Господин своей свободы

Часть 1. Голос

«Je suis roi de mes reves

Souverain des libertés»

Mozart L'Opera Rock

«Я король своих грёз,

Господин своей свободы»

Рок-опера «Моцарт»

Я родился в Библе, в семье, корнями своими восходящей к праотцу Ханаану, и по старинному родовому обычаю воспитывался жрецами Великой Богини в храме Баалат-Гебал. Проводя дни и ночи среди книжной премудрости, по достижению совершеннолетия я тоже готовился стать жрецом, совсем не подозревая, что судьба решила распорядиться иначе.

Детство и юность промелькнули, словно звезда в ясной ночи, из этого времени запомнились только книги. Воспитатели, восхищаясь моей способностью к наукам и ни в чём не отказывая отпрыску старинного рода, всё же оставались бесконечно далёкими. Я был одинок, но не чувствовал этого. Сердце моё спало, и думалось, что ничто в мире не может взволновать этого глубокого спокойствия, похожего на сон первозданного океана. Амбиции и сострадание, привязанность и любовь были одинаково чужды мне. Я считал это правильным, но жрецы были не согласны.

— Ты хорошо толкуешь древние тексты, сын Солнца, — говорил порой главный жрец. — Не хочешь ли попробовать себя в роли оракула? Это огромная честь — раскрывать великим царям и прославленным полководцам судьбу нашей державы.

Но я неизменно отказывался.

— Можно ли говорить о судьбе всего народа, не зная собственной? Отец, что вам открыли звёзды? Почему меня до сих пор не готовят к посвящению? Как могут боги вещать моими устами, если я не являюсь их служителем?

Слушая мои вопросы, старик только качал головой и улыбался печальной улыбкой.

— Мы не знаем твоей судьбы. Известно только, что однажды ты покинешь храм, и мы не сможем удержать тебя.

— Но я не хочу уходить, — возражал я.

Однажды главный жрец вышел со мной во двор храма и указал на небо — такое же необъятное, как даль океана.

— Посмотри, — сказал он, — сейчас день, но звёзды не спят. Там, за ясной завесой, которая укрывает их от смертного взора, боги вершат судьбы людей. Они уже определили пути всех нас, так стоит ли сопротивляться неизбежному? Богиня даровала тебе голубые глаза, мальчик, это особая милость. Но их цвет не похож ни на один из оттенков нашего неба. Моряки рассказывают, что далеко на севере небо иногда бывает таким — светлым и прозрачным. У тебя ясный ум и холодное сердце. Любишь ли ты что-нибудь кроме книг?

Когда старик спросил это, я впервые в жизни глубоко задумался. Что я люблю? Разве можно что-то любить, не зная, что означает это чувство?

— Возможно, горы? — ответил я неуверенно.

И с тех пор старик, единственный из всех жрецов относившийся ко мне с теплотой, напоминавшей отеческую, начал брать меня с собой в многодневные путешествия по горам. Мы искали целебные травы, наблюдали за повадками животных и птиц, а когда наступала ночь, разводили костёр и начинали беседу. Вернее, говорил мой учитель, а я внимательно слушал, думая о том, что в этом мире существует слишком много удивительных вещей, и человеческий разум не в силах постичь их.

Мне казалось, что нет на свете большего счастья, но однажды случилось невероятное: я услышал Голос. Спящее сердце вдруг встрепенулось! Подумалось, неужели боги, наконец, решили открыть мне будущее? Однако приготовившись уже пасть ниц, я вдруг заметил, что не испытываю священного восторга, трепета или страха, которые обыкновенно испытывает оракул, вещая волю богов.

Голос был мягок и красив, он походил на музыку, слыша которую, самому хотелось петь от радости. Он ласково нашёптывал о чувствах, которых я никогда не испытывал; рассказывал о дальних землях, скучающих по моим шагам, и холодных звёздах, что сохраняют свой свет для меня, о людях, которые были бы счастливы заглянуть в мои глаза, и северных соснах, ожидающих меня там, где назначено нам встретиться.

С тех самых пор не стало мне покоя в стенах древнего храма. Хотелось слышать этот Голос постоянно, потому что с ним мир представал совершенно иным, таким я не знал его прежде. Рассветы на морском берегу казались во много раз прекраснее, а цветы и раковины будто ждали только случая, чтобы поведать, каким дивным совершенством обладала земля в первые дни своего творения. Я смотрел на людей: в их облике и движениях, жестах и выражениях лиц слышались тайные голоса сердец, и теперь они влекли меня сильнее, чем книжная премудрость.

О Голосе я никому не рассказывал: он был так прекрасен, что думалось, любое слово, произнесённое вслух, может осквернить эту чистоту, погасить сияние. Мне же была бесконечно дорога сама возможность слышать, сохраняя в себе отблески этого сияния, — пусть на мгновение, как небо сохраняет последние лучи вечернего солнца. Но жрецы внимательно наблюдали за мной, и однажды старый учитель спросил:

— Сын Солнца, ты очень изменился. Откройся! Что говорят тебе боги?

Я не мог лгать ему, но и правды сказать не мог. На секунду даже испугался, представив, как десятки глаз будут гореть любопытством, десятки ушей, ожидающих ответа, будут ловить мои шаги, десятки сердец будут биться только одним желанием — узнать правду обо мне... И тогда я принял решение.

— Отец, — сказал я, склонившись перед учителем, — ты был прав: мне пора покинуть храм.

Он только вздохнул, молча обняв меня, а через несколько дней я уже переехал в один из роскошных дворцов на побережье. С тех пор жизнь словно раздвоилась.

Всё, чего люди обычно так упорно добиваются, пришло само: богатство позволяло проводить время в праздности, а высокое положение, которому я был обязан своим рождением и обучением в храме, делало меня господином своей судьбы, освобождая от службы и других общественных обязанностей. Многие сановные вельможи искали моего расположения, заискивая и льстя, и я получал всё что хотел, никогда не утруждая себя просьбами. Обо мне распространилась слава, как об учёнейшем из мужей, и у ворот всегда толпились люди, желавшие толкований оракула или справедливого суда. Хотя я несколько часов в день посвящал беседе с ними, чужие беды не трогали сердца. Неоднократно мне пытались сосватать прекраснейших женщин финикийского побережья, Ассирии и Египта, но я не считал нужным обременять себя узами и обязательствами. То время, которое сверстники проводили в пирах и веселье, я отдавал уединённому созерцанию и книгам: дома или в библиотечных залах храмов и дворцов. Иногда надолго уходил в горы, чтобы вдали от суеты обдумать прочитанное. Жизнь была наполненной и спокойной, как широкая равнинная река.

Но как река выходит из берегов и несётся вскачь по долинам, лишь только начинает таять снег в горах — так же менялся и я, едва слышал Голос. Он волновал и тревожил, рассказывая о невиданных чудесах и далёких землях. Про себя я называл его Братом и ощущал, что мы настолько сильно связаны — где-то внутри, в непознаваемой глубине сердца, — что если он смолкнет, моё дыхание тоже тотчас оборвётся. Я верил ему безгранично. С каждым днём росло желание увидеть того, кому принадлежал Голос, и это походило на желание вернуться к своему истоку. Неоднократно я давал себе обещание научиться всему, о чём он говорил: любви, нежности, смирению и самопожертвованию, — но о том, что же это такое, сердце молчало, а в книгах я не находил ответа. Только Голос мог открыть мне эту тайну.

— Брат мой, возможно ли когда-нибудь нам встретиться?! — взывал я на жарком побережье и среди прохлады кедровых лесов, в пыли дорог и тиши библиотек. Но только слабое эхо всплеском перламутровых брызг отзывалось внутри моего существа. А когда оно стихало, оседая в сердце каплями прозрачной росы, я падал, опустошённый, и проклинал свою учёность, своё богатство и высокое положение, не позволявшее приблизиться, коснуться этой неземной красоты, живущей и дышащей рядом, во мне — но словно за семью каменными стенами.

И всё-таки однажды Голос ответил этой отчаянной мольбе.

Задремав у ручья в горах, я увидел сон. Я шёл по чудесной дороге, рассекающей время и пространство, в далекую северную страну. Прежде Голос не раз рассказывал, что есть одна земля, где бьют холодные ключи и растут сосны, где зимой хорошо сидеть у огня, вдыхая свежесть прозрачных небес, а летом, после долгого перехода, нет выше наслаждения, чем упасть в цветущие травы на закате и уснуть под затихающее пение птиц. Теперь же, во сне, я видел эту землю своими глазами. И знал: именно там, в краю дремучих лесов и прозрачных рек, началось моё путешествие — давным-давно, так, что я успел всё позабыть. Там оно должно и закончиться. Меня тянуло туда с неодолимой силой, ведь там я должен был завершить одно очень важное дело, которое почему-то никогда завершить не удавалось. Во сне я помнил об этом деле, оно казалось простым и приятным. Но едва сон растаял, как я снова позабыл о главной цели своего путешествия.

