Гиблодоки ходят боком

Глава 1

Я твёрдо решил, что прикончу Кулька. Два левых в голову, потом один правый. Удар почтальона, хия! На компот - апперкот. Всё просто. В уме.

На деле же я такой отступаю к дверям казармы, приговариваю:

— Кулёк, давай без кулаков. Ты погорячился, наделал глупостей, я уравнял весы. Каждый при своём.

У того глаза уже кровью наливаются, а ноздри-то, словно две трубы выхлопных.

— При своём? При с-своём, Ганя? Ты мне косичку срезуав! Срезуав!

Вот гадство, даже смех разбирает. Не могу я серьёзно вещать, когда Кулёк пытается букву «л» выговорить. Она из его речи, как соска изо рта младенца постоянно выпадает.

Я к двери-то, значит, отступаю, а сам понимаю, никаких доказательств у меня нет, что это Кулёк сломал мой приёмник. Хотя чего доказывать? Больше некому, он один его не любил. Ворчал без конца, будто оттуда бормотание невнятное доносится. «Оки… оком». Раздражает его, видите ли!

Я говорю спокойно:

— Старый, не отпирайся, это ты был. Око за око. Да без косички ты хоть на мужика стал похож, а не на бачок сливной.

Красная тряпка.

Он идёт в атаку. Уворачиваюсь, готовлюсь уже доставить бандероль люлей адресату, но тут слышу крик:

— Отставить, тузики!

И посылка остаётся на складе, до востребования.

Полковник. Сверлит нас глазами, желваками играет. Чувствую, сейчас буря разразится. В казарме запрещено драки устраивать, наказание - неделя в террариуме.

— Оба, за мной.

Я Кулька-то вперёд пропускаю, а сам на ходу соображаю. Туго у меня с этими, с шестерёнками. Врач, к нашему блоку прикреплённый, говорит, что в детстве я часто бился головой. И ладно. Зато сила духа и воли у меня – железо! Не сломишь!

— Полковник, — начинаю жалобно, — ну, повздорили мы, не поняли друг друга. Он мой приёмник поломал, хотя знал, что тот мне дорог. Он жеж у меня от сынишки, чтобы…

— Захлопнись, — бросает через плечо полковник. И больше ни слова.

Ну, думаю, дело плохо. В террариум кому хочется? После него неделю в ушах оркестр мартышек играет, и чёрные мушки перед глазами танец с саблями исполняют.

Только кто виноват, что мы почти месяц в казармах маринуемся? Ни учений, ни спусков боевых! Даже веселиться запретили после того, как двое из нашего блока пивнушку разнесли. Сидим, короче, по койкам, да грызёмся друг с другом. Из-за приёмников, из-за косичек. Тошно всем нам.

Да и с самим «Олимпом» странные вещи творятся. Раньше командование нас в тонусе держало. Постоянные учебные тревоги, тренировки, стрельбы. А последний месяц как-то всё затихло. Генералы будто ждут чего-то, не трогают пока бойцов. Или уже дождались, а нам не говорят. Командование, оно такое, редко делится новостями с обычными солдатами.

А я ведь чувствую, что-то происходит. Что-то важное. И знаете, иногда мне казалось, что из приёмника, который от сынишки остался, до меня пытался кто-то пробиться. Предупредить. Но не мог из неведомых глубин докричаться. Долетают только «оки… око…». И всё. Меня это никак в покое не оставляет. Думал, вот-вот раскрою загадку, но Кулёк всё испортил.

Сам-то идёт сейчас весёлый, скалится. Ясно же, он у полковника в любимчиках. Отделается парой нарядов. И продолжит свою косичку отращивать. Видите ли, сила кроется в ней внеземная! Ага, верёвка для смыва мозгов, а не сила.

Топаю я, в общем, Кулька взглядом прожигаю, и осознаю вдруг, что мы не в террариум идём! Он же в западную сторону, от казарм три раза налево. А мы направо, туда, где… где… халаты трудятся, вспомнил!

Наверное, будет при всех унижать. Любимое у полковника занятие. Или заставит стены и пол мыть в лабах. Там после халатов срач страшнее, чем в местной пивнушке. Мамонтов они там, что ли, потрошат?

Полковник вдруг перед серой дверью тормозит, нас, как гостей важных пропускает. Сам следом. Интересно, думаю я. Лекции читать будет, уму разуму учить? Мол, там внизу враг, опасный, смертоносный, ска. Гиб-ло-до-ки, страшные и непобедимые твари. Вы, солдаты «Олимпа», последний оплот человечества. Нам надо одной командой держаться, беречь силы, а мы друг друга мутузим, бла-бла-бла на два часа.

И точно ведь, в маленький кабинет нас заводит. Внутри стол квадратный, скамейка. За окном облака стадом бегемотов проплывают.

— Не ожидал от вас, — ворчит он, — всегда в пример ставил зелёным, ска. А вы, как дети. Косички, игрушки.

Я рот открываю, но полковник по столу бьёт, дальше вещает:

— В другой раз обоих бы в террариум засадил. На две недели, для пользы! Но повезло вам, тузики. Для вас спецзадание есть.

О как! Мы переглядываемся с Кульком. Серьёзно, месяц на землю уже вылазок никто не делал! Сидим всё это время над облаками, как боги, чес-слово. Только вина и оргий не хватает.

— Сегодня, ночью, наши, халаты, — он будто каждое слово на вкус пробует, — вывели, сыворотку! Ключ! В мир бессмертия.

Смотрит на нас, того и гляди от гордости хвост расправит. Павлин.

— Ну? — бурчит Кулёк недовольно.

— Николай, - полковник поднимается на ноги, - ты же знаешь лучше всех, что даже от лёгкого прикосновения гиблодока человек умирает?

— Ну?

Вот же, как попугай.

— Полученная сыворотка, хм, поможет нам справиться с этой… проблемой.

— Это как же? — тут моя очередь настала удивляться. — Бессмертными станем?

— Не совсем, — полковник разглядывает в окне серые башни Олимпа, — хотели мы, чтобы вышло бессмертие, но получилось немного иначе.

Хвост что ли отрастает? Уши больше становятся? Интересно.

— Человек всё-таки умирает, но… быстро воскрешает.

Кулёк громко ругается, и его «бувиать» словно в воздухе застревает.

— Сыворотку, — продолжает полковник, — нужно опробовать, в полевых условиях.

— Внизу? — уточняю я. — На земле?

— Так точно. Хотим проверить, что будет, если натравить на испытуемого гиблодока.

Тут, значит, как в телешоу с барабаном, заходит брюнетка в халатике, губки пухлые, красные, грудь аппетитная. В руках поднос у неё. Так и хочется крикнуть: деньги или приз?

Я бы лучше приз выбрал, ха!

— Отказаться можно? – спрашивает Кулёк. Трус.

— Нельзя, - отрезает полковник, — если, конечно, нет желания месяц сидеть в террариуме.

Вот же гадство. У меня от волнения начинают ладони потеть, колени дрожать, как у школьника на первом свидании.

— Тут четыре шприца, - удивляюсь я, - кого-то ещё с нами отправите?

— С вами Космо и Фил спускаются. Я за ними уже отправил.

Два весёлых гуся. Один серый, другой рыжий. Эти двое – самые злостные алкоголики в нашей части. Не успеют выйти из террариума, как обратно возвращаются. Напьются, побьют кого, и снова на больничный. Они же пивнушку и разнесли неделю назад.

Хотя оба — парни боевые, упрямые, смелые. Кожа у каждого, как броня. С ними бы я в разведку пошёл. Только вот испытывать воскрешающую сыворотку…

Брюнетка шприцы наполняет, что-то бубнит себе под нос, про восстановление и замену клеток, регенерацию, тыры-пыры. Мои шестерёнки за ней не поспевают, да и куда там, на ноги её пялюсь, да свою старушку вспоминаю.

— Ганин?

— Ау?

— Челюсть подбери! Ты всё понял, что она сказала?

— Ага. Так точно. Понял, да.

— Коля?

— Поняув.

Сам силюсь вспомнить, про что она говорила, а в голове только туман, и в нём брюнетка танцует, с себя одежду срывая.

Отвлекают меня Космо и Фил. Вваливаются внутрь, и давай свои претензии высказывать, мол, не подписывались на такое. Требуем обжалования. Полковник их одной фразой усмиряет.

— Я вас без сыворотки с Олимпа скину, если будете возникать.

Бунт подавлен.

Брюнетка нам каждому сыворотку вводит. Наклоняется такая, дышит в лицо мятными конфетами. А грудь у неё под халатом, как в музее, на всеобщее обозрение выставлена. Я любуюсь, даже не чувствую, как эта воскресающая дрянь по мне разливается.

— Теперь марш на платформу, — командует полковник.

— А снаряжение? Инструктаж? — удивляется Кулёк.

— Всё там. Капитан вас проводит.

— Где он, капитан-то? — крутит по сторонам Фил своей медно-рыжей головой.

— Перед вами, — гордо так говорит брюнетка, делает знак, чтобы мы следовали за ней.

И снова коридоры, повороты. Я вышагиваю, даже не смотрю на аппетитную попу капитанши. Всё думаю и думаю. Подозрительная штука – это воскрешение. Неужто по-другому его никак нельзя испытать? Может, мы неугодны каким-то шишкам стали, от нас просто хотят избавиться? Отправляют на верную смерть? Пусть мы бойцы хорошие, но для командования не особо важные, таких не жалко…

На платформе холодно, ветер нагло по лицу мутузит ледяными кулаками. Скорей бы вниз, там пусть и туман, и гиблодоки, зато теплее.

— Меня слушайте! — выкрикивает капитанша Брюнетка. — Сыворотка вот-вот начнёт действовать. Внизу ваша задача – войти в контакт с гиблодоками. Любое их прикосновение – что?

— Смертельно, — пыхтит недовольный Фил. — Потому и прозвали их гиблыми докторами.

— Верно! Воскреснете после контакта с ними – значит, сыворотка подействовала. Времени на испытания у вас будет достаточно. Вдоволь там развлекайтесь, но выходить на связь не забывайте. В шесть вечера за вами спустятся, будьте в зоне посадки!

У меня, значит, вопросы под черепушкой копошатся, а выудить не могу их. Не нравится мне вся эта затея. Знают же, кого отправлять. Мозговитых не стали тревожить.

Капитанша ещё что-то рассказывает, объясняет про гиблодоков, мол, ищите одиночек, окружить или утащить себя не дайте. Помощник её, сержант зелёный, подскакивает к нам, автоматы раздаёт. Рацию на меня вешает, Космо достаётся сухой паёк.

— А где самоувёт? – хмурится Кулёк.

Ах ты ж фактыш, а ведь серьёзно, площадка пустая. Должен наготове стоять мотор, чтобы нас спустить. А сейчас только ветер метается туда-сюда, поёт свои шлягеры.

— Не будет его, — говорит капитанша, — это секретное испытание. О нём только вы, я и полковник знаете.

— И как нам вниз попасть? — вопрошает Космо, почёсывая серую щетину.

Я хоть и дурачок, но догадываюсь.

— Нет, — перекрикиваю ветер, — нельзя же так!

— Можно, — ухмыляется капитанша. — И нужно. Считайте, испытание началось.

Тут, в общем, помощник её на нас автомат наставляет, тычет к краю платформы. Мол, ступайте. Прыгайте на здоровье!

— Да пошува ты! — кричит Кулёк. — В террариум сажай, прыгать не стану.

А сам-то отступает, боится. Фил и Космо стоят, как каменные.

— Или сами прыгаете, — предупреждает капитанша, — или мы вас убиваем, а потом сбрасываем вниз.

И не успеваю я слово вставить, раздаётся «бах-бах», и вот уже Кулёк с Космо мёртвые вниз летят. Фил хватает меня за рукав, хрипит:

— У меня заначка, золото, в ботинке под койкой в казарме! Если чего, отдай сироткам!

Я возразить хочу, мол, как отдам, если я с тобой сейчас умру. Но Фил уже отступает, выкрикивает:

— Встречай меня вечность, подари мне беспечность!

И через секунду исчезает в облаках.

В спину мне упирается дуло автомата.

— Приятного полёта, — слышу голос капитанши, — спасибо, что пользуетесь услугами нашей компании. Стой…

Слышу щелчок затвора, чертыхаюсь. Прыгаю скорее, но капитанша проворнее. Выстреливает мне в голову. И слова:

— Будешь знать, как на чужую задницу…

Теряются в плаче ветра.

Полёт я не помню. Вроде, лица какие-то или просто пятна перед глазами проносятся. В себя уже на земле прихожу. Ничего не чувствую, только влагу на лице, будто собака облизала.

— Вежи, Ганя, сейчас всё срастётся, затянется.

Кулёк рядом хлопочет, ощупывает мои ноги и руки. Большой палец показывает, какие-то па вытанцовывает, мол, вот он я, живее всех живых.

Проверяю оружие. Целое. Рация? Не фурычат, ёлы. Похоже, от удара поломалась. У Кулька интересуюсь, тот шарит по сумке. Удивляется:

— А мне вообще не выдауви рацию. Решиви, что одной хватит.

— Чудеса, — ворчу я. — А где Фил с Космо?

Они появляются из тумана, точно коммандос в дешёвом боевике. Рыжая горилла и серый медведь, ха. Оба довольные, улыбки хоть в кофе добавляй, вместо сахара.

— Как оно? – скалится Космо.

— Страшно, — признаётся Кулёк, — будто в гоуве у тебя с пвёнкой проектор, а тут его выдрави, и перед гувазами обрывки фиувма проветают.

— Тогда вот тебе повторный сеанс, — хохочет Космо и в бедного Кулька всю обойму выпускает.

— Свихнулся что ли? — кричу я. — Чего творишь?

— Ганя, сучёнок, — он на меня наставляет, значит, автомат, — это ведь ты доложил, что мы пивнушку…

Щелчок. Пустой магазин. У меня чуть сердце не выпрыгивает! А эта морда плешивая хохочет, за живот держится. Ну, я, недолго думая, ему пулю в лоб пускаю. От страха. Космо стоит серьёзный, молча на меня смотрит, будто строгий учитель, а я двоечник у доски. Меня это жутко раздражает, вот и пускаю пулю ему в лоб.

А сам стою один среди трупов.

Жутко. В тумане мерещится всякое. Фигуры непонятные, на раскладные стулья похожие. Тени вытянутые. Сразу вспоминаются истории про гиблодоков, откуда взялись, как выглядят, чем питаются. Полковник наш считал, что это пришельцы, ради контакта с которыми в своё время «Олимп» на небе и построили. Я же был уверен, что гиблодоки поднялись из глубин морских. Жили на земле задолго до нас, пока в спячку не впали. Миллионы лет спали себе спокойно, а потом их кто-то разбудил, вот они, что твои медведи, злые и сонные, давай людей убивать…

За спиной стонет Кулёк. Помогаю ему встать.

— Ты как? Нормально?

Говорит, что да. Раны у него на груди затягиваются, будто сама смерть их старательно зализывает. Чудная сыворотка. Диву даюсь, как наши халаты её изобрести додумались. Будто им помог кто-то…

— Поиграли и хватит, — ворчу я встающему Филу, — у нас задание, помните?

— Да, мамочка, — кивает он, осматриваясь. — Где гиблодоки-то?

И вправду, пусто вокруг. Мы, судя по всему, на центральной площади. Да, так оно и есть. Вон памятник отцам-основателям. Подгузником ещё тут с батей гулял, демонстрации всякие, парады. Поцеловался здесь тоже в первый раз, и предложение своей старушке где-то рядом делал, в кафе.

Космо тоже поднимается, по сторонам смотрит.

— В ухе звенит, — жалуется. — Голоса слышатся. Шепчут про какие-то доки и боки. Дальше-то что?

Кулёк считает, надо искать гиблодоков. Только где? По всему городу бродить, дома обыскивать? Фил говорит, от ребят слышал, будто наши враги могут в собственной тени прятаться, там спать, жить. Он, как нас скинули, ведёт себя на удивление спокойно. Видимо, собственная смертушка его нехило впечатлила.

Я слова его в голове прокручиваю, и снова не по себе становится. Смотрю под ноги, на пятна маслянистые, по всей площади темнеющие. Может, это и есть их берлоги? Вдруг хватанёт эта зараза, к себе утащит. И поминай, как звали.

— Как гиблодоки выглядят-то? — спрашивает у нас Космо. - Помните?

Начинаем вспоминать, что в учебке нам показывали. Тени, да. Чёрные, серые, сизые. Порхают туда-сюда, точно недружелюбные привидения. Хрен уследишь. Прикоснутся к тебе, сердце твоё остановится. Потом мёртвого поедают. Кто внизу был, почти все в первые дни погибли. Некоторые под землю спрятались, некоторые на «Олимпе» спаслись. Мне повезло, как раз в командировке там был. Так бы тоже, как и старушка моя с пацаном… Хотя кто знает, может, спаслись. И пытались до меня через приёмник докричаться, пока Кулёк его не сломал…

Битый час мы бродим, значит, по улицам, глотки рвём, этих гиблодоков призываем.

— Вымерли они что ли? – бубнит себе под нос Фил.

— Иви в спячку впауви, — добавляет Кулёк. – Иви в куковки превративись. Эвоувиционировави.

Хитрые твари, одним словом. В тумане нам кажется, что город полон народу, но нет. Это ветер противный, скрипит, шуршит, нас с толку сбивает.

Час мы так бродим по пустым скелетам зданий. Потом решаем обед устроить.

Перекусив, Космо с Кульком играть начинают. В рулетку. Находят револьвер рабочий, прошлого века. Зовут и меня, но я отказываюсь, настроения нет. А они, знай себе, крутят барабан, к виску приставляют. Сначала серому медведю не везёт. Раз пять себе мозги вышибает. С каждым разом всё угрюмее и недовольнее становится. На шестой раз удача, наконец, и от Кулька отворачивается, он падает сломанной куклой под стол, а Космо хмыкает довольно.

Я сам сижу, про свою берлогу думаю. До шести времени много. Махнуть, может, домой? Фотографии какие взять или вещи? На память. А вдруг, старушка с пацаном там? Ждут, прячутся. Нет, это вряд ли.

— Чего грустишь, Ганя? — подмигивает Фил, почёсывая свою медную бородёнку. — Своих вспоминаешь? Думаешь, живые они?

— А чёрт один этим ведает, — бубню я, размазывая кашу по термосу.

— У тебя приёмник же был? Типа для связи? Чего с собой не взял? Попробовал бы тут на них выйти.

Отвечаю, что нет больше приёмника. Фил замолкает, неловко ему. Я успокаиваю товарища, мол, и хорошо. Всё равно от этой железяки никакого толка, одно шипение да помехи. Про голоса по ночам не говорю. Смотрю, как оживший Кулёк из-под стола выбирается, киваю ему.

— Прости за косичку старина. Это я дурканул.

Добавляю, что с меня выпивка, как на «Олимп» вернёмся.

— И ты меня прости, — соглашается Кулёк. — За приёмник. Я тоже… не со зла.

Меня от его слов коробит прямо. Но внутри не злость просыпается, что-то другое. Страх? Непонимание? Грусть?

— Вы ещё долго играть собираетесь? — спрашиваю я. Сам на Кулька смотрю.

— А чего? — лыбится тот, совсем не моргая. — Присоединиться хочешь?

— А вот хочу. Пули есть?

— Есть!

— Сколько?

— Много!

— Это плохо?

— Нет, хорошо.

— А скажи Кулёк?

— Кулёк!

Я стол переворачиваю, целюсь в его морду наглую.

— Ты чего? — кричит удивлённый Космо.

И в него целюсь. Фил на меня, как на полоумного смотрит. Не понимает. А я-то просёк, хоть и тугодум.

Выстреливаю сначала в Кулька, потом в Космо. В голову.

— У нас минута! — кричу Филу. — Убираемся!

Бежим, значит, куда подальше, пока лёгкие от боли не начинают гореть. Наконец, Фил мне машет, мол, брейк. Шкеримся в кафе сгоревшем. Я дух перевожу, смотрю, нет ли хвоста.

— Что случилось-то? Объясни!

Ну и тугодум!

— Не Кулёк это! Он же букву «Л» не выговаривал! Никогда! А тут шпарит, как пропатченный.

— Думаешь, в него кто-то вселился? Гиблодок?

— А кто ещё? И в Космо… тоже. Кулёк же себя когда убил, началась чертовщина. До этого он с «Л» вовсе не дружил! Твой-то кореш себе пулю в голову тоже раз пять пустил.

— Дела-а, — вздыхает Фил. Сам в тумане что-то разглядеть силится. И тоже не моргает.

— Ждёшь кого-то? – интересуюсь у него.

— Не, кажись, Гиблодока увидел.

— Да ну? А скажи-ка мне, папаша, где у тебя золото хранится? То, про которое ты мне ещё на платформе говорил?

У него брови вверх, как жалюзи, ползут.

— Золото? В ботинке?

Фу-ух. Отлегло.

— Старина, ну ты меня не пугай так.

— Сам не пугай, — огрызается Фил.

И тут у меня в голове точно сигналка пожарная выть начинает. Он же наугад мог ляпнуть и угадать.

— Папаша, — говорю ему, — а кому это золото ты передать просил?

Он медлит секунду.

— Родственникам?

Бах! Пулю в твоё тупое рыло!

Падает на землю. За спиной у меня крики слышатся. Кулёк и Космо спешат на помощь. Тут же в небе гремит. Неужели на «Олимпе» чего взорвалось?

Снова бегу, петляю по улицам, и чудится, блин, что призраки на меня из темноты пялятся. На ходу соображать стараюсь, но все мысли из головы как будто в унитаз спустили, и они теперь поигрывают где-то в районе очка.

Гиблодоки-гиблодоки. Это они, бровями клянусь, это они в ребят вселились. Но как? Меня убили же, но никто не вселился в мою шкуру. Кулёк и Космо вот сами себя прикончили, тогда в них твари и забрались. Фил, получается, тоже успел поиграть в камикадзе. Получается, когда себя убиваешь, ты от тела своего отказываешься. А тем тварям этого только и надо. Стоп! Выходит, и на «Олимпе» могут быть гиблодоки? Там наверняка халаты испытания сыворотки проводили, себе в башку палили! А вдруг полковник и есть… или капитанша? Чёрт-чёрт-черт!

Но ведь и раньше нас убивали, и раньше люди с собой кончали. Но не было же такого, чтобы враги в наше тело вселялись! Может, вправду гиблодоки эво-лю-ци-они-ро-ва-ли, превратились из «личинок» в «бабочек», стали хитрее и сильнее? И сыворотка воскрешающая – это ловушка, чтобы нас победить?

Бегу, значит, я в тумане, мыслей своих ужасаюсь, под ноги не смотрю. Спотыкаюсь, и пузом по земле! Больно, мля. Гляжу, труп зацепил! Форма при нём, оружие. Наш!

Узнаю из соседней роты салагу, чемпиона «Олимпа» по стрельбе. Щупаю пульс. Мёртв.

Из тумана ещё двое выходят.

— Стой, где стоишь!

— Так сижу же! — возражаю я.

— Вот и сиди! Твою Аврору, Ганя?

Ба, тут и с «Олимпа» старлей, и наш инструктор по рукопашке!

— Вас тоже скинули? — догадываюсь. — Полевые испытания?

Говорит, так точно. Ничего не объяснили толком, вкололи сыворотку, пнули под зад. Обещали вечером забрать.

— Но зачем вас, если уже мы… — начинаю, было, я. Но затыкаюсь.

Понимаю.

Они, гиблодоки, избавляются от нас, от лучших солдат, смелых и сильных духом, готовых до конца сражаться! Чтобы им «Олимп» не мешали захватить…

— Беда, — кричу я, — беда! Гиблодоки на «Олимпе»!

А эти двое стоят спокойные, будто по кружке ромашковой настойки дёрнули. Смотрят на меня, шевелят усами.

— С тобой всё хорошо, Ганя?

Оружие, значит, на них поднимаю, в туман отступаю. Сам выплёвываю в воздух:

— Как нашего командира зовут?

Они переглядываются, и ко мне дружно идут.

— А ты чего, Ганя, имя нашего командира запамятовал?

И тут меня за штанину ка-ак схватят! Это мёртвый салага очухался, держит мою ногу, смотрит пьяными глазами, бубнит, как робот:

— Гиблодоки ходят боком, я слышал, мне в темноте голоса сказали, гиблодоки ходят боком, гиблодоки…

И голос такой до боли знакомый, сиплый…

Стреляю ему промеж бровей. И бежать. А в голове, как на повторе, «гиблодоки ходят боком…»

Нет же! Не ходят! Ни разу не видел, чтобы они вообще ходили!

Откуда взялись эти слова? Какие к чёрту голоса?

В небе снова грохочет. Слышу, рушится что-то, и дымом тянет с запада, оттуда, где «Олимп». Проклинаю весь свет и туда лечу! Скорее, скорее!

А они, как в считалочке, все выходят из тумана, ножи вынимают из кармана. И глаза у каждого горят, как у бешеного быка. Тут и зелёные, и старички-бойцы, и офицеры. Будто бы всю доску почёта с «Олимпа» разом скинули на землю. Только вот оружие выдать не успели. Зато у меня…

Разбираться, кто ещё свой, времени нет! Стреляю по ним, пока патроны не заканчиваются. Разворачиваюсь, бегу, ямы перепрыгиваю, да про себя ругаюсь. Навстречу выбегает тот салага с пьяными глазами. Спрашиваю у него:

— Гиблодоки ходят боком?

— Гиблодоки ходят боком, — кивает мне в ответ.

Я ему попросту шею сворачиваю.

И понимаю, что не вернусь уже на «Олимп», и не увижу больше своих ребят, и нашей мерзкой перловки не поем…

Остаётся один маршрут. И я мысленно настраиваю свой навигатор, и бегу, бегу переулками, по которым в детстве улепётывал от суровых полицейских, от хулиганов с соседних районов и своих собственных проблем.

И, вроде, скребётся где-то в районе сердца жалость, но совсем слабо, и нет у меня желания мстить, прорываться к «Олимпу» с ножом в зубах. Не хочется спасать эту проклятую поднебесную клетку, где я прожил последние два года. Меня же всю жизнь за свободу учили бороться, а там, в клетке, разве была свобода? Не знаю…

Вот и двор знакомый, качели, песочницы, горбатый тополь. Выбитыми окнами щурятся на меня брошенные квартиры, не удержавшись, показываю им средний палец. В подъезде, как и всегда, пахнет плесенью. На лестнице рассыпаны макароны, гнилая картошка.

Хвоста нет, значит, и без меня есть чем гиблодокам заняться. Пока. Хорошо это. Так хочется напоследок побыть наедине с… прошлой жизнью. Ключ лежит под ковриком в маленькой ямке. Значит…

Дома, конечно же, никого. Пыльные фото в рамках, журналы на столиках, игрушки, разбросанные по комнатам. Как три года назад уехал в командировку, так всё и осталось. Не вернулся, значит, мой пацан со старушкой. Вот и приёмник его здесь, на окне, покоится. А ведь я всё это время надеялся…

И такая меня злость, такая обида разбирает, что сил нет. Начинаю кричать, крушить, бить рамки, ломать игрушки. Ну почему, почему, почему?

В чём виноваты мы, простые люди? За что эти гиблодоки с нами так поступают? Сначала убивали, теперь ещё и тела наши занимают! Захотелось утех человеческих? А вот хрен им, от меня ничего не получат. Взорву себя, чтобы им ничего не досталось…

Когда успокаиваюсь, становится стыдно. Не виноваты же они, эти игрушки и фотографии. Ладно, не важно.

Во дворе уже бродят тени, липнут к стенам, расплываются в тумане. Нашли, значит, гиблодоки поганые.

Запираю дверь, сам приёмник включаю. Надо же, работает ещё. Сквозь шипение и бульканье пробиваются диковинные звуки, обрывки песен. Точно там, среди помех, кто-то обитает.

Я, короче, прислушиваюсь, и холодок по спине бежит.

«Гибло… гибло… гиблодоки… ходя… ходя… оком…»

Откуда эти слова в приёмнике взялись?

Может, это шифр какой? Или пароль, который на входе требуют, чтобы врага случайно не впустить…

Только кто его требует, если все уже мертвы? А с чего ты взял, что мертвы, шепчет издевательски мой внутренний голос.

Точно же. Что, если все умершие продолжают существовать, но в каком-то другом, невидимом для нас обличии? Живут без тела. И бед, в отличие от нас, не знают.

Я от такого прозрения громкость-то на приёмнике вывожу и кричу, как дурак:

— Вы там как? Держитесь?

Глупо, конечно, но вдруг?

И правда, ответ сквозь помехи пробивается:

— Мы здесь… внутри…

И голос, мляха, как у того салаги с пьяными глазами. Сиплый. Мальчишеский. Будто мой пацан пытается докричаться…

Вот оно что!

— А как, — кричу в приёмник, — к вам пробраться, внутрь-то?

В дверь начинают, значит, колотить. Того и гляди выбьют.

— Ты знаешь, — доносится голос из пузатой колонки. И тишина. Сдохла батарея.

Понять бы теперь, как к ним попасть? Как?

Гляжу в окно, на подъездную дорожку, на кровавое пятно, оставшееся от какого-то прыгнувшего вниз бедняги. Дрожу от ветра, кляну себя за тупость и…

И тут шестерёнки у меня в голове проталкивают ответ, простой, но страшный. И картинка такая ясная складывается, что и думать ничего не надо. Только нет в квартире оружия, нет никаких шансов…

Окно. Десятый этаж. Лететь две секунды. А потом – встреча с моей старушкой, пацаном. Кульком, Филом и Космо. Со всеми.

Они не мертвы, нет. Просто освободились от тел, как и, наверняка, много лет назад это сделали гиблодоки. Живут, свободные от болезней и старости, и прочей хераборы. А я тут один метаюсь, как птица в клетке…

В облаках расцветает пламя от взрыва. С неба падает большущий осколок «Олимпа». Словно от бутерброда, кусок отваливается, прямиком в реку, а бесчисленными окрошками засыпает ближайшие дома.

Прощай, «Олимп». Прощай, дом. И любимое, теперь ещё и бессмертное тело. Пусть гиблодоки им наслаждаются. А я лучше к своим…

Когда-нибудь нам наскучит, и мы, накопив сил и ума, вернёмся, тоже став тенями, гиблодоками, чтобы снова познать телесные утехи. А пока…

Пока дверь в мою квартиру распахивается с жалобным скрипом, я забираюсь на подоконник. Зачем-то сплёвываю через левое плечо. Чтобы там, в новой жизни, меня приняли, шепчу кодовую фразу:

— Гиблодоки ходят боком!

И прыгаю вниз.