Гитлер против попаданцев

Глава 1

Вена, 1909 год. Осень в Пратере пахла прелой листвой и жареными каштанами. Адольф Гитлер, худой и бледный юноша с лихорадочным блеском в глазах, устроился на складном стульчике напротив колеса обозрения. Он был голоден, зол на весь мир и на ректора Академии художеств в частности, но акварель в его руках послушно ложилась на бумагу, превращая серое небо в симфонию сизых и фиолетовых оттенков.

Он не знал, что за ним наблюдают. Он вообще многого не знал.

Из кустов слева за ним следил коренастый мужчина в странном облегающем костюме из неизвестной ткани. Саймон Кларк, хронодесантник Сопротивления 2145 года, сжимал в кармане нейротоксин мгновенного действия. Одна царапина — и мигрень у фюрера пройдет навсегда, еще до того, как он станет фюрером. Саймон выждал момент, когда редкие прохожие отвернулись, и рванул вперед. Бесшумно, как учили.

За три метра до цели ему на голову упал каштан. Обычный конский каштан, созревший и тяжелый. Стукнул точно в висок. Хронодесантник Сопротивления, герой битвы при Ио, рухнул лицом в гравий с сотрясением мозга. Адольф обернулся на шум, увидел лежащего бродягу, брезгливо поморщился и вернулся к рисованию. «Алкоголики, — подумал он. — Позор нации».

Через неделю, в маленьком кафе на Фаворитенштрассе, он доедал свой бесплатный хлеб, макая его в жидкий суп. Денег не было даже на чернила. В кафе вошла пожилая пара. Точнее, это были Иван Петрович и Марьям Аль-Рашид, элитная группа ликвидаторов из 2550-го. Они прожили вместе триста лет ожидания в темпоральном убежище, готовясь к этому дню. Иван Петрович нес в трости миниатюрную черную дыру, стабилизированную полем Хиггса. Один укол — и кафе схлопнется в сингулярность, не оставив и пылинки.

Он подошел к столику, поднял трость... и в этот момент Марьям, выглядывавшая в окно, нетерпеливо махнула ему рукой. Жест означал: «Давай быстрее, пока трамвай не заглушил щелчок активатора». Но Иван Петрович понял его по-своему. За триста лет совместной жизни любой жест жены, кроме восторженного, означал для него одно: «Ты, никчемный старик, опять все делаешь не так». Он замер в нерешительности, подсознательно ожидая скандала, и нажал на кнопку на секунду позже. Микро-черная дыра, вместо того чтобы раскрыться, тихо фыркнула и погасла. Иван Петрович побагровел, рявкнул на жену что-то неразборчивое, и они выкатились из кафе, огрызаясь друг на друга, как два старых ворона. Их брак, скрепленный великой миссией, рухнул из-за бытового недопонимания. Адольф же, прихлебывая суп, подумал, что семейные сцены отвратительны.

Покушения продолжались годами. Их были десятки, если не сотни. Они приходили из будущего, которое не хотело умирать: поджарые азиатские киборги, суровые скандинавские валькирии с плазменными мечами, фанатичные южноамериканские жрецы новой эры, вооруженные проклятиями, собранными в цифровые мантры. Они подстерегали его в ночлежках, в очередях за пособием, в мюнхенских пивных.

Одного сбил насмерть экипаж, везущий пиво «Хофброй», за секунду до того, как он метнул антиматериальную гранату. Другого, притворившегося проституткой, арестовала полиция нравов за три часа до «свидания». Третий, натренированный убийца из футуристического монастыря Шаолинь, споткнулся о собственную рясу на лестнице и сломал шею. Четвертый, вооруженный вирусом, избирательно поражающим лишь одну конкретную цепочку ДНК, перепутал пробирку с флаконом духов и, брызнув на себя «Шанелью № 5» из 2344 года, вызвал у случайного кота аллергию. Кот, дико чихая, прыгнул убийце на лицо, и тот ослеп на один глаз.

Адольф Гитлер видел эти странности. Он замечал людей, которые смотрели на него с непонятной, концентрированной ненавистью, а потом, глупо споткнувшись, падали в канал или попадали под внезапно проехавший автомобиль. Он не понимал причин, но его паранойя, его вера в Провидение, которое избрало его для великих дел, росла и крепла с каждым таким случаем. Сама Судьба, думал он, хранит его от нелепых случайностей. Значит, он действительно особенный.

Точкой невозврата стал 1923 год. Мюнхен. Вечер накануне Пивного путча.

Адольф сидел в прокуренном углу дешевого ресторана и нервно правил текст речи, чиркая карандашом. За соседним столиком, делая вид, что читает газету, сидел последний попаданец. Он был из самого дальнего рукава времени, из цивилизации, которая уже научилась обходить большинство парадоксов, но не этот, фундаментальный. Его звали Элиан, и он был не убийцей, а философом-воином. Он видел записи всех провалов, проанализировал их и понял, что проблема не в методах, а в самой идее. Но он должен был попробовать. Он дал клятву умирающим галактикам.

Элиан не стал доставать оружия. Он просто встал, подошел к столику и сел напротив Адольфа. Тот поднял на него свои водянисто-голубые глаза, полные подозрения.

— Еще один? — спросил Адольф неожиданно спокойно и даже с оттенком скуки. Он отложил карандаш. — Вы все приходите и приходите. С разными лицами, с разными штуковинами. И все заканчиваете одинаково нелепо. Сегодня утром вон тот господин с восточным разрезом глаз, что предлагал мне сигарету, подавился ей насмерть. Просто закашлялся и упал. Смешно.

Элиан молчал.

— Я долго думал, — продолжил Адольф, и в его голосе зазвучали лекторские нотки. — Сначала я считал вас демонами, потом — агентами союзников. Но потом я понял. Вы — из будущего. Вы знаете, кем я стану. Вы хотите меня убить, потому что боитесь.

Он усмехнулся, и улыбка эта была страшнее любого оружия.

— Но вы глупцы. Если вы убьете меня сейчас, то я не сделаю того, что заставило вас прийти сюда. А если я этого не сделаю, то у вас не будет будущего, из которого вы приходите сюда. Вы не можете меня убить. Это невозможно не потому, что я хорошо охраняюсь, — он обвел рукой прокуренный зал, — а потому что это алогично. Ваш успех — это ваше небытие. Вы боретесь с законом мироздания. Это не Провидение хранит меня. Это хранит меня ваша собственная глупость.

Он наклонился вперед, и Элиан почувствовал запах кислого пива и пота.

— Я понял это, когда тот толстяк уронил трость. Он так смотрел на женщину рядом... это была не ярость убийцы, это была ярость мужа. Ваше оружие — время. Но время — это петля, а петля душит только того, кто пытается ее разорвать голыми руками.

Элиан смотрел на него. Его рука, готовая активировать генератор коллапса сознания, замерла. Он понял, что Адольф прав. Гитлер был не просто целью, он был уже следствием. Его нельзя было убить не из-за брони или охраны, а из-за того, что он сам стал точкой в пространстве-времени, которую защищал сам парадокс.

— До свидания, — сказал Адольф, вставая. Он собрал свои рисунки, нелепые акварели с башнями и арками, прижал их к груди. — Мне пора. Завтра у меня важный день. И не пытайтесь больше. Вы все смешны.

Он вышел из ресторана и зашагал по темной улице, ссутулившись, под моросящим дождем. Его фигура, подсвеченная редкими газовыми фонарями, становилась все меньше и меньше. Он уходил в закат, которого пока не было, но который уже отбрасывал свою гигантскую, чудовищную тень на грядущее столетие. Элиан смотрел ему вслед и впервые за сотни лет абсолютного знания чувствовал только ужас и бесконечную, парализующую волю, беспомощность перед лицом завершенной временной петли. Мир был обречен не злой волей, а просто потому, что причина и следствие намертво сцепились в кольцо, которое не разбить.