Открыв глаза, я с надеждой воззвал к Голосу:

— Значит, мы всё-таки встретимся?

И тогда он ответил:

— Да.

Душа ликовала! Хотелось немедленно отправиться в дорогу, но Голос с ласковой насмешкой остановил меня:

— Погоди. Этот путь непростой.

— Так что же? Ты знаешь дорогу и проведёшь меня!

Казалось, моё пылкое нетерпение забавляло его, но в то же время он был так серьёзен, что я насторожился.

— Для того чтобы последовать за мной, нужна безграничная вера, — сказал Голос. — Мы пойдём в то время, которого для тебя пока ещё нет. Я сделаю так, что войны, чужая речь и прочие препятствия не станут задержкой, ты ни в чём не испытаешь нужды. Но чтобы сократить путь, тебе придётся пересечь несколько больших разломов. Хорошо подумай, готов ли ты к такому путешествию? Сомнения могут погубить тебя в пути. Но если откажешься сейчас, твоя жизнь никак не изменится.

На мгновение я замер, поражённый осознанием: Голос зовёт меня в будущее. И тут же, словно чёрные штормовые волны, мой разум захлестнули сомнения. Это невозможно! Будущее знают только боги. Кто я такой, чтобы позволять себе дерзость всерьёз планировать то, о чём простым смертным нельзя даже мечтать? Я ждал, что вот-вот небеса разверзнутся, и меня поразит молнией — но минуты летели, а небо над головой оставалось таким же спокойным и ясным.

Голос не торопил меня. Он терпеливо ждал моего решения, затаившись среди бушующих чувств, словно прекрасный лотос, до поры скрывающий своё божественное совершенство под тёмной водой. И тогда пришла другая мысль: что я буду делать, если он меня покинет? Кто я без него? Жалкий книжный червь, слепец, надеющийся лишь на волю богов и не способный шагу ступить без толкований оракула. И хотя у меня здесь есть всё, о чём мечтают люди, но можно ли назвать жизнью это вечное ожидание, смутное сожаление о чём-то очень важном, но накрепко позабытом? Только Голос — моё единственное настоящее сокровище! Он — моё дыхание, моё сердце, дар богов. Кто знает, может быть, пойти за ним — и есть моё предназначение? Ведь жрецы в храме так и не смогли увидеть мою судьбу…

А вдруг я лишился рассудка и всё это мне только кажется? Мои сомнения пусты, моя решимость глупа, а Голос — всего лишь бред обезумевшего путника, заблудившегося в пустыне и умирающего от жажды? Подумав об этом, я вдруг рассмеялся. Как хорошо быть сумасшедшим! Иди куда пожелаешь, и ничто не сможет тебя остановить — ни воля богов, ни людские запреты. Пусть так: я лишился рассудка, — но если Голос укажет дорогу в будущее, разве я не смогу пройти за ним?

— Я верю тебе! — произнёс я твёрдо. И в то же мгновение цветок лотоса в моём сердце, поднявшись над бушующими водами чувств, раскрылся — мир вокруг вновь засиял яркими красками и наполнился смыслом.

— Если ты сейчас смог отречься от доводов разума, то сможешь и всё остальное, — произнёс Голос с неслыханной прежде теплотой. — Я вернусь, чтобы позвать в дорогу, а дальше всё будет зависеть только от тебя.

Так началось моё путешествие через пространство и время. Чем оно должно окончиться, что предстоит испытать в дороге, я не знал и не хотел загадывать. Просто однажды на рассвете оставил роскошный дворец, все мои книги и драгоценности, и направился в гавань. Там сел на корабль, идущий с грузом в Милет, и долго смотрел, как, отдаляясь, исчезают в туманной дымке рассвета прибрежные пальмы и далёкие горы родной Финикии.

Часть 2. Милет

В Милете я задерживаться не собирался. Этот крупный ионийский полис имел множество факторий на северном побережье Понта Эвксинского, и в любом его порту могло найтись торговое судно, уже готовое к отплытию в Феодосию или Пантикапей. Поэтому, по прибытии, я не стал тратить время на поиски ночлега, а направился прямо в северную гавань.

Город трясло и лихорадило. Дыхание предстоящей войны ощущалось буквально во всём, с площадей и рынков слышались бесконечные пересказы последних новостей, окрашенных в кровавые тона подробностями о неслыханной жестокости степняков-киммерийцев. Всё это, вкупе со всеобщей растерянностью, удушающей жарой, суетой и грязью крупного торгового города, вызывало во мне волну отвращения и желание как можно скорее уехать отсюда.

Отпустив носилки, я стал прохаживаться по пирсу, приглядываясь к судам в попытках определить, которое из них готово выйти из гавани уже нынче вечером. На портовой площади шёл оживлённый торг. Внимание моё привлёк крепкий бородач, торговавший оливковое масло в обмен на бумагу и финики. Я прислушался, остановившись неподалёку: разговор моряков казался занятным.

— Верно, твой папирус гнилой, раз не хочешь открывать корзины!

— Папирус из Библа — лучший из лучших! Или ты думаешь, что я способен своими руками испортить такой прекрасный товар, высыпая его на эту грязную мостовую?! Ай-ай! А твоё масло, часом, не прогоркло? Вот погоди, вся площадь узнает, что ты стоишь не в масляных рядах!

— Эй, финикиец! Постой! Слышишь? Стой, договоримся!..

Скрывая невольную усмешку, я поспешно отвернулся и пошёл прочь. Торговое рвение соотечественников уже вошло в поговорку, и часто даже грекам приходилось сбавлять цену на свой товар, поскольку спор с жителями финикийского побережья мог обернуться для них потерей не только денег, но и торговой репутации.

Размышляя о том, считать ли подобное свойство натуры достоинством или недостатком, я добрался до конца пирса. Далее, на самой окраине порта, находились лишь ряды, где продавали рабов. Поэтому я повернул обратно, чтобы отправиться на переговоры с владельцами тех судов, которые были готовы к отплытию. Но в этот момент чей-то пристальный, горячий взгляд словно толкнул меня в грудь, заставив остановиться. Это не походило на то сияющее, исполненное детского восторга ощущение, которое всегда сопутствовало разговору с Голосом. И всё же чувство было не менее поразительным.

Из-за кучи старых корзин и битых амфор на меня смотрел мальчик. Грязный оборванец, худой и маленький, загоревший почти до черноты, но видом своим не похожий на представителей тех южных народов, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться. Вероятно, он был чужаком, привезённым сюда издалека и проданным в рабство. Его тёмные, цвета земли, волосы были острижены коротко и неровно, так что из-под падающей на лоб чёлки почти невозможно было разглядеть глаз. Но я очень явственно, всей кожей ощущал его взгляд, от которого веяло блеском моря и ароматом кофе. Так накрывает морская волна — мягко, но неотвратимо, — и ты уже не можешь сопротивляться, всё дальше и дальше следуя за ней в глубины позабытых воспоминаний. Мы где-то встречались раньше? Нет, это невозможно. Я был уверен, что впервые вижу лицо этого мальчика, и всё-таки чувство тревоги и отчаянной надежды, исходящее от него, казалось очень знакомым. Словно он специально искал меня; словно сбежал из плена, рискуя жизнью, только затем, чтобы…

Мысль, внезапно скользнувшая по краю сознания, была удивительно верной… но я не смог её уловить. Она растаяла, как звук далёкого эха. От досады прищёлкнув языком, я лишь кивнул мальчику, приглашая следовать за собой, и направился к торговому судну, уже стоявшему под парусом. Спиной я чувствовал его дыхание, прерывистое от страха и радостного волнения, но оглядываться не стал: и без того было ясно, что он последует за мной куда угодно.

Приготовлениями к отплытию руководил тот самый бородач-финикиец, с которым мы столкнулись на причале несколькими часами раньше. В другое время это совпадение показалось бы забавным. Но сейчас я был занят совсем другими мыслями, а потому только поинтересовался, куда направляется судно и не возьмёт ли его хозяин двух пассажиров.

— В Торик, — ответил бородач, переводя удивлённый взгляд с моей богатой одежды на лохмотья стоявшего рядом мальчика. — Но корабль нагружен товаром, я не собираюсь никого брать… А господин платит греческим золотом? — добавил он, хитро сверкнув глазами.

Я тоже слегка усмехнулся, зная о внутреннем, глубоко укоренившемся презрении, которое финикийские мореходы издавна питали к грекам. И сказал на том особенном, древнем наречии, которым на родных берегах дозволялось говорить только оракулу, жрецам и представителям старинных родов финикийской знати:

— Оплачу попутным ветром. В накладе не останешься.

Лицо хозяина судна тотчас стало серьёзным и почтительным. Он поклонился:

— Прости, о подобный Солнцу потомок богов! Не признал земляка: у тебя такие светлые волосы и глаза, словно у чужаков с севера. Нынче редкость встретить столь высокого вельможу, да ещё так запросто, в чужом порту... Так куда дует попутный ветер?

— В Феодосию, — ответил я и, поймав удивлённый взгляд бородача, добавил тихо, чтобы не услышали остальные моряки, то и дело сновавшие рядом: — Не ходи в Торик, там не спокойно. А в Феодосии будет хорошая прибыль.

Мореход снова поклонился. У него не было оснований не верить мне: сейчас, когда родное побережье находилось под властью ассирийцев, и представителей исконной финикийской знати почти не осталось, для этих простых людей я воплощал волю богов и древнюю мощь государства. Так что мои слова были восприняты с тем священным уважением, с которым воспринимаются только пророчества оракула. Впрочем, лгать у меня тоже не было оснований: Голос, подготовивший это путешествие, не только указывал направление пути, но и предупреждал о возможных неприятностях. Поэтому я без опасений ступил на борт торгового судна, будучи совершенно уверенным, что земляк-мореход сделает всё возможное, чтобы снискать себе расположение богов.

Мальчик, как и ожидалось, последовал за мной.

Он по-прежнему молчал, а у меня не было желания расспрашивать или даже разглядывать его. Я принял нежданного попутчика просто, как должное, внутренне уже отчаявшись разгадать, какие переплетения судьбы толкнули нас навстречу друг другу. Сейчас меня гораздо больше занимало предстоящее в скором будущем пересечение разлома времени. Но, разумеется, поговорить об этом с кем-то я не мог, а потому большую часть пути провёл, глядя на небо и море, то есть, созерцая собственные ощущения.

Однако хозяин торгового судна живо заинтересовался моим спутником. Несколько раз он подходил к мальчику, пытаясь заговорить с ним, но тот испуганно пятился, сжимался в комок и на все вопросы финикийца отвечал только отрицательным качанием головы. Просить помощи и защиты мальчик, видимо, боялся; и всё же в моменты, когда я чувствовал на себе его тревожный взгляд, внутри поднималась тёплая волна неожиданной нежности. Было приятно сознавать, что это дикое существо так безгранично мне доверяет.

— Если господин пожелает продать своего раба, я дал бы хорошую цену. Мальчик удивительно хорош собой, и в любом греческом полисе…

От этих слов я вздрогнул, поскольку был занят своими мыслями и не слышал, как хозяин судна подошёл ко мне. Так что несколько секунд ушли просто на то, чтобы понять, чего от меня хотят. Чтобы заполнить эту паузу, я с неторопливым равнодушием перевёл взгляд с хитрого лица финикийского морехода на хрупкую, скорчившуюся невдалеке у борта фигуру маленького оборванца, и вдруг заметил, что тот, затаив дыхание, внимательно прислушивается к нашему разговору. Казалось, он ждал моего ответа, словно приговора. И тогда я вдруг сказал:

— А почему ты решил, что он мой раб? Он просто мой попутчик — свободный человек, который может делать всё, что захочет. Спроси его, я ему не хозяин.

Мои слова немало удивили и озадачили финикийца, что сразу же отразилось на его подвижном лице. Ещё немного в нерешительности потоптавшись рядом, мореход, наконец, отправился по своим делам. А я, подумав, подошёл к мальчику и впервые за всё это время заговорил с ним.

— Как тебя зовут?

Поскольку тот молчал и не двигался, я спросил снова:

— Мне безразлично, кто ты и куда направляешься. Но пока мы вместе, надо же как-то называть тебя. Можешь сказать мне своё имя?

Он медленно поднял голову и устремил на меня не по-детски серьёзные глаза.

— Не знаю… Не помню… Только… мне нужно на север.

Мы смотрели друг на друга так долго и пристально, что я не сразу сообразил: а ведь язык, на котором мальчик произнёс эти слова, был совсем не похож ни на одно из известных мне наречий! Но я понял его, также как понимал Голос. Чтобы скрыть свою растерянность, я поспешно сказал:

— Хорошо. Тогда я буду звать тебя Милетой, в память о городе, где мы встретились.

— Да, господин, — почти неслышно прошептал он в ответ.

Глаза мальчика словно бы излучали тёплое сияние безграничной преданности, но, сколько бы я ни смотрел в них, проникнуть в его мысли всё равно не мог. Это тоже было странно, поскольку с того времени, как в моей жизни появился Голос, я уже довольно неплохо научился читать по лицам людей их сокровенные чувства. Зачастую то, что они хотели утаить от других, не стоило и разбитой раковины моллюска: вожделение, жадность, гнев, зависть, неприязнь, жажду мщения. Иногда они пытались спрятать нечто более ценное: нежность, заботу, привязанность, желание помочь и защитить. Но этот мальчик не скрывал от меня ничего. Вернее, он и не думал скрывать, просто у меня самого не получалось сквозь тончайшую завесу кофейного взгляда проникнуть вглубь его души. Он был вне моей воли, вне власти Голоса, мой разум не мог постичь его тайну, — и всё же я чувствовал его горячее желание следовать за мной и оставаться рядом, что бы ни случилось.

В Феодосию мы прибыли в полдень. Она являлась молодой, ещё достаточно неустроенной факторией, где не было даже городских укреплений. Из уст в уста передавалась история о «богом данной» земле, ставшей пристанищем для греческих моряков из Милета, спасавшихся от гнева морского бога. Вероятно, это событие случилось не так уж и давно, если прямо в гавани местные жители рассказали нам о нём со всеми подробностями. Хотя поселение было небольшим, однако же там существовал приличный торг, и финикийское судно, гружёное папирусом, тканями и маслом, было встречено со всем возможным радостным оживлением. Хозяин наш остался очень доволен, денег с меня не взял, но, прощаясь, всё же подошёл к Милете:

— Послушай, сын Луны! Я могу устроить твою судьбу так, что ты до конца дней своих ни в чём не испытаешь нужды. Хотя путешествовать с потомком богов очень почётно, но в греческих полисах найдётся немало знатных фамилий, не имеющих наследника. Любой из старейшин, увидев, как ты красив, стал бы тебя, словно сына, воспитывать в роскоши, а когда придёт время, подыскал бы достойную жену и хорошую должность. Греки в последние годы вели слишком много войн, так что приёмные сыновья у них теперь ценятся не меньше, чем родные. Что скажешь?

Но мальчик на это лишь молча покачал головой. Простившись с финикийским мореходом, мы направились прочь от гавани.

Город очень скоро остался позади. Я шёл размеренным шагом, вглядываясь вдаль и вслушиваясь в музыку, которая уже некоторое время звучала во мне, отвлекая от мыслей о разломе времени. Каким будет этот переход? Нужно ли к нему готовиться, и сможет ли Милета последовать за мной? — эти вопросы вдруг потеряли всякое значение. Музыка была очень тонкой, и немало времени прошло, прежде чем я смог, наконец, уловить мелодию и решить про себя, что она похожа на эти неяркие степные травы, почти до самых корней сожжённые летним солнцем, но всё-таки дорожащие любой возможностью жить и цвести.

Словно отвечая моим мыслям, прежде ясное небо вдруг затянуло тучами. Потихоньку стал накрапывать дождь, и вокруг, застилая пространство, уже дрожал зыбкий туман. Я оглянулся. Вдали чёрные морские волны трепетали в предвестии надвигающегося шторма, а на берегу, в тумане, проступали очертания разрушенных временем крепостных башен, которые, когда мы покидали город, ещё даже не были построены. Милета этого не заметил: он так же медленно, опустив глаза, шёл вперёд, погружённый в свои мысли.

Мы миновали большой разлом времени.

Часть 3. Киммерия

Северное побережье Понта Эвксинского или, как его теперь называли, Чёрного моря оказалось пустынным. Эта земля во все века отличалась бурной сменой исторических эпох, но в настоящее время она спокойно отдыхала, лениво нежась под южным солнцем. Теперь обширная местность под названием Таврия принадлежала огромной и сильной северной державе, являясь отдалённой её окраиной. Когда-то это были исконные, родовые земли тех самых кочевников-киммерийцев, что долгое время наводили ужас на города Ионии, и к войне с которыми так активно готовились жители Милета, в то время как мы собирались покинуть этот город навсегда. Но, несмотря на то, что потомки древних киммерийцев уже давно утратили былую воинственность и, смешавшись с другими живущими здесь народами, забыли о своём прошлом, я всё же не решился посвятить мальчика в историю местности, которую нам предстояло пересечь пешком.

Путь обещал быть долгим и безопасным. Словно почувствовав это, Милета успокоился, перестал вздрагивать от каждого шороха и оглядываться на каждый звук. В самом деле, степи и предгорья выглядели совершенно пустынными, а редкие деревушки, затерянные в живописных долинах, мы предусмотрительно обходили стороной.

Стояло начало осени. В сухом воздухе витали запахи переспелых трав и нагретой солнцем земли. Днём ещё было очень жарко, так что шли мы, в основном, вечером и ранним утром, проводя большую часть пути под звёздами, которые по мере продвижения к северу становились всё меньше, острее и холоднее. Иногда набегали тучи, и внезапный ливень давал недолгую прохладу миру, уставшему от зноя. Но, благодаря Голосу, я хорошо видел маршрут и предчувствовал погоду, поэтому мы всегда успевали найти надёжное укрытие. Путешествие через киммерийские степи действительно оказалось самым спокойным, даже приятным этапом нашего пути.

В дороге я наблюдал за Милетой. Стараясь не испугать его своим пристальным вниманием, тем не менее, не упускал из виду ни одной мелочи: молчание, взгляды, жесты — всё обретало особое значение в этой звёздно-полынной тишине, направляя мои собственные мысли в новое русло, придавая им неожиданные оттенки.

Мальчик по-прежнему был очень молчалив; но на стоянках, когда он засыпал, укутавшись в мой плащ, когда подолгу неподвижно сидел, глядя на огонь или звёзды, мне начинало казаться, что вокруг него образуется некое магическое облако иного пространства и времени, способное согреть и успокоить. Эта странная атмосфера, завораживая, неодолимо тянула меня к себе. Не в силах ей противиться, я садился рядом с Милетой, закрывал глаза и словно бы погружался в ласкающие морские волны древней, родной и бесконечно далёкой Финикии. Книжное, наносное, искусственное внутри меня стремительно таяло, уступая место живой нежности ко всему, что составляло теперь смысл каждого момента. Сердцу стали дороги эти бедные земли, пропитанные запахом полыни, безмолвие степных просторов и неохватная даль небес, прозрачных даже в серый непогожий день.

Милета, конечно, являлся едва ли не самой важной частью этого нового смысла, но вряд ли об этом догадывался. Боясь показать свою слабость, я часто бывал с ним неоправданно сух и холоден. А он, чувствуя мою отчуждённость и не желая доставлять неудобство, старался не нарушать возникшую между нами дистанцию. Но хотя я видел, что мальчик отчаянно пытается сдерживать себя, всё-таки иногда его привязанность прорывалась наружу — пока ещё неловко и неуверенно, но слишком трогательно для того, чтобы моё сердце продолжало оставаться равнодушным. Порой, просыпаясь, я находил рядом чашку горячего травяного отвара, горсточку ягод или букетик полыни. Эти робкие попытки позаботиться всегда вызывали у меня улыбку, видя которую, Милета смущался почти до слёз.

Но в целом, мне было довольно легко путешествовать с ним. Мальчик оказался приятным попутчиком: дальние переходы преодолевал без нытья и жалоб, распоряжения по устройству нашего нехитрого быта выполнял быстро и настолько хорошо, насколько позволяло его хрупкое сложение. По-настоящему меня раздражало только одно: он по-прежнему называл меня «господином».

Обычно всё начиналось с пустяков:

— Там, в овраге, ручей. Принеси воды.

— Да, господин. — И, видя, как я начинаю хмуриться: — Прости, господин, я опять делаю что-то не так…

В такие моменты бешеная ярость лавиной вскипала во мне, пробуждая внутри что-то тёмное и пугающее. Мой разум мутился, я терял контроль, и мне страшно хотелось ударить или прогнать это бесполезное существо — то есть поступить так, как я обыкновенно, не задумываясь, поступал со своими рабами в Библе. Но, уже готовый сорваться в пропасть, я вдруг замечал, как глаза Милеты расширяются от страха. И отчётливо осознавал: он до смерти боится моего гнева. Но не побоев или унижений, как можно было бы подумать. Нет! Его пугает что-то другое — и это связано с нами обоими. С тем, чего я не помню, но без чего не смогу последовать за Голосом дальше, к следующему разлому времени… И тогда, в последнюю секунду, усилием воли я останавливал уже занесённую для удара руку и удерживал грубое слово, готовое слететь с языка.

Я отворачивался, тяжело вздыхал и, чувствуя на себе полный отчаяния взгляд, говорил нарочито холодно:

— Ты свободный человек, Милета. Не называй меня «господином», хорошо? Принеси воды, а я позабочусь о костре…

Он тоже вздыхал, молча уходил, и после мы ещё долго старались не смотреть друг на друга.

В этом путешествии таилось столько загадок, что я уже не знал, с какой стороны следует подходить к их решению. Иногда думалось, что безграничное доверие Милеты ко мне имеет ту же природу, что и слепое, отчаянное чувство, которое я сам испытывал по отношению к Голосу. Я позволил ему распоряжаться всем своим существом, и страх потерять эту связь оказывался сильнее любых доводов разума. Голос для меня являлся воплощением всего самого идеального в мире — чистого, искреннего и прекрасного. Он сиял, подобно божеству; и по сравнению с ним я был просто жалок. Тем не менее, мальчик смотрел на меня с нескрываемым обожанием и вёл себя так, словно я и в самом деле являлся его хозяином. Следуя за мной, он легко прошёл через разлом времени. Объяснений этому не находилось, и я по-прежнему терялся в догадках.

Однажды ночью мы сидели у костра. Было прохладно и тихо, лишь какие-то птицы порой мягко проносились над нами, ненадолго возникая в круге освещённого пространства и снова исчезая в темноте. Милета смотрел на огонь, обхватив руками колени, и мне казалось, будто он что-то неслышно напевает. Возможно, ту самую мелодию, что пели степные травы, когда мы проходили сквозь разлом.

— Расскажи о себе, — попросил я и сам удивился тому, как по-человечески просто прозвучали эти слова.

Мальчик тоже это заметил. Он сразу поднял глаза, и по губам его скользнула робкая улыбка благодарности.

— Я почти ничего не помню. Только сосны и снег. Костёр горит, вот прямо как сейчас… А потом вдруг это кончилось, и мне стало всё равно. Наверное, тогда я потерял что-то очень дорогое, но не помню даже того, что это было. Дальше всё как во сне: бесконечные дороги, корабли, города. Меня продавали из дома в дом, хозяева менялись так быстро, что я не успевал запомнить ни их лиц, ни своих обязанностей. В любом доме мне не находилось места, я был бесполезен, и от меня спешили избавиться. А я словно всегда что-то искал, пытался вспомнить что-то очень важное. Как бывает, когда что-то ищешь во сне, такое непонятное чувство… А когда я увидел тебя, господин, то словно сразу проснулся. Понял, что город называется Милет, и это имеет какое-то значение. И ещё, что ты идёшь на север, а мне надо быть рядом с тобой. Прости, я ничего не могу с этим поделать, просто знаю, что это так, и не может быть по-другому. Но я больше не хочу быть бесполезным! Я сделаю всё, что ты скажешь!

В ответ я только с ласковой усмешкой покачал головой. Потому что впервые не рассердился, когда Милета назвал меня «господином». Его короткий и простой рассказ произвёл большое впечатление, позволив взглянуть на это путешествие иначе. Мне вдруг открылась совсем другая сторона наших отношений. Не хозяин и раб, не богатый вельможа и его нищий попутчик, но наставник и ученик. Двое равных — и двое разных, совсем не похожих друг на друга. Да, этот мальчик изначально был не таким как я, он всегда видел мир как-то по-своему. И всё это время я неосознанно учился у него тем простым человеческим чувствам, о которых неоднократно говорил Голос. А он чему-то учился у меня: тому, что я принимал в себе как должное, не задумываясь, но что для него являлось по-настоящему новым и очень важным. Сейчас каждый из нас был для другого наставником, и каждый — учеником.

Когда я подумал об этом, на сердце сразу стало очень легко. Голос озарил меня изнутри своим сиянием, и я почувствовал, что путь к следующему разлому времени теперь открыт.

— Ты никогда не был бесполезным, Милета, — сказал я твёрдо. — Просто другие люди не смогли увидеть тебя так, чтобы ты стал для них ценным помощником.

Мальчик устремил на меня свой удивительный кофейный взгляд, в котором в этот момент смешались все его чувства — от восхищения и надежды до недоверия и страха. Этот взгляд словно спрашивал: «А ты, господин? Смог ли ты увидеть меня правильно?». Но мне было нечего сказать ему, я и сам не знал ответа.

Хотя назавтра планировался долгий переход, заснуть мы оба смогли не сразу. Даже устроившись на куче сухой травы и отвернувшись в темноту, я словно всё ещё продолжал наблюдать, как Милета сидит, глядя на огонь и звёзды, и тихо улыбается своим, непостижимым для меня, мыслям.

Часть 4. Хозяин реки

Степи оставались позади. Среди широких равнин всё чаще начали попадаться светлые перелески, в которых мы с удовольствием останавливались на ночлег. Иногда Голос приводил к брошенной хате или пустой охотничьей сторожке, и это было хорошо, потому что погода заметно портилась. Всё чаще налетал порывистый ветер, швырявший в лицо клубы сухой, едкой пыли, без конца принимался идти дождь — ещё достаточно тёплый, но уже дававший понять, что зима не за горами.

Мы приближались к разлому времени. Я летел, как на крыльях, полный решимости и воодушевления, и никакие обстоятельства сейчас были неспособны помешать мне. И когда мглистым вечером мы вышли на берег широкой реки, мысль о том, чтобы где-то в укрытии переждать непогоду даже не пришла в голову.

Дул штормовой ветер, буквально на глазах превращая спокойные равнинные воды в кипящий белой пеной бешеный поток. Паром был остановлен. У переправы толпились люди, по самый нос укутанные в тёплую одежду, с узлами, мешками, на которых сидели плачущие дети; женщины, как могли, пытались их успокоить, пока их отцы, мужья и братья осаждали вопросами паромщика. Но паромщик, ещё достаточно молодой и отчаянный, опершись на весло, только разводил руками:

— Всем надо на тот берег. Да только не велено в такую-то бурю.

— Важности у тебя, братец, как у коллежского советника! — насмешливо выкрикнул высокий бородатый мужик в расстёгнутом зипуне. — Нешто потонуть боишься?

Паромщик, нахмурив брови, смерил его недобрым взглядом.

— Сказал, не велено. Но ежели разрешение есть, перевезу.

Мужик опешил.

— Какое разрешение?

— Матушкой-государыней подписанное, — так же хмуро ответил паромщик. Было видно, что он не шутит. Может, и впрямь царский указ получил? Хоть далековато отсюда до столицы, но если надо, везде найдут. Толпа притихла, и пристыженный смельчак потихоньку замешался среди возов со скарбом.

Я уверенно двинулся к переправе. Паромщик сперва по привычке пытался преградить путь, но, взглянув на меня своими внимательными, цепкими глазами, сразу согнулся в земном поклоне.

— Доброго здоровьичка, барин. На тот берег? — пробормотал он, комкая в руках поспешно стянутую шапку. На его лице читалось глубокое почтение, идущее от самого сердца.

— Да. Мальчик со мной.

Снова народ на берегу заволновался, на сей раз от возмущения, в спину нам полетели бранные слова. Но паромщик, уже спустивший на воду лодку и помогавший нам забраться в неё, только сказал:

— Не слушай их, барин, дураков. Как скотина глупая, ей-богу! Услыхали где-то, что за большой рекой землю дают на поселение. Собрали пожитки — и айда: Петро, перевези. Перевёз, значится. А река-то вовсе не та! Нет бы человека послать, в управе спросить поточнее, бумагу там какую взять или что ещё, а они опять ломятся всем стадом. Чисто коровы, никакого разумения! А всё туда же: вольную им подавай и землю дармовую. Что они с этой волей дальше-то делать будут, коли уж сейчас готовы потонуть разом со всеми своими бабами и мальцами?

Отвернувшись так, чтобы не видел паромщик, я тихонько усмехнулся. Во все века и в любом государстве люди всегда оставались людьми. И для многих из них свобода действительно являлась даром дорогим, но бесполезным. Отпусти таких рабов на волю, как они сразу побегут искать себе другого хозяина, потому что не умеют, а главное, не стремятся научиться жить по-другому. Их глупая самоуверенность приводит их в самые опасные места и подсказывает самые неверные решения, но всё равно они упрямо движутся к своей гибели, по-настоящему боясь лишь одного — отбиться от стада.

Впрочем, я считал, что и таких людей, как наш паромщик, которые ценят свою свободу и чувствуют в себе человека, тоже немало найдётся на этом свете. Вот, наверное, им моя учёность могла бы принести настоящую пользу... Я подумал об этом вскользь, словно случайно, но Голос внутри сразу же откликнулся тёплым сиянием, словно предвосхищая ещё одну веху нашего пути. Однако сейчас было некогда размышлять об этом.

— Так тебя Петро зовут? — спросил я, усаживаясь на скамью.

— Истинно так, барин.

— Самому-то не страшно в такую бурю?

Устремив на меня прямой и честный взгляд, Петро молодцевато хмыкнул. «Страшно, ещё как страшно, — подумал я. — Только из гордости не признается в этом никогда».

Словно поняв, о чём я думаю, он сказал:

— Ежели тебе, барин, надобность есть, да ещё с мальцом, так мне вовсе грех бояться. Тут один господин над всеми — САМ. Как скажет, так и будет.

— Так это Хозяин реки велел тебе закрыть переправу? — удивлённо спросил я.

— Истинно, он. — Петро перекрестился. — Подходит утром (я только перевоз налаживать начал) и говорит: «К вечеру жди бурю, Петро. Надо мне одну дверь открыть, твоя помощь нужна. Как непогода разыграется, паром закрой, никого не бери. Только барина одного перевезёшь: увидишь — узнаешь сразу, не перепутаешь». Нешто мне, грешному, с ним спорить?!.. Ну, поехали, с Богом! — И паромщик, ещё раз перекрестившись, взмахнул вёслами.

Его серьёзность невольно передалась и мне. Действительно, момент был не шуточным: холодный, пронизывающий ветер резко налетал, вспенивал воду, и вёсла в уключинах напрягались, словно мускулы силача. Но вот ещё порыв — и мы уже летим вниз с крутого гребня; мысли тотчас замирают, прерванные внезапным чувством короткого полёта.

Пока я говорил с паромщиком, Милета устроился на соседней скамье. Его ветхая одежонка совсем не спасала от ветра, но, усаживаясь в лодку, мальчик даже не поднял глаз. Точно так же, как и Петро, он очень боялся этой бурной реки, и точно так же никогда бы не посмел в этом признаться. Сейчас эти двое, не сговариваясь, действовали очень похожим образом, сосредоточившись на главной своей цели и оставив в стороне все личные страхи и неудобства.

Улыбнувшись этому невольному сравнению, я поймал взгляд Милеты и кивком головы указал ему на место рядом с собой.

— Иди сюда.

Он вздрогнул, неосознанно подавшись вперёд, и буквально упал мне в руки, потому что лодку в этот момент снова с силой швырнуло вниз. Усадив мальчика, я крепко обхватил его одной рукой (второй держался за борт) и набросил сверху полу широкого плаща, вполне способного укрыть двоих от холодных брызг и ветра. Милета сразу прильнул ко мне и замер, потихоньку согреваясь. Казалось, он даже дышать перестал, но я чувствовал, как отчаянно и горячо бьётся маленькое сердце.

От этого у меня самого внутри вдруг разлилось спокойное, приятное тепло. За время, проведённое вместе в путешествии, Милета стал мне очень дорог. Я начал осознавать ответственность по отношению к нему, и это неожиданно открыло для меня источник новой силы, о которой я прежде не имел понятия. Хотя сравнивать действительно было не с чем: у меня никогда не было ни родственников, ни учеников, ни других людей, о которых приходилось бы заботиться. Это чувство было пока ещё смутным и неопределённым, но всё же я с радостным удивлением наблюдал, как его чистое сияние потихоньку разгорается в моём сердце.

Должно быть, в этот момент я был так опьянён этими мыслями, что в голове помутилось: я увидел, как впереди, в центре бушующей реки вдруг показалась белая фигура в развевающемся одеянии. Нам навстречу прямо по воде шёл высокий седой старик. Я осторожно перевёл дыхание, закрыл и снова открыл глаза. Но фигура не пропала, наоборот, сделалась отчётливее: старик не был обманом зрения, он уверенно двигался вперёд и смотрел прямо на меня.

Внезапное оцепенение прошло не скоро. И не скоро получилось осознать, что поразило меня сильнее всего: факт хождения человека по воде или взгляд этого человека — испытывающий, пронизывающий, словно ледяной ветер, но в то же время добрый и тёплый, как весеннее солнце. Мы напряжённо смотрели друг другу в глаза, и я понимал, что старик знает все мои тайные мысли и мимолётные чувства.

Наконец, немного придя в себя, я мысленно сказал:

«Спасибо за то, что открыл переправу, Хозяин реки».

Он ответил так же мысленно; гулкие фразы, словно тяжёлые холодные капли падали в душу, обостряя внутреннее смятение и причиняя боль.

«Не в моей власти препятствовать тому, кто следует за Голосом. Ты выбрал свой путь. А мальчик?»

Милета под плащом судорожно схватил меня за руку. Без сомнения, он тоже видел старика и слышал наш разговор. Сердце дрогнуло, и я, стиснув зубы, крепче прижал его к себе.

«Свободный человек сам выбирает свою судьбу».

Старик странно усмехнулся в седую бороду.

«Может быть, там, на другом берегу, это и так. Но будущее туманно, а сейчас он — раб. И только слепой не может не видеть этого!»

Услышав внутри себя этот грозный голос, я почувствовал, как моя решимость тает, а сомнения снова оживают в душе. Правильно ли я поступил, взяв Милету в это опасное путешествие? Может, лучше было бы последовать совету бородатого морехода и устроить его судьбу в какой-нибудь знатной греческой семье? В том мире, который сейчас уже остался далеко позади, мальчик был бы свободен, но… Я на мгновение замер, вслушиваясь в прерывистое дыхание Милеты и чувствуя, как он от волнения вздрагивает всем телом, отчаянно цепляясь за мою руку. Был бы он счастлив, оставшись там — получив свободу и купаясь в роскоши? А разве сам я был бы счастлив, если бы не нашёл в себе смелости последовать за Голосом? Что бы ни ждало нас впереди, но прямо сейчас я не могу обмануть эту наивную доверчивость и странную привязанность. И если Милета пока ещё не готов принять решение, то у меня должно хватить сил сделать это за двоих.

От напряжения, с которым происходил этот немой разговор, темнело в глазах. В моей душе отчаянно боролись сомнение и решимость, сцепившись насмерть, словно два обезумевших зверя. Я понимал, что от того, какой вариант я выберу, какое решение приму, зависит и то, сможем ли мы пересечь эту реку или сгинем в ней, без следа растворившись в пенном потоке.

Взгляд старика был холоден как лёд; но я смотрел на него прямо и твёрдо, и о том, чтобы опустить глаза, не могло быть и речи. Свободной рукой я намертво вцепился в дощатый борт, пообещав себе, что буду бороться до последнего. Мы находились на самой стремнине, в середине пенно кипящей реки. Лодку швыряло и подбрасывало. Наш паромщик не видел старика, он был всецело поглощён переправой.

Не знаю, сколько длилась эта ужасная борьба. Но вдруг сознание моё пронзила вспышка: это не простая река, это река времени! А значит, здесь туманно не только будущее, но и прошлое. Только настоящее реально. Какой смысл подсчитывать вероятности, если в прошлом всё могло пойти как угодно, так же, как может пойти в будущем? Что бы ни случилось с нами «тогда», настал бы момент — и мы всё равно оказались бы вместе на этой реке. К тому же «сейчас» Милета надеется на меня и искренне, всем сердцем хочет продолжать следовать за мной. Так какие мне ещё нужны доказательства?!

«Отец! — взмолился я. — Кем бы он ни был, я в ответе за его судьбу!»

Старик с тяжёлым вздохом покачал головой. Холод в его глазах растаял, и в глубине их заблестели искорки ласковой теплоты. Он взмахнул рукавом своего просторного белого одеяния, и буря начала утихать. В мутном рассветном тумане, наконец, показался берег.

«У каждого из нас есть свои слабости… Лишь бы они не уводили далеко в сторону от избранного пути, — прозвучал внутри меня раскатистый голос Хозяина реки. — Идите вперёд, навстречу своей судьбе! Война обойдёт вас стороной».

Когда лодка ткнулась носом в песчаную отмель, поросшую высоким камышом, внутреннее напряжение, наконец, отпустило. Словно сквозь сон запомнились крепкие руки паромщика, переносившего меня на берег, и выражение отчаяния на побледневшем лице Милеты. Потом всё заволокло мягким, ласкающим сумраком, и я снова стал любопытным, жадным до наук подростком, беззаботно гуляющим среди цветов и статуй в храме Великой Богини Баалат-Гебал.

Часть 5. Красноармеец

— Слышь-ко, я ему говорю: дурак ты! Барин тебе врал, а мать твоя всю жизнь на него спину гнула и померла от голода. Ты, говорю, коли хочешь, оставайся, а я не пойду замуж за раба! Вот выучусь грамоте — в город подамся, на фабрику. Там и жениха себе найду, из рабочих. А, Нюр? Как мыслишь?

— Хорошо придумала! Нам теперь ни баре, ни попы — не указ! Только где бы грамоте обучиться?.. Малой, может, ты читать умеешь? А то научил бы, пока товарищ красноармеец поправится?

— Уймись, Нюрка! Совсем засмущала мальца! Вишь, как ему, сиротке, досталось: который день уж молчит. Не немой ли?

Я открыл глаза. Посреди жёлтой душистой каймы сена плавно колыхался кусочек голубого неба с маленьким белым облаком. Где-то рядом пофыркивала лошадь.

— Милета… — позвал я. — Ты здесь?

Дёрнувшись, облачко застыло на одном месте, и тут же к моей руке прижалось что-то мокрое и горячее.

— Вот, поди ж ты… — послышался растерянный женский голос. — Да не плачь, милый! Живой он, живой…

Мы поселились в избе у Анны и её матери, бывшей батрачки. Женщины жили бедно, много работали и мечтали о том времени, когда же, наконец, в их глухой деревеньке появится настоящий колхоз. Мечта казалась несбыточной: ещё по осени все мужчины, способные держать оружие, ушли на фронт. В деревне остались одни только девки, бабы да ребятишки, и все пока ещё слабо представляли, что же делать с такой желанной и, наконец, обретённой свободой.

Анна ухаживала за мной терпеливо и заботливо, ни о чём не расспрашивала, что, признаться, было очень кстати. Её подруги, которым тоже хотелось посмотреть на раненого красноармейца, часто забегали с гостинцами, так что еда в доме не переводилась. Впрочем, как только я почувствовал в себе достаточно сил, тут же принялся помогать своим спасительницам, движимый желанием хоть как-то их отблагодарить. Хозяйка радовалась:

— Спасибо, касатик! Крышу залатал, сарай починил! А Нюрочка-то как расцвела: всё поёт, словно пташка по весне, видно, приглянулся ты ей!

Слыша это, Анна смущалась и хмурилась.

— Что ты такое говоришь, матушка! — восклицала она с укоризной. — Нешто мне и песен не петь, коли весело?

Мать только качала головой:

— А что ж весело-то? Скажешь, малой резвится, а тебя завидки берут?

— Может, и берут! — не отступала девушка и, закрывая концами платка зарумянившиеся щёки, убегала на улицу, где ребятишки играли в снежки и строили крепости.

Где-то там, в этой весёлой кутерьме был и Милета. Деревенская детвора приняла его тепло. Дня не проходило, чтобы в избу не постучал какой-нибудь растрёпанный, в непомерно больших отцовских валенках мальчишка: «Милка, давай быстрей! Белые наступают, нашу крепость порушили, всех снежками забросали!» Или застенчивая девочка в стареньком полушубке: «Мамка за хворостом послала. Пойдём вместе, Мил! А потом к нам: у нас коза окотилась, они такие маленькие, пушистые!» Милета оборачивался, словно спрашивая разрешения, и в ответ на мою одобрительную улыбку дарил тот самый — странный, наполненный теплом и ароматом кофе — взгляд, который так сильно поразил меня в милетском порту.

За это время Милета подрос и окреп, в нём уже с трудом можно было узнать того жалкого оборванца, каким он был, когда отправился со мной в это путешествие. Взгляд его тоже изменился — стал увереннее и твёрже. И хотя он по-прежнему оставался крайне молчаливым, но людей дичиться перестал. Анна и её мать души в нём не чаяли, и многие женщины в деревне, едва завидев его, сразу спешили дать какой-нибудь гостинец. Милета, не привыкший к людскому вниманию и доброму отношению, сильно смущался и всегда прибегал ко мне, словно желая набраться храбрости. Но я на это только посмеивался и как бы невзначай снова посылал его на улицу с каким-то поручением. Общение шло мальчику на пользу, и он с каждым днём становился всё более самостоятельным.

Между тем я потихоньку начал обучать Анну грамоте. Узнав об этом, подтянулись ещё люди: её подруги, кое-кто из подростков и женщин постарше. Места в избе стало не хватать, и мы решили проводить занятия в брошенной барской усадьбе. Небольшой уютный флигель протопили и убрали, поставили лавки, перенесли книги из бывшей барской библиотеки, — так в деревне сама собой возникла изба-читальня. Постепенно на занятия стали приходить жители соседних деревень, желавшие научиться письму и счёту. Я терпеливо объяснял им основы грамматики и арифметики, рассказывал об истории их страны, о славных деятелях минувших времён — полководцах, учёных, путешественниках — и с радостью видел, как загораются глаза этих простых людей, ничего в жизни не знавших, кроме тяжёлой работы. Порой после занятий, когда я уже возвращался домой, они ещё долго спорили, что-то обсуждая; иногда свет во флигеле горел до самого утра.

А однажды Анна влетела в избу, сияя счастливой улыбкой.

— У нас будет колхоз! — звонко и торжественно провозгласила она. — Бабы решили ехать в город, говорят, там есть комитет, который поможет всё наладить. Будем строить новую жизнь! Неужто мы своей земле не хозяева?

И действительно, через некоторое время из города приехал пожилой усатый рабочий с ясными глазами и красной звездой на военной гимнастёрке. Увидев, как проходят занятия в избе-читальне, он одобрительно пожал мне руку.

— Вы молодец, товарищ красноармеец. Зима прошла не зря.

Однако от предложения остаться налаживать колхоз я отказался: Голос настойчиво звал в дорогу.

Узнав о моём скором отъезде, хозяйка огорчилась.

— У тебя, сынок, горячее сердце, — сказала она, качая седой головой. — Редко такого человека встретишь. Оставался бы с нами? Нонече совсем другая жизнь пошла!

Я только улыбнулся в ответ.

— На фронт вернуться хочешь?.. — сокрушённо вздохнула мать Анны и тут же строго добавила: — Послушай старуху, не бери с собой мальца! Он в тебе души не чает, ты ему — словно брат родной. А коли случится что?.. Оставь Милушку, он и Нюрке за братца теперь.

Она была права: Милету в самом деле не следовало брать с собой. Я чувствовал, что моё путешествие подходит к концу. Оставалось пересечь последний разлом времени, и о том, что будет дальше, Голос молчал. Однако мне уже сейчас было ясно: завершу я этот путь в одиночестве, так же, как начал его, а с мальчиком рано или поздно всё равно придётся расстаться. Конечно, мне было бы приятно думать, что он живёт в молодой сильной стране среди любящих людей, что впереди у него замечательное, свободное будущее, в котором он больше никогда никого не назовёт «господином».

Утром перед отъездом я позвал Милету, чтобы поговорить с ним и попрощаться. Он спокойно всё выслушал, чем уже немало удивил меня и озадачил, после некоторое время молчал, опустив глаза и покусывая губы, и, наконец, тихо произнёс:

— Пусть твоя дорога будет удачной, господин…

С души будто свалился огромный камень. Не найдя, что ответить, я лишь потрепал на прощание его тёмные непослушные волосы. А потом сел в те самые сани, которые несколько месяцев назад привезли нас сюда. Анна непременно хотела помочь мне добраться в город, где можно было сесть на военный поезд, идущий в Москву. Мы уже отъехали достаточно далеко, и сырая мартовская метель скрыла очертания деревенских крыш, а мне всё казалось, что Милета так же стоит на дороге, пытаясь сквозь снег разглядеть силуэт исчезающих саней.

Без мальчика сразу стало тоскливо и одиноко. Неужели, оставив его, я совершил ошибку? Но ведь нельзя же думать только о себе, подвергая существо, о котором заботился всю дорогу, участи быть внезапно брошенным на произвол судьбы. Я воззвал к Голосу, но не получил ответа. Всю дорогу до города меня одолевали мрачные мысли, и только ступив на подножку вагона, битком набитого красноармейцами, в большинстве своём молодыми и весёлыми, я немного успокоился. Милета уже достаточно взрослый для того, чтобы принять собственное решение. Если он согласился с моим выбором, значит, и мне не о чем сожалеть.

Поезд тронулся, перрон медленно поплыл назад. Вдруг в толпе я заметил необычное оживление: парни, на ходу заскакивающие в вагоны, со смехом передавали друг другу на вытянутых руках большой шевелящийся свёрток. Я пригляделся, чувствуя, как сразу горячо забилось сердце, а кровь ударила в голову. Это был Милета, в солдатской шинели с подрезанными полами и завёрнутыми рукавами, в надвинутой до самых глаз будёновке. Его щёки разрумянились от холода и бега, а лицо озаряла робкая, но счастливая улыбка.

— Гляди, какой бравый вояка! — шутили молодые солдаты. — Как не взять? Вся контра враз разбежится!

Чьи-то крепкие руки снизу, с перрона, осторожно подбросили мальчика, и, стоя на подножке вагона, я так же бережно его принял. Крепко обхватив меня за шею, словно боясь снова потерять, он ткнулся носом мне в плечо, быстро и горячо зашептав:

— Господин! Прости! Прости, я не смог…

А я, прижимая его к себе, был совершенно по-детски, глупо счастлив.

Мы прошли в вагон и устроились в углу, на узлах с вещами. Свернувшись клубочком, Милета тут же уснул, положив голову мне на колени. Под шутки и задорный смех красноармейцев я тоже задремал. Во сне стало казаться, что поезд уже не грохочет по рельсам, а летит, будто птица, что шум на станциях всё меньше, а остановки всё короче, и в большие, вдруг появившиеся в теплушке окна видно, как проносятся мимо деревеньки, поля и перелески.

Часть 6. Брат

— Москва, конечная, Казанский вокзал. Гражданин, просыпайтесь!

Молодая проводница в синей униформе с улыбкой заглядывала в дверь нашего купе. Я протёр глаза. Последний разлом времени остался позади, и за окнами поезда уже виднелись высотки жилых кварталов большого города.

До конца пути оставалось совсем немного. Выйдя на трассу и какое-то время прошагав по обочине, чавкающей грязным мартовским снегом, мы скоро свернули на просёлок, затем совсем углубились в леса. А к вечеру вышли на крутой, обрывистый берег широкой реки, чтобы здесь, среди старых сосен, расположиться на отдых.

Всю дорогу Милета был тих и печален. Казалось, его не радовали ни солнечные зайчики, пляшущие среди влажной зелёной хвои, ни звонкие ручьи, пробивающие себе дорогу под корочкой снега. Он шёл, опустив голову, лишь иногда останавливая на мне задумчивый взгляд, словно хотел что-то сказать, но не решался. Наше путешествие закончилось — сейчас мы оба отчётливо это понимали.

Медленно спускался северный вечер. Солнце уже давно скрылось, но звёзды загораться не спешили, и только далеко, почти у самого горизонта, едва выглядывая из-за кромки сосен, на бледном небе дрожал ясный молодой месяц. Навалив в костёр поленьев, я устроился на куче лапника рядом с Милетой. Мы очень долго молчали, наблюдая, как пляшет пламя, освещая край протаявшего до земли снега, а потом я сказал:

— Дорога окончена. Скоро мы расстанемся, и, может, другого случая поговорить уже не будет. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Милета зябко повёл плечами и прошептал, не отрывая от пламени задумчивого взгляда:

— Ничего не могу тебе обещать…

Все попытки заглянуть ему в глаза были безуспешны: мальчик отворачивался. Но я настаивал:

— Ты вспомнил хоть что-нибудь? Кто ты? Куда идёшь? Где твои близкие?

На все мои вопросы Милета только отрицательно качал головой. Но вдруг в какой-то момент, словно проснувшись, он вскинул голову и, устремив на меня сияющий взгляд, пробормотал:

— Господин, ты же… не могу поверить… Я только здесь это понял, только сейчас!

— Что?

Моё нетерпение напугало его. Милета вздрогнул и сразу же отвёл глаза, желая скрыть подступившие слёзы.

— Неважно… Это всё равно не может быть правдой.

Под утро он всё-таки заснул. А я до самого рассвета сидел рядом с ним, приглядывая за костром и вслушиваясь в звенящую тишину северного леса. Пока я шёл сюда, мне хотелось многое обдумать, ведь загадки этого пути были ещё не разгаданы. Но сейчас все занимавшие меня вопросы разом выветрились из памяти. Мне казалось, что эти мгновения — и есть самое прекрасное из того, что довелось испытать в жизни. Что только ради них можно было отправляться в столь долгое и опасное путешествие. Хрустальный воздух, наполненный смолистыми ароматами, яркие звёзды и уютное пламя костра, а рядом — человек, благодаря которому я смог узнать и почувствовать красоту этого мира и тепло людских сердец. Мальчик, изменивший моё сознание. Я был слишком многим ему обязан и, без сомнения, был готов защищать его до самого конца моей жизни. Но ко всем этим тёплым и светлым чувствам, связанным с Милетой, где-то в глубине души примешивалось смутное беспокойство. Расставаться отчаянно не хотелось.

Отгоняя тревогу, я долго с улыбкой наблюдал, как блики костра играют на его щеках, путаются в длинных ресницах, пляшут в тёмных завитках волос. А когда небо на востоке стало нежно-розовым, подбросил в костёр веток и, укрыв мальчика своим пальто, направился прочь, сквозь чащу сосновых стволов прямо к реке.

Занимался рассвет. Над белым изгибом реки искрился розовый иней, осыпая ветви прибрежных кустов и стебли сухой травы, торчащие из-под снега. Из-за тёмного соснового окоёма торжественно поднималось солнце. Скоро брызнут тёплые лучи, прогонят искристый туман, ручьи проснутся — и всё кругом зазвенит, наполняясь весенним ликованием. Но пока я жадно вдыхал перламутровый холодный воздух и наслаждался последними минутами предрассветной тишины. В сердце звучала музыка — ясная, чистая; хотелось обнять весь мир, преобразить его внезапно затопившей меня нежностью и, самому став этим утром, этим солнцем, безвозвратно в нём раствориться.

— Я пришёл!

Словно в ответ на мой призыв искорки приречного тумана сложились в человеческую фигуру. Увязая в снегу, я радостно бросился вперёд — и... вдруг остановился. Он стоял неподвижно — холодный, гордый, немного насмешливый, с пронизывающим взглядом прозрачно-голубых глаз. Не верилось, что это ледяное изваяние — Брат, ради встречи с которым я проделал весь этот путь. Но Голос? — мелькнула последняя надежда. Однако она сразу растаяла, как только человек заговорил. В его сухих, отрывистых фразах не было ни капли тепла, ни искорки того сияния, которые так отчётливо запечатлелись в сердце и памяти.

— Ты удивлён? Но это же прекрасная возможность посмотреть, каким ты отправился в это путешествие. Редко кому удаётся так реалистично встретиться с самим собой. Твой эксперимент оказался удачным.

Эксперимент? Так это были всего лишь игры моего разума?!.. Я стоял растерянный и смущённый. Да, отправляясь в путь, я действительно думал, что любопытно было бы сравнить себя в начале и в конце, чтобы иметь возможность оценить перемены. Но сейчас уже ясно понимал, что одного этого слишком мало, чтобы оправдать такую масштабную затею, как путешествие через пространство и время. Неужели тогда, в начале, я был настолько мелочным? Теперь я не мог в это даже поверить.

— Я был таким?

На моё горячее сопротивление он ответил лёгкой снисходительной усмешкой.

— Ты и сейчас такой. Только теперь наши роли поменялись: твоё дело — звать и вести, а моё — слепо следовать.

Значит, Голос теперь — я?

Значит, всё было напрасно, и путешествию суждено повториться?

Я никак не мог этого принять. Всё это время меня поддерживала только мысль, что в конце пути я обрету целостность. Найду мою собственную истину. Завоюю себе свободу от сомнений и право твёрдо шагать вперёд по избранной дороге. И вот теперь, стоя перед чистым, ясным и холодным зеркалом своего разума, я чувствовал, что снова погружаюсь в пучину отчаяния. Неужели я так и не смогу разбить эту стену и выйти за границы тюрьмы, которую сам себе создал? Неужели вместо того, чтобы обрести свободу, я обречён вечно бежать по вечному кругу времени и пространства? Что же, что я сделал не так?!

Перед глазами пронеслись картины нашего путешествия, и меня вдруг озарило: это был не круг! Это была спираль. Спираль времени, где с каждым новым витком мои возможности расширялись. А драгоценным ключом, открывающим мне двери к собственной свободе, стал Милета.

На первом круге я уступил сомнениям и не последовал за Голосом. На втором — оттолкнул маленького раба, не позволив ему сесть вместе со мной на корабль. На третьем — поддался уговорам бородатого морехода и доверил ему устроить судьбу мальчика. На четвёртом — под пристальным взглядом Хозяина реки на переправе не смог сделать выбор за двоих. На пятом — не принял того, что выбор Милеты не совпал с моим собственным, и настоял, чтобы мальчик остался в деревне вместе с Анной и её матерью. А сейчас — новый выбор. Только в чём он заключается?..

Напряжённо вглядываясь в холодное лицо своего отражения, я вдруг вспомнил слова Милеты, сказанные им однажды на привале, когда мы пересекали пустынные киммерийские степи. «Костёр горит, вот прямо как сейчас… А потом вдруг это кончилось, и мне стало всё равно…» Получается, он описывал наше будущее — то, что происходит сейчас… вернее, произошло сегодня на рассвете. «Наверное, тогда я потерял что-то очень дорогое, но не помню даже того, что это было». В то время я, конечно, не мог о таком подумать, но теперь был твёрдо уверен: он говорил обо мне. Тогда он потерял меня! Значит, и шестой вариант судьбы уже успел когда-то случиться с нами, а сейчас наступил седьмой. Цикл завершился.

— Милета! — прошептал я вслух, сражённый внезапной догадкой. — Брат!

Ключ к моей свободе, человек, которого я искал так долго, оказывается, был со мной с самого начала. Именно надежда на встречу с ним вела меня вперёд, подсказывая верные решения той части моего существа, которая звалась Голосом. И теперь я просто не мог допустить, чтобы он снова — в который раз! — испытал тяжесть отчаяния и прошёл через все ужасы рабства.

От этой мысли меня обдало холодом, и, словно в ответ, мартовский ветер бросил в лицо горсть мелких колючих льдинок. Я зажмурился, заслоняясь рукой от снега, а когда открыл глаза, фигуры напротив уже не было. По телу прокатилась волна жара и трепета, чувства и разум слились в единое целое — и это было подобно взрыву. В первый раз за всю жизнь я по-настоящему ощутил себя творцом собственной судьбы, господином своей свободы. Солнце уже поднялось над лесом, заливая всю долину потоками бледно-жёлтых лучей. Такой же сильный и всемогущий как небесное светило, я простёр к нему руки и закричал:

— Это больше никогда не повторится!

И, взмахнув тугими невидимыми крыльями, помчался туда, куда настойчиво звал Голос сердца, чтобы не позволить начаться заново долгому путешествию через пространство и время.

Над лесом ещё висел прозрачный туман. Солнечные лучи не успели добраться сюда, но сверху все следы и тропинки хорошо просматривались. Милета печально брёл по раскисшему снегу, не поднимая головы, и, казалось, совсем не замечал, что рядом, среди густого кустарника притаились чёрные тени. Тени без лица, которые уносят в бездну души, наполненные отчаянием; сейчас они были совсем рядом и готовились снова продать в рабство бесконечно дорогого мне человека.

— Стойте! — закричал я и рванулся вниз.

Милета вздрогнул и обернулся. Упав с высоты в размокший сугроб, я тут же вскочил и решительно протянул вперёд руку. С ладони сорвался солнечный луч, который ослепил и рассеял тени, притаившиеся в кустах. С широко распахнутыми глазами и робкой улыбкой, не в силах поверить в сбывшееся чудо, Милета бросился ко мне. И когда я заключил его в объятия, то почувствовал, как внутри нас обоих рушатся преграды, а с души слетают заржавевшие оковы.

— Я вспомнил, — бормотал Милета, словно в бреду. — Я всё вспомнил! Я нашёл тебя очень-очень давно. Но ты показался мне богом, сошедшим с небес, поэтому я так и не решился сказать о том, что мы связаны, что моя семья — это ты. Я надеялся только на то, что ты сам узнаешь меня, но этого не случилось. А когда ты ушёл, я едва не умер от отчаяния. В тот день я поклялся перед Богами времени идти по этой дороге хоть целую вечность, до тех пор, пока не стану сильным и достойным быть рядом с тобой. Я был готов на всё, чтобы снова найти тебя, мой господин, мой брат… Но вышло так, что из-за этой клятвы наша дорога свернулась в спираль, и тебе вместе со мной пришлось возвращаться туда снова и снова. Прости, я думал только о себе! Я так сильно перед тобой виноват…

Больше не сдерживая улыбки, я ласково потрепал его по волосам.

— Но ведь боги услышали тебя? Значит, так было нужно нам обоим. Теперь ты обрёл свою силу, и я тоже нашёл что-то очень важное. Спасибо тебе. Я ни о чём не жалею.

Милета в ответ устремил на меня тот самый взгляд, наполненный блеском моря и ароматом кофе, и мне почудилось, будто влажный весенний ветер принёс с собой запахи ливанских кедров и крымской полыни. Возможно, когда-нибудь мы с братом снова отправимся в большое путешествие: навестим места, которые хранят наши воспоминания, и вместе разгадаем все оставшиеся загадки. Но пока ни мне, ни ему не хотелось торопить события.

Впервые за много веков я был так спокоен и счастлив. А магическая спираль стремительно распрямлялась, расстилаясь перед нами широкой дорогой, идущей только вперёд. И Боги времени таинственно улыбались из своих небесных глубин.