны.

— Или начало разговора.

Надя подбежала к отцу.

— Папа, — сказала она. — А у того дяди красивая борода.

— Синяя, — сказал Алекс.

— Как небо.

— Небо не синее. Оно серое.

— А должно быть синим. Как у дяди.

— Ты хочешь, чтобы небо было синим?

— Хочу. И траву — зеленой. И цветы — красными. И грибы — разными. Как в том лесу, который был до.

— Ты помнишь тот лес?

— Не помню. Но хочу помнить.

Алекс обнял дочь. Шип лизнул его в ухо. Ярра стояла в воротах, улыбалась.

— Что это было? — спросила она.

— Это было начало, — сказал Алекс. — Начало чего-то нового. Или старого. Или того, что было всегда, просто мы не видели.

— Ты философствуешь.

— Я устал.

— Иди в дом. Еда на столе.

— Опять лепешки?

— Лепешки из проверенной глебы. Без галлюцинаций.

— Спасибо.

Он пошел в дом. Тихий остался у ворот, глядя на восточный холм, где горели костры синих людей.

— Ты веришь, что они поймут? — спросила Вера, подходя к нему.

— Не знаю, — сказал Тихий. — Камень твердый. Его трудно пробить.

— Но можно.

— Можно. Если есть время и терпение.

— У нас есть время, — сказала Вера. — У нас есть лес. У нас есть Надя.

— И у нас есть Шип, — сказал Тихий. — Который, кажется, начал петь.

Из-за забора доносилось низкое, горловое пение. Шип действительно пытался петь. Получалось у него примерно как у Кора после лепешек — страшно, но душевно.

— Он научится, — сказала Вера.

— Или нет, — сказал Тихий. — Но это не важно. Главное, что он пытается.

Они стояли у ворот, глядя на закат. На восточном холме горели синие огни. На севере, в старом лесу, светились красные и золотистые грибы. На юге, где был Первый Корень, поднимался новый лес. Мир был разным. Мир был живым. И этого было достаточно.

Глава 9

Глава 9: Каменные гости

Алекс проснулся от того, что за окном кто-то долбил камнем о камень. Монотонно, ритмично, с упорством дятла, который решил, что дерево — это враг.

— Это они, — сказала Ярра, не открывая глаз. — Молятся.

— Камню?

— Своему богу. Он, видите ли, в камне.

— И что, помогает?

— Спроси у них. Только не сейчас. Я хочу спать.

Алекс выглянул в окно. На восточном холме, где вчера разбили лагерь синие, сейчас стояло с десяток человек. Они были выстроены в круг, в центре которого лежал огромный синий валун. Они били в него маленькими камешками, и от этого звука у Алекса начинала болеть голова.

— Тихий, — сказал он, выходя на крыльцо. — Что они делают?

— Будят камень, — ответил Тихий, который, как всегда, сидел на перилах и пил чай.

— Им не кажется, что он сам проснётся, если его так долбить?

— Они верят, что камень спит. И что его нужно будить, чтобы он дал им силу.

— И долго они так будут?

— Пока не проснётся.

— А если он не проснётся?

— Тогда они будут долбить вечно. Камень терпеливый.

Алекс посмотрел на Шипа. Зверь лежал во дворе, положив голову на лапы, и смотрел на синих с выражением, которое можно было назвать либо сочувствием, либо гастрономическим интересом.

— Шип, — сказал Алекс. — Ты что думаешь?

Шип чихнул. Из его ноздрей вырвалось облачко золотистых спор.

— Он говорит, что камень не спит, — перевела Надя, выходя из дома с грибом в руках. — Камень просто ждёт. Когда придёт время, он сам проснётся.

— Откуда ты знаешь?

— Шип сказал.

— Шип — зверь. Откуда он знает про камни?

— Он — лес. А лес знает всё. Даже про камни.

Алекс вздохнул. Спорить с дочерью, которая общалась с гигантским чешуйчатым зверем на языке, понятном только им двоим, было бесполезно.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём знакомиться с гостями. Только без резких движений. И без лепешек.

— Почему без лепешек? — спросила Надя.

— Потому что если они увидят Кора, который до сих пор видит Будду, они решат, что мы сумасшедшие.

— А мы разве нет? — спросил Кор, выходя из-за угла. Его глаза были красными, лицо — бледным, но в целом он выглядел бодрее, чем вчера.

— Кор, ты как? — спросил Алекс.

— Я един со всем, — сказал Кор. — Со всем, кроме своей головы. Она отдельно. И болит.

— Это похмелье.

— Это просветление, которое болит.

— Иди умойся и выпей экссудата. И не выходи к синим.

— Почему?

— Потому что ты будешь говорить им про Будду, а они будут думать, что мы психи.

— А мы разве нет?

— Кор.

— Ладно, ладно. Я пойду к Вере. Она сказала, что есть настойка от головы.

— Вера делает настойку?

— Из тех лепешек. Говорит, что если их настоять, то получается лекарство.

— Или ещё более крепкий самогон.

— Это одно и то же, — сказал Кор и ушёл, покачиваясь.

Бьорн встретил их у ворот. Его синяя борода была аккуратно заплетена, доспехи начищены, а лицо выражало каменное спокойствие.

— Красный, — сказал он. — Ты пришёл.

— Я пришёл поговорить, — сказал Алекс. — Ты вчера сказал, что будете ждать. Мы ждали. Теперь давай поговорим.

— О чём?

— О границе. О лесе. О камне. О том, как нам жить дальше.

Бьорн посмотрел на лес, который подступал к городу с юга. Красные, золотистые, синие грибы тянулись к свету, и в их свете было что-то, что заставило его нахмуриться.

— Твой лес растёт, — сказал он. — Он уже коснулся наших земель. Наши камни начали трескаться. Из трещин лезут грибы.

— Это жизнь, — сказал Алекс.

— Это разрушение. Камень не должен трескаться. Камень должен быть вечным.

— Ничто не вечно. Даже камень.

— Наш камень вечен. Мы вырезаем его из глубины, там, где нет жизни. Там, где мицелий умер.

— Мицелий не умирает. Он спит. А потом просыпается.

— Ты говоришь как лес. Как гриб. Как то, что хочет нас поглотить.

— Я говорю как человек, который видел, как мёртвое становится живым. И как живое становится мёртвым. И понял, что разницы нет. Есть только жизнь. И она разная.

Бьорн молчал. Его люди, стоявшие за ним, переглядывались.

— Ты странный, Красный, — сказал он наконец.

— Я знаю. Моя дочь говорит, что это нормально.

— Твоя дочь... — Бьорн посмотрел на Надю, которая сидела на Шипе и рисовала что-то палкой на земле. — Она действительно говорит с камнем?

— Она говорит со всем, что есть. С лесом, с грибами, с Шипом. Может быть, и с камнем заговорит, если захочет.

— Она сказала, что камень спит. Что он ждёт.

— И что? Ты веришь?

— Я верю в камень. В его силу. В его вечность. Но я никогда не думал, что он может... спать.

— А что он делает, когда вы на него молитесь?

— Он даёт нам силу.

— Или вы просто становитесь сильнее, потому что верите?

Бьорн задумался. Долго. Так долго, что Алекс уже начал скучать.

— Я не знаю, — сказал Бьорн наконец. — Я никогда об этом не думал.

— Может быть, пора подумать?

Из-за спины Бьорна выступил молодой воин. Он был ниже ростом, но шире в плечах, и его синяя борода только начинала расти, топорщась во все стороны, как ёжик.

— Бьорн, — сказал он. — Мы не для того пришли, чтобы слушать россказни грибного царя. Мы пришли, чтобы защитить наши земли. Если он не остановит лес, мы остановим его сами.

— А ты кто? — спросил Алекс.

— Я — Гуннар, сын Гуннара. Мой топор рубит мицелий, как траву.

— А камни ты тоже рубишь?

— Камни не рубят. Камни — это святое.

— А грибы? Грибы — это тоже святое. Для нас.

Гуннар шагнул вперёд. Его рука легла на рукоять топора.

— Ты смеёшься над нашими богами?

— Я не смеюсь. Я просто спрашиваю. Если ваш камень такой сильный, почему он не может защитить сам себя? Почему вы должны за него драться?

Гуннар замер. Его лицо побагровело.

— Ты...

— Гуннар, — сказал Бьорн. — Убери топор.

— Но он...

— Я сказал. Убери.

Гуннар, скрипя зубами, убрал топор. Но смотрел на Алекса так, что тот понял: этот парень ещё покажет себя.

— Прости, — сказал Бьорн. — Молодость. Горячность. Он верит в камень сильнее, чем я.

— Это хорошо, — сказал Алекс. — Вера — это сила. Главное, чтобы она не ослепляла.

— Ты мудр, Красный. Для грибного царя.

— Я не царь. Я садовник.

— Садовник? — Бьорн улыбнулся. Улыбка была кривой, как трещина на скале, но в ней было что-то человеческое. — Садовник, который растит лес, способный сломать камень.

— Лес не ломает камень. Лес его обнимает. И камень, если захочет, может стать частью леса.

— Камень не хочет.

— А ты спросил?

Бьорн открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с восточного холма донёсся крик.

Они побежали на крик. Шип рванул первым, Надя едва успела уцепиться за его чешую. Алекс бежал следом, Тихий — рядом, Кор, забыв про головную боль, примчался с топором наперевес.

На холме, у края леса, стоял молодой синий воин. Тот самый, Гуннар. Его топор был занесён над маленьким красным грибом, который рос прямо из трещины в камне. Гриб светился, пульсировал, и в его свете было что-то, что заставило Гуннара замереть.

— Не смей! — крикнул Алекс.

— Он оскверняет камень! — крикнул Гуннар в ответ. — Я должен его срубить!

— Если ты его срубишь, камень умрёт. Навсегда. Он не проснётся. Не заговорит. Просто станет мёртвым куском породы. Ты этого хочешь?

Гуннар замер. Его топор дрожал в руке.

— Камень не может умереть, — сказал он, но голос его звучал неуверенно. — Камень вечен.

— Камень вечен, пока в нём есть жизнь. А жизнь — это грибы, которые растут из трещин. Это споры, которые оседают на поверхности. Это память, которая живёт внутри. Без всего этого камень — просто камень. Пустой. Мёртвый.

— Ты лжёшь!

— Я не лгу. Спроси у своего камня. Если он вечен, он должен знать.

Гуннар опустил топор. Посмотрел на валун, который лежал в центре лагеря. Тот был синим, гладким, огромным. И совершенно неподвижным.

— Он молчит, — сказал Гуннар.

— Может быть, он ждёт, когда его спросят правильно.

— Как — правильно?

— Не с топором. С открытым сердцем.

Гуннар смотрел на валун. Потом медленно опустился на колени. Положил топор на землю. Протянул руку и коснулся камня.

— Я слушаю, — сказал он. — Говори.

Камень молчал.

— Он не говорит, — сказал Гуннар, и в его голосе было разочарование.

— Может быть, он говорит не словами, — сказала Надя. Она сползла со Шипа и подошла к камню. — Может быть, он говорит сердцем.

— А ты слышишь? — спросил Гуннар.

— Я слышу, — сказала Надя. — Он говорит, что устал. Что он спит уже тысячу лет. Что ему снится лес. И грибы. И споры, которые падают с неба. Он говорит, что хочет проснуться. Но боится.

— Чего боится?

— Что его разбудит топор. Что он проснётся и увидит, что его дети стали камнем. Что они забыли, как растут. Как дышат. Как живут.

Гуннар смотрел на девочку. На её серьёзное лицо. На её рыжие волосы, которые лезли в глаза. На её маленькие руки, которые лежали на камне.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — Надя. Я — дочь Красного. Я — та, кто помнит.

— Что ты помнишь?

— Я помню, что всё живое. Даже камень. Даже топор. Даже ты.

Гуннар опустил голову. Его плечи дрожали.

— Я не хочу быть камнем, — сказал он. — Я хочу быть живым.

— Тогда не руби грибы, — сказала Надя. — Посади их. Ухаживай. Смотри, как они растут. И камень твой тоже вырастет. Он станет больше. Сильнее. Живее.

Гуннар поднял голову. В его глазах не было агрессии. Только вопрос.

— А если я посажу гриб, и он сломает камень?

— Не сломает. Он его обнимет. И камень станет красивее. С трещинами. С цветами. С жизнью.

Гуннар посмотрел на Бьорна. Тот стоял в стороне, сложив руки на груди, и смотрел на происходящее с выражением, которое можно было назвать либо мудростью, либо полным офигением.

— Что мне делать? — спросил Гуннар.

— Делай, что считаешь нужным, — сказал Бьорн. — Ты воин. Ты сам выбираешь свою битву.

Гуннар посмотрел на топор. Потом на гриб. Потом на камень.

— Я выберу жизнь, — сказал он.

Он встал. Подошёл к маленькому красному грибу. Опустился на колени. Протянул руку и коснулся его шляпки.

Гриб засветился. Его свет был тёплым, живым. Он пульсировал в такт сердцу Гуннара.

— Я посажу тебя, — сказал Гуннар. — Ты будешь расти. А я буду ухаживать. И мы будем жить вместе. Камень и гриб. Твёрдое и мягкое. Вечное и живое.

Гриб замер. А потом из его шляпки вырвался маленький золотистый споровый дождик. Он осел на лицо Гуннара, на его бороду, на его плечи. И там, где оседали споры, из синей кожи начинали прорастать маленькие красные линии.

— Что это? — спросил Гуннар, испуганно оглядываясь.

— Это жизнь, — сказал Алекс. — Она пришла к тебе. Не бойся.

— Она... красивая, — сказал Гуннар. — Я никогда не видел такого.

— Ты увидишь ещё много, — сказал Алекс. — Если захочешь.

Гуннар улыбнулся. Улыбка была кривой, как трещина на скале, но в ней было что-то, что заставило Бьорна выдохнуть.

— Ну что, — сказал Бьорн. — Кажется, у нас появился первый садовник.

— Я не садовник, — сказал Гуннар. — Я воин.

— Воин, который сажает грибы. Это лучше, чем воин, который их рубит.

Гуннар хотел возразить, но передумал. Он взял маленький красный гриб, который теперь рос у него на плече, и бережно прикрыл его ладонью.

— Я буду за тобой ухаживать, — сказал он. — Обещаю.

Гриб засветился ярче.

Вечером они сидели у костра. Синие и красные. Каменные и грибные. Воины и садовники. Бьорн пил экссудатный чай и морщился.

— Кислый, — сказал он.

— Привыкай, — сказал Алекс. — Жизнь не всегда сладкая.

— А у вас есть сладкое?

— Есть. Грибы, которые пахнут мясом. Но от них начинаются галлюцинации. Кор вчера видел Будду.

— Кто такой Будда?

— Просветлённый. Который сидит под грибом.

— Под грибом?

— Под деревом. В нашем мире. В том, откуда я пришёл.

— Ты пришёл из другого мира? — Бьорн посмотрел на него с интересом.

— Да. Там не было грибов. Были деревья. И трава. И небо было синим.

— Как наша борода?

— Синее. И вода была мокрой. И люди были разными.

— А теперь? Теперь ты здесь. С грибами. С лесом. С дочерью, которая говорит с камнями.

— И с вами, — сказал Алекс. — С теми, кто верит в камень. И это тоже хорошо. Потому что без камня не было бы тверди. Не было бы, на чём расти.

— Ты прав, — сказал Бьорн. — Мы думали, что камень — это всё. А он — только часть. Как лес. Как грибы. Как споры.

— Как вы, — сказал Алекс. — Как мы. Все мы — часть.

Бьорн допил чай. Поставил кружку на камень.

— Я хочу предложить, — сказал он. — Мы не будем воевать. Мы будем жить рядом. Вы растите свой лес. Мы храним свой камень. А там, где они встречаются, пусть растут грибы. И пусть камни трескаются. Это не смерть. Это... жизнь.

— Это мудро, — сказал Алекс.

— Это глупо, — сказал Гуннар, который сидел рядом и всё это время молча гладил свой гриб. — Но это правильно.

— Глупо, но правильно, — сказал Бьорн. — Это лучшее, что мы можем сделать.

Они ударили по рукам. Синие воины, наблюдавшие за этим, заулыбались. Красные — тоже.

— А теперь, — сказал Бьорн. — Где эти ваши лепешки, от которых видят Будду? Я хочу попробовать.

— Ты уверен? — спросил Алекс.

— Я воин. Я ничего не боюсь.

— Будда не страшный. Он просто сидит.

— Тогда тем более.

Вера принесла лепешки. Бьорн съел одну. Потом вторую. Потом третью.

— Вкусно, — сказал он. — Но Будду я не вижу.

— Подожди, — сказал Кор, который к этому времени пришёл в себя и теперь смотрел на Бьорна с видом знатока. — Он придёт. Когда будет готов.

— Будда?

— Просветление. Оно не приходит по расписанию.

Бьорн посмотрел на Кора.

— Ты странный, — сказал он.

— Я един со всем, — сказал Кор. — Это другое.

— Это то же самое.

— Может быть. Но звучит лучше.

Бьорн засмеялся. Впервые за всё время. Смех был громким, раскатистым, как камнепад.

— Ты мне нравишься, грибной человек, — сказал он. — Может быть, мы подружимся.

— Может быть, — сказал Кор. — Если ты не будешь есть мои лепешки.

— А если буду?

— Тогда ты должен будешь делиться своими камнями.

— Камнями?

— Ну, у вас же есть камни, которые вечные. А у нас — лепешки, от которых видят Будду. Обменяемся.

Бьорн посмотрел на Алекса.

— Твой друг — гений, — сказал он.

— Или дурак, — сказал Алекс. — Это одно и то же.

Они засмеялись. Синие и красные. Каменные и грибные. И в этом смехе было что-то, что заставило Шипа поднять голову и заурчать в такт.

Надя подбежала к отцу.

— Папа, — сказала она. — Шип говорит, что Будда сидит на камне и улыбается.

— Правда?

— Да. Он говорит, что Будда — это хорошо. Что Будда — это когда все вместе. И камни, и грибы, и мы.

— Шип мудрый, — сказал Алекс.

— Он — лес, — сказала Надя. — А лес знает всё.

Она убежала. Шип — за ней. Бьорн смотрел им вслед.

— Твоя дочь, — сказал он. — Она...

— Она — моя дочь.

— Она — надежда.

— Может быть. Я просто хочу, чтобы она была счастлива.

— Она будет счастлива. Потому что она — часть всего. Как гриб. Как камень. Как лес.

Алекс кивнул. Посмотрел на закат. Небо было серым, но в его серости уже проступали новые цвета. Синий. Красный. Золотистый. Цвета, которые пришли с людьми. С теми, кто помнил. С теми, кто выбирал. С теми, кто жил.

Глава 10

Глава 10: Садовник и его сад

Алекс проснулся от того, что кто-то орал ему в ухо.

— Красный! — орал Кор. — Вставай! Там опять!

— Что опять? — простонал Алекс, пытаясь понять, где он и почему в комнате так много народу.

— Будда! — заорал Кор. — Он пришёл!

— Какой Будда? Ты опять объелся лепешек?

— Нет! Настоящий! Он сидит на камне у восточных ворот и улыбается!

— Кор, Будда не может сидеть на камне у восточных ворот, потому что Будда — это...

— Иди сам посмотри! Я не один его вижу! Гуннар тоже видит! И Бьорн!

Алекс сел. Ярра, которая уже успела одеться и вооружиться ножом, стояла в дверях с выражением «я же говорила».

— Я говорила, что эти лепешки надо запретить, — сказала она.

— Это не лепешки! — заорал Кор. — Это чудо! Будда явился!

— Кор, выйди, — сказал Алекс. — Я оденусь.

— Некогда одеваться! Будда ждёт!

— Будда подождёт. Ему некуда спешить. Он же просветлённый.

Кор вылетел из комнаты, на ходу что-то крича про знамения и конец света. Алекс вздохнул. Ярра подала ему штаны.

— Я же говорила, что эти синие странные, — сказала она.

— Синие здесь ни при чём. Это Кор после тех лепешек. Он теперь везде видит Будду.

— А если на этот раз не Кор? Если действительно на камне сидит какой-то мужик и улыбается?

— Зачем мужику сидеть на камне и улыбаться?

— Может, он просветлённый.

— Просветлённые не сидят на камнях у наших ворот. Они сидят под деревьями. В другом мире.

— Ты сам из другого мира. И ничего, сидишь тут, грибы растишь.

Алекс замер. В этом было что-то. Он быстро натянул штаны и выбежал на улицу.

У восточных ворот собралась половина города. И синие, и красные, и золотистые, и даже несколько бывших белых, которые теперь стали розовыми и мирно росли на северной стене. Все смотрели на большой синий валун, на котором, скрестив ноги, сидел мужик.

Мужик был лысым, с длинной седой бородой, одет в какие-то лохмотья, а на его лице застыла блаженная улыбка. Он не двигался. Не говорил. Просто сидел и улыбался.

— Это он? — спросил Алекс, подходя к Кору.

— Он! — сказал Кор с благоговением. — Будда!

— Кор, это просто бродяга, который забрался на камень.

— Бродяги так не улыбаются. Это улыбка просветления.

— Это улыбка человека, который наелся тех же лепешек, что и ты.

Кор обиженно замолчал. Бьорн, стоявший тут же, покачал головой.

— Он пришёл ночью, — сказал Бьорн. — Мои люди видели. Он шёл с востока, из-за Ризоморфного щита. Шёл босиком, не ел, не пил. Только улыбался.

— И вы не остановили его?

— Мы пытались. Он прошёл сквозь строй, как сквозь туман. Наши клинки не могли его коснуться.

— Не могли коснуться? Он что, призрак?

— Не знаю. Но когда я попытался его схватить, рука прошла сквозь него. А потом он засмеялся и сел на камень.

Алекс подошёл к валуну. Мужик сидел, улыбался, смотрел в одну точку. На его лице не было ни страха, ни злобы, ни даже любопытства. Только покой.

— Эй, — сказал Алекс. — Ты кто?

Мужик не ответил.

— Слышишь? Ты кто?

Улыбка стала шире.

— Он говорит, что он — тот, кто помнит, — сказала Надя.

Алекс обернулся. Надя сидела на Шипе, который теперь был размером с двухэтажный дом и с трудом втискивался в ворота. Она смотрела на мужика серьёзно.

— Он помнит что? — спросил Алекс.

— Он помнит всё. Он — память о том, что было до камня. До леса. До спор. Он — первый, кто улыбнулся.

— Первый, кто улыбнулся?

— Да. Он говорит, что улыбка — это самое древнее оружие. Оно сильнее камня. Сильнее грибов. Сильнее всего.

Алекс посмотрел на мужика. Тот смотрел на Надю. И в его глазах, в этих пустых, светлых глазах, было что-то, что заставило Алекса похолодеть.

— Надя, — сказал он. — Отойди от него.

— Не бойся, папа. Он не злой. Он просто хочет, чтобы мы не забывали улыбаться.

— Улыбаться?

— Да. Он говорит, что мир слишком серьёзный. Что все воюют, сражаются, защищают. А забывают улыбаться. Даже ты, папа. Ты не улыбаешься.

— Я улыбаюсь.

— Ты хмуришься. Это другое.

Алекс хотел возразить, но не успел. Мужик вдруг поднялся. Его движение было плавным, как рост гриба. Он спрыгнул с камня, подошёл к Алексу и посмотрел ему в глаза.

— Ты забыл, — сказал мужик. Голос был тихим, как шепот спор, но в нём было что-то, что заставило всех замолчать.

— Что забыл?

— Что ты — садовник. Садовник не воюет. Он растит. Он ждёт. Он улыбается.

— Я улыбаюсь.

— Ты хмуришься, когда думаешь, что никто не видит. Это не улыбка. Это маска.

Алекс хотел ответить резко, но мужик уже повернулся к Наде.

— А ты, — сказал он. — Ты помнишь.

— Я помню, — сказала Надя.

— Что ты помнишь?

— Я помню, что всё живое. Даже камень. Даже смех. Даже тишина.

— Это хорошо. Не забывай.

Он погладил её по голове. Шип зарычал, но мужик не испугался. Он посмотрел на зверя и улыбнулся.

— И ты помнишь, — сказал он. — Ты — лес. Лес помнит всё.

Шип заурчал, но уже миролюбиво. Мужик повернулся к толпе.

— Я пришёл сказать вам, — сказал он. — Война закончена. Белое ушло. Серое забыто. Камень проснулся. Лес вырос. Теперь вы должны жить.

— Жить? — спросил Кор. — А что делать?

— Сажать грибы. Строить дома. Рожать детей. Смеяться. Улыбаться. Жить.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Мужик улыбнулся в последний раз и начал таять. Не исчезать — таять, как споры в утреннем тумане. Он становился прозрачным, светлым, и в его свете было что-то, что заставило всех прищуриться.

— Постой! — крикнул Алекс. — Кто ты?

Мужик уже был почти невидим. Только улыбка висела в воздухе, как споровое облако.

— Я — тот, кто помнит, — сказал голос. — Как и ты. Как и она. Как и все, кто выбирает жизнь.

Улыбка исчезла. На камне осталась только маленькая золотистая спора. Она лежала на синей поверхности, пульсировала и светилась.

— Это что? — спросил Кор.

— Память, — сказала Надя. — Он оставил нам память о том, что мы можем улыбаться.

Она подошла к камню, взяла спору. Та засветилась ярче и рассыпалась золотистым дождём, оседая на лицах людей, на грибах, на стенах.

— Смотрите, — сказал кто-то. — Я улыбаюсь.

— И я, — сказал другой.

— И я.

Алекс посмотрел на свои руки. Линии пульсировали, но не тревожно, а радостно. Он поймал своё отражение в луже экссудата и увидел, что улыбается. По-настоящему.

— Вот это да, — сказал он.

— Что? — спросила Ярра.

— Я улыбаюсь.

— Ты всегда улыбаешься. Просто не замечаешь.

— Это был я?

— Это был ты. Настоящий. Тот, кто не воюет. Тот, кто растит.

Алекс обнял её. Шип лизнул их обоих. Надя повисла на отце.

— Папа, — сказала она. — А можно мы теперь будем жить?

— Будем, Ягодка. Будем.

Прошёл месяц. Город изменился. Северная стена теперь была украшена розовыми грибами, которые пели по ночам. Восточные ворота охраняли синие воины, которые уже не носили доспехов — они отрастили бороды и теперь гордо носили на плечах маленькие красные грибы, подаренные лесом. Западная Саванна расцвела золотистыми цветами, которые привлекали стаи микофауны, и те теперь мирно паслись на лугах, не нападая на людей. А южный лес вырос так, что его кроны уходили в небо, и говорят, на самой высокой шляпке поселился отшельник, который улыбается всем, кто проходит мимо.

Алекс сидел на крыльце, пил экссудатный чай и смотрел, как Надя учит Гуннара сажать грибы.

— Не так глубоко, — говорила она. — Корни должны дышать.

— Грибы — они же не деревья, — возражал Гуннар, чья синяя борода теперь была украшена золотистыми нитями.

— Грибы — это лес. А лес дышит. Если ты посадишь слишком глубоко, он задохнётся.

— А если слишком мелко?

— Тогда его съедят звери.

— Какие звери?

— Шип, например.

Шип, который лежал тут же и дремал, открыл один глаз. Гуннар попятился.

— Он шутит? — спросил он.

— Шип не ест грибы. Он ест лепешки. А грибы он любит. Просто так.

Гуннар посмотрел на Шипа. Тот зевнул, продемонстрировав три ряда зубов.

— Может, я буду сажать грибы где-нибудь в другом месте? — предложил Гуннар.

— Нет. Здесь самое хорошее место. Здесь папа сидит. А где папа, там всё растёт.

Гуннар покосился на Алекса. Тот поднял кружку.

— Она права, — сказал Алекс. — Я садовник.

— Ты Красный, — сказал Гуннар. — Ты убил Узел. Ты спас мир.

— Я посадил несколько грибов. Мир спас себя сам.

Гуннар покачал головой, но спорить не стал. Он аккуратно присыпал гриб землёй и полил его экссудатом.

— Теперь жди, — сказала Надя. — Через неделю появится первый росток.

— А что потом?

— Потом будет гриб. Большой, красивый. А из него вырастут споры, и они улетят на восток, к твоему камню. И твой камень проснётся.

— Мой камень уже проснулся, — сказал Гуннар, показывая на маленький красный гриб у себя на плече. — Он говорит, что ему нравится.

— Камни не говорят.

— Этот говорит. Тихо. Но я слышу.

Надя улыбнулась. Улыбка была кривой, асимметричной — как у Ярры.

— Тогда ты тоже садовник, — сказала она. — Садовник камней.

Гуннар задумался. Потом кивнул.

— Садовник камней, — повторил он. — Звучит.

— Лучше, чем воин, — сказал Алекс.

— Воин тоже нужен, — возразил Гуннар. — Чтобы защищать.

— От кого?

— От... ну, от зверей. От белых. От тех, кто захочет вернуть серое.

— Белые теперь розовые. А серое забыто. А звери теперь друзья. Кого ты будешь защищать?

Гуннар посмотрел на Шипа. Тот спал, положив голову на лапы, и в его сне он, наверное, гонялся за лепешками.

— Тогда, может, я буду просто жить, — сказал Гуннар.

— Это лучшее, что можно делать, — сказал Алекс.

Кор сидел на крыльце дома памяти и медитировал. По крайней мере, он называл это медитацией. Выглядело это так, будто он пытался выдавить из себя какашку, но делал это с выражением глубокой духовности.

— Ом, — говорил Кор. — Ом.

— Кор, — сказал Алекс, подходя. — Ты что делаешь?

— Медитирую. Будда сказал, что это путь к просветлению.

— Какой Будда?

— Тот, который был на камне. Он сказал, что если правильно дышать, то можно стать единым со всем.

— Кор, ты единый со всем уже месяц. После тех лепешек. Может, хватит?

— Нельзя остановиться на полпути к просветлению, — сказал Кор с видом человека, который только что открыл тайну мироздания.

— Это не полпути. Это ты просто объелся.

— Ты не веришь в духовное?

— Я верю в грибы. Они реальны. Их можно потрогать, посадить, съесть. А просветление...

— Просветление — это когда понимаешь, что ты — гриб, — сказал Кор.

— Что?

— Я — гриб. Ты — гриб. Все — грибы. Мир — это большой гриб, который растёт в темноте и ждёт, когда его увидят.

Алекс посмотрел на Кора. Тот смотрел на него с абсолютной серьёзностью.

— Кор, ты уверен, что это просветление? Может, это просто грибы, которые ты вчера съел?

— Грибы — это проводники, — сказал Кор. — Они открывают дверь. А ты должен войти.

— Я лучше посажу новые грибы. А ты, если хочешь, иди в лес, там много проводников.

— Ты прав, — сказал Кор, вскакивая. — Я пойду в лес. Я стану частью леса. Я стану грибом.

Он убежал в сторону южных ворот. Алекс смотрел ему вслед.

— Он спятил, — сказал Тихий, появляясь из ниоткуда.

— Он всегда был спятившим. Просто раньше он это скрывал.

— А теперь?

— А теперь грибы показали ему его истинное лицо.

— И что это за лицо?

— Грибное, — сказал Алекс. — Как у всех нас.

Тихий хмыкнул. Достал из кармана маленькую вязаную шапку и надел на голову.

— Ты чего? — спросил Алекс.

— Холодно. Ветер с севера.

— Там лес. Там тепло.

— Лес теплый. А северный ветер холодный. Я старый. Мне нужно тепло.

— Тихий, тебе тысяча лет. Ты пережил Узел, серое, белое, синих. А теперь ты мерзнешь?

— Теперь я могу мерзнуть. Потому что я — человек. А люди мерзнут.

— Раньше ты не мерз.

— Раньше я был сплетенным. У меня не было чувств. Теперь есть. И я мерзну.

Алекс засмеялся. Тихий улыбнулся. Улыбка была кривой, но настоящей.

— Ты изменился, — сказал Алекс.

— Я стал собой, — сказал Тихий. — Это лучше.

Они сидели на крыльце. Вся семья. Алекс, Ярра, Надя, Шип, который уже не влезал во двор и положил голову на забор, Тихий, который пил чай и смотрел на закат. Бьорн пришёл с востока, принёс синий камень, который, как он говорил, начал светиться по ночам. Гуннар притащил свой первый выращенный гриб — маленький, но гордый. Кор прибежал из леса, весь в спорах, и заявил, что стал единым со всем, но есть хочет.

— Лепешки есть? — спросил он.

— Есть, — сказала Вера, появляясь с корзиной. — Обычные. Без галлюцинаций.

— А с галлюцинациями?

— Закончились. Кор съел.

— Жаль, — сказал Кор. — А то я хотел показать Будду Гуннару.

— Я уже видел Будду, — сказал Гуннар. — Он сидел на камне и улыбался.

— Это был не Будда, — сказал Кор. — Это был предвестник. Настоящий Будда придёт, когда мы будем готовы.

— А мы готовы? — спросила Надя.

— Мы всегда готовы, — сказал Кор. — Мы просто не знаем.

— Это глубоко, — сказал Тихий.

— Я стараюсь.

Они ели лепешки, пили экссудатный чай, смотрели на закат. Небо было серым, но в его серости проступали новые цвета. Синий, красный, золотистый, розовый. Цвета, которые пришли с людьми. С теми, кто помнил. С теми, кто выбирал. С теми, кто жил.

— Папа, — сказала Надя. — А ты будешь садовником всегда?

— Всегда, Ягодка.

— А я?

— Ты будешь тем, кем захочешь. Садовником. Воином. Рассказчицей. Кем угодно.

— А Шип?

— Шип будет Шипом. Это тоже важно.

Шип заурчал. Из его пасти вырвалось облачко золотистых спор, и они осели на лицах сидящих, заставив всех чихнуть.

— Будь здоров, — сказали все хором и переглянулись.

— Это споры счастья, — сказала Надя. — Шип говорит, что они приносят удачу.

— Шип много говорит, — сказал Алекс.

— Он говорит дело.

— Он говорит то, что ты хочешь услышать.

— Это и есть дело.

Алекс обнял дочь. Ярра обняла их обоих. Тихий поднял кружку.

— За новый мир, — сказал он.

— За новый мир, — повторили все.

— За грибы, — добавил Кор.

— И за грибы, — согласился Гуннар.

— За улыбки, — сказала Надя.

— За улыбки, — сказал Алекс.

Они пили чай, смотрели на закат и улыбались. Шип урчал. Грибы на стенах светились. Город внизу гудел. Лес на горизонте пел.

Алекс сидел на крыльце, держа в руках кружку с чаем, и думал о том, что этот мир — его мир. Теперь навсегда. Он больше не воин. Не спаситель. Не Красный, который убил Узел. Он — садовник. Тот, кто растит. Тот, кто ждёт. Тот, кто улыбается.

Этого достаточно.

Эпилог: Десять лет спустя

Город, который стал лесом

Спорогриб больше не был городом. Он был лесом. Вернее, он был и тем, и другим, и чем-то третьим, для чего в старом языке не нашлось слова.

Дома здесь росли, а не строились. Их стены были живыми, их крыши дышали, их окна светились по ночам тысячами огней. Люди не жили в них — они были частью их. Как грибы. Как споры. Как сам лес.

— Ты помнишь, как мы строили этот дом? — спросил Алекс.

Он сидел на крыльце — том самом, где сидел десять лет назад, глядя на закат. Только теперь крыльцо было не деревянным, а живым, из переплетенных мицелиальных нитей, и оно пульсировало в такт его дыханию.

— Помню, — сказала Ярра. — Ты тогда всё время жаловался, что я заставляю тебя работать.

— Я не жаловался. Я размышлял вслух о несправедливости бытия.

— Ты жаловался. Громко. И соседи слышали.

— Соседи теперь часть леса. Они не помнят.

— Лес помнит всё.

Алекс усмехнулся. Ярра была права. Лес помнил всё. Каждый гриб, каждую спору, каждую улыбку. Он был памятью мира. И он рос.

Город, который когда-то был серым, теперь был синим, красным, золотистым, розовым, зеленым. Все цвета, которые только мог придумать мир, переплетались здесь, создавая узор, который менялся каждый день. Люди, жившие здесь, тоже были разными. На их коже были линии — красные, синие, золотистые, и эти линии пульсировали в такт их сердцам.

— Ты слышишь? — спросил Алекс.

— Что?

— Лес. Он поёт.

— Он всегда поёт. Просто ты раньше не слушал.

— Теперь слушаю.

Он закрыл глаза. Линии на его теле вспыхнули, и он услышал. Тысячи голосов. Тысячи историй. Тысячи жизней. Лес пел о том, что было. О том, что есть. О том, что будет.

И в этом хоре был один голос, который звучал громче всех. Голос, который он знал с того момента, как она впервые открыла глаза.

— Ягодка, — прошептал Алекс.

Она пришла с юга, из леса, который вырос на месте Черного Озера. Она шла босиком, по мицелию, и там, где ступала ее нога, вырастали цветы. Не грибы — цветы. Красные, синие, золотистые. Цвета, которых не было в этом мире десять лет назад.

— Папа, — сказала она, подходя к крыльцу. — Ты звал меня.

— Я всегда зову тебя. Ты слышишь?

— Я слышу всё.

Надя выросла. Ей было пятнадцать, но выглядела она старше. Не лицом — глазами. В них была глубина, которая пугала даже тех, кто знал ее с детства. Ее волосы были рыжими, как у Алекса, но в них светились золотистые нити. Ее кожа была покрыта линиями — красными, синими, золотистыми, зелеными. Все цвета мира переплетались на ее теле, и они пульсировали в такт ее сердцу.

— Ты сегодня говорила с камнем? — спросила Ярра.

— Говорила. Он проснулся. Он хочет расти.

— Камни не растут, — сказал Алекс.

— Этот растет. Я посадила в него гриб. Теперь он дышит.

— Камни не дышат.

— Этот дышит. Ты просто не слушаешь.

Алекс вздохнул. Ярра улыбнулась.

— Она в тебя, — сказала она.

— Она в себя, — сказал Алекс. — Она в себя. И это страшно.

Надя засмеялась. Смех был звонким, как капли экссудата, падающие в тишине.

— Не бойся, папа. Я не стану Узлом. Я не стану тем, кто приказывает. Я просто слушаю.

— И что ты слышишь?

— Всё. Каждый гриб. Каждый камень. Каждую спору. Каждого человека. Я слышу, как мир дышит. И я помогаю ему дышать ровно.

— Ты управляешь миром?

— Я ухаживаю за ним. Как ты. Как садовник. Только мой сад больше.

Алекс посмотрел на нее. На свою дочь. На ту, кто когда-то требовала мясо, а теперь говорила с камнями и лесами.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Я спокойна, — сказала Надя. — Это лучше.

Она села на крыльцо рядом с ним. Шип, который теперь был размером с небольшой холм и спал у восточных ворот, пошевелился и вздохнул.

— Шип стареет, — сказала Надя.

— Ему десять лет. Для зверя это много.

— Он не зверь. Он — лес. А лес вечен.

— Лес меняется, — сказал Алекс. — Растет, умирает, снова растет. Это не вечность. Это жизнь.

— Этого достаточно.

Они замолчали. Лес пел. Город светился. Люди, жившие здесь, не знали войн. Не знали голода. Не знали страха. Они знали только жизнь. И этого было достаточно.

За десять лет мир изменился. Север, где когда-то были Споровые моря, теперь стал садом. Люди, жившие там, не носили масок — они научились дышать спорами, как дышат грибы. Их кожа стала золотистой, а глаза — светлыми, как споры, которые падали с неба.

Восток, где был Ризоморфный щит, теперь стал домом для тех, кто поклонялся камню. Но камень изменился. Он больше не был мертвым. Из его трещин росли грибы, и старые воины, которые когда-то рубили мицелий, теперь ухаживали за этими грибами, как за детьми.

Юг, где был Черный лес, теперь стал самым живым местом на планете. Там росли грибы высотой в сотни метров, их шляпки уходили в небо, и говорят, на самой высокой жил отшельник, который улыбался всем, кто проходил мимо. Это был Будда, которого Кор видел когда-то в видении. Или не Будда. Или просто старик, который любил улыбаться.

Запад, где была Саванна, теперь стал полем. Там паслись стада микофауны, которые когда-то были дикими, а теперь стали ручными. Их чешуя переливалась всеми цветами, и дети катались на них, как на лошадях.

А в центре всего этого, в сердце мира, стоял Спорогриб. Город, который стал лесом. Лес, который стал домом. Дом, который был открыт для всех.

Кор сидел на опушке южного леса и медитировал. Он уже не пытался стать единым со всем — он был единым со всем. И это было не просветление, а просто жизнь.

— Кор, — сказал Гуннар, подходя к нему. — Ты чего сидишь?

— Слушаю, — сказал Кор.

— Что?

— Лес. Он говорит, что сегодня будет дождь.

— Дождя не было сто лет.

— Будет. Я чувствую.

Гуннар сел рядом. Его синяя борода теперь была длинной, до пояса, и в ней росли маленькие красные грибы, которые он сажал сам.

— А я посадил новый гриб, — сказал Гуннар. — На самом большом камне. Он уже пробил трещину.

— Камень треснул?

— Он раскрылся. Как цветок. Из трещины растет гриб. Он красивый.

— Покажешь?

— Покажу. Когда будет дождь.

— Откуда ты знаешь, что он будет?

— Кор сказал.

— Кор сказал, что он будет, потому что лес сказал. А лес не ошибается.

Они замолчали. Небо над ними начало темнеть. Первые капли упали на землю, и земля вздохнула.

— Дождь, — сказал Гуннар. — Настоящий.

— Он будет идти три дня, — сказал Кор. — Лес сказал. Он давно ждал.

— Чего?

— Воды. Жизни. Нас.

Они сидели под дождем, и вода стекала по их лицам, по бородам, по грибам, которые росли на их плечах. И это было хорошо.

Вера сидела в доме памяти. Она была старой, очень старой, но ее глаза все еще светились. Вокруг нее сидели дети — те, кто родился уже в новом мире. Они не знали, что такое Узел. Не знали, что такое серое. Они знали только лес, грибы, споры. И они хотели знать больше.

— Расскажи, — сказал мальчик с золотистыми глазами. — Расскажи о Красном.

— Красный был не один, — сказала Вера. — Был Тихий, который научил его слушать. Была Ярра, которая научила его любить. Была Надя, которая научила его улыбаться.

— А ты? — спросила девочка с синими волосами. — Ты была?

— Я была. Я ждала. Сто лет. И дождалась.

— Чего?

— Этого. — Вера обвела рукой дом, город, лес. — Мира. Жизни. Вас.

Дети заулыбались. Вера улыбнулась в ответ.

— А теперь, — сказала она. — Я расскажу вам о том, как Кор увидел Будду. Или не Будду. Или просто старика, который любил улыбаться.

Дети придвинулись ближе. Вера начала рассказывать.

Тихий сидел на крыльце дома Алекса и вязал шапку. Он был старым — очень старым, но его руки все еще были ловкими. Шапка была синей, с красными узорами, и на ней рос маленький золотистый гриб.

— Тихий, — сказал Алекс, садясь рядом. — Ты уже десять лет вяжешь шапки. Может, хватит?

— Не могу. Люди рождаются. Им нужно тепло.

— Люди теперь не мерзнут. Лес их греет.

— Лес греет тело. Шапка греет душу.

— Это как?

— Это когда надеваешь шапку, связанную с любовью, и чувствуешь, что ты не один. Что кто-то думал о тебе. Что кто-то хотел, чтобы тебе было тепло.

Алекс посмотрел на шапку. Она была красивой.

— Кому она?

— Наде. У нее скоро день рождения.

— Она не носит шапки. Она говорит, что лес ее греет.

— Лес греет тело. Шапка греет душу. Я уже говорил.

— Тихий, ты философ.

— Я старик. Это одно и то же.

Алекс засмеялся. Тихий улыбнулся. Улыбка была кривой, как трещина на скале, но в ней было что-то, что заставило лес вокруг засветиться ярче.

— Ты знаешь, — сказал Тихий. — Я думал, что умру, когда Узел пал. Что моя задача закончена. Но я ошибся. Моя задача только начиналась.

— Какая задача?

— Жить. Радоваться. Вязать шапки. Быть собой.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Она ушла в лес на закате. Шип следовал за ней, его тяжелые шаги заставляли землю дрожать. Надя шла босиком, и там, где ступала ее нога, вырастали цветы.

— Ты чувствуешь? — спросила она Шипа.

Шип заурчал. Он чувствовал. Лес просыпался после дневного сна. Грибы раскрывали шляпки, споры поднимались в воздух, и мир пел.

— Они ждут, — сказала Надя. — Камни. Грибы. Лес. Все ждут.

— Чего? — спросил Шип. Он умел говорить теперь. Не словами — мыслями. Но Надя слышала.

— Нас. Чтобы мы пришли. Чтобы мы были. Чтобы мы помнили.

— Мы помним.

— Мы помним. Этого достаточно.

Она вышла на поляну, где когда-то рос Первый Корень. Теперь здесь был сад. Её сад. Там росли грибы, которые она посадила сама. Красные, синие, золотистые, зеленые. Все цвета мира. Она села в центре, скрестив ноги. Шип лег рядом, положив голову ей на колени.

— Я здесь, — сказала она. — Я слушаю.

Лес запел. Тысячи голосов. Тысячи историй. Тысячи жизней. Она слышала всё. Каждый гриб. Каждый камень. Каждую спору. Каждого человека.

Она была частью всего. И всё было частью её.

— Ты стала сильной, — сказал голос.

Надя открыла глаза. Перед ней стоял старик. Лысый, с длинной седой бородой, в лохмотьях. Он улыбался.

— Тот, кто на камне, — сказала Надя. — Ты вернулся.

— Я никуда не уходил. Я был здесь. В лесу. В камне. В тебе.

— Зачем ты пришел?

— Сказать, что ты готова.

— К чему?

— К тому, чтобы быть. Быть собой. Быть садом. Быть памятью.

— Я уже.

— Теперь по-настоящему.

Он протянул руку. Надя взяла её. И мир взорвался цветом.

Алекс ждал её на крыльце. Ярра — рядом. Тихий — на перилах с новой шапкой. Шип пришел первым, его шаги заставили дом дрожать.

— Где она? — спросил Алекс.

Шип посмотрел на лес. Там, на горизонте, поднимался свет. Тысячи цветов. Тысячи огней. Лес пел.

Она вышла из леса на рассвете. Ее волосы были рыжими, но в них светились золотистые нити. Ее кожа была покрыта линиями — всеми цветами, которые только мог придумать мир. В ее руках был цветок. Не гриб — цветок. Красный, с золотистыми прожилками.

— Папа, — сказала она. — Я вернулась.

— Я знаю, Ягодка. Ты всегда возвращаешься.

Она подошла, села на крыльцо. Шип лег рядом, положив голову ей на колени.

— Я видела его, — сказала она. — Того, кто был на камне. Он сказал, что я готова.

— К чему?

— К тому, чтобы быть. Быть садом. Быть памятью. Быть собой.

— Ты и так была собой.

— Теперь по-настоящему.

Она протянула ему цветок. Красный, с золотистыми прожилками.

— Это тебе. Чтобы ты помнил.

— Что?

— Что ты — мой папа. Что ты научил меня помнить. Что ты научил меня быть.

Алекс взял цветок. Линии на его руке вспыхнули, и он услышал. Не лес. Не споры. Не камни. Сердце. Её сердце. Оно билось в такт его сердцу.

— Я помню, — сказал он. — Я помню всё.

— Этого достаточно, — сказала Надя.

Они сидели на крыльце, глядя на закат. Лес пел. Город светился. Мир был живым.

— Что теперь? — спросила Ярра.

— Теперь — жить, — сказал Алекс.

— Просто жить?

— Просто жить. И улыбаться.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Надя улыбнулась. Улыбка была кривой, асимметричной — как у Ярры. Как у Алекса. Как у всех, кто помнил.

Шип заурчал. Тихий надел новую шапку. Кор вышел из леса, весь в спорах, и сказал, что Будда снова был на камне, или не Будда, или просто старик, который любил улыбаться.

— И что он сказал? — спросил Гуннар.

— Он сказал, что всё правильно. Что мы всё сделали правильно.

— И что теперь?

— Теперь — жить. Улыбаться. Сажать грибы. Вязать шапки. Быть собой.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Они сидели на крыльце, глядя на закат. Мир был разным. Мир был живым. Мир был их.

Алекс сжал руку Ярры. Надя положила голову ему на плечо. Шип заснул, и его дыхание было ровным, как пульс земли. Тихий вязал новую шапку. Кор медитировал. Гуннар сажал грибы. Вера рассказывала истории.

А лес пел.