Физрук на своей волне. Трилогия

Глава 1

Физрук: на своей волне

Пацаны занимались в нашей подвальной качалке. Тянулись на турниках, били по мешку, обмотанному изолентой.

Я прошёл вдоль ряда, посмотрел на каждого.

— Чего ты её как бабу гладишь! Давай: голова — голова — туловище, трижды на взрыв, — сказал я, глядя на парня, что бил грушу.

Он мотнул головой и прибавил, кулак уже красный, костяшки ободраны.

— Лучше тут себе руки в кровь разобьёшь, чем завтра на улице разобьют о твою голову, — я съездил ему подзатыльник, подбадривая.

Зал мой был открыт 24/7 и по сути был моим домом, крепостью, в которую превратился за последний год. Время было непростое, мы выживали как могли. А имея под рукой два десятка крепких бойцов, выживать было проще. К тому же и пацанам хорошо — никто по подворотням не разбредается. Мы тут как одна команда, и я, как локомотив, пру вперёд…

Дверь в подвал скрипнула.

На пороге стояла женщина. Обычная, в простом пальто по погоде, но глаза… красные, губы дрожат. Я узнал её мгновенно. Маша, сестра моего боевого товарища. Того самого, с кем мы делили сухпай и сигареты в Чечне, кого хоронили все вместе…

Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь пройти. Я махнул пацанам:

— По парам. Бинтуем руки, надеваем перчатки. Кто филонит — и увижу, побежит три круга вокруг зала.

Пацаны начали готовиться к спаррингам.

— Заходи, — кивнул я на дверь в подсобку. — Вижу же, не просто так пришла.

Маша шагнула внутрь, и свет лампы осветил её лицо. По щекам блестели дорожки слёз.

— Володя… — её голос дрогнул. — Мне… мне надо поговорить.

Я сразу понял, что новости будут плохие. И что бы это ни было — спокойной жизни мне уже сегодня не видать.

Я провёл её через зал, мимо пацанов, в «кабинет». Узкая комнатка с железным сейфом в углу, на стене — пыльные кубки и медали, давно никому не нужные. Чуть выше — рамка с фотографиями тех, с кем мы когда-то стояли плечом к плечу. Под фото висел ещё советский флаг, потемневший от времени.

Маша присела на край стула, попыталась унять дрожащие руки.

— Володя… Лёньку избили.

Я молчал, только сжал зубы.

— Эти… возле школы, — она затаила дыхание. — Дурь толкают. Он не стерпел, влез. А они его… ногами, по лицу.

Маша запнулась, спрятала лицо в ладонях, борясь с душащими слезами. Я молчал, понимая, что она не договорила. Лёнька был моим крестником, сыном Яши… которого с нами больше нет.

— Леньку в больницу увезли. В милиции говорят: «Не лезь, у них крыша»…

Я вроде и смотрел на Машу, но взгляд застыл на снимке на стене за её спиной. На нём мы с Яшей стояли в обнимку в военной форме. Я дал ему слово, что присмотрю за пацаном, помогу Маше, которая взяла над Леней опекунство. Пацан был полным сиротой — мать умерла при родах, а Яша сгинул на войне.

В памяти всплыла и другая картина: моя больная мать, я бегал и искал работу ещё до войны. Но работы нигде не было и денег на лекарства у меня не было тоже. Яша помог… принёс пачку таблеток, оплатил лечение и сказал тогда: «Держись, Вован. Мать твою вытянем». А потом нехотя признался, что, чтобы мне помочь, продал свой старый «Москвич».

Я перевёл взгляд с фотографии на Машу. Губы у неё всё ещё тряслись, глаза блестели.

— Разберёмся.

В подвале качалки сеть ловила плохо. Я поднялся наверх, вышел на улицу. На углу ларька толпились мужики. На витрине продавали паленую водку, на этикетках красовались криво наклеенные фальшивые акцизки. Пацаны из соседней школы, шмыгая носами, крутились рядом, делая вид, что не при делах. А я знал, что там им «по знакомству» могли налить стакан палёного спирта «для храбрости».

Я задержал взгляд. Возле школы, угол которой я хорошо видел, в «копейке» сидели двое барыг. Они не прятались, не зондировали почву и работали в открытую, как хозяева.

Один высунул руку в окно, поманил школьника, что проходил мимо. Тот замялся, но подошёл.

В этот момент по улице медленно проползла ментовская «шаха» с мигалкой. Ларёчник шустро нырнул внутрь, вытащил из-под прилавка заранее приготовленную сумку. Мент вышел, будто для проверки, но вместо того, чтобы прикрыть лавочку, молча забрал сумку и, даже не взглянув на товар, вернулся в машину. На барыг он даже и внимания не обратил…

Я молча смотрел.

Зараза проникала на улицы постепенно. «Сверху», со стороны «старших», мне было рекомендовано не дёргаться, если что-то подобное начнётся. Потому что так решили «серьёзные люди». А меня просто поставили перед фактом, видимо сочтя, что я буду терпеть.

Не буду.

Да по закону тут ничего не решить. Всё схвачено… и единственный вариант — выжигать это дерьмо калёным железом.

Я отошёл за угол, достал из кармана старый «кирпич» — тяжёлый, с протёртыми кнопками. Нажал вызов. Гудки тянулись долго, наконец щёлкнуло соединение.

— Алло, — раздался голос бригадира.

— Кто это к нам зашёл? — я сразу перешёл к делу.

На той стороне повисла пауза.

— Это люди Бармалея. Воло, а чё кипишуешь? Сказано же всем поддержать… А тебе разве ещё не звонили по ситуации? — осторожно спросил он.

— Нет, — отрезал я.

— Ну… скоро позвонят. Разъяснят, как работать теперь.

— А ты теперь работаешь с ними? — прямо спросил я.

И опять повисла тишина.

— Да, Вова… Ты смотри там… не шуми. Башку открутят на счёт три.

Я ничего не ответил. Просто нажал «сброс».

Экран мигнул, телефон замолчал.

Я стоял, сжимая его в ладони, ощущая, как неприятно засосало под ложечкой. Я постоял ещё минуту, переваривая новые вводные. А потом спрятал трубу в карман и пошёл во двор. Там под облезлым фонарём стояла «копейка» с тонированными стёклами. Двигатель тарахтел, из-под колёс тянуло дешёвым бензином. Двое барыг сидели в салоне, окна приоткрыты, дым сигарет в салоне висел облаком.

Рядом крутились пацаны лет пятнадцати. Один из барыг высунулся из окна, ухмыльнулся:

— Ну чё, попробуй не ссы, малой. Тебе ж дружок рассказал, как кайфово? Да бесплатно, чё ты менжуешься…

Сопляки тянулись к «дури», как мотыльки на свет. Малой подошёл, схватил ее и было попытался свалить куда-нибудь в подворотню.

Правда далеко не ушёл.

— Стоять! — рявкнул я.

Малой застыл, и прежде чем успел убежать, я вытянул ладонь.

— Сюда дай.

— Э… э… — замялся пацан.

Но меня он знал, и знал, что я могу повторить просьбу по-другому. Сунул мне небольшой сверточек и дал дёру.

Я посмотрел на сверточек из фольги, сжал в кулак и подошёл ближе к «копейке», в свет фонаря.

— Э, братан, давай подходи, — крикнул барыга, глядя на меня. — Тебе тоже «на пробу»?

Я молча подошёл к машине, схватил барыгу за шиворот и, не открывая дверь, вытащил этого урода через окно. Второй не успел понять, что происходит — я ударил его ногой, выключил.

— Ты чё, мужик, совсем волю почувствовал⁈ Ты не в курсе, на кого мы работаем⁈

— Жуй, сука… — отрезал я и запихал барыге в рот свёрток из фольги.

Вытащил ствол, пальнул в землю — земляной фонтанчик брызнул в десятке сантиметров от барыги. Он начал отползать, упёрся спиной в колесо «копейки», и я навёл ствол ему на лоб.

— Передай своим, что здесь дури не будет. Ни грамма, слышишь?

Он захрипел, закивал.

Из «копейки» донёсся сиплый голос второго, видимо очухавшегося:

— Тебе крышка, понял⁈

Первый барыга вскочил на ноги, запрыгнул на водительское кресло «Жигулей» и дал по газам, даже не закрыв дверь.

Я развернулся и пошёл обратно.

Я видел смерть, и видел не раз. Но эти двое куда страшнее, чем пустая гильза под ногами… Если дать им дорогу, то завтра весь район будет подсажен на эту дрянь.

Телефон завибрировал прямо в кармане, когда я ещё не успел вернуться в зал. Я достал «кирпич» и услышал из динамика уверенный голос, с привычкой не говорить лишнего.

— Вован, — послышалось без приветствий. — Ты чё там воду мутишь, не понял? Тебе знак уже давали.

Неожиданно… мне позвонил авторитет Аля Крещёный.

— Дури у меня на районе не будет, — спокойно заверил я.

— Да погоди, не мороси, Вован, сегодня вечером будет стрелка. Люди уважаемые, конкретные, пояснят тебе по ситуации… — начал вертеться ужом Аля. — Короче, чёрный «мерин» увидишь и подсаживайся. Только с пацанами подъезжай, груз принять надо.

Я промолчал пару секунд, будто обдумываю. Понял, что Аля уже прогнулся под гастролеров.

— Буду, — сказал я коротко.

— Вот и молодец. Только без глупостей давай, — голос Крещёного стал резче. — Теперь порядок новый. Не дёргайся, а то сам себе яму роешь.

Я сбросил вызов.

Стоял, слушая, как ветер гнал пустую банку «колы» по асфальту. Мои близкие пацаны из спортзала сейчас бьют грушу, думают, что район держится на стенах нашего подвала. А район уже поделили, расписали, кому где травить.

Все отступили.

Даже Аля, который прошёл Афганистан и в конце восьмидесятых выжигал наркотрафик калёным железом.

Остался я.

Но если я тоже шагну назад… значит, предам пацанов, с кем воевал в Чечне, которым обещал, что защищу район от мрази…

Я вернулся в комнату, запер за собой дверь. Погрузился в тишину — только старые часы на стене тикали так, будто отсчитывают последние минуты.

Подошёл к сейфу. Внутри, среди пачек потрёпанных бумаг и баксов, лежала граната. Старый трофей. Я привёз её из Чечни на память. Когда мы попали в засаду, я хотел ей подорваться и прикрыть отход пацанов… не понадобилось. Яшка тогда меня спас. И вот теперь настала моя пора спасать. Его сына, сестру, пацанов… да и самого себя, в конце концов.

Я взял гранату, перекатил в ладони, словно взвешивая собственную судьбу. Сел на край кровати и сжал гранату так, что пальцы побелели.

Я прекрасно понимал, что на «стрелке» разговаривать никто не станет. Аля, по сути, своим звонком прислал мне чёрную метку. Он знал, что я не для того спортзал держал и пацанов по дворам собирал, чтобы смотреть, как их завтра сажают на иглу.

Я посмотрел в зеркало на стене. Оттуда смотрел человек с тяжёлым взглядом. Лицо уставшее, морщины в уголках глаз.

— Ну что, Вован, — прошептал я. — Конец так конец. Но правильный.

Я сунул гранату в карман пальто.

Я вышел на улицу один. Пацанов брать не стал. Карман пальто оттягивала граната.

Над головой мигала вывеска ларька, буквы гасли и вспыхивали. Во дворе тусовались подвыпившие работяги, курили дешёвые сигареты, смеялись громко и пусто. Один из них на секунду поймал мой взгляд и сразу отвёл глаза.

На лавке в другом конце двора сидела молодёжь. Подростки шаркали ногами, матерились, делая вид, что «живут по-взрослому»… завидев меня, они притихли сразу же. Знали, что я против разговоров «по понятиям». Увы, в девяностые выбор был невелик — либо ты лох, либо бандит. Я это слишком хорошо понимал.

Двор был знаком до каждой трещины в асфальте.

Я вышел из двора на пустырь у недостроенной многоэтажки. Фонари вдоль дороги не горели, но чёрный «мерин» стоял с включёнными габаритами. Тонированные стёкла, мотор урчит ровно… вокруг ни души.

Меня ждали.

Я шёл медленно, руки в карманах пальто, пальцы касались гранаты. Меня заметили сразу.

Дверь приоткрылась, и наружу высунулся Аля, привстав из машины.

— Давай, Вован, садись. Ждём тебя, брат, — и чуть тише добавил. — Не ссы, я уже обо всем перетер, все будет тип-топ…

Я сел на заднее сиденье, рядом с Крещёным, захлопнул дверцу. В салоне сидели трое. Двое спереди и Аля рядом со мной.

Толстые, рожи ухоженные и наглые мигом обернулись и посмотрели так, будто они тут хозяева жизни. Я узнал эту парочку — авторитеты. Один из них и был Бармалей. Думают, что им всё позволено… а остальные всё проглотят.

Но я им всё испорчу.

— Ну что, Вова. Пришёл всё-таки. Правильно сделал. По-людски побазарим, — прохрипел Бармалей прокуренным голосом, щуря свинячьи глазки.

Я молча кивнул. Это они позвали меня на стрелку, пусть базарят, а я послушаю до чего там они договорились с Алей у меня за спиной.

— Ну что, Вова, ты же умный парень, — продолжил второй авторитет. — Чего ломаться, не телка же? Будешь с нами, и всё будет тип-топ. Пацанам твоим хватит на хлеб, а тебе ещё и икоркой сверху помазать. Все будут довольны.

Бармалей усмехнулся шире, блеснул золотым зубом. Сладко стелил. Знаю я такой «подкат». Навалит кучу комплиментов, горизонты с золотыми горами очертит, а потом…

Потом скажет, что будет, если не согласиться.

— А если не добазаримся… — он почти хрюкнул, как самый настоящий хочу. — Не обессудь, завтра всё тут сгорит к буям. И твой подвал, и твои мешки, и пацаны твои сами к нам в очередь встанут.

Я слушал. В кармане пальто пальцы играли кольцом гранаты.

— Не дёргайся, — продолжил второй авторитет. — Сейчас все по одним правилам живут. Тут или ты сам по правилам двигаешься, или в землю ложишься. Третьего не дано. Да и, Вован, насильно дурь никто никому не запихивает, это если по морали рассуждать…

— Давай короче, конкретно, ты же пацанов своих дёрнул? У нас в багажнике дури на год на район хватит… — вещал Бармалей. — Тебе пять процентов с каждой партии, цену сам у стравливай…

Я уже не слушал, потому что прекрасно понимал, к чему всё идёт. Либо я здесь и сейчас соглашусь прогнуться под них, либо не уйду с этого пустыря. Сквозь затемнённые окна я боковым зрением увидел, как к пустырю подъехал ещё один автомобиль. За его рулём и был мой палач…

В багажнике «мерса» лежала дурь. В машине сидели боссы… я прекрасно понимал, что если сейчас бахнет, то Москва встанет на уши. Так что я уже всё решил.

Я повернул голову к окну. За стеклом застыл двор, такой знакомый. Там, в полутьме, я увидел силуэт Машки на втором этаже, возле окна. На углу двора, в беседке, толпились мои пацаны. Они смотрели на «мерса», словно знали, что решается что-то большее, чем просто разборка.

Они должны запомнить, что за своих надо идти до конца.

— Аля, ты за? — я повернулся к Крещенному.

— Вован, от таких предложений не откалываются, — заверил он.

Падла ты Аля, конченная.

Я вернул взгляд на авторитетов и уже не видел в них людей. Передо мной сидели шакалы, жрущие мою страну, город, моих пацанов и их будущее.

Я чуть наклонился вперёд, стискивая в кармане гранату.

— Вы правила свои другим рассказывайте, — спокойно заверил я авторитетов. — Я свои выбираю сам.

Авторитеты переглянулись. Нахмурились.

— Слышь, ты как базаришь, шпага… Аля, ты же говорил, понятливый пацан…

— Я пацанов от дури тянул. А вы хотите, чтобы я сам их травил? — я вскинул бровь.

Аля побледнел… а я вытащил гранату из кармана — зелёный корпус блеснул в полумраке салона.

Секунду никто не понял, что происходит.

Потом я дёрнул чеку. Металл звякнул, и тишина в салоне стала вязкой.

Первый авторитет, что сидел на водительском сиденье, взвыл как свинья перед убоем:

— Ты чё, псих⁈

Руки у этой свиньи задрожали, глаза забегали.

Второй, за рулём, медленно потянулся к пистолету в бардачке. Лицо его налилось кровью.

— Ты че брат⁈ — Аля было бросился на меня.

Но я коротко угомонил его локтем по переносице.

— В Чечне я вас не добил… — процедил я. — Значит, здесь добью.

Один из главарей дёрнулся, хотел выскочить наружу. Другой всё ещё тянулся к пистолету, а я выкинул руку вперёд и отпустил гранату.

— За своих — до конца, — были мои последние слова.

Мир вспыхнул белым.

Глава 2

Я очнулся, и первое, что увидел — свежевыкрашенные стены и шкаф с папками.

Я сидел за столом, передо мной раскрыта папка, а напротив над столешницей склонилась женщина под тридцать с копной тёмных волос. Строгий костюм, зона декольте без выреза, но под кофточкой грудь хорошая — размера четвёртого точно.

Рядом с барышней стоял мужик в спортивном костюме, крепкий и подтянутый, с перебинтованной ногой, на костылях. Ещё одно место за столом пустовало, кресло отодвинуто…

Охренел?

Пожалуй, это было мягко сказано. Я не знал, где нахожусь и кто эта пышногрудая и поломанный. Куда делся Бармалей, Аля и ещё один жирный козёл?

Мозг судорожно попытался сделать первые выводы. У мужика сломана нога — значит, я в больничке? А девка выходит врач? Судя по банке «Нескафе» и мобиле с истёртыми кнопками, люди из обеспеченных. Наверное, баба заведующая, а мужик какой блатной?

Стоп…

А я тут при чём? Я же на гранате подорвался!

Впрочем, первые же выводы разбились, как стекло, о слова пышногрудой красотки.

— Времени совершенно нет, Владимир Петрович, — отрезала она, словно я уже что-то был должен. — Вы теперь ведёте ОБЖ и физкультуру.

Ни хрена как базарит. Баба с замашками начальницы, видно сразу.

— Временно, конечно. Просим вас согласиться, иначе директор…

Она замялась, видимо подбирая сравнение, покосилась на чашку с кофе, от которого поднимался пар.

— Вместо кофе нас растворит!

Я моргнул.

— Что? — мой голос прозвучал чужим.

Какого вообще хрена…

— Надо заместить нашего физрука, — кивнула пышногрудая бестия на мужика с костылями. — Он травмировался.

Тот фыркнул, будто оправдывался:

— Вы же знаете этих детей. Избалованные… они меня довели. Я только отвернулся, а они… — он махнул рукой. — Короче, нога теперь вот, на полгода к костылям прикован!

Ни хрена се, как заворачивают…

Ясно же, что какая-то галимая постанова. До меня, кажется, начало доходить… я выжил, полечился в больничке, а оттуда меня уже в дурку определили. Ну а что, социально опасный элемент, сам себя гранатой подорвал.

Другого объяснения попросту не находилось.

Я перевёл взгляд на пышногрудую. Она смотрела на меня жёстко, будто приказывала. Но кончики губ приподнялись в улыбке — такой же фальшивой, как она сама.

— Вы единственный мужчина учитель в школе. Ну не будет же ОБЖ вести женщина? — она театрально заломила руки.

Во моросит…

Я медленно обвёл взглядом кабинет. На стене висел календарь. Большие цифры, яркая реклама какого-то банка. Я скользнул глазами по цифре года… 2025 год. Я застыл, глядя на эту цифру. Какого хрена?

— Сейчас придёт директор, — продолжала «пятый размер», не заметив моего оцепенения. — И мы вашу кандидатуру быстренько согласуем.

На этом сюрпризы не закончились: взгляд упал на собственные руки, которые я всё это время держал на столе. Видимо листал листы в папке — там, кстати, был список фамилий учеников.

Так вот, взглянув на свои руки, я охренел окончательно. Вместо моих мозолистых трудовых пальцев я видел толстые пухлые пальцы-сардельки с нежной кожей… тоже такой приход?

В голове загудело, обрушился поток мыслей. Это что за засада, кто-то с воспалённым воображением «Назад в будущее» пересмотрел? И время унесло меня куда-то, где я никогда не должен был оказаться. И теперь я… кто? Учитель.

Однозначно — шапито!

Но не всегда надо сначала думать, а потом делать. Иначе мысли меня накроют с головой. Да и проверить — могу ли я отсюда свалить, тоже будет не лишним.

— Ребят, нет, вы что-то попутали, — сказал я, резко вставая. — Это не моё. Я пошёл.

Стул скрипнул, когда я отодвинул его. Учитель, ОБЖ, физкультура… Я же чётко помнил, чем всё закончилось — вспышкой, жаром и тьмой. Да меня хоронить были должны в закрытом гробу, а не вот это вот все…

Я шагнул к двери. На ней висело мутное зеркало, зацарапанное, с трещиной по углу.

Я бросил взгляд и… застыл.

На меня смотрел толстяк. Лицо круглое, рыхлое, добродушное, в увеличительных очках. Подбородок раздвоился, шея перетянута воротником рубашки и галстуком. Я машинально тронул себя за щёку, и в отражении толстые пальцы повторили движение.

— Да ну нахрен… — выдохнул я.

Смотрю — рожа чужая, жирная, очки, пузо. Хоть плачь, хоть смейся.

Вот это клоуна мне подсунули… Да я в девяностые с таким рылом даже на «стрелку» не подошёл бы — засмеяли бы и закопали рядом.

Дверь в этот момент распахнулась. На пороге появился мужчина под полтинник, в строгом костюме, с папкой в руке.

— Аля-улю, паси гусей! — сказал он, входя.

Я узнал голос. Он был… будто из другой жизни. Мужчина продолжил уже серьёзнее:

— Если мы не выиграем олимпиаду хотя бы по одному предмету, школу прикроют. Финансирования больше не будет! — объявил он. — Вы представляете, что они удумали!

— Это же невозможно! — поддакнула сисястая, хотя ее никто и не спрашивал.

Я смотрел на вошедшего и не верил глазам. Черты лица повзрослели, осунулись, но я узнал этого человека сразу. Передо мной стоял пацанёнок, которого я помнил ещё с девяностых. Лёнька, сын моего друга Яши.

— Владимир Петрович, чего вы так на меня смотрите, вас это тоже касается! Или вы не проходите по программе «Земский учитель»? Сейчас нашу школу закроют, и вы будете вынуждены продать свой автомобиль, чтобы рассчитаться с государст…

Он не договорил. Потому что я взял его за щёку и потянул. Ну развод же? Грим же?

— Да что вы делаете⁈ — заверещал «пацанёнок», пытаясь увернуться.

У поломанного глаза на лоб полезли, а пышногрудая аж руками всплеснула. Да хрен как-то я на них клал… тут бы понять, что вообще происходит.

И я понял.

Понял, что никакой это не грим, под моими пальцами самая настоящая кожа…

— У тебя ресница на щёку упала, хотел убрать, — заверил я, отпуская щёку Лёни.

На миг я задумался, принимая решение. Уйти? Можно… но, пожалуй, правильным будет во всей этой каше разобраться. Так что, сперва-наперво, попытаюсь узнать вводные.

Я сел обратно на стул, чувствуя, как всё вокруг рушится и собирается заново.

— Вот так, Владимир Петрович, — директор положил папку на стол. — Или мы держимся, или это конец…

Я всё ещё не мог оторвать взгляда от директора. Передо мной сидел уже взрослый мужчина в костюме, но в чертах лица всё равно проглядывал тот пацанёнок из девяностых.

— София Михайловна, вы же обрисовали уже Владимиру Петровичу, нашему бесценному специалисту, общую картину? — обратился Лёня к пышногрудой.

— Да… — замялась она. — Владимир Петрович обещал попробовать хотя бы один урок. Да дети… особенные… никто этого не отрицает…

Я обратил внимание, что София тщательно подбирает слова, и усмехнулся про себя. Особенные… слово у неё какое-то скользкое. Не люблю, когда растекаются в ответах, как масло по сковородке. А это такая… Вообще зам, хоть и симпатичная, но какая-то вся мутная.

Директор уселся за пустовавшее кресло, сложил руки на столешнице и наклонился ко мне.

— Пожалуйста, Володя. Мы горим. Потом, может, кто-то откликнется на объявление, резюме пришлёт. Но сейчас… никто не идёт. Зарплата копеечная, дети неблагополучные. Вы сами понимаете… У нас этот класс экспериментальный…

— Да кто согласится, — встрял физрук на костылях, махнув рукой. — Они меня довели, ещё кого-то доведут. Мне-то лям, в отличие от нашего историка, никто не заплатит!

Я посмотрел на него так, что он осёкся и опустил взгляд. Вот тебе и ещё одна подробность всплыла. Я, оказывается, учитель истории, и за то, чтобы я тут молодёжь учил, мне кто-то бабки приплатил…

Капля за каплей в голове складывалась картинка.

Я вернул взгляд на директора. В глазах Лёни было то самое упрямство, которое я помнил у его отца.

Ну что, расклад более-менее ясен. Я толстый историк, сразу после института пришёл в школу для каких-то проблемных подростков или в класс… не понимаю пока. Взял за это бабки, купил тачку… и уходить, не вернув бабки, не могу.

Конечно, я всё ещё мог подняться, послать всех и уйти. Но существовала проблема — я ни хрена не помню, и даже не знаю куда идти, да и где, в принципе, нахожусь. Понятно, что Россия, но какой город?

Так что я принял единственно правильное решение — надо потянуть время, осмотреться. Ну и окончательно всё расставить по полочкам в голове. А уже потом уже думать, что со всем этим делать.

Решено.

Я глубоко вдохнул и посмотрел на директора.

— Ну пойдём, — сказал я. — Покажешь своих сорванцов.

Завуч облегчённо улыбнулась.

— Спасибо вам огромное, Владимир Петрович. Вы даже не представляете, какое это для нас спасение.

Мы вышли из кабинета директора. Дверь захлопнулась за спиной с глухим щелчком, и… пошло-поехало. Коридор гремел, как артиллерийская канонада. Ор, топот десятков ног… школьный хаос, всё ещё отдалённо знакомый, но и чужой одновременно.

Завуч уверенно зашагала к лестнице, каблуки стучали по линолеуму, бёдра виляют.

— Владимир Петрович, — заискивающе затараторила она, — спасибо вам большое. Вы даже не представляете, какой груз сняли с наших плеч. Вы же знаете, у нас дети непростые в этом классе… неблагополучные, школа пошла на эксперимент, чтобы финансирование получить…

Я молчал, любовался её видом сзади. Фигурка прям песочные часы. Сказал бы мне кто, что я буду вот так на девок двухтысячных годов рождения засматриваться.

Ха!

Да она ж даже не родилась, когда я свою прошлую жизнь пожил…

Завуч обернулась, и я нехотя отвёл взгляд. Куда я смотрел, София заметила, но не придала значения.

— Но ничего, я в вас верю, Владимир Петрович, — игриво подмигнула она. — Дети вас обожают. Вы ведь с ними контакт находите на своих уроках истории… ну находили, до того, как попали в больницу.

— А чего попал? — с ленцой спросил я.

Если хочешь услышать честный ответ на вопрос, надо задавать его тогда, когда собеседник не ожидает. Так и тут — моя собеседница явно не ожидала, что я спрошу. Всё-таки я должен знать по идее.

— Ну… у вас прямо на уроке обморок случился, — растерянно ответила она. — Первый же урок был у них… Не для передачи, но какие же люди бывают неблагодарные! Вы их свет несете, а они вам тьму! Нет бы спасибо сказать, а они… прости господи, что скажешь, вам электрошок подложили на стул!

Она театрально затрясла головой, осуждающе.

— Правильно делаете, что не держите это в голове, я бы на вашем месте тоже не держала. Так что извините, что напомнила.

Я усмехнулся про себя. По ушам ездила завуч мастерски — «спасибо вам», «верю в вас», «дети любят»… А тут оказывается, что я прямо на уроке едва дубу не дал.

Издевались, видно, дети над моим предшественником, да так, что до больничной койки довели. Ну а с другой стороны — с таким-то весом неудивительно, что здоровье у меня барахлит. Я как римский легионер, который «всё своё ношу с собой». Правда из своего — только жир. И его у меня столько, что скидывать придётся килограммов сорок…

А в этом деле как? Если сам жопу надел, то это норма, на себя любимого внимания не обращаешь, а если кто рядом набрал лишнего…

— Ладно, — заверил я. — Пару уроков проведу. Осмотрюсь. А там посмотрим.

— Одну секундочку, Владимир Петрович, я только возьму классный журнал, — бросила София и растворилась в дверях с надписью «Учительская».

В этот момент передо мной выросли несколько мелких хулиганов из класса седьмого. Такие, что молоко на губах не подсохло до сих пор.

— Вовка — морковка! — нараспев начали дразнить они.

Я сначала даже не понял, что это мне. В моём времени так к взрослому не обращались — могли и сапогом в зубы словить. В воспитательных целях исключительно.

А тут малявки на расслабоне. Ну ладно… сейчас быстро объясню, что взрослым хамить опасно для здоровья.

— Воло х…ло, — выпалил рыжий пацанёнок с взъерошенными волосами.

А вот это уже был перебор.

Я, как хищник, сцапавший жертву, схватил паршивца за лямку рюкзака, подтянул к себе и наклонился ему к уху.

— Ещё что-нибудь подобное скажешь, бандит, и я тебя прям за ноздрю подвешу во-о-он туда, — я показал на лампу на потолке с витиеватыми металлическими крючками. — Понял меня?

Я заметил, что другие малолетки мигом достали какие-то коробочки со стеклянными глазками или бог пойми с чем. Навели их на меня.

Хулиган отрывисто затряс башкой, и я его отпустил.

— Сдрыснули, мелюзга, — рявкнул я.

Молодёжь разбежалась, как тараканы, когда на кухне включили свет. А ко мне в тот же миг подошла София, вернувшаяся из учительской. Она прижимала к груди журнал.

— Пойдёмте, Владимир Петрович! — улыбка Софии стала шире, но выглядело всё слишком уж натянуто.

— Пойдёмте, это мне что ли у этих охламонов физру вести? — я кивнул на забившихся в угол пацанят.

— Если бы… — София закатила глаза. — Если бы у этих! Эти седьмой класс, а у вас 11 «Д»… второгодки неблагополучные, вот правда, что «д» в данном случае — дебилы!

— Ясно.

Так это у меня уже не дети ни разу… если прикинуть, то им всем там 18 уже должно было исполниться. Ну поглядим.

София вдруг коснулась своей рукой моей руки. Так, как может только сделать женщина, которая испытывает интерес. Ни фига, Володя даёт, с таким обликом и таких баб цепляет. Красавчик, наша школа!

— Спасибо, — шепнула она. — Я помню ваше желание…

Та-а-ак, а вот с этого момента хотелось бы поподробнее. Но поподробнее не получилось — раздался звонок, и он оборвал щекотливые слова завуча.

Школьники расползлись по классам, а мы с завучем шли к спортзалу. Она снова что-то лепетала про «неблагополучных детей» и «как важно быть для них примером»… но я прям чувствовал, что сказать она хочет совсем другие слова.

— Владимир Петрович, — наконец начала Михайловна. — Насчёт ужина… всё-таки сегодня не получится. Дела.

— Какие ужины? — бросил я, озираясь на «евроремонт», сделанный в этой школе.

Вот говорят, денег нет. А окна пластиковые поставили, всё чистенько. Никакого тебе линолеума, рваного до цемента, или щелей в окнах, заклеенных полосками бумаги.

София смутилась на секунду, но быстро вернула на лицо дежурную улыбку.

— Ну… вы же сами предлагали…

Я перевёл взгляд на завуча, вскинув бровь.

Это не я предлагал. Вернее, если предлагал, то прежний «я», тот самый толстяк-историк, тело которого я теперь носил.

В этот момент в коридор прямо нам навстречу вышел молодой, плечистый мужичок в рубашке с закатанными рукавами. Он бросил взгляд на завуча, и она ему чуть заметно кивнула.

— Сегодня вечером жду тебя у себя, — прошептала она, думая, что я не слышу.

Я всё слышал.

И понял.

Мой прежний обладатель этого тела, скорее всего, влюбился в Софию и ходил за ней на цырлах, развесив уши и тая, как пломбир в отключённом холодильнике. А баба-то у нас не просто красивая, но и стерва!

— Володька, привет, ну ты как? — ко мне подошёл этот «Ален Делон» местного пошиба и протянул руку. — Хорошо выглядишь.

Он сунул мне свою руку, приветствуя, а я крепко сжал, заметив, как этот товарищ чуть вздрогнул от неожиданности. Вот есть такие люди, одного взгляда на которых достаточно, чтобы понять — урод! В смысле моральный. Этот индивид явно был из таких. Рожа надменная, весь из себя какой-то субтильный. Взгляд намекает на превосходство над окружающими.

Кто таков? Учитель? Так вроде мне рассказывали, что я на всю школу один мужик, кроме поломанного… Хотя это скорее не мужик, а особь мужского пола.

Я вдруг поймал себя на мысли, что такое отношение к «Ален Делону» — реакция моего нового тела. Видно, Володька не переваривал этого мужика. Кстати, судя по пренебрежительному взгляду, «любовь» у нас взаимная. И неудивительно, раз завуч положила на него взгляд, а я на завуча…

— Ну ты держись, Володька, а то оплачиваемые больничные ты уже исчерпал.

Он попытался положить руку мне на плечо. Но я тотчас накрыл его ладонь своей.

Сжал.

— Руки при себе держим, — улыбнулся я.

— Мужчины, у нас уроки начались! — поняв, что «что-то» идёт не так, вмешалась София. — Вадим… Михайлович, у тебя урок труда в 7 «Б». А у нас с Владимиром Петровичем физкультура у 11 «Д»!

Вадим, как оказалось, звали «Алена Делона», убрал руку. Улыбка с его лица растворилась, и он, чуть толкнув меня плечом, пошёл на урок.

Я проводил его взглядом и повернулся к завучу, та растерянно улыбалась.

— Ты же говорила, что кроме меня физкультуру и ОБЖ вести некому?

— Так некому… Вадим Михайлович работает на четверть ставки, у него всего один урок в неделю… — начала оправдываться София. — Вадим же бизнесмен и в школе преподаёт, потому что сердце велит… и он очень любит детей.

Вон оно что.

Сразу вопрос — а бизнесмену-то это на хрена? В депутаты хочет? Думаю, что в этом отношении за 30 лет мало что изменилось. Ну не верю я в «сердце велит», красивая обертка и только.

Мы с завучем наконец подошли к высоким дверям спортзала. За ними гремел гул — смех, крики, стук мячей о паркет. София толкнула дверь, и шум вырвался наружу, как пар из котла.

Внутри царил хаос. Подростки сидели на полу, кто-то играл в «догонялки», мяч ударялся о стену и отскакивал обратно. Пара пацанов залезла на шведскую стенку и болталась там, свесив ноги.

Среди всего этого балагана тщетно пыталась навести порядок молодая учительница. Высокая, стройная, глаза красивые, но полные тревоги. Она хлопала ладонями, стараясь перекричать шум.

— Тише! Ну, пожалуйста! Сядьте по местам, ребята! Ребя-я-я-та!

Её никто не слушал.

— Чего ты орёшь, Марина Сергеевна, всё равно физрук не придёт!

Я прищурился и тихо спросил у завуча:

— А это кто у вас?

— Их классный руководитель, — ответила София. — Работает первый год. Девочка хорошая, но… сами видите — бестолковая! Об нее ноги вытирают!

Марина повернула голову, увидела нас. На лице мелькнуло облегчение, будто спасение пришло. Она посмотрела на меня и благодарно кивнула.

Завуч подняла руку, пытаясь установить в спортзале тишину.

— Минуточку внимания, дети! Минуточку внимания!

Глава 3

Насчёт детей… я бы, пожалуй, так не стал утверждать. В спортзале находились уже вполне себе сформированные тётки и дядьки. Не все, конечно, но в большинстве своём. Бородатые, фактурные пацаны и стройные, фигуристые девчонки с ногами от зубов. По крайней мере, именно такой контингент был на первых ролях, и что-то мне подсказывало, что эти ребята уже давно совершеннолетние. Второгодники так-то…

Ну или за 30 лет моего, скажем так, отсутствия люди начали взрослеть куда быстрее, что вряд ли

Шум немного стих. Подростки нехотя обернулись.

— Чё надо? — спросил здоровый бородатый «ребёнок».

— Исмаилов, я тебе почекаю, забыл, что ли, что у меня в кабинете повестка из военкомата лежит? — зашипела завуч.

— А чё сразу военкоматом пугаете? — буркнул Исмаилов, но сразу стал вести себя чуточку скромнее.

— Так, дети! Внимание! Поскольку ваш физрук получил травму, уроки физкультуры и ОБЖ временно будет вести наш уважаемый историк Владимир Петрович, — объявила завуч.

В зале пронёсся смешок, в задних рядах шепнули: «Пончик!» — и смех прокатился по рядам. Хм, уже как минимум три погремухи ко мне прилипло.

— Прошу любить и жаловать! — София не обратила внимание на недовольства.

Я стоял рядом и смотрел на класс. Оболтусы чистые. Волосы у пацанов под машинку, вместо школьной формы спортивные костюмы — по крайней мере, среди заводил. Девчонки в ярких кофточках, с телефонами в руках, грызут жвачку.

Любопытный контингент тут подобрали — я в их глазах просто толстый распустившийся «лохопед». Не более того. Ну… так-то всегда встречают по одёжке. Будем разбираться.

Мой взгляд остановился на молодой учительнице, классном руководителе. Она стояла сбоку, пальцы нервно теребили край тетради. По лицу читалось волнение: глаза бегают, губы поджаты. Красавица девчонка… глаза большие, волосы блестят, понятно, почему завуч её принижает. Тут естественная красота, безо всякой косметики, чувствует Соня конкурентку. Но держится Марина и правда неуверенно.

Я спросил, чуть повернув голову к классухе:

— А вы что ведёте, любезная?

Марина вздрогнула, на секунду опустила глаза, будто стеснялась.

— Я… русский язык и литературу.

— Ясно, — бросил я и снова посмотрел на класс.

Завуч протянула мне пухлый классный журнал с таким видом, словно передавала не бумаги, а бомбу с часовым механизмом.

— Разбирайтесь, Владимир Петрович, — сказала она с натянутой улыбкой. — Я думаю, у вас получится… не с первого, так со второго раза.

Я взял журнал, почувствовал под пальцами его тяжесть. Листы были исписаны мелким корявым почерком: оценки, замечания, подписи. Мельком его пролистав, закрыл.

Завуч поспешила к двери.

— Я вас оставляю. У меня совещание, — бросила она торопливо и выскочила в коридор, будто сама боялась этих учеников.

Дверь хлопнула, и мы остались вдвоём — я и молодая классная руководительница.

Марина поправила волосы, посмотрела на меня виновато.

— Ой… у меня тоже урок. Русский язык. Мне нужно идти…

— Идите, — я пожал плечами. — Я сам справлюсь.

— Правда? — в её голосе прозвучала надежда.

— Правда, — подтвердил я.

Она улыбнулась, неловко, но искренне.

— Спасибо вам большое, Владимир Петрович. Вы даже не представляете, как выручаете.

Она помялась, переступила с ноги на ногу.

— Дети не забудьте выучить стихи к следующему уроку, — неуверенно проблеяла она, как овечка перед стадом волков.

— Хочешь я щас расскажу? — руку вытянул какой-то шкет формата метр с кепкой. И не дожидаясь разрешения зачитал с выражением и расстановкой. — Е… баб на свежем сене, с приветом к вам — Сергей Есенин.

Слово загремел хохот.

Классуха почти галопом выбежала в коридор, оставив меня одного перед десятками глаз, что теперь смотрели прямо на меня.

— Ну чё, Пончик, — тот самый бородатый, которого завуч припугнула военкоматом, поставил ногу на баскетбольный мяч и как-то нехорошо улыбнулся. — Добро пожаловать.

— Пончик! — снова раздался смех всего класса.

Исмаилов, видимо взявший на себя роль вожака, сделал несколько шагов назад. Я сразу смекнул, что он хочет. «Ребёнок» разогнался и лупанул по мячу с пыра. Метил, естественно, в меня.

Будь я в прежнем теле, и я бросил бы этого Исмаилова вместо мяча в баскетбольное кольцо. Но мне нынешнему пришлось изрядно напрячься, чтобы успеть вскинуть руки до того, как тяжёлый баскетбольный мяч влетел мне в лицо.

Клац!

Хлопок мяча по ладоням растёкся по залу. Я взял мяч и ловко, как умел ещё в прошлой жизни, закрутил его на указательном пальце. Надо было видеть лицо Исмаилова — брови его поползли вверх по лбу.

— Встали. Смирно, — распорядился я так, как говорил во взводе во время первой Чеченской.

Шум оборвался. Коробочки с яркими экранами опустились. Те, что сидели, машинально вскочили.

Я видел в глазах «детей» замешательство. Они сами не понимали, почему подчинились. В их картине мира «Пончик» должен был лежать на полу с расквашенным носом.

— Ровнее, — рявкнул я.

Впервые за урок никто не смеялся.

— Во-первых, не Пончик, а Владимир Петрович! Во-вторых, кто тут основной? — я обвёл тяжёлым взглядом исподлобья класс. — С кем могу перетереть по ситуации?

Я понимал, что подростки в таком возрасте крайне своевольные. И жизнь видят категорично, деля на белые и чёрные цвета. С этой точки зрения, как в девяностых — либо ты лох, либо бандит. Третьего не дано по определению. Вот и сейчас — либо я жёстко и сразу ставлю класс на место, либо сядут мне на шею. Конечно, осложняется тем, что мой предшественник всё запустил и позволил молодёжи к себе так обращаться. Но думаю, не всё потеряно.

Сейчас надо вычленить среди этого разношёрстного коллектива лидера и… занять его место. Остальные сами смекнут, что лучше головы не поднимать — в стае новый вожак.

Исмаилов вышел вперёд, высоко задрав подбородок. На его лице застыла ухмылка. Он покосился на одноклассниц и подмигнул, явно работая на публику.

— Ну я, допустим, Пончик. А чё такое? — протянул он, делая вид, что он в классе самый главный.

Я крутанул баскетбольный мяч и сделал вид, что собираюсь бросить его Исмаилову. Он дёрнулся, руки подставил и уже собрался ловить.

Но я лишь усмехнулся.

— Расслабься, молодой, — бросил я.

И вместо броска в Исмаилова отправил мяч в кольцо. Чётким, точным движением, как будто всю жизнь только это и делал.

Мяч прошёл по дуге и упал в сетку, даже не задев щит и обод кольца.

Чисто.

Зал тотчас стих.

Я обвёл взглядом пацанов и девчонок. Морды их от удивления вытянулись, рты приоткрылись. Похоже, от «Пончика» такого никто не ожидал. Ну, не зря играл в баскетбол с пацанами по прошлой жизни.

— Пойдём, — я кивком позвал Исмаилова. — Перетрем с глазу на глаз.

Он попытался улыбнуться, но по глазам я видел, что Исмаилов изумлён. Я огляделся, приметил коморку физрука, и мы зашли внутрь. Ремонт внутри не делали давно. В углу стоял шкафчик с инвентарём. Мячи, гантели по пару килограммов, скакалки… На стене висел детский рисунок «Здоровый образ жизни» с кривым солнцем.

Я подошёл к столу, сел за стол, заодно бросив туда классный журнал. На столешнице лежала гора бумаг вперемешку с журналами и чей-то недопитый пакет сока.

Сев, я кивком пригласил Исмаилова разместиться на табуретке. Постучал пальцами по столешнице и смерил «дите» взглядом. Он расположился напротив, скрестил руки на груди, но взгляд отвёл.

— Как тебя зовут, Алладин? — спросил я.

— Барозмон, — буркнул он.

— Ну вот и хорошо, Борзый, значит, будешь. Слухай сюда внимательно, Борзый, — я подался вперёд. — Ща мы с тобой по-базарим по-людски.

— Давай… — он явно хотел ляпнуть на «ты», но быстро поменял тон. — Давайте попробуем.

Я заметил, как он положил на стол свою «коробочку». Похожие я видел почти у каждого ученика.

— Давать жена будет, Борзый. А я вопросы буду задавать, а ты отвечай. Это чё за пейджер такой? — я ткнул в «коробочку» пальцем.

— Это… смартфон, — ответил он.

— Труба, что ли? Телефон?

— Ну… типа того, только умный.

Я промолчал и не подал вида, что удивился… «Умный» телефон? Прикольно, раньше-то какие мобильники были — кирпич в полкило, антенна торчит, зарядки хватает на десять минут. Прогресс, что называется, семимильными шагами.

— Слышь, Борзый, а умный почему? — спросил я.

— Не знаю, — честно признался пацан.

Я не стал задавать уточняющих вопросов. Интересно, правда, сколько ещё таких сюрпризов будет впереди?

Я откинулся на скрипучем стуле, переплёл пальцы на животе и перевёл взгляд на Борзого.

— Ну что, Алладин, — начал я. — Какой сейчас год?

Он моргнул, будто не понял вопроса.

— Две тысячи двадцать пятый, — сказал ученик неуверенно.

Я чуть подался вперёд.

— Где школа стоит?

— Краснознаменск… — в его глазах мелькнуло недоумение. — Вы меня стебёте, Пончик… то есть Владимир Петрович. Можно я такие вопросы пропущу?

Стебал как раз он — меня. По крайней мере, активно пытался это делать.

— Можно Машку за ляжку, — отрезал я. — Еще раз Пончиком назовешь и…

Я огляделся, выбирая вид наказания.

— Че, два в журнал поставите? — хмыкнул Исмаилов, ерничая.

— Ну не только, — мой взгляд остановился на металлическом штыре, на котором были нанизаны блины для штанги, и я кивнул на него. — Вот этой приблудой тебе в башке дырку проковыряю. Или в одно ухо засуну, а в другое высуну.

Исмаилов аж в кулак кашлянул. Я же развил эффект.

— Короче у тебя вариантов всего два: ответить быстро и ответить ещё быстрее. Я после больнички не отошёл, клинит меня, как контуженного. Сначала делаю, потом думаю. Прикинь нежданчик? Так что не испытывай, Борзый.

У пацана аж кадык дёрнулся. Исмаилов сглотнул, будто у него ком поперёк горла встал.

— Ладно… спрашивайте….

Я подумал, прежде чем спросить.

— Кто у нас президент? Страна за кем?

— Путин, — ответил тот без заминки, как на автомате выдал.

— Не фуфло тулишь? — я вскинул бровь. — А Борис где?

— Э… какой? — удивился пацан.

— Николаевич который.

— Хрен его знает… Владимир Владимирович уже двадцать пять лет страной правит.

Теперь уже я чуть не закашлялся… Боря, походу, всё, отпрезидентствовал. Хотя, что тут удивительного? Я хорошо помнил, как Ельцин был не промах заложить за воротник. Ну и возраст тоже, да и здоровье хлам. Мы еще в 90-х ждали, когда Борис коней двинет, да так и не дождались.

— Вы меня что, по истории проверить решили? — Борзый усмехнулся.

— Ага, по истории родного края, — вздохнул я. — Только знания у тебя хреновые, Борзый. Не знаешь ничего.

— Владимир Петрович, — хмыкнул он. — Я если чё и загуглить могу, что не знаю. На фиг мне запоминать!

— Чё? — переспросил я. — Кого ты там собрался…

Я запнулся, не запомнив слово, которое слышал впервые.

— Ну мобильник достаньте и загуглите, чё по кайфу, — Исмаилов коротко повёл плечами. — Вон у вас мобила из кармана рубашки торчит, ага.

Я похлопал по карману и действительно нашёл телефон. Почти такой же, как был у Исмаилова. Достал, положил на стол, пытаясь понять, как это чудо техники включается. Ни кнопок, ничего… но в этот же момент экран на моей трубе вдруг вспыхнул. Я едва со стула не подскочил.

— Это чё за каранавал? — буркнул я.

— Да обычный телефон. Введите код, — спокойно сказал Борзый, явно не понимая, почему я так реагирую.

— Знал бы я ещё, какой тут код… — проворчал я.

— Ну тогда по Face ID. Я тоже свой код постоянно забываю!

— Ты по-русски можешь сказать, чё надо⁈ — раздражённо буркнул я.

— Камеру к лицу поднесите, Владимир Петрович, — объяснил ученик. — Вас, походу, в больничке хорошо прокапали, да?

Я не ответил, взял мобильник, покрутил и увидел то, что, видимо, было камерой, поднёс к лицу, как сказал Борзый.

Ничего не произошло.

— И чё, молодой? — я покосился на своего ученика, который, похоже, с трудом сдерживал смех.

Примерно так же выглядел пенсионер в моё время, когда видел мобильники. Пенсионером мне было рано становиться, поэтому придётся приспосабливаться.

— Владимир Петрович, — наконец прыснул смехом Борзый, но осёкся под моим взглядом. — Вы это… другой стороной поверните!

— Так тут камеры нет!

— Фронтальная там, — пояснил ученик.

Я повернул трубу и действительно разглядел наверху экрана точку, видимо объектив. Поднёс лицо, и экран мигнул, а передо мной открылись какие-то разноцветные значки.

— И чё дальше?

— Теперь скажите: «Слушай, Алиса».

Я снова строго посмотрел на Исмаилова.

— Ты чё гонишь? Я ещё с телефоном базарить буду? А потом скажете, что физруку надо жёлтую карточку вручить?

Но судя по физиономии Исмаилова, не похоже, что мой ученик шутил. Он на полном серьёзе предлагал мне начать разговаривать с телефоном.

— Так, а как… ну хотите, через браузер поищите, я ж хочу как проще…

Я задумался, пытаясь смекнуть — прикалывается Борзый или нет? Честно? По-первых, чувствую себя слепым котёнком. Будущее тут, конечно, не такое, как у фантастов было описано, но привыкать есть к чему. Поэтому допускаю, что с телефоном здесь тоже можно разговаривать.

А если нет? Что ж… окажусь в моменте простофилей, а потом Исмаилов поймёт, что да такие шутки в зубах бывают промежутки.

— Слушай, Алиса, — процедил я сквозь зубы.

Я уже приготовился спускать с Борзого три шкуры, как «коробочка» вдруг ожила приятным женским голосом.

— Привет, это Алиса, — разнеслось по каморке. — Чем я могу помочь?

Я с трудом удержался, чтобы не подскочить, стул подо мной заскрипел.

— Твою мать… — прошептал я.

Это что, восстание машин⁈ Внешне я всё же постарался сохранить спокойствие. Хотя, положа руку на сердце, сам едва удержался, чтобы не разнести эту хреновину об стену.

— Чем могу помочь? — вежливо продолжил тот же женский голос.

— Алиса, кто у нас президент? — пришёл на подмогу Борзый.

— Наш президент — Владимир Владимирович Путин, — уверенно ответила коробочка.

Я зыркнул на пацана.

— Как эту муть выключить?

— Зря вы считаете, что я муть, как я могу к вам обращать…

— Хватит, скажите, — пожал плечами Борзый, перебивая «Алису».

Коробочка наконец замолчала. Я поскреб макушку. Впечатления? Раньше подобное я видел только в кино. Я положил эту «смартфонку» обратно на стол. Прогресс всё-таки надо потреблять умеренными темпами, а то чокнусь.

— Ладно, потом пообщаюсь с кибер-бабой, — выдохнул я. — Оно ж это… никуда не передаётся?

Борзый только пожал плечами, с любопытством буравя меня взглядом. Думает, наверное, что физрук с ума сошёл. Представляю, что у него сейчас в голове. Пацан как-то нервно сглотнул. Да… походу мир сильно изменился. И придётся привыкать, если я хочу выжить.

Я снова посмотрел на ученика.

— Слушай сюда, Борзый. Теперь ты лично передо мной в ответе. Если сработаемся — я тебе по физре пять поставлю. Интересно?

Он пожал плечами, стараясь скрыть нервозность.

— Да не особо.

— Ну а зря. Слышал, тебя в армию забирают?

— Да, — буркнул он.

— Хочешь в армейку?

— Не особо, Владимир Петрович…

Я усмехнулся уголком губ:

— Армия, Борзый, делает из пацана мужика. В ВДВ пойдёшь, чё нет-то? Там с первого дня поймёшь, кто чего стоит.

— Не хочу я в ВДВ, Владимир Петрович, — он упрямо тряхнул головой, но в голосе послышалась неуверенность.

— А раз не хочешь, я тебе пять по истории и чё там ещё у нас…

— ОБЖ?

— Ага, по нему тоже пять поставлю в году. Поступишь в бурсу и получишь отсрочку, а там сам решишь, куда жизнь свернёт.

Я замолчал, наблюдая за его реакцией.

— А чё делать надо, Владимир Петрович? — заинтересовался Исмаилов.

— Вот это уже правильный вопрос, братец.

В этот момент его телефон, эта чёртова коробочка, дёрнулся на столе и засветился. Я напрягся, всё ещё помня голос Алисы. Вот хрен его знает, может, подслушивает?

— Чё она дёргается? — спросил я.

— Смска пришла, наверное… А чё делать надо, Владимир Петрович?

— Будешь мне с классом помогать, — я отвёл взгляд от мобильника. — Слышь, а почему ваш класс неблагополучным зовут?

— Ну… нас собрали из тупых и раздолбаев, — он будто сам не верил, что говорит это вслух. — Типа семьи неблагополучные…

— А знаешь, чем тупые и раздолбаи заканчивают?

— Батя говорит, дворником буду. Батя тоже дворником был… Потом сел, а как крайний раз откинулся — не работает ни хрена.

— Базар фильтруй, — буркнул я.

Внутри кольнуло знакомое — слишком много таких судеб я видел ещё в девяностые. Передо мной сидел пацан, который сам ещё не понял, что на развилке стоит. И походу таких красавцев в один класс упаковали. Понятно теперь чего класс экспериментальный. И почему Соня их дебилами зовёт.

— Значит так, Борзый. Дворником будешь только в одном случае — если сам себе яму выкопаешь. А если мозги включишь — ещё человеком станешь. Я таких пацанов за уши вытаскивал и раньше. Смекаешь?

Он не ответил. Только кивнул коротко, будто боялся, что скажет лишнее. Но что-то здесь явно было не то, я прям чувствовал, но объяснить не мог. Есть у меня нюх на такое вот — когда в уши одно льют, а на деле все наоборот.

Последний раз это чувство с Алей сработало. Черт ты Аля, а не крещенный… ну да ладно. О мертвых либо хорошо, либо никак.

Коробочка на столе снова завибрировала…

А вот следующие слова Борзого заставили меня удивиться и оторваться от размышлений о вечном.

— Владимир Петрович, вы что, боевиков пересмотрели?

Глава 4

— Боевики, Борзый, это с Ван Даммом и Сигалом, знаешь таких? — строго спросил я.

— Знаю, ага… Стивену Сигалу Владимир Владимирович гражданство дал!

— Серьёзно? — я нахмурился.

Надо будет на досуге загуглить или как там правильно. На кой-чёрт Сигалу российское гражданство?

— Угу…

— А насчёт насмотрелся — я насмотрелся, как пацаны умирали. И прохавал, что если не держаться друг за друга — не выживешь. Ну или дворником пойдёшь.

Исмаилов смотрел на меня с какой-то странной улыбочкой. Его мобила продолжала то и дело вздрагивать экраном вниз.

— А где насмотрелись, Владимир Петрович? В очереди в столовку?

— Не понял? — я вскинул бровь.

— Да так, Владимир Петрович… Сильно вы изменились. Вы ж сами рассказывали, что с утра до вечера зубрили и друзей у вас нет, а ещё на улице никогда не шлялись.

Понятно. У ученика, похоже, случился диссонанс. А насчёт изменился… ну да, изменился. Раньше слово держал, теперь ещё и пузо держать придётся в довесок. Но от фартука определённо надо избавляться, а то ощущение такое, будто я в ростовой кукле хожу.

— Ладно, значит так, — я посмотрел на Борзого исподлобья. — Проблемы мне не создаём. Строишь класс — пусть в баскет порежутся, чтобы пар выпустили и до звонка отвлеклись. Могу на тебя положиться?

Борзый поёрзал на месте, но кивнул, соглашаясь.

— Хорошо, Владимир Петрович.

Я протянул ему ладонь. Он замялся, будто решал, жать или нет, но всё же протянул свою. Ладонь у пацана была влажная, тряслась чуть-чуть. Но силушки богатырской в нём было хоть отбавляй. Я сжал его руку крепко, чтобы Борзый понял, что мы заключаем договор.

— И ещё… мне сказали, что у меня тачка есть. Это правда?

Борзый моргнул, но уже не так сильно удивился вопросу. Понял, что я толком ни черта не помню.

— Так да, Владимир Петрович, возле школы стоит. Вы ж на ней сегодня приехали…

— Где именно стоит? — уточнил я.

— На парковке, у самого входа.

В моё время оставь тачку у школы на полчаса — час, и вернувшись обнаружишь её на кирпичах, если пацаны глаз положат. Как тут обстоят дела по этой части, только предстояло выяснить.

— Ладно, Борзый. Веди молодёжь на паркет. А я пойду тачку проведаю.

Исмаилов кивнул, но взгляд у него был какой-то… странный. Такой, будто он хотел что-то добавить, но язык прикусил. Забрал мобилу и пулей выскочил из кабинета.

— Погоди, — в последний момент тормознул его я.

Покосился на журнал, кивком указал Борзому на него.

— Слышь, Исмаилов, не в службу, а в дружбу — отметь, кто пришёл, кого нет, и оценки поставь.

— Прям от руки писать? — уточнил ученик, и в его глазах блеснул огонёк. — Сделаем, Владимир Петрович.

— Давай, — я небрежно отмахнулся от Борзого.

Подошёл к окну, которое как раз выходило на парадный вход. Тачки не увидел… машина ведь для мужика как конь. Вот и посмотрим, какого коня себе выбрал мой предшественник.

Из-за двери слышался хохот. Что смешного? Хрен его знает. Оно и в моё время молодёжь такая была — палец, блин, покажешь, а их пробивает на хи-хи.

Я похлопал по карманам, нашёл ключ от автомобиля и вышел из коморки. Смешки тотчас прекратились. Борзый, как и обещал, делил класс на команды для игры в баскетбол.

Через пару минут я уже стоял у выхода из школы и… тут же взгляд прилип к тачке. Сияла новенькая иномарка — чёрная, как ночь, с дисками, блестящими так, будто только что из салона.

У меня даже внутри ёкнуло. Что ж, хоть тело мне досталось и неказистое, и пузо торчит, зато машина — атас!

Я обошёл красавицу по кругу. Краска отражала серое небо, будто зеркало. Кузов обтекаемый, фары хитрые, даже «прищуренные», словно глаза у зверя.

Вот это да…

Покружив вокруг ласточки, я достал ключи, всё это время брякавшие в кармане брюк. Ключи, кстати… старые какие-то, кнопочки мелкие, будто от дешёвой сигналки. Как будто от другой тачки. Но…

Я нажал на кнопку.

— Пик-пик! — фары моргнули.

Ну слава богу, а то я уже сомневаться начал. То, что сигналка есть — это здорово, не придётся костыль ставить против угона.

Я потянул руку к ручке… и застыл.

Ручки-то нет. Ни скважины замочной, ни собственно ручки — просто глухая дверь.

— Интересно… — пробурчал я.

«Звёздные войны», что ли? Только я не Люк Скайуокер, а это не «Тысячелетний сокол».

Я обошёл машину кругом, покрутился, уже подумывал ногтем ковырнуть. А как? Где-то хоть щель должна быть?

Размышления прервались.

Раз!

И из двери сама собой выехала ручка.

Я аж отпрянул от неожиданности. Потянулся к выехавшей ручке, но и на этом сюрпризы не закончились.

— Володька, ты чё там потерял? — за спиной раздался голос.

Я одёрнулся, обернулся — увидел на крыльце школы трудовика, сбежавшего по ступенькам.

— Машина нравится? — кивнул он на блестящую иномарку. — Хочешь, дам поводить?

Я хмыкнул, сделал вид, что всё под контролем, хотя внутри всё кипело.

— Да мне по барабану, — бросил я. — Железо оно и есть железо. Не машина красит мужика, а мужик машину.

— Ну-ну, — ухмыльнулся трудовик и легко открыл дверь.

Он сел за руль, завёл мотор, ласково зашептавший под капотом. Стекло медленно поползло вниз.

— Володь, прости, но поводить не получится, у тебя жопа на спортивное сиденье не влезет!

Вадим дал по газам и с пробуксовкой сорвался с места. Колёса заверещали, оставив чёрные полосы на асфальте.

Я посмотрел ему вслед, сжал кулаки. Ничего, смеётся тот, кто смеётся последним. Боковым зрением я увидел в окне второго этажа сразу двух училок, судя по возрасту. Обе облокотились о подоконник и жадно смотрели вслед машине Вадима. А увидев меня, тут же задёрнули штору.

Я ухмыльнулся про себя. Всё ясно.

А где моя тачка, кстати?

Я обернулся и увидел свою машину, которой попросту не было видно за тачкой трудовика.

Ёпрст, вот это аппарат!

На парковочном месте стояла маленькая, облезлая… машинка. Инвалидка, что ли, в современной интерпретации? Я посмотрел на этот чудо-аппарат. М-да, если у Вадима действительно была ласточка, то у меня скорее был воробушек, ещё и с приставкой «недо».

«Дэу Матиз» — красноречиво говорило название моего «космического корабля».

— Вот это, значит, моё… — пробормотал я.

Я подошёл к этому чуду машиностроения. Краска на тачке местами облупилась, арки хорошо так подгнили. В глаза бросалась вмятина на двери. Никакой тонировки и близко нет — мой предшественник не парился и ездил, как в аквариуме.

Я заглянул внутрь через стекло. Салон был предсказуемо тесный, на сиденьях натянут серый тряпичный чехол, протёртый до дыр. Боюсь представить, что будет под ним?

Зато на панели торчала магнитола с разноцветными кнопками… правда, державшаяся на изоленте. Возле рычага передач валялась пустая пачка сигарет. Хм… выходит, прежний Володька курил?

Сразу возник вопрос — неужели вот «на это» я потратил свой лям, выплаченный государством за работу учителем в такой дыре? Или, может, от родственников в наследство досталось? Ну не купит себе мужик в трезвом уме и при памяти такую «малышку», особенно когда сам далеко не малыш, а детина весом далеко за сотню килограммов.

Я уже собирался плюнуть на этот несчастный «Матиз» и вернуться в зал. Но в этот момент карман брюк завибрировал. Я вытащил мобильник и уставился на гладкую чёрную коробочку с горящим экраном. На экране высветилось: «мымра».

Так-так, и кого это я так обозвал?

Экран дрожал, мигал, а внизу виднелись два кружка — зелёный с галочкой и красный с крестиком. Методом научного тыка я ткнул пальцем в зелёный кружок и машинально приложил трубу к уху.

— Алё-малё, — обозначил я своё присутствие на линии.

— Владимир Петрович? — прорезался властный женский голос.

Ясно теперь — «мымра» у нас, оказывается, завуч. Её голос я сразу узнал.

— Вы где там ходите? — в голосе дребезжала тревога, но поверх неё слышался тот самый начальственный тон. — Немедленно ко мне в кабинет. Слышите? Немедленно!

Интересно, только ведь на «ты» общались. С чего бы вдруг началось «выканье»?

— Да слышу я, слышу, не трещи, Соня, — хмыкнул я.

— Немедленно!!!

Телефон мигнул и снова замолк. Я сунул его в карман и вздохнул. Я ещё раз посмотрел на «Матиз», покачал головой и направился к школе.

У входа меня встречала стеклянная будка с деревянной рамой. На столе вахтёра лежал журнал посещений и стоял искусственный фикус. А ещё за столом сидел мужик в сером вязаном жилете, разгадывающий сканворд. Одной рукой он держал ручку, которой вписывал ответы, второй держал эмалированную кружку с чаем.

Мужик-вахтёр забавно шевелил усами, стоявшими щеткой и жёлтыми от табака. Чуть поодаль на подставке у него стоял телевизор, на экране застыли девять квадратиков — картинок с камер.

Я подошёл ближе, постучал костяшками.

— Отец, сориентируй, где тут кабинет мымры? — спросил я, когда вахтёр поднял голову, и тут же поправился: — В смысле завуча Софы.

Лицо вахтёра расплылось в улыбке.

— Во-о-овчик, ходь сюды, — он открыл дверцу, приглашая меня зайти внутрь. — Где пропадаешь, герой? Опять «в больничке» валялся?

«Вовчик», значит. Походе, мы знаем друг друга. В памяти шевельнулось, но ничего не всплыло.

— Да так… — ухмыльнулся я. — Живу помаленьку. Дела бедовые, бабки дармовые.

Он мельком кинул взгляд на камеру, смотревшую из угла коридора на нас в упор. Наклонился, понизил голос до шёпота:

— Ты чё, не заходишь? Когда планируешь зайти?

— Зайти… куда? — уточнил я.

Вахтёр хмыкнул, с важным видом подвинул свой сканворд.

— Э-эх ты… — он крутнул ус. — После уроков заходи, как договаривались. Где обычно.

Мне не особо хотелось ломать комедию, зная, что завуч ждёт меня в кабинете.

— Обычно это где? — спросил я в лоб.

— В чулане, ёпта, — зло шепнул вахтёр, покосившись на камеру.

«В чулане». Смутная картинка мигнула в памяти, показывая — старая лампочка, связка старых ключей на гвозде. Значит, «общие дела» у нас были. Какие именно, пока не скажу, но допустим.

— Лады, — сказал я. — Забегу. А Софы кабинет где? А то я запамятовал.

Вахтёр ткнул ручкой с погрызенным колпачком, которой разгадывал сканворд, на лестницу.

— Второй этаж, направо до упора, по коридору — и в самый конец. И… — он ещё раз глянул на монитор, сдвинул в мою сторону толстую, как ремень, бровь. — Ты там… осторожнее. Она ядовитая нынче, чего-то ей там из родкомитета понаписали. Чат у них, понимаешь, «военизированный». Один писк оттуда — и Мымра любого в клочья разорвёт, как Тузик грелку.

— Чат? — переспросил я.

— Ну это их… стая такая в телефоне. Язык без костей, короче, — вахтёр отмахнулся и внимательно на меня посмотрел.

Морщины на его лбу сложились гармошкой.

— Похудел бы ты, Вовчик. А то дышишь, как паровоз.

— Работаю над этим, — заверил я.

Из динамика под потолком зазвенел звонок. И через несколько секунд поток учеников хлынул по коридорам.

— Володя, после уроков не забудь…

— Обязательно, — кивнул я. — Спасибо, отец.

Я вышел, закрывая за собой стеклянную створку. На секунду бросил взгляд на экран с картинкой с камеры из спортзала. Там мои «дети» расходились после физры.

Я двинулся к лестнице, лавируя среди потока оболтусов. Поднялся на второй этаж, не без интереса рассматривая плакаты на стенах:

«Личная безопасность в сети»,

«Буллинг — стоп!»,

«ЗОЖ — наш выбор».

Ни черта непонятно, но очень интересно. В моё время на каждый из плакатов пририсовали бы пару-тройку непотребств и обязательно что-то вроде «Вася — лох» или «Здесь были…».

Коридор вывел меня в конец крыла, где висела табличка:

'Заместитель директора по воспитательной работе

Мымряева София Михайловна'.

Вот и понятно, откуда «мымра». С табличкой не поспоришь.

Не стучась, я толкнул дверь и вошёл внутрь.

— Вот вы где! — завопила София, едва я вырос на пороге.

Она выглядела так, словно минуту назад её сунули в барабан стиральной машинки и включили отжим. Волосы торчком, пряди прилипли к вискам, лицо белое, глаза округлились. В руках она держала телефон в красном чехле.

— Что вы себе позволяете⁈ — почти закричала она, и голос завуча предательски сорвался. — Родители уже штурмуют чат!

Я прикрыл дверь ногой, глянул на неё.

— Соф, ты чё колотишь? Нормально же общались.

Прошёл вглубь кабинета, мимо шкафа с папками, и, не спрашивая разрешения, налил себе воды из чайника в пластиковый стаканчик.

— Вообще-то кипячёную воду пить вредно!

Завуч с упрёком во взгляде выхватила стакан и подставила его к какому-то белому агрегату в углу.

— Это чё за штука? — лениво спросил я.

— Кулер! — отрезала она.

Я посмотрел, как из пластиковой трубки тонкой струёй течёт вода. Стакан наполнялся. Вот же придумали приблуду… а насчёт вредно или не вредно кипячёная вода — поспорить можно. Раньше такую только и пили. Ну или прямо из-под крана.

Я взял стакан, осторожно отпил. Вода оказалась мягкая, прохладная, с каким-то вкусом свежести, будто её через фильтр пропустили.

— Спасибо, — сказал я, усаживаясь на диван. — Так чё за кипиш? Кто куда, кого?

Я перекинул ногу на ногу, развалился на диване.

— Давай, Софа, выкладывай. Ты ж меня сюда звала. Ну, так звезда светись.

Её глаза чуть дёрнулись, как у кошки, которую погладили против шерсти. Телефон в руке Софы мигнул новым сообщением, и она крепче сжала его, будто собиралась швырнуть в меня.

— Владимир Петрович, я не знаю, где вы нахватались этой… блатной романтики! — вдруг взвизгнула завуч.

Подскочила ко мне, так что каблуки лязгнули по полу, и сунула экран телефона прямо в лицо.

— Послушайте! Нет, вы только послушайте!

Я услышал собственный голос:

— Можно Машку за ляжку… а у меня вариантов всего два: ответить быстро и ответить ещё быстрее. Я после больнички не отошёл, клинит меня, как контуженного. Сначала делаю, потом думаю. Так что не испытывай, Борзый.

Я сразу припомнил, как Борзый положил свою «коробочку» на край стола, экраном вниз. Значит, не просто так. Гадёныш специально запись включил! Стукачок мелкий… руку мне жал, а сам… сливает.

— И чё? — я вскинул бровь, глядя на Софию. — По сути, с Аладдином побазарили.

— «По-базарили», значит! — София вспыхнула, щёки её пошли пятнами. — Вы понимаете, что это — разжигание межнациональной розни⁈ И ещё обзываетесь! Юношу Исмаилова назвали «Аладдином» и «Борзым»!

Я хмыкнул.

— Да ладно вам, какая розня. Я же ему ласково погремуху дал. С любовью, считай.

София побледнела ещё сильнее.

— «Ласково»⁈ — выкрикнула она, но тут же запнулась, явно пытаясь вспомнить. — Его зовут… Бо… Бу…

— Вот! — я усмыхнулся. — И я про то же. Ты сама имени его не помнишь. А я, между прочим, с памятью теперь не дружу, после больнички всё клинит. Вот и выкрутился, чтобы не запутаться.

Я сделал глоток воды, медленно, нарочно показывая, что паниковать не собираюсь.

София трясла телефоном, а я всё так же сидел на диване, перекинув ногу на ногу и улыбался краешком губ.

— А что вы на это скажете⁈ — завуч повысила голос.

Телефон с красным чехлом трясся так, будто пистолет, направленный прямо мне в лоб.

— Кто-то уже даже титры налепил! Вот, читайте: «Новый физрук — тиран. Помогите!» Видите⁈ Это уже разошлось по всем чатам! Родители требуют объяснений!

Я только коротко плечами пожал. София заметила мою невозмутимость и перешла в атаку. На экране появилось видео. Там я, прямо посреди коридора, держу мелкого шкета за шкирку. На записи мальчишка болтается, как дохлый котёнок.

— Вот как вы это объясните, Владимир Петрович⁈ — завуч повысила голос ещё сильнее. — Вы применили физическую силу к ребёнку!

— Ничего. Подрастёт — спасибо скажет. Это методы воспитания такие.

— Какого ещё воспитания⁈ — София аж задыхалась. — Вы понимаете, что это нарушение прав ребёнка⁈

Я опёрся локтем на колено, наклонился вперёд, стакан отставил на стол.

— Макаренко слышала? — спросил я. — Великий педагог, всё такое. Так вот он говорил: ребёнка ударить можно, но унизить нельзя. Ты в педюшнике училась, или лекции не посещала?

У Софии на лице проступила смесь ужаса и недоверия одновременно. А я, хоть и оставался спокоен внешне, внутри ощущал только одно — недоумение. В моё время такие жалобы в голову бы никому не пришло писать.

— А если по-серьёзке, Соф, — я ткнул пальцем в экран её телефона. — Хреновая эта затея — родительский чат. Ты в кучу и родителей, и учеников свалила, вот они и сидят, сопли жуют.

Я по-настоящему удивился. В моём сознании не укладывалось, как можно существовать подростку, если каждая его выходка тут же летит мамке в телефон.

— Как молодёжь в принципе в таких условиях живёт? — продолжил я. — И что из них потом вырастет?

Завуч стиснула губы, а я поднялся с дивана и направился к выходу из кабинета. Херня это всё на постном масле… по их лекалам я работать не могу, а растить из молодёжи туфяков — не буду!

Глава 5

Я шёл по длинному коридору, когда навстречу мне вышел худой парнишка с охапкой цветов, шлёпая шлёпанцами по линолеуму.

— Можно спросить? — остановил он меня.

Весь запыханный, на лбу пот от беготни.

— Спрашивать не надо, можешь поинтересоваться, — ответил я, не сбавляя шага. — Чё надо, молодой?

— Доставка роз, в кабинет сорок два. Подскажите, где его искать?

Я всё-таки остановился, смерил пацана взглядом. На нём была футболка с надписью «Долина роз». Неплохо придумали — теперь, выходит, цветы можно с доставкой заказывать.

— А хрен его знает, — сказал я честно.

— Вы здесь не работаете?

— Первый день, — пожал я плечами.

— Ладно, буду искать, — пробормотал он и пошёл дальше по коридору, шаркая подошвами.

Я двинулся дальше к директорскому кабинету. Уже тянулся к ручке двери… и в этот момент она резко распахнулась, и я столкнулся нос к носу с секретаршей.

Она выскочила, едва не сбив меня с ног. Стройная, как кукла с витрины игрушечного магазина. Волосы уложены, фигура отпад… а вот лицо…

Казалось, будто лицо её покусали пчёлы, оставив следы. И по такому случаю эта вполне себе миловидная девчонка надела медицинскую маску. Наверное, чтобы народ не пугать своей «красотой».

— К директору нельзя, — резко заявила она, поправляя свою короткую юбку и чуть прищурив глаза. — Ему из гороно только что позвонили.

Я остановился и, смерив её глазами, игриво подмигнул.

— А если очень осторожно? — сказал я нарочито доверительным тоном. — Мне ведь надо уволиться. Сориентируй, как это правильно сделать.

Она замялась, словно не ожидала такого наглого напора или того, что я собираюсь увольняться.

Я покосился на доставщика, который тщетно искал сорок второй кабинет.

— Эй, брат! — позвал я, махнув рукой.

Парень остановился, глянул на меня с подозрением.

— Одну розу дай, будь так любезен, — попросил я.

— Чего? У меня же посчитано, — сказал он и крепче прижал охапку.

Я сунул ему купюру в ладонь и подмигнул.

— Скажешь, что не доложили.

Он покачал головой, но всё же вытащил одну розу и протянул мне. Я взял её и, не раздумывая, вручил секретарше.

— Держи, настроение тебе подниму.

Она растерялась, щеки запылали, взгляд метнулся в сторону, будто она не знала, куда спрятаться. Поклонников у неё, наверное, хватало без меня, а когда это «пчелиное» воспаление спадёт — так вообще будет Клаудия Шифер. Но бабы они ведь как устроены — окажи знак внимания, и она расплывается, как масло на сковородке.

Секретарша заморгала, рассматривая розу.

— Ну… проходите. Можете взять лист бумаги и написать заявление.

Мы зашли в небольшой закуток, где она сидела за компьютером. Я присел на край стула у её стола, взял из рук белый лист бумаги. Положил на гладкую поверхность, постучал ручкой по полю.

— А чё писать-то? — спросил я, глядя на неё.

Девчонка чуть вздёрнула подбородок, стараясь сохранить деловой вид, хотя румянец ещё не ушёл с щёк.

— Ну… заявление, в произвольной форме, — она достала из папки образец, протянула мне. — Вот так, например.

Я взял бумажку, пробежал глазами: «Прошу уволить меня по собственному желанию».

Я усмехнулся.

— Не, фигня какая-то. Никогда ни у кого ничего не просил.

Я отодвинул образец в сторону. Секретарша моргнула, будто не сразу поняла, что я сказал, и не без интереса продолжила наблюдать, как я склонился над листом и начал писать по-своему. Ручка царапала бумагу, буквы ложились неровно — всё-таки в новом теле я писал первый раз.

Закончив, протянул лист секретарше.

— Вот, держи.

Девчонка взяла моё заявление и, только взглянула, брови её уже поползли вверх. Потом она прочитала вслух, будто не веря глазам:

— Обозначаю, что с сегодняшнего числа работать не буду, не потому что западло, а потому что так ситуация завертелась… — секретарша замолчала, глянула на меня поверх листа. — Владимир Петрович, мне кажется, такое заявление директор не примет.

Я вскинул бровь.

— С хрена ли баня та упала? А куда он денется? Я ему сам занесу.

Девчонка лишь поправила маску, не стала возражать.

— Кстати, — я поднял палец, остановившись у самой двери в кабинет директора. — Меня тоже, как-то, пчёлы покусали. Знаешь, что помогло? Народное средство. Намазал… чесноком. Жжёт падла, зато отёк сразу сходит.

Девчонка аж вспыхнула, залилась краской и быстро опустила глаза в бумагу. Че она, интересно, так реагирует? Помочь же хочу!

Я толкнул дверь кабинета и вошёл, не удосужившись постучать. Старые привычки трудно выбить — если уж решил зайти, значит зайду.

Директор поднял голову, но не сказал ни слова. Он прижал трубку телефона к уху и, подняв ладонь, показал жестом: «Минутку».

Я кивнул и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив. На столе рядом стояла вазочка с конфетами, такими же, какие я видел ещё в советские времена. Я протянул руку, взял одну, развернул шуршащую обёртку и закинул конфету в рот.

Уже когда начал жевать, понял, что это привычка моего предшественника — тянуть в рот всё, что попадя. Блин… я огляделся, нашёл салфетку и сплюнул конфету в неё. Итак разожрался так, что в дверь теперь приходится боком заходить. Да и конфета, честно говоря, так себе. Вроде всё то же — знакомые полоски на фантике, а внутри…

Я сунул салфетку с конфетой в карман и краем уха прислушался к разговору.

Директор говорил в трубку каким-то слишком вежливым, почти заискивающим голосом.

— Дайте нам ещё немного времени… пожалуйста, — Леня вытирал лоб платком, взгляд метался по столу, словно искал, за что зацепиться. — Нельзя школу закрывать, вы же понима…

Он не договорил, вздрогнул — видимо собеседник бросил трубку. Леня медленно положил трубку на рычаг, поежился. Лицо директора побледнело, щеки покрылись пятнами, а губы сжались в тонкую линию. Он вытащил из кармана платок, вытер вспотевший лоб, провёл им по щекам.

Вид у Лени был такой, словно его только что поставили на счётчик — и срок оплаты вот-вот истечёт.

— Из гороно звонили, Владимир Петрович, — наконец сказал он. — Как хорошо, что вы согласились заменить нашего физрука.

Я думал, он сразу начнёт говорить про инцидент с родительским чатом. Но нет, видимо Мымра — завуч ещё не успела доложить.

Я не стал тянуть резину, встал с кресла и положил перед ним своё послание… ну или маляву. Заявлением язык не поворачивался назвать — заявы я никогда не писал и писать не собираюсь.

— Короче, Лень, учительство — это не моё, — сказал я спокойно. — Найди другого физрука и кого там ещё… историка.

Директор вздрогнул так, будто я ткнул его электрошоком. Очки на переносице съехали вниз, и он судорожно подтянул их обратно.

— Как… не ваше? — голос у него сорвался. — Володя, у нас школу хотят закрыть! Вы понимаете, что это значит? Если финансирование урежут — дети разойдутся по подворотням. Тут никто в другой район ездить не будет, где они новую школу собрались строить!

— А что стряслось? — уточнил я.

Директор закашлялся, взял со стола папку, но тут же отложил — видно, хотел что-то начать объяснять, но передумал.

— Ситуация следующая, — он тяжело вздохнул. — Наше здание хотят признать аварийным и снести. На ремонт денег никто не выделит. В соседнем районе уже достраивают новую школу — на большее количество мест. Формально всё правильно, удобно и красиво на бумаге.

— А на деле?

— На деле… вы же понимаете, Владимир Петрович: кто из наших учеников будет каждый день мотаться туда и обратно? Это час дороги автобусом туда и час обратно. Тем более из этих… из 11 «Д», они ведь неблагополучные…

Он откинулся на спинку кресла, руки бессильно упали на подлокотники. Говорил он быстро, захлёбываясь словами, как человек, который слишком долго держал это в себе.

— У нас и так успеваемость не блестит, — продолжал Леня. — А если отправить их в эту школу, то всё — конец. Учёбы не будет вообще.

Я молча кивнул, давая ему выговориться.

— И самое главное, — продолжил директор. — Уже есть фирма, которая ждёт этого сноса. Они землю под себя метят. Хотят построить здесь что-то своё. А там и связи, и… прости господи, взятки…

Леня замолчал, смотрел на меня глазами загнанного человека. В его взгляде я видел отчаяние человека, прижатого к стенке.

Я невольно ухмыльнулся про себя. Ну да, красиво всё расписали: аварийное здание, новая школа на большее количество мест. По букве закона — чисто, грамотно, даже не подкопаешься. А по сути? Всё та же песня, что и в девяностые — отжать, поделить, поставить перед фактом. Только раньше в лес вывозили, подписи там ставили, а теперь вот бумажками и комиссиями подпирают. Разница, впрочем, небольшая.

В глазах Лени вдруг мелькнул огонёк — слабый, но упрямый.

— Знаете, Владимир Петрович… В девяностые один человек показал мне, что даже если все отвернулись, сдаваться нельзя.

Я чуть подался вперёд, насторожился.

— Я тогда пацаном был, — продолжил он. — Видел, как на наш район попытались зайти нехорошие люди. Все боялись, все молчали… Но один человек дал им отпор. И я запомнил: если уж стоять, то до конца. Я тоже не хочу сдаваться.

До меня дошло, о ком Леня говорил. Прошлое догнало меня прямо в этом тесном кабинете. Директор вспоминал меня. Того самого «человека» из девяностых, которого, по идее, уже давно нет.

Я уставился на Леню.

Чёрт возьми… Приятно. Приятно, что не зря тогда умер и держал удар, когда все остальные отступали. Мелкий пацан всё это увидел, вынес для себя урок и теперь, спустя столько лет, сидит передо мной, директор школы, и повторяет те же слова.

— Вы же понимаете, Владимир Петрович, что не только детям достанется! Наш уважаемый педагогический коллектив окажется выброшен на улицу…

Я наклонился к столу ближе.

— Слушай, а может стрелку организовать? Звякни им, скажи, что надо перетереть. Они ж явно по беспределу идут. Я впрягусь.

Директор моргнул, будто не понимая, к чему я клоню, и выпучил глаза.

— Вот ты говоришь, что пример тебе мужик показал. Так он бы такую шушеру в багажник сложил, вывез в лесок — и вместо того, чтобы школу рушить, они бы себе могилы копали.

— Владимир Петрович…

— Ну а чё, кто район держит? С кем побазарить можно?

Директор оторопело пожал плечами.

— Ну… гороно, — растерянно выдавил он.

— Молдаванин что ли? Ни хрена оборзели! А кто такой — авторитет? Вор?

В голове у меня уже щёлкали старые механизмы: кто кому кум, кто держит общак, у кого слово что-то весит. Я знал, как разговаривать в таких ситуациях, давить и вытаскивать разговор на нужный результат. Для меня это было почти привычным делом.

— Гороно, Владимир Петрович, это управление образованием… — выдавил Леня явно растерянно.

— Ни хрена, они уже и туда залезли!

Директор замахал руками, аж закашлялся от неожиданности. Он закашлялся, хватанул стакан воды, пролил половину на бумаги и вскочил, пытаясь стереть влагу.

— Вам смешно, Владимир Петрович, а у нас беда! — выпалил он.

Леня буквально растёкся по креслу и вздохнул так, будто из него выпустили весь воздух.

— Эх… — сказал он устало. — Не знаю откуда вы все это нахватались… но, к сожалению, времена изменились. Если раньше во главе угла стояла справедливость, то теперь вместо справедливости — закон. А закон, он, конечно, вроде и хорош. Только ему нет дела до человеческих проблем. По букве закона — тут не подкопаешься.

Я хмыкнул. Вот оно, новое время: справедливость списали со счетов, вместо неё выкатили бумажку с печатью. Закон, который должен защищать, на деле стал оправданием для того, чтобы закрыть глаза на людей и их проблемы.

— Альберт Николаевич Прыщаев — уважаемый человек, заметная фигура в городе, с которым лучше не спорить, — пояснил директор.

Я попытался припомнить такого, но память ничего не подсказала.

— И что тут без вариантов, если по закону?

— Есть единственный шанс, — заверил Леня, выдержав паузу. — Если наш класс выиграет олимпиаду, то школу оставят и дадут финансирование. Но… Владимир Петрович, вы, наверное, правы — олимпиаду нам не выиграть. И вряд ли стоит откладывать неизбежное. Я подпишу ваше заявление.

Директор пододвинул к себе моё заявление, взял ручку и уже собрался расписаться.

Я смотрел на него и думал. Смерть в девяностые была ради пацанов. Ради тех, кто бегал по дворам и верил, что свой район — это крепость. Тогда я не отступил. А теперь что? Взять и отмахнуться? Сказать: «не моё» и уйти?

Да и плевать мне на этот их закон. Что за закон, если он против людей? Сами же его придумывают так… Как говорится, законы пишутся так, чтобы их можно было нарушать. И сверху подчас начинают путать справедливость с удобством.

А вообще… закон будет работать только тогда, когда все равны. А пока кто-то ровнее — придётся подравнивать. Как кустики на газоне.

Я перевёл взгляд на заявление. Учителем работать, конечно, западло: зарплаты копеечные, авторитета никакого. Но дело не в этом. Помочь людям надо. Дети — это те же мои пацаны с района. И если я сейчас отступлю — это будет не просто поражение, а предательство самого себя.

А бабло можно зарабатывать и не в школе. Вон трудовик гоняет на иномарке — явно не на учительскую зарплату купил.

Ручка директора уже коснулась бумаги, и я резко поднял ладонь.

— Погоди, Лёня, — сказал я твёрдо. — Не спеши подписывать.

Директор замер, ручка застыла в воздухе. Глаза его метнулись на меня с недоумением.

Я наклонился вперёд, упёр локти в стол.

— Мы своих не бросаем. Я останусь.

Директор не верил ушам.

— Что?.. — выдохнул Леня.

— Ты слышал. Я останусь и выиграю олимпиаду.

На лице Лени смешались шок и надежда.

— Вы… уверены, Владимир Петрович?

— Уверен. И давай уже на ты, а то меня от твоего «выканья» уши режет.

Пауза затянулась, потом Леня выдохнул, словно сбросил мешок с плеч.

— Спасибо, — прошептал он тихо.

Я вышел из кабинета, притворив за собой тяжёлую дверь. Остановился у окна, глядя на двор.

Олимпиада? Ну и пусть. Если кто-то хочет поставить крест на этой школе, то придётся показать, что кресты мы ставим только на могилах тех, кто сюда сунется без спроса.

Я сжал кулаки и уже сделал шаг вперёд, когда услышал:

— Владимир Петрович!

Оборачиваюсь. Ко мне бежал щуплый мальчишка, лет десяти, рюкзак больше его самого, глаза горят. Он остановился, переводя дыхание, но улыбка так и не сходила с лица.

— Я так рад, что вы вернулись, — выдохнул он. — Я… я обожаю историю.

Я посмотрел на него внимательно. В этