Горец с Кавказа, Самурай из Симадзу

Глава 1: Волки в тумане.

1819 год. Ночь. Туман.

Холодный воздух резал легкие, словно тысячи ледяных игл. Над непроходимой чащей висел густой, молочный туман, превращая лес в призрачное царство теней и неясных очертаний. Где-то в вышине прокричала невидимая сова – зловещий звук, от которого по спине пробежал холодок. Отряд Шамиля, тридцать изможденных, но не сломленных горцев, замер в ожидании среди вековых стволов у горного перекрестка. Весть пришла на крыльях страха: русские солдаты движутся к аулу. Шамиль знал – отдать селение без боя значит предать тех, кто остался за его стенами: стариков, женщин, детей. Но людей было мало. Очень мало. И потому он выбрал лес – место, где отвага и знание местности могли уравнять шансы.

Алхазур сидел чуть поодаль от основного костра, его спина опиралась о шершавый ствол старой сосны. В руках он сжимал длинноствольный «штуцер», снятый с убитого вражеского офицера. Приклад был холоден, как сама ночь. Шрам на левой брови – старый подарок турецкого ятагана – ныло, предвещая беду.

Рядом, у потрескивающего костра, воины готовились к смерти. Одни молча точили клинки, ритмичный скрежет стали о камень сливался с шелестом листвы. Другие проверяли кремни, смазывали затворы, их лица в отсветах пламени казались вырезанными из темного дерева – суровыми и неподвижными. Кто-то тихо бормотал молитву, перебирая четки. Третий старик, Гази, с седой, как лунный свет, бородой, терпеливо набивал пороховницу. Только глаза выдавали их истинное состояние – десятки пар темных, не мигающих глаз, устремленных в туманную пустоту дороги. В них не было страха, лишь холодная решимость и ожидание. Имам Шамиль стоял чуть в стороне, его фигура, прямая и несгибаемая, как горный кряж, выделялась даже в полумраке. Он тихо совещался с наибами, их голоса – низкое, напряженное бормотание – едва долетало до Алхазура. Шамиль жестом указывал на тропы, его лицо было каменной маской вождя, несущего тяжкое бремя выбора.

Внезапно тень упала на Алхазура. Это был Асланбек, высокий, как молодой дуб, горец с хитрой искоркой в глазах и длинной, как у горного козла, бородой. На его губах играла привычная ухмылка.

– Ну что, джигит? – Асланбек присел на корточки, кивнув на винтовку. – Готов к приему гостей? Говорят, таких игрушек у них много. – Он постучал толстым пальцем по прикладу.

Алхазур не поднял глаз, проверяя положение кремня.

– Бьет метко и далеко, – отозвался он глухо. – Главное, чтобы пальба ихняя не сбила прицел. – Он посмотрел в сторону дороги, скрытой туманом. – Думаешь, пойдут колонной или развернутся?

– Колонной, – уверенно ответил Асланбек, следя за взглядом Алхазура. – Слышал от Гази? Разведчики докладывали – шагают строем, как на параде. Факелы несут, будто в гости. – Ухмылка стала шире. – Сами лезут в петлю. Помнишь, как под Хунзахом? Там тоже в узкое ущелье сунулись... – Он провел рукой по горлу.

– Помню, – коротко кивнул Алхазур. – Только здесь не ущелье, а лес. Узко на тропе, но фланги... – Он мотнул головой в сторону густого кустарника. – Если прорвутся в чащу – там драться будем. Знаешь эти места?

– Как свои пять пальцев, – Асланбек потер руки. – Каждый куст, каждую корягу. Если сунутся – заманим, как куропаток. А твоя задача, – он ткнул пальцем в Алхазура, – офицеров снимать. Чем громче упадут, тем быстрее сломаются. У тебя рука верная.

Алхазур молча кивнул, вновь упирая приклад в плечо, мысленно прикидывая дистанцию до предполагаемого места залпа. Его палец привычно лег на холодный курок.

– Ладно, – Асланбек встал, потянулся. – Пора занимать место. Смотри в оба, Алхазур. И помни – первая пуля – командиру. Остальные сами разбегутся. – Он хлопнул товарища по плечу и растворился в темноте, направляясь к своей позиции ближе к дороге.

Тишина стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Даже ветер стих, будто затаив дыхание вместе с воинами. Только треск костра да редкие, нервные покашливания нарушали гнетущую тишину. Алхазур вдруг явственно уловил запах – слабый, едва различимый сквозь сырость тумана и дым костра. Запах печеного хлеба и сушеного мяса, доносившийся со стороны аула. Дом... Мысль пронзила его остро и больно. За этот запах, за этот клочок земли под высокими горами они сейчас прольют кровь.

Вдруг, как призрак, из тумана вынырнул запыхавшийся разведчик. Он рухнул на колени перед Шамилем, его грудь ходуном ходила, изо рта вырывался пар.

– Идут, Имам! – выдохнул он, с трудом переводя дух. – Человек шестьдесять... не меньше! Пехота... с факелами... идут строем, не таясь! Будто на прогулку!

Шамиль не дрогнул. Лишь его глаза, холодные и острые, как лезвия, сузились. Он медленно вынул из-за пояса шашку. Сталь, выхваченная из ножен, блеснула тускло, как зуб хищника.

– Гази, – голос Имама прозвучал низко и властно, не дрогнув ни на йоту. – Приказ всем: занять позиции. Тишина. Ни шороха. Мы встретим псов так, что они забудут дорогу к нашим очагам. Сегодня лес станет их могилой.

Старый Гази, будто сбросив с себя годы, резко вскочил. Его седая борода колыхнулась, когда он закричал, стараясь перекрыть гул собственной крови в ушах воинов:

– К бою! Они идут! Занимайте места! За Шамиля и вольные горы! Тишина!

Воинский рой зашевелился. Алхазур вскинул «штуцер», уперев приклад в плечо. Ствол лег на корявую ветвь поваленного бурей дерева, создав почти идеальный упор. Сердце колотилось, как барабан в руках безумца, но руки были тверды. Тишина...

И вот они показались. Сначала – тусклое мерцание факелов в тумане, будто светляки в болоте. Потом – нестройный топот сапог по промерзлой земле, лязг амуниции. Голоса – громкие, самоуверенные, пьяные от безнаказанности. Солдаты врага шли плотной колонной, многие даже не держали ружья наготове. Яркие факелы в их руках выдавали их с потрохами, делая их идеальными мишенями в черно-белом мире ночного леса. Они не ждали засады здесь, у перекрестка, в глухой чаще.

Алхазур прицелился в грудь офицера, шедшего впереди. Его палец лег на холодный курок. Воздух наэлектризовало до предела. Казалось, сама ночь замерла в ожидании первого выстрела.

Голос Шамиля, громовой, наполненный священной яростью, разорвал тишину:

– Обрушьте на них свой гнев! ОГОНЬ!

Лес взорвался. Грохот выстрелов слился в оглушительный рев. Языки пламени на мгновение осветили ужас на лицах солдат. Первая шеренга словно споткнулась о невидимую стену и рухнула, сбитая свинцовым ливнем. Крики смешались с предсмертными хрипами. Факелы полетели в грязь, шипя и гаснучи, как погасшие жизни. Хаос поглотил строй. Солдаты метались, натыкаясь друг на друга, не понимая, откуда бьют.

– За Шамиля! За вольный аул! – заревел Алхазур, вскакивая. Он в последний раз увидел в прицеле широко открытые, полные ужаса глаза молодого солдата и нажал на спуск. Тело дернулось и упало. Алхазур одним движением перебросил дымящийся «штуцер» за спину и выхватил шашку. Клинок звякнул, выходя из ножен, звук чистый и смертельный.

Ад начался. Горец в бурке метнулся навстречу бегущему солдату. Шашка описала короткую дугу – удар в шею, горячая кровь брызнула на мох. Но второй враг уже занес штык. Алхазур едва успел отпрыгнуть, острое лезвие просвистело в сантиметре от груди. В этот миг он почувствовал, а не увидел, опасность сзади. Обернуться – значило пропустить удар спереди. Западня!

– Алхазур! – рев Асланбека пробился сквозь грохот. Из темноты метнулась тень. Шашка Асланбека вонзилась в спину солдата, занесшего штык над Алхазуром. Враг рухнул с хрипом.

– Ха-ха! Стареешь, джигит! – крикнул Асланбек, выдергивая клинок, его глаза блестели диковатым азартом даже в этой мясорубке. – Без меня бы пропал!

– Я и без тебя справился бы, старый хитрец! Не строй из себя героя! – огрызнулся Алхазур, рубя очередного солдата, пробившегося к их позиции. Но в его голосе не было злобы, лишь ярость боя. Он оглядывался, ища следующую цель. Казалось, победа близка. Русские несли потери, их ряды редели, многие пытались бежать назад по дороге, где их встречали клинки других горцев.

Но торжество было недолгим. Со стороны, откуда их не ждали – с фланга, заросшего густым кустарником, где, казалось, не пройти, – раздался новый, чуждый боевой клич. Не "Ура!", а что-то другое, резкое и командное. И хлынули новые солдаты – свежие, яростные, врываясь в боевые порядки горцев сбоку и с тыла.

– Откуда?! – завопил Алхазур в ярости и ужасе, рубя налево и направо, пытаясь пробиться туда, где только что видел Асланбека. Но Асланбека рядом не было – он ринулся туда, где рукопашная схватка грозила смести самую позицию Шамиля. Алхазур остался один против накатывающей волны. Его охватила слепая ярость загнанного волка. Шашка гудела в его руке, превратившись в смертоносный вихрь. "Кама" в левой руке добивала раненых, мелькая, как жало змеи. Он рубил, отступал, снова бросался в гущу. Кровь залила лицо, ее солоноватый привкус смешивался с пороховой гарью. Звон стали, крики, хрипы, запах смерти – все слилось в единый кошмарный гул, поглощающий разум.

И тогда он почувствовал удар. Не оглушительный, а скорее... глубокий, пронизывающий. Сначала – странное тепло, разлившееся между ребер. Потом – ледяной холод, поползший по всему телу. Алхазур инстинктивно глянул вниз. Рука вражеского солдата, стиснувшая рукоять штыка, исчезала в его груди под черкеской. В глазах солдата он увидел не ненависть, а дикий, животный страх.

Ноги подкосились. Мир завертелся. Он упал навзничь на острые камни. В глазах потемнело, звуки стали глухими, как из-под воды. Где-то вдалеке, сквозь нарастающий звон в ушах, он услышал надрывный, хриплый крик:

– Алхазур! ГДЕ ТЫ?!

Голос Гази. Старика... Алхазур попытался крикнуть в ответ, но из горла вырвался лишь клокотавший пузырь крови. Успел ли Гази? Предупредил ли аул? Последняя мысль пронеслась, как искра. Собрав последние силы, Алхазур прошептал, облизывая пересохшие губы теплой кровью:

– Ашхаду ля иляха илля Ллах... (Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха...)

Боль отступила, уступая место нарастающему холоду и темноте. Он закрыл глаза. И в этот миг все звуки – грохот боя, крики, звон стали – оборвались. Наступила оглушительная, абсолютная тишина.

Алхазур услышал в голове чей-то голос, но не мог понять кто это говорит и не мог разобрать о чем говорит этот голос, и после этого появилась тишина.

Он открыл глаза. Боль утихла, но тело будто налилось свинцом. Под пальцами — не острые камни, а что-то мягкое, влажное. Алхазур поднял голову, превозмогая тяжесть.

Где он?

Сзади возвышались деревья с чёрными стволами, будто обугленными. Листва на деревьях была ярко-зеленого цвета. На небе виднелось два солнца, но одно из них было меньше. Воздух пах гнилью и чем-то сладким, от чего першило в горле.

Алхазур встал, шатаясь. Рана исчезла. Черкеска была цела, шашка — в ножнах. Но это не Кавказ. Даже гор не было — только плоская равнина, уходящая к горизонту.

— Где это я? — прошептал он, тело было живым, борода в пыли, а кинжал на поясе отзывался привычной тяжестью.

Здесь не было ни Шамиля ни товарищей ни врагов. Только он и этот чужой мир.

Его нога провалилась в мох. Вглядываясь вдаль он увидел лишь бескрайные равнины а сзади высокий лес.

— Так вот какая война ждёт меня теперь, — сказал он вслух, чтобы заглушить удивление. Осматриваясь он смотрел по сторонам будто искал что-то. В голове мелькнула мысль - Нужно осмотрется есть ли еще кто-то здесь.

1600 год. 2 часа до битвы при Секигахарэ.

Пока Алхазур находился в другом мире, Такеши Мурамаса — мужчина средних лет в лакированных чёрных доспехах с кроваво-красной подкладкой — стоял в толпе самураев. На его лице красовалась маска «они» с оскаленной пастью демона, а на шлеме, украшенном золотым полумесяцем, поблёскивали заклёпки из того же металла. Две катаны в чёрных ножнах с золотыми узорами висели у пояса, словно двойная печать роскоши и смерти. Он слушал приказы Симадзу Есихиро, но пальцы в красных перчатках непроизвольно сжимали рукоять меча.

Глава 2: Решающая битва.

1600 год. Лагерь Западной армии. За день до битвы при Сэкигахара.

Воздух был колючим от предзимнего холода, пахнул дымом тысяч костров, конским потом и лаком, которым натирали доспехи. Лагерь раскинулся у подножия холмов, похожий на стальной муравейник: сотни пестрых штандартов даймё – могущественных князей, владевших целыми провинциями – трепетали на ветру над рядами пестрых палаток. Повсюду слышался лязг оружия, ржание коней, резкие команды. Это была Япония эпохи Сэнгоку Дзидай – эпохи Воюющих Провинций, где меч и хитрость решали судьбу земель, а слово сёгуна – военного правителя – давно потеряло силу. Сто лет междоусобиц вели к этому дню, к этой долине Сэкигахара, где две гигантские армии – Восточная во главе с хитрым и амбициозным Токугава Иэясу и Западная, формально подчинявшаяся лоялистам малолетнего наследника Тоётоми – готовились разорвать страну надвое. Исход битвы определит, кто станет новым сёгуном, повелителем Японии.

'Тяжкий вздох

Кровь на снегу чернеет,

Вороны зовут.'

– Предсмертное хокку молодого самурая.

Самураи – военное сословие, душа и меч Японии – знали: завтра многие из них сложат головы, исполняя долг перед своим даймё, господином, которому присягнули на верность жизнью и смертью.

Ночь перед битвой опустилась, черная и тревожная, как воронье крыло.

Такеши Мурамаса стоял перед походным шатром Симадзу Ёсихиро, его черные, лакированные доспехи – До-Мару – сливались с мраком, лишь фамильные заклепки тускло поблескивали, как звезды сквозь тучи. Внутри шатра, освещенного мягким светом бумажных фонарей андонов, сидел сам даймё. Симадзу Ёсихиро, властитель далекой, дикой и гордой провинции Сацума на юге Кюсю. Мужчине лет пятидесяти, с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, словно высеченным из вулканического камня. Его жесткий, не знающий пощады взгляд и седые, как иней, усы выдавали человека, прожившего жизнь с мечом в руке. На его нагруднике сакэ-ита красовался фамильный герб – «Дзидзимару», черный крест Симадзу на алом фоне. Знак клана, чьи воины славились яростной, почти безумной отвагой и непоколебимой верностью. Говорили, Симадзу не отступают даже перед лицом неминуемой гибели – их честь дороже жизни.

— Мурамаса-сан, — кивнул Ёсихиро, его голос был низким и твердым, как удар меча о камень. Он указал на разложенную на походном столе карту из плотной рисовой бумаги. — Ваш отряд «Сиро-Бико»(пешие самураи) будет здесь, на правом фланге. Токугава – старая лиса – бросит туда свою лучшую пехоту, ашигару, как песок. Выдержите первый удар – как скала выдерживает прибой. Завязни они в ваших рядах – и мы отрежем их от резервов, как змее голову. – Его палец с нарочито коротко подстриженным ногтем (знак воина, не занимающегося ручным трудом) лег на карту с силой, не оставляющей сомнений.

— Разве это не безумие, господин? — спросил Такеши, старательно пряча сомнения за маской непроницаемости, как того требовал этикет. — Нас всего триста. Они бросят на нас тысячу... больше. Раздавят массой.

— Безумие? — Ёсихиро усмехнулся, коротко и беззвучно. Он взял со стола короткий кинжал танто и медленно, с наслаждением, провел подушечкой большого пальца по лезвию. Капля крови выступила и растеклась по полированной стали. — Самурай Симадзу и есть безумие, Мурамаса-сан. Мы – когти тигра, брошенные в пасть дракона. Токугава рассчитывает на осторожность, на расчет. Мы ударим ему в самое сердце, когда его пехота увязнет в ваших рядах! – Глаза даймё вспыхнули фанатичным огнем. – Пусть думают, что мы безумцы. Пусть боятся нашей отчаянной ярости! В эпоху Воюющих Провинций именно безумцы меняли карту мира!

— Безумие и победа – две стороны одного меча, господин, — поклонился Такеши, скрывая холодок страха под поклоном. Фраза Ёсихиро звучала как приговор.

— Именно, — в голосе даймё прозвучала неподдельная гордость. Он поднялся. — А ещё... — Ёсихиро снял со своей шеи тонкий шелковый шарф цвета сгустившейся крови, на котором был вышит тот же черный крест. Он бросил его Такеши. — Если падёшь... если твоя голова отправится в столицу как трофей... пусть её завернут в это. Чтобы в преисподней Яма (бог смерти) и все демоны знали сразу – чей ты воин. Чтобы предки Симадзу узнали своего. – Жест был одновременно высшей честью и напоминанием о ритуальном самоубийстве сэппуку – отрубленная голова должна быть опознана. Такеши ощутил тяжесть шелка в руке, как тяжесть собственной судьбы.

Такеши Мурамаса родился под знаком войны. Его отец, Мурамаса Хирото, не был самураем по рождению. Он был хидзё – оружейным мастером, кузнецом, чьи клинки славились невероятной остротой и... ненасытной жаждой крови. Говорили, мечи Мурамасы сводят с ума своих владельцев, толкают их на бессмысленную жестокость, что в их сталь вплавлены души демонов. Поговаривали, что сам сёгун Асикага Ёситэру запретил их, считая проклятыми. Когда клан Симадзу – могущественные «короли юга», известные своей независимостью и воинственностью – поглотил земли, где стояла кузница Мурамасы, Такеши, уже прославившийся как искусный фехтовальщик, принёс клятву верности не из страха, а из уважения к бесстрашию и яростному духу Симадзу. Ёсихиро, прозванный «Демоном Сацумы», разглядел в нём не просто вассала. Он увидел живое оружие. «Ты – клинок без ножен, Такеши, – сказал он однажды. – Руби так, чтобы враги забыли, как дышать. Руби так, как ковал твой отец – без жалости, до последнего удара».

Ночь. Наш герой Такеши сидел у потрескивающего костра, чуть в стороне от своих людей. Парные катаны его отца – два длинных клинка – лежали на коленях, рукояти обращены к нему, готовые к мгновенному хвату. Он гладил лакированные ножны, чувствуя под пальцами знакомые неровности – следы бесчисленных схваток. Шелковый шарф Ёсихиро обжигал шею. Что станет со страной? – пронеслось в голове. Если Токугава победит... кончится ли эта проклятая эпоха войн? Или просто сменится один хозяин на другого? Он был уверен в победе Симадзу, в их ярости... но тень сомнения грызла изнутри. Клан Симадзу дрался за Западную армию не из любви к Тоётоми, а потому что Токугава угрожал их вольнице на юге. Это был расчет, а не слепая верность. А если расчет ошибочен?

Внезапно к костру подбежал солдат, один из его асигару. Лицо пехотинца было серым от усталости и... страха. Он едва держался на ногах, задыхаясь.

– Мурамаса-сама! – солдат упал на колени, почти касаясь лбом земли. – Гонец... с левого фланга... Слухи... страшные слухи!

Такеши насторожился, его пальцы сжали рукояти.

– Говори! Что за слухи?

– Кобаякава Хидэаки... – солдат сглотнул ком в горле. – Говорят... он... он колеблется! Шепчутся, что его люди смотрят не на врага, а на холм Токугавы! Боятся... боятся, что он предаст нас завтра, как только битва начнется!

– ГЛУПЦЫ! – гнев Такеши вспыхнул, как масло в огне. Он вскочил, сжимая ножны катан так, что костяшки пальцев побелели. – Пойти против нас? Против Симадзу?! Да как они СМЕЮТ даже помыслить?! – Его голос, полный ярости, заставил солдата съежиться. Предательство в эпоху Сэнгоку было обычным делом, но от этого оно не становилось менее гнусным.

– Мы... мы уже предупредили Мицунари-сама и Симадзу-сама! – солдат торопливо указал в сторону шатра даймё, откуда уже доносились знакомые гневные крики Ёсихиро. – Мицунари-сама послал к Кобаякаве увещевателей...

– Хорошо, – Такеши с усилием взял себя в руки, поправляя ножны. Ярость кипела, но нужна была ясность. – Будут новые вести – немедленно будь здесь! Докладывай лично мне!

– Вас понял, Мурамаса-сама! – Солдат вскочил и побежал прочь, расталкивая толпу.

Такеши направился в свой лагерь, чувствуя, как холодное предчувствие сжимает сердце сильнее любого врага. Что сделает Кобаякава? От его выбора зависела судьба фланга, судьба армии... судьба Японии. Предательство на поле боя было страшнее тысячи мечей.

Накануне битвы. Лагерь Западной армии кипел, как растревоженный улей. Гонец Исиды Мицунари, главнокомандующего Западной армии, ворвался в шатёр Симадзу, даже не коснувшись коленом земли – страшное нарушение этикета перед даймё такого ранга. Его конь фыркнул, забрызгав грязью ковер у входа.

— Где Симадзу-сама? — гонец окинул присутствующих – самураев клана – презрительным взглядом, будто разглядывал слуг. — У Мицунари-сама есть срочный приказ для вашего… ополчения. – Он сделал ударение на слове «ополчение», уничижительно сравнивая элитных самураев Симадзу с крестьянским сбродом.

Такеши, стоявший у входа, как тень, сжал рукоять катаны до хруста в суставах. Он знал: Ёсихиро терпеть не мог наглости, особенно от выскочек. Честь клана была превыше всего.

— Ополчение? — из глубины шатра, из-за ширмы, раздался голос. Спокойный, как поверхность озера перед тайфуном, но с ледяной сталью внутри.

— Ты говоришь о воинах, которые брали замки Отомо и Рюдзодзи, пока твой господин торговался с купцами из Сакаи о цене на порох? – Голос принадлежал Ёсихиро. Он вышел вперёд. Его черные лакированные доспехи, казалось, поглощали свет факелов. Кроваво-красный крест «Дзидзимару» на груди выглядел как вырезанный из самой ночи. Взгляд даймё, холодный и оценивающий, упал на гонца.

Гонец замер, вдруг осознав глубину своей ошибки. Даже он, слуга Мицунари, понял, что задел льва за гриву.

— Спешиться! — рявкнул Такеши, перекрывая гул толпы. Его голос звенел, как обнажаемый клинок. — Или я сниму тебя с коня сам. Твоя голова оскверняет воздух шатра Симадзу!

— Кто ты вообще такой, чтобы... — Попытался было огрызнуться гонец, пытаясь сохранить лицо.

Удар был стремительным, как удар гадюки. Такеши рванул гонца за стремя, с силой бросив наземь. Катана блеснула, оказавшись у горла наглеца. Острие чуть впилось в кожу, выступила капля крови.

— Ты стоишь перед Симадзу Ёсихиро-сама, даймё Сацумы, Осуми и Хюги, — прошипел Такеши, его глаза горели холодным огнем. — Глупец, ты не проявил уважения и поплатишься своей головой. Твое дыхание – оскорбление.

Ёсихиро поднял руку, останавливая вассала. Его глаза сузились до щелочек.

— Передай Мицунари, — голос даймё был тих, но каждое слово падало, как камень. — Мы примем его «приказ». – Он взял протянутый гонцом свиток и бросил его в грязь у ног поверженного наглеца, не глядя. – Но если завтра его лучники опоздают хоть на один залп… – Он повернулся к Такеши, и в его взгляде вспыхнуло ледяное, безжалостное одобрение. – …Мурамаса-сан подарит им новые рты. Чтобы кричали громче от боли. – Ёсихиро громко, резко засмеялся, но смех оборвался так же внезапно. - Сейчас не время смеяться. Время точить клинки. – Сказал он себе и, не глядя на гонца, развернулся и скрылся в шатре.

Туман, словно саван, окутал поле. Такеши Мурамаса стоял на правом фланге, его чёрные доспехи сливались с предрассветной мглой. В руках он сжимал парные катаны отца — клинки, которые, как шептались солдаты, жаждали крови сильнее, чем его владелец. Симадзу Ёсихиро, восседая на коне, проехал вдоль строя, его голос резал тишину:

— Сегодня мы станем скалой, что разобьёт волны Токугава! Ни шагу назад!

Первые лучи солнца блеснули на шлемах вражеской конницы. Земля задрожала от топота копыт.

— Луки! — крикнул Такеши.

Тучи стрел взмыли в небо, но всадники Токугава, словно демоны, вырвались из тумана. Их клинки сверкали, как зубы голодного зверя.

Такеши рубил механически. Кровь, крики, звон стали — всё смешалось в единый кошмар. Внезапно он заметил: знамёна Кобаякава, которые должны были прикрывать их тыл, развернулись.

— Симадзу-сама! — закричал он, пробиваясь к даймё. — Кобаякава…

Но было поздно. Воины Кобаякава ударили в спину. Ряды Симадзу дрогнули.

— ПРЕДАТЕЛИ! — взревел Ёсихиро, его голос, полный нечеловеческой ярости и боли, ревел над полем боя.

Он разрубил самурая Кобаякава пополам одним сокрушительным ударом, но это была капля в море измены.

— Мурамаса! Держи фланг! ДЕРЖИ, как клялся!

Такеши рванул в гущу схватки. Его катана пела, отрубая головы, руки, знамёна. Но врагов было слишком много.

— Куда смотрите?! — орал он своим воинам, отбивая удар копья. — Сомкнуть строй!

Солдаты Мицунари бежали. Лучники так и не пришли.

В этой мясорубке, Такеши оскорбленный предательством сражается будто тигр загнанный в угол, пока войска Симадзу сражались на два фронта, Такеши был окружен врагами, каждый кто смел приблизиться к нему умирал почти моментально. Два клинка Мурамасы, которые судя по историям, были выкованы дальним предком Мурамасы, в момент когда земля дрожала, а небеса бушевали, иногда Такеши чувствовал что в этих клинках находились яростные "Демоны", которые жаждали лишь... крови и мучений не только врага но и самого владельца клинков, с каждым нанесённым ударом клинки все больше погружались в безумие. Пока Такеши яростно сдерживал натиск врага, в него попала стрела одного из вражеских самураев, Такеши пошатнулся но все равно стоял на ногах, но враги почувствовал слабость Такеши, как цунами столкнулись с ним, пока Такеши сражался с одним сзади подкрадывались еще двое.

Копьё вонзилось Такеши в бок, пробив доспех. Он упал на колени, выплюнув кровь. Перед ним возник генерал Токугава, его рогатый шлем бросал тень, как голова они.

— Твои клинки сломаны, кузнец, — усмехнулся враг. — Проси пощады.

Такеши выхватил вакидзаси и метнул его в щель шлема. Генерал рухнул, захлебываясь кровью.

— Мурамаса… не просит… — прошипел Такеши, падая.

Его взгляд затуманился. Последнее, что он услышал, был голос Симадзу:

— Вставай! Ты ещё не…

От боли Такеши закрыл глаза, и в этот момент пришла тишина, после нескольких секунд Такеши слышал голос, но он не понимал что говорит этот голос, и как только Такеши попытался что-то сказать, наш герой ощутил странную мягкость под собой.

Глава 3: Чужой мир.

"Истинная победа в дуэли – не когда противник падает, а когда оба противника встают – уже не враги, а люди, прошедшие одну пропасть."

Воздух был теплым и тяжелым, пропитанным странной, уже привычной сладостью гнили. Алхазур сидел на корточках у подножия одного из черных, обугленных деревьев, чьи ветви были обвиты призрачно светящимся зеленым мхом. Он внимательно осматривал приклад своей винтовки – царапину, оставленную камнем при падении в этом проклятом месте. Два солнца – большое желтое и малое оранжевое – висели в небе, отбрасывая двойные тени. Внезапно, тишину разорвал звук, не принадлежащий этому миру: резкий хлопок, будто лопнула тугая струна пространства, и шипение, словно раскаленный металл опустили в воду.

Что за черт?! – мысль Алхазура пронеслась мгновенно. Он вскинул голову, инстинктивно рванувшись к шашке на поясе.

В трех шагах от него, нарушая все законы реальности, стоял… нечто. Воздух над тем местом дрожал, как над раскаленным камнем. И из этого дрожащего марева материализовался воин. Черные лакированные доспехи, покрытые шипами и зазубринами. Ужасающая маска с оскалом демона, скрывающая лицо. Рогатый шлем, увенчанный огромным золотым полумесяцем. И две изогнутые сабли в черных ножнах с золотым узором – у пояса. Алхазур никогда не видел ничего подобного – ни у русских, ни у турок, ни у персов. Это было чуждо, дьявольски, опасно.

Воин пошатнулся, едва коснувшись земли темными сандалиями. Его рука в красной перчатке схватилась за голову под шлемом, словно от невыносимой боли или головокружения. Он издал стон, заглушенный маской.

Алхазур замер, шашка наполовину выхвачена из ножен. Его мозг лихорадочно работал: Местный? Но откуда взялся? Магия? Враг?

"Хьай де дакъ да1 ахь!" – вырвалось у горца, больше рефлекторно, чем осознанно.

Воин резко выпрямился. Его движение было неестественно быстрым, как у змеи. Замерзший взгляд пустых глазниц демонической маски уставился прямо на Алхазура. Казалось, он впервые заметил его присутствие. И в этом взгляде не было ничего, кроме первобытной ярости и подозрения. Рука воина молниеносно рванулась к рукояти длинной катаны.

– Ты слуга Токугавы?! – голос, искаженный маской и безумием, прорезал тяжелый воздух. Он звучал как скрежет металла, полный ненависти и готовности к убийству. - Смерть предателям!

Не было времени на вопросы, на объяснения. Не было времени думать. Было только действие. Алхазур успел полностью выхватить шашку в тот момент, когда черный клинок самурая рассек воздух со свистом смерти, целясь ему в шею.

Шииньк!

Шашка горца, выхваченная с кавказской яростью, встретила катану в искре стали. Удар был чудовищно силен. Алхазур почувствовал, как дрогнули его запястья, как ноги врезались в темную землю. Этот черный демон в латах был силен.

– Молчи, шпион! Твоя голова искупит позор Симадзу! – зарычал самурай (Такеши, хотя Алхазур не знал его имени), уже выхватывая вторую катану левой рукой. Его атака превратилась в ураган стали – рубящие удары следовали один за другим, заставляя Алхазура отступать, парировать, чувствовать холодный ветер лезвий у самого лица. Движения самурая были быстрыми, точными, смертоносными, выверенными годами тренировок. Алхазур дрался инстинктивно, используя грубую силу и выносливость горца, его шашка гудела, отражая удары, но он понимал – в чистом фехтовании против двух клинков и такой ярости он долго не продержится.

"Черт! Не человек... Демон местный!" – мелькнуло у Алхазура. Он отбил очередной двойной удар, почувствовав онемение в руке, и использовал момент, чтобы отскочить к стволу черного дерева. Катаны самурая впились в кору с глухим стуком, прорубая кору странного дерева.

– Стой и умри с честью, трус! – закричал Такеши, яростно пытаясь высвободить клинки.

Но Алхазур уже не был перед ним. Он использовал дерево как щит и отходил. Не бежал панически, а отступал быстрыми, расчетливыми шагами назад, в лес, сохраняя дистанцию. Его глаза, холодные и оценивающие, не отрывались от демонической маски. Ярость самурая была слепа, но опасна. Нужно было что-то менять.

Такеши вырвал клинки из дерева и бросился в погоню, его черные доспехи сливались с тенями. – Никуда не убежишь! Я вырву твое сердце!

Алхазур молчал. Он отступал еще несколько шагов, чувствуя врага за спиной. Его правая рука опустилась к длинному предмету за спиной. Пока Такеши, разъяренный, готовился к новому прыжку, Алхазур сделал последний шаг назад, резко развернулся боком – и в его руках оказалась не шашка.

Это была его винтовка. Длинный, смертоносный ствол "Штуцера", знакомый вес приклада на плече. Алхазур вскинул ее одним плавным, отработанным движением. Механизм курка щелкнул, вставая на боевой взвод. Черное, бездонное дуло винтовки смотрело прямо в центр демонической маски Такеши, в точку между глазниц-дырок.

Всего три шага разделяли их. Такеши замер в полушаге, его катаны все еще были занесены для удара. Его яростный рык застрял в горле. Он узнал это оружие. Огнестрел. Грохочущая смерть на расстоянии. Такое было и в его мире, у аркебузиров. Но никогда – так близко, направленное лично в него.

Тишина. Тяжелая, гнетущая. Только тяжелое дыхание Такеши, глухое шипение из-под маски, и абсолютно беззвучная, каменная неподвижность Алхазура. Его палец лежал на спуске. В глазах горца не было страха, только холодная решимость и вопрос: "Ну что, демон? Продолжим?"

Такеши замер. Его взгляд, полный ярости и недоверия, метнулся от безжалостного дула винтовки к холодным, оценивающим глазам горца. "Огнестрел... Но какой-то чужой. Длинный, тонкий. Не аркебуза... И держит он его как свое, как продолжение руки," – пронеслось в его воспаленном сознании сквозь туман боли и гнева. Угроза была абсолютной, на таком расстоянии даже его мастерство не гарантировало выживания. Самурайский кодекс учил встречать смерть с достоинством, но умереть здесь, в этом проклятом месте, от руки неведомого варвара, это было хуже бесчестья.

Медленно, с видимым усилием, словно каждое движение причиняло боль, Такеши опустил катаны. Он не вложил их в ножны, но опустил острием вниз, демонстрируя временное прекращение атаки. Его дыхание под маской все еще было хриплым, шипящим.

– Я – Такеши Мурамаса, самурай клана Симадзу! – его голос, все еще искаженный маской, но теперь больше от ярости и отчаяния, чем от чистого безумия, прогремел в тишине. – Слуга господина Симадзу Ёсихиро! Мы сражались за Западную армию против узурпатора Токугавы Иэясу на поле Сэкигахара! Предатели... предали нас! – В его словах звучала неподдельная боль и ярость, направленная куда-то в прошлое, в его мир. – А ты... кто ты, варвар? Говори! Почему ты здесь? И что это за оружие дьявола в твоих руках? Если ты не слуга Токугавы... то чей?

Алхазур не дрогнул. Винтовка оставалась на прицеле. Холодный расчет в его глазах сменился натянутым любопытством. "Сэкигахара? Токугава? Клан Симадзу? Звучит как названия из сказок стариков о далеких землях за морем... Но этот демон в латах верит в это свято. И боль его... настоящая."

– Я – Алхазур, – отчеканил он, четко выговаривая имя. – Сын гор. Моя земля – Кавказ. Я не знаю ни твоего Токугавы, ни твоей Сэкигахары. Я не знаю вообще, где нахожусь. – Он кивком указал на странный пейзаж вокруг. – Одно мгновение – я отбивался от казачьей засады в горах у родного аула, следующее – падаю сюда, в эту... пропасть. А ты... ты появился из воздуха, как джинн из кувшина, и сразу в атаку. – В голосе Алхазура прозвучало не столько обвинение, сколько констатация абсурдности ситуации. – Это оружие – винтовка. "Штуцер". Оно бьет пулей далеко и точно. Убери свои сабли в ножны, самурай. Разговаривать с обнаженными клинками – глупость, когда ствол смотрит тебе в лицо.

Такеши напряженно молчал, переваривая слова. - Кавказ? Неведомые земли... И он тоже сюда попал внезапно? Значит... он не враг? Или это уловка?" - Взгляд его скользнул по странному оружию, потом по лицу Алхазура – суровому, закаленному ветрами и войной, но без лживой хитрости, которую Такеши научился читать за годы службы. Боль в висках пульсировала, напоминая о странном переходе... о том ужасном давлении и разрыве, что вырвало его с поля боя и швырнуло сюда.

– Если ты не лжешь... – начал он с трудом, – ...то мы оба жертвы какого-то... колдовства? Или гнева ками? – Он огляделся с отвращением. – Что это за место? Эти деревья... два солнца. – Его рука непроизвольно сжала эфес катаны, но он не поднимал ее. Гордость боролась с прагматизмом. Умереть сейчас от пули этого варвара было бессмысленно. Нужно было понять, где он и как вернуться, чтобы отомстить предателям.

Алхазур слегка опустил ствол винтовки, но лишь на сантиметр, сохраняя угрозу. Его палец по-прежнему лежал на спуске.

– Колдовство, гнев богов... не знаю. Знаю, что место это недоброе. Ты появился из воздуха. Как? Что было перед этим?

Такеши закрыл глаза на мгновение (хотя под маской этого не было видно), пытаясь собрать разрозненные воспоминания сквозь боль и адреналин.

– Ад... – прошептал он хрипло. – Сэкигахара. Дым, грязь, крики. Мы прорывались... и вдруг... давление. Как будто горы свалились на грудь. Свет... искры... и этот звук, как рвущаяся струна... Потом – здесь. И ты. – Он открыл "глаза" маски, снова уставившись на Алхазура. – Твоя... винтовка. Она стреляет одной пулей? Или картечью, как у португальских аркебуз?

Вопрос был практическим. Самурай оценивал угрозу и, возможно, потенциал оружия. Алхазур почувствовал сдвиг – от слепой ярости к вынужденному расчету.

– Одной пулей. Точной. – ответил он коротко. – Хватает и для медведя, и для... – он бросил взгляд на шипастые черные доспехи, – ...для крепкой брони, с близкого расстояния. Теперь твои сабли. В ножны. И шаг назад. Тогда и поговорим. О том, где мы. И как отсюда выбраться. В одиночку здесь долго не прожить, самурай. Даже такому, как ты.

Наступила новая пауза, еще более напряженная, но уже лишенная немедленной угрозы смерти. Такеши колебался. Признать превосходство оружия этого горца? Убрать катаны? Это было унижением. Но упереться рогом и погибнуть здесь, так и не узнав правды о Сэкигахаре? Это было хуже. И горец был прав – место было явно враждебным. Шанс выжить в одиночку... был мал.

С глухим, недовольным шипением, похожим на свист кипящего чайника, Такеши одним резким, отточенным движением вогнал сначала одну, потом вторую катану в черные ножны у пояса. Звук вложения клинков – кся – прозвучал как точка в их короткой схватке. Он сделал один шаг назад, его демоническая маска все еще была направлена на Алхазура.

– Говори, горец Алхазур, – проскрежетал он. – Говори, что ты знаешь об этом аду. И почему твой бог привел тебя сюда. Но знай – если это ловушка, я успею выхватить клинок и отправить тебя в ад раньше, чем твоя дьявольская трубка меня убьет.

Алхазур наконец опустил винтовку, но не убрал ее далеко, держа наизготовку. Уголек напряжения в его глазах тлел, но теперь в них появилась тень чего-то, отдаленно напоминающего уважение к упрямству воина. И понимание. Они оба были псами войны, вырванными из своих боев и брошенными в общую яму.

- Это место знаю я немного больше тебя лишь потому, что пришел чуть раньше. Иди сюда. Покажу кое-что... – Он жестом указал в сторону от черных деревьев, к краю небольшого холма. – Видишь там дым? Надо пойти узнать что там происходит! Но держи свои сабли при себе. И свою ярость тоже. Здесь опасность приходит не только от людей в доспехах.

Он начал медленно отходить, не поворачиваясь спиной к Такеши, его взгляд и ствол винтовки все еще контролировали пространство между ними. Такеши, после мгновения колебания, шагнул следом, его черная, шипастая фигура контрастировала с более практичной одеждой горца. Два воина из разных миров, объединенные чуждой реальностью под двойными солнцами, сделали первый шаг к хрупкому, вынужденному перемирию. Впереди их ждали тайны этого мира и, возможно, путь домой. Но доверие еще нужно было заслужить. Кровью или правдой.

Такеши недоверчиво наблюдал, как Алхазур медленно отступает, держа винтовку наготове. Слова горца о нечеловеческой опасности резонировали с его собственным ощущением глубочайшей неправильности этого места. Ярость все еще клокотала под маской, смешанная с болью от раны в виске и унижением от необходимости подчиниться угрозе огнестрела. Но прагматизм брал верх. Умереть здесь бессмысленно.

Алхазур остановился в нескольких шагах, все еще лицом к самураю. Он видел борьбу эмоций в застывшей позе Такеши, в сжатых кулаках у ножен. Винтовка была опущена, но палец лежал на спуске. Внезапно, Алхазур сделал неожиданный шаг. Он резко, но без агрессии, снял палец со спуска и… протянул правую руку, в жесте, чуждом для Такеши, но понятном любому воину как знак ненападения и предложения.

– Похоже, у нас одна беда, самурай, – сказал Алхазур твердо, глядя прямо в щели глазниц демонической маски. – Ты вырван из своего ада, я – из своего. Мы оба чужие в этом проклятом месте. Драться друг с другом – глупость, которая погубит нас быстрее любой твари из этих лесов. Давай заключим временный союз. Пока не поймем, где мы и как сюда попали. Пока не найдем дорогу обратно… или хоть к людям.

Такеши замер, его взгляд приковался к протянутой руке. Рукопожатие? Так варвары скрепляют договор? В его мире клятвы давались иначе. Но жест был ясен: мир, пусть временный. Мысли метались: Довериться? Это ловушка? Но он мог выстрелить уже десять раз... Его слова о других опасностях... Острая боль в виске снова напомнила о разрыве реальности. Он сделал шаг вперед. Его рука в красной перчатке медленно поднялась, на мгновение замерла в воздухе, а затем крепко, по-военному, сжала ладонь Алхазура. Латы на предплечьях слегка звякнули при движении.

– Временный союз, – проскрежетал Такеши, его голос под маской звучал напряженно, но без прежней бешеной ненависти. – Ради выживания и поиска пути. Но знай, горец, если ты предашь... – Он не договорил, но угроза висела в воздухе.

Затем случилось нечто, чего Алхазур не ожидал. Такеши резко отпустил его руку, выпрямился во весь рост и… поклонился. Неглубоко, но отчетливо, в характерной манере самурая, от пояса. Демоническая маска на мгновение скрылась из виду.

– Прошу прощения за необоснованное нападение, – слова прозвучали формально, сквозь шипение и скрежет, но в них была искренняя попытка соблюсти кодекс. – Я принял тебя за слугу врага в этом… хаосе. Моя ошибка. Я не должен был атаковать, не разобравшись. Прости за причиненные неудобства.

Алхазур смотрел на поклонившегося самурая с искренним, неподдельным удивлением, граничащим с легким замешательством. Кланяться? На Кавказе так не извинялись. Честь восстанавливали иначе. Он быстро махнул рукой, как бы смахивая формальность.

– Эй, вставай! – сказал он чуть резковато, но без злобы. – Не надо мне кланяться. Человек ошибся, человек признал. У горцев есть поговорка: "Ошибка признанная – половина исправленной". Обиды нет. Ты дрался как зверь, но честно, в лицо. Таких врагов уважают. А уж если теперь мы не враги... – Он усмехнулся коротко. – То и подавно нечего кланяться. Подними голову, самурай. Сохрани свою честь для настоящих врагов, когда найдем, кто нас сюда закинул.

Такеши выпрямился, его маска снова уставилась на Алхазура. В его позе читалось некоторое недоумение от реакции горца, но и облегчение – формальный долг был исполнен, унизительного непрощения не последовало.

Алхазур огляделся, его взгляд стал практичным, оценивающим горизонт, направление теней от двойных солнц, характер растительности.

– Ладно, закончим с формальностями, – он перекинул винтовку за спину, закрепив ремень, но так, чтобы быстро снять. Шашка оставалась на поясе. – Теперь делом займемся. Сидеть тут – смерти ждать. Нужно найти людей. Или следы людей. Деревню, город, сторожку лесника – что угодно. Где люди – там еда, вода, информация. И меньше шансов, что нас сожрет что-то из этих теней. – Он кивнул в сторону более редкого леса на востоке, где черные деревья сменялись низкорослыми, колючими кустарниками и виднелись скалистые выходы. – Пошли туда. Там выше шанс увидеть дым или дорогу. Держись рядом, но не наступай на пятки. И будь готов к чему угодно. Как я говорил, здесь водятся... не только люди.

Он сделал первый шаг в указанном направлении, но не ускорялся, давая Такеши время среагировать. Самурай на мгновение задержал взгляд на спине Алхазура, его рука инстинктивно легла на рукоять катаны. Доверять? Нет, слишком рано. Но следовать? Да. Ради шанса понять, ради шанса вернуться и смыть позор Симадзу кровью предателей. Он шагнул следом, его черные латы и рогатый шлем резко контрастировали с более приглушенной одеждой Алхазура. Два воина, связанные временным союзом под странными небесами, двинулись навстречу неизвестности, каждый начеку, но первый шаг к кооперации ради выживания был сделан. Поиск цивилизации в этом двойном солнцем освещенном аду начинался.

Глава 4: Последний Рассвет.

Алхазур шел впереди, его шаг был легким и бесшумным, привыкшим к горным тропам. Винтовка удобно лежала за спиной, правая рука покоилась на рукояти шашки. Сзади, на почтительном, но визуально контролируемом расстоянии, двигался Такеши. Его черные доспехи и золотой полумесяц на шлеме казались инопланетными на фоне мрачного пейзажа, а каждая пластина слегка поскрипывала при движении. Он шел, словно выточенный из камня, его демоническая маска беспрестанно сканировала окрестности – кусты, деревья, небо. Его катаны были в ножнах, но готовность к мгновенному выхватыванию витала в воздухе вокруг него.

Тишину леса нарушали лишь их шаги да странное потрескивание мха на деревьях. Алхазур прислушивался к каждому шороху, его горский слух, отточенный в ущельях Кавказа, пытался отделить естественные звуки этого ада от угрозы.

Внезапно Такеши резко замер. Его рука в красной перчатке непроизвольно сжала рукоять катаны. Он слегка наклонил голову в шлеме, словно ловя неуловимое эхо.

– Ты слышишь? – его голос, приглушенный маской, прозвучал как скрежет камней. Не вопрос, а констатация, требующая подтверждения.

Алхазур остановился, обернулся. Его взгляд был холоден и оценивающе.

– Слышишь? Что именно? – Он настороженно окинул взглядом чащу перед ними. Ничего, кроме зловещего шепота леса и биения собственного сердца. – Тишина, как могила. Только ветер в этих... деревьях. – Он кивнул на черные стволы.

Такеши не шевелился, его маска была устремлена вглубь леса, в направлении, где черные деревья сменялись скальными выходами и колючими зарослями.

– Крик. Приглушенный. Как будто... – Он сделал паузу, пытаясь найти слово в чужом языке. – ...как будто из-под земли. Человеческий? Звериный? Неясно. Но есть. – Уверенность в его тоне не оставляла сомнений. Годы тренировок, война – его слух был острее.

Алхазур нахмурился. Он не сомневался в остроте чувств самурая – тот уже доказал свою опасную скорость. Он закрыл глаза на мгновение, отбросив все посторонние мысли, сливаясь с окружающей тишиной. Секунды тянулись мучительно долго. Такеши стоял как статуя, его напряженная фигура излучала нетерпение.

И тогда Алхазур уловил это. Сначала как слабый отголосок, почти на грани воображения. Потом – отчетливее. Не единый крик, а нарастающий гул. Приглушенный, искаженный расстоянием и, возможно, каменными стенами. Смесь звуков: высокий, пронзительный визг, похожий на женский, перебиваемый более низкими, хриплыми рыками. И страх. Страх был слышен даже сквозь слои земли и воздуха.

Он открыл глаза. Взгляд его стал жестче.

– Слышу. – Коротко, без лишних слов. – Спереди. Глубоко. – Он посмотрел на Такеши. – Не торопись, самурай. Не знаем, что там. Может быть ловушка. Может быть то, что кричит – и есть опасность. Идем тихо. Как тень. Оружие наготове, но без лишнего шума. – Его тон был приказным, но не высокомерным – тоном опытного человека, знающего цену необдуманной храбрости. – Иди за мной. Повторяй мои движения. Смотри под ноги.

Такеши кивнул, короткий и резкий. Его маска скрывала выражение, но в позе читалось согласие – сейчас тактика скрытности была разумнее яростного рывка.

Они превратились в призраков, скользящих между черными стволами и колючих кустов. Алхазур выбирал путь с мастерством следопыта, обходя сухие ветки и участки рыхлого грунта. Такеши повторял его движения с удивительной для его брони ловкостью и тишиной. Крики становились громче, отчетливее. Теперь в них можно было различить не только страх, но и боль, отчаяние. И еще что-то... металлический лязг? Странное, отрывистое тявканье?

Через несколько минут напряженного продвижения лес начал редеть. Черные деревья уступили место голым, серым скальным выступам, изъеденным временем и покрытым тем же фосфоресцирующим мхом, только тусклее. Воздух стал еще тяжелее, пахнущим сыростью и... чем-то медным, знакомым Алхазуру – кровью.

И вот они увидели источник. Небольшая, но мрачная расщелина в скале, больше похожая на зев какого-то каменного чудовища, чем на пещеру. Вход был узким, высотой в два человеческих роста, но уходящим вглубь непроглядной тьмой. Именно оттуда, усиленные каменным горлом, доносились душераздирающие крики – теперь уже явно и женские, и мужские голоса, смешанные с теми странными, хриплыми тявкающими звуками.

Алхазур поднял руку, сигнализируя остановиться. Они замерли в тени последнего черного дерева, в двадцати шагах от пещеры. Взгляд Алхазура скользнул по мрачному входу в пещеру, откуда неслись крики. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь анализа и настороженности.

– Крики идут оттуда, – тихо произнес он, не отрывая взгляда от входа. – Люди. Четко слышу. Мужчина... женщина... Может, больше. И те... тявкающие звуки. Что-то еще... – Он принял решение. – Проверить надо. Нельзя оставить. Но осторожно. Как мышь. – Он посмотрел на Такеши. – Готов? Тишина – наше оружие сейчас важнее клинков. Пока.

Такеши кивнул, его рука сжала рукоять катаны. Его поза говорила о полной боевой готовности. Унижение перед огнестрелом было забыто, теперь была только миссия и тайна этого места. Он сделал шаг вперед, следуя за Алхазуром, который, пригнувшись, как горная рысь, начал бесшумно приближаться к зияющему черному входу в пещеру, откуда лились крики отчаяния и раздавался непонятный лязг.

Предыстория Отряда "Рассветные Следопыты" из пещеры.

Воздух в гильдии авантюристов "Усталый Дракон" был густым, как похлебка уличного повара – смесь дыма дешевых трубок, подгоревшего жира с кухни, пота, пыли и слабого запаха надежды, приправленной отчаянием. Шум стоял оглушительный: смех подвыпивших ветеранов, грохот кубков, спор за карточным столом, переходящий в потасовку, и громогласные объявления магистра гильдии, старавшегося перекричать хаос. На стенах висели щиты с гербами знаменитых отрядов прошлого, потертые карты, и главное – доска контрактов, испещренная пергаментами разного цвета, обозначавшими ранг и награду. У ее подножия, за самым дешевым столиком в углу, где скапливался дым и сквозняк, сидели пятеро. "Рассветные Следопыты". Название звучало слишком громко для их реальности.

Герберт Каменная рука: Человек лет двадцати пяти, широк в плечах, с лицом, которое уже видело несколько ударов, но еще не утратило юношеской самоуверенности. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, привычно лежали на рукояти здоровенного двуручного меча, прислоненного к стене. Доспех – добротная, но потертая кольчуга поверх стеганого дублета. Герберт считал себя костяком отряда, ветераном мелких стычек и охранных контрактов. Его взгляд, как у голодного пса, блуждал по доске контрактов, выискивая что-то подходящее и… прибыльное. В кошельке звенела одна медная монета.

Людвиг Молотобоец: Второй воин, двоюродный брат Герберта, чуть моложе и чуть шире. Силач, но с медлительностью мышления. Его предпочтительным оружием была огромная, похожая на колоду секира. Доспех – тяжелая кираса, которая выглядела так, будто ее выковали для кого-то другого. Людвиг верил Герберту как старшему брату и следовал за ним без лишних вопросов. Сейчас он методично уничтожал миску какой-то серой каши, похожей на размазню.

Мираэль "Искорка": Молодая эльфийка, лет по человеческим меркам восемнадцать. Ее тонкие пальцы нервно перебирали страницы дешевого сборника элементарных заклинаний. Одежда – поношенные, но чистые дорожные одежды темно-синего цвета, с едва заметными серебряными нитями по краям. Взгляд больших, миндалевидных глаз выдавал смесь страха перед шумным заведением и тлеющего любопытства к миру магии. Она была чародейкой-самоучкой, изгнанной (или сбежавшей?) из своего консервативного лесного клана. Ее магия была нестабильна, но искренна. Она мечтала доказать свою ценность.

Мари Милосердная: Жрица скромной церкви Святой Алисии, Покровительницы Странников и Исцеления. Человек лет двадцати, с добрым, но усталым лицом и спокойными глазами цвета морской волны. Ее светлые волосы были аккуратно убраны под простой белый чепец. Одеяние – скромное серое платье, поверх которого – стеганая безрукавка. На груди – деревянный символ: раскрытая ладонь. Ее посох, увенчанный таким же символом, стоял рядом. Мари была сердцем отряда в прямом и переносном смысле – ее скромные навыки исцеления уже не раз спасали им кожу. Но она же была и самым осторожным, понимая цену жизни и их ограниченные возможности.

Ренн "Тень": Человек неопределенного возраста, лет двадцати с небольшим. Подвижный, с быстрыми глазами, которые успевали отследить движение кошелька у соседнего стола и выражение лица магистра гильдии одновременно. Одет в темные, немаркие одежды из прочной ткани. На поясе – набор отмычек и несколько аккуратных, острых как бритва, коротких клинков. Плут. Циник. Прагматик. Присоединился к отряду не из благородных побуждений, а потому что понял – новичкам нужен кто-то, кто умеет открывать замки, обезвреживать ловушки и… находить ценные мелочи, о которых можно "забыть" упомянуть при сдаче контракта. Его интересовала прибыль и быстрый подъем по рангам гильдии.

На столе перед ними стояли пустые миски от каши, два почти пустых кувшина с разбавленным сидром и чувство надвигающейся беды, которое было гуще гильдейского дыма.

Герберт хлопнул ладонью по грубому дереву стола, заставив Мираэль вздрогнуть, а Людвига оторваться от пустой миски.

– Ну что, сидим тут как совы на пне? – его голос старался перекрыть гам, но звучал хрипло. – Деньги кончились. За ночлег в этом свинарнике завтра платить нечем. Пора брать контракт! Надо что-то делать!

Мари вздохнула, сложив руки на коленях. Ее голос был тихим, но спокойным и твердым:

– Герберт, мы только что едва выкарабкались из той истории с разъяренными барсуками у фермы Олдена. Людвиг чуть руку не потерял, а Мираэль чуть не спалила сарай. Мы новички. Нам нужны тренировки, слаженность. Браться за что-то серьезное сейчас – самоубийство. Посмотри на доску, все контракты для нашего ранга (Медного Листа) либо грошовые, либо слишком опасные.

Она кивнула в сторону доски. Большинство пергаментов в нижней части были белыми или светло-желтыми: "Помочь собрать урожай", "Отыскать сбежавшую козу", "Очистить погреб от крыс-переростков". Награда – еда или копейки.

Мираэль подняла глаза от книги, в них мелькнул страх при упоминании пожара, но и искра азарта.

– Мари права… – начала она неуверенно. – Мы еще не готовы к настоящим опасностям. Мои заклинания… они иногда выходят не так, как надо. А если там, в темноте… – Она сглотнула, представляя себе пещеры и чудовищ. – Но… но деньги нам действительно нужны. И ранг… – Она мечтательно посмотрела на зеленые и синие контракты выше. Ранг Изумрудного Листа или Сапфировой Звезды открывал доступ к интересным заданиям и настоящим сокровищам.

– Опасности? – фыркнул Герберт, откинувшись на спинку стула. – Мари, ты слишком много молишься и слишком мало живешь! Мы – воины! – Он ткнул пальцем в себя и Людвига, который мутно ухмыльнулся в ответ. – Я таких гоблинов, как там, – он махнул рукой в сторону доски, где висел желтоватый пергамент с печатью старосты деревни Блек-Крик, – еще в колыбели душил! Мелкая нечисть. Тупая, вонючая, но трусливая. Стоит одному башку оторвать – остальные разбегутся! Никакой опасности! Это же не огры, не тролли! Просто гоблины!

Ренн, до этого молча наблюдавший за сценой, хищно улыбнулся. Он ловко вертел медяк между пальцами – последнюю их монету.

– Старина Герберт, хоть и выражается как таран, но по сути прав, – заговорил плут, его голос был скользким и убедительным. – Гоблины. Классика для новичков. Идеально для подъема с Медного на Бронзовый Лист. – Он наклонился вперед, понизив голос, хотя шум гильдии и так заглушал все. – И главное, друзья мои, не только награда от гильдии и старосты. Гоблины – падальщики. Тащат в свои норки все, что плохо лежит. Монетки, может, оброненные купцами. Мелкие безделушки. А иногда… – он многозначительно приподнял бровь, – …попадается и кое-что ценное. Что не обязательно вписывать в отчет гильдии. Понимаете? Быстрый заработок. Быстрый ранг. Минимальный риск. – Его взгляд скользнул по лицам: Герберт кивал с энтузиазмом, Людвиг хмыкнул в знак согласия, Мираэль задумалась, а Мари сжала губы.

– Минимальный риск? – Мари не сдавалась. – Ренн, ты сам говорил, что гоблины часто селятся в тесных пещерах, туннелях. Там, где большие мечи, – она кивнула на оружие Герберта и Людвига, – станут обузой. Они могут зацепиться за стену, их невозможно развернуть. А гоблины… они трусливы поодиночке, но в стае, в своей норе, в темноте… они могут быть опасны. У них могут быть ловушки. Или шаманы. Или… – Она не договорила, боясь сглазить.

– Шаманы? – Герберт рассмеялся громко, привлекая пару взглядов со стороны. – Мари, ты насмотрелась страшилок! В пещере у Блек-Крик? Староста писал – просто выводок, досаждающий фермерам, утащивший пару овец! Обычные гоблины! А насчет мечей… – Он похлопал свой двуручник. – Я им просто места не дам подойти! Одним взмахом – и чисто! Людвиг сбоку подопрет. Ренн сзади подчистит тех, кто пролезет. А вы, девочки, – он кивнул на Мари и Мираэль, – стоите сзади, светите факелами, ну, Мираэль, если сможешь, швырни огоньком для острастки. Мари – на подхвате, если кто царапнет. Дело – на полчаса! А награда… – Он посмотрел на пергамент. – …пять серебряных с гильдии плюс три от старосты. И добыча! Нам хватит на неделю хорошей жизни и новое снаряжение!

Мираэль перевела взгляд с уверенного Герберта на озабоченную Мари, потом на цинично-заинтересованного Ренна. Желание доказать себя, страх перед нищетой и голодом, слабый огонек надежды на легкую победу и возможную находку… все смешалось. Она робко кивнула:

– Я… я попробую. Если это действительно просто гоблины… Я могу ослепить их вспышкой или поджечь одного… наверное. – Она снова сглотнула.

Ренн ухмыльнулся: – Вот и славно. А я как раз знаю парочку укромных уголков в пещере, куда они любят прятать свои… сокровища. Быстренько обчистим, пока вояки развлекаются. Профит.

Мари закрыла глаза на мгновение. Она чувствовала холодок предчувствия вдоль позвоночника. Молитва к Святой Алисии о защите осталась без ответа – только гул гильдии в ушах. Она видела решимость (или глупость?) на лицах остальных. Противиться дальше – означало расколоть и без того хрупкий отряд. Она открыла глаза, в них была грусть и принятие.

– Хорошо. – Ее голос был тише прежнего. – Но мы идем осторожно. По моему плану. Впереди Герберт и Людвиг, но с факелами. Я и Мираэль сразу за вами, тоже со светом. Ренн сзади, следит за тылом. Никакой спешки. Никакого геройства. Зашли, нашли гнездо, устранили угрозу, забрали доказательства (и добычу, – она неохотно добавила, бросая взгляд на Ренна), ушли. Быстро и тихо. Если что-то пойдет не так – немедленно отступаем. Договорились?

– Договорились! – весело рявкнул Герберт, уже вскакивая и хватая свой меч. – Людвиг, пошевеливайся! Ренн, бери контракт! Девочки, готовьте свои светильнички! В Блек-Крик! За серебром и славой!

Людвиг тяжело поднялся, схватив секиру. Ренн ловко сорвал пергамент с доски, его пальцы уже потирались в предвкушении. Мираэль нервно потянулась за своим небольшим фонарем. Мари взяла посох, ее пальцы белели от напряжения. Она еще раз посмотрела на своих спутников – самоуверенных, алчных, испуганных, наивных. "Святая Алисия, веди нас и защити", – прошептала она, но слова потонули в общем гуле гильдии, когда "Рассветные Следопыты" вышли на улицу, навстречу своей последней заре.

Подход к пещере у деревни Блек-Крик.

Дорога до Блек-Крик заняла большую часть дня. Деревушка была жалкой – десяток покосившихся домов, запуганные жители. Староста, вонючий старик с одним глазом, лишь ткнул грязным пальцем в сторону холмов: "Там, в Расселине Ворона. Тропа есть. Держитесь левее болотца. И… удачи. Только глядите, чтоб они не сбежали опять!"

Тропа действительно была – узкая, заросшая, ведущая вверх по склону поросшего жухлой осенней травой холма. Воздух стал сырым и холодным. Запах гниющих листьев и сырой земли сменился чем-то более острым, звериным – вонью немытого тела, экскрементов и чего-то прогорклого. Приближаясь к темному провалу в скале – Расселине Ворона – они услышали первые звуки: визгливый гвалт, лязг чего-то металлического, топот множества босых ног.

Герберт остановился у входа, представлявшего собой узкую, высотой в два человеческих роста, щель в серой скале. Внутри царил почти непроглядный мрак, нарушаемый лишь редкими проблесками тусклого света изнутри, возможно, от костров или светящегося мха. Вонь стала невыносимой.

– Ну что? – прошептал он, но его шепот казался громким в зловещей тишине у входа. – Видишь, Мари? Обычная гоблинская нора! Вонь и шум. Трусов видно за версту! По плану! Факелы! Людвиг, встань слева от входа, я справа! Как только вылезут – рубим! Ренн, смотри за спиной! Девочки – светите нам в спину и будьте готовы!

Он высек огниво, зажег свой факел. Людвиг последовал его примеру. Мираэль зажгла фонарь, ее руки дрожали. Мари зажгла свой светильник на посохе, ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она еще раз попыталась сказать: "Герберт, лучше я войду первая с посохом, он маневреннее…", но было поздно.

Герберт с громким боевым кличем, который должен был вселить ужас в гоблинов, а на деле лишь оглушил его спутников и эхом раскатился по пещере, ринулся внутрь. Людвиг, не отставая, ввалился за ним. Ренн, плюнув, исчез в тени сразу за ними. Мираэль и Мари переглянулись и, подгоняемые страхом остаться снаружи одни, шагнули в зловонный мрак.

Пещера Гоблинов.

Первые метры туннеля были относительно широкими, но потолок быстро опустился. Факелы Герберта и Людвига метали гигантские, пляшущие тени по стенам, покрытым слизью и какими-то мерзкими грибами. Вонь ударила в нос, заставив Мираэль сдержать рвотный позыв. Гвалт из глубины на мгновение стих, сменившись настороженной тишиной, а затем взорвался пронзительными, яростными визгами. Их было много.

– Вперед! К славе! – орал Герберт, ускоряя шаг. Он не видел узкого поворота впереди.

Именно тут все пошло не так.

Герберт, занесший свой огромный двуручник для эффектного удара по первому же гоблину, на повороте со всего размаху всадил клинок в выступ скалы. Раздался оглушительный лязг и сноп искр. Мех заклинило. Он рванул его, рыча от ярости и неожиданности, полностью заблокировав узкий проход. Людвиг, шедший сзади слева, пытаясь протиснуться вперед, зацепил секирой за низкий потолок. Лезвие впилось в камень, а сам Людвиг, потеряв равновесие, грохнулся на колено прямо перед Гербертом.

Этого мгновения хаоса хватило. Из боковых щелей, из-за камней, словно тараканы из-под плиты, высыпали гоблины. Десяток, может больше. Маленькие (метра полтора ростом), тщедушные, с зеленовато-серой кожей, покрытой струпьями, большими ушами и злобными, желтыми глазами. Они были вооружены кривыми ножами, зазубренными палками, обмотанными костями, и пращами. Их визг был оглушителен. Они не стали бросаться в лоб на застрявших гигантов. Они атаковали сбоку, снизу, со спины!

Гоблин с зазубренной палицей прыгнул на спину опустившегося Людвига и со всей силы ударил по его незащищенному затылку. Раздался глухой, ужасный хруст. Людвиг рухнул лицом вниз, не издав ни звука. Два других гоблина тут же набросились на него, тыча ножами в щели доспеха.

Один гоблин метнул камень из пращи, угодив Герберт в висок. Тот застонал, на мгновение ослабев. Этого хватило. Несколько гоблинов прыгнули на него, как стая пираний. Один вцепился в руку, мешающую вытащить меч, другой полоснул ножом по бедру, третий пытался дотянуться до лица. Герберт, обезумев от боли и ярости, рванул меч снова. Клинок, наконец, вырвался из камня, но инерция развернула его, и тяжелое навершие рукояти со страшной силой ударило по голове гоблина, вцепившегося в руку. Череп зеленого человечка разлетелся, как гнилой орех. Но это не остановило остальных. Они залезли на него, тыкая, режа, кусая. Герберт рухнул на тело Людвига, захлебываясь кровью и собственной яростью, его меч беспомощно зазвенел по камням.

Ренн действовал молниеносно. Пока гоблины атаковали гигантов, он слился с тенями у стены. Его короткие клинки сверкнули в свете факелов, упавших на землю. Раз-два-три! Три гоблина, увлеченные добиванием Людвига, рухнули с перерезанными глотками или с клинками в спине. Он двигался как тень, эффективно и безжалостно, его лицо было искажено гримасой холодной ярости и расчета. Он видел гибель воинов и понимал – отряд обречен. Надо было уносить ноги. Но… добыча! Он заметил узкую боковую расщелину чуть дальше, куда совался гоблин с каким-то свертком. Там!

Он рванул к расщелине, отшвырнув еще одного гоблина в сторону. Но он не учел одного. В глубине пещеры, за гоблинами, стояла массивная фигура. Ростом под два метра, коренастая, с тупой, злобной мордой, покрытой шрамами, и маленькими, свиными глазками. Орк. Облезлая шкура поверх ржавой кирасы, в руках – огромная, утыканная шипами дубина. Он наблюдал за суетой гоблинов с тупым равнодушием, пока Ренн не приблизился к расщелине. Тогда он зарычал – низко, как землетрясение – и двинулся вперед, расталкивая гоблинов, как травинки.

Ренн услышал топот и обернулся. Его глаза расширились от ужаса. Он метнул один из своих клинков в морду орку. Тот отбил его лапищей, даже не замедлив шаг. Ренн рванулся назад, к выходу, но было поздно. Орчища догнал его в два шага. Мощная, покрытая грязью рука схватила плута за шею, как цыпленка, и оторвала от земли. Ренн забился, царапая руку орка вторым кинжалом, но это было как укус комара. Орк глухо ухмыльнулся, показав желтые клыки, и со всей силы швырнул Ренна в ближайшую каменную стену.

Звук. Этот звук навсегда врезался в память Мираэль и Мари. Тупой, влажный, костный хруст. Не один щелчок, а целая серия – словно кто-то наступил на корзину с яйцами. Тело Ренна ударилось о скалу и обмякло, сползая на землю безвольной тряпкой. Его голова была повернута под невозможным углом, черепная коробка вмята, словно скорлупа. Кровь и что-то серое вытекло на камень. Орк фыркнул и пнул бездыханное тело.

Мираэль, застывшая от ужаса. Она видела, как гибнут воины, как орк убивает Ренна. Ее руки тряслись так, что фонарь выпал и погас. Она пыталась вспомнить заклинание. Любое! Вспышка! Огненный шар! Ледяной шип! Но в голове был только панический визг и картина разбитого черепа Ренна. Она подняла руки, пытаясь сфокусироваться. Из ее пальцев вырвалась лишь слабая искра, которая тут же погасла в сыром воздухе. Она зарыдала.

Мари действовала на автопилоте. Она видела падение Людвига и Герберта. Видела, как их заваливают зеленые твари. Она бросилась вперед, к ближайшему – к Герберту, который еще дергался под гоблинами. Она подняла посох, светильник на его конце ярко вспыхнул священным светом.

– Прочь! Во имя Святой Алисии! – крикнула она, отчаянно пытаясь прогнать тварей светом. Несколько гоблинов, ближайших, отпрянули, зашипев, ослепленные. Но другие, остервеневшие от крови и ярости, только злее набросились на Герберта. Мари опустила посох, прижав символ к груди Герберта. Она взывала к богине, чувствуя, как святая энергия исцеления пытается пробиться сквозь нее. Но под ее ладонью… не было жизни. Только быстро остывающая плоть и пустота. Герберт был мертв. Она перевела взгляд на Людвиг – его стеклянные, неподвижные глаза смотрели в никуда. Мертв. Она посмотрела на тело Ренна – мертв. Отряд погиб. Все, кроме нее и Мираэль.

В этот момент орк зарычал и указал дубиной на них. Гоблины, оторвавшись от тел воинов, с визгом кинулись к девушкам. Их глаза горели не только злобой, но и… каким-то отвратительным любопытством. Особенно к Мираэль – эльфийка!

– Беги, Мираэль! БЕГИ! – закричала Мари, отчаянно пытаясь загородить подругу посохом. Она ударила ближайшего гоблина древком по голове, сбив его с ног.

Но гоблинов было слишком много. Они облепили Мираэль, как муравьи. Один схватил за волосы, другой – за руку, третий повалил на землю. Ее пронзительный, полный абсолютного ужаса крик разорвал воздух. Гоблины, визжа от восторга, потащили ее вглубь пещеры, в темноту, к орку.

Мари осталась одна. Перед ней – десяток озверевших гоблинов, позади – выход. Орк, схвативший за волосы бьющуюся Мираэль, смотрел на нее тупым взглядом. Паника, чистая, животная паника, сжала ее сердце. Инстинкт выживания пересилил все. Она развернулась и побежала. Бежала к узкому лоскуту дневного света – к выходу из пещеры. За ней с диким визгом кинулись гоблины. Их босые ноги шлепали по мокрому камню.

Туннель казался бесконечным. Ее сердце колотилось, как бешеное, легкие горели. Свет впереди! Она слышала их дыхание и визг прямо за спиной. Еще несколько метров! Вот он, выход! Она уже видела четкий прямоугольник света, очерчивающий темный каменный зев.

И в этот момент ее нога наткнулась на что-то скользкое – камень. Мари полетела вперед. Она ударилась коленями и ладонями о холодный камень, больно стукнувшись головой. Мир поплыл. С трудом подняв голову, сквозь пелену слез и боли, она увидела выход. Дневной свет двух солнц казался ослепительно ярким после мрака пещеры. А на фоне этого света, четко вырисовываясь силуэтами в самом устье пещеры, стояли двое.

Первый – высокий, подтянутый, в незнакомой одежде, напоминающей восточные кафтаны, но практичной. Его правая рука была вытянута вперед, держа длинную, странную трубку с прикладом. Второй… был кошмаром. Массивные, угрожающие черные доспехи, закрывавшие все тело, на шлеме длинный полумесяц и холодная, бесстрастная маска демона. Казалось, сама тьма пещеры сгустилась в эту фигуру.

Позади Мари раздался торжествующий визг. Самый быстрый гоблин оторвался от погони и прыгнул, раскинув когтистые лапы, чтобы вцепиться в ее спину, свалить и добить.

Звук.

Неожиданный. Чужой. Оглушительный. Как удар гигантского молота по наковальне, умноженный в тысячу раз. Грохот, от которого задрожала земля и содрогнулись стены пещеры. Звук, который не просто оглушил – он выбил все остальные звуки из мира.

Прыгающий гоблин словно дернулся в воздухе. Его визг оборвался на полуслове. Что-то теплое, липкое и невыносимо вонючее обрушилось на спину и затылок Мари, сбив ее снова на камень. Туша гоблина рухнула рядом, безжизненная. На его лбу зияла маленькая, аккуратная черная дырочка, из которой сочилась густая зеленая слизь и что-то более темное. Сзади остальные гоблины замерли, оглушенные, их визг сменился испуганным повизгиванием.

Мари, задыхаясь, залитая кровью и мозгом гоблина, снова подняла голову. Дымок тонкой струйкой поднимался от дула странной трубки в руке у восточного человека. Его лицо было спокойно и сосредоточено. Демон в черных латах обнажил катаны и ринулся вперед в сторону гоблинов, его маска была направлена вглубь пещеры, за Мари, туда, где визжали гоблины и стоял орк с Мираэль. Мир погрузился в оглушительный звон в ушах и шоковую тишину, нарушаемую только ее собственным прерывистым дыханием и испуганным поскуливанием гоблинов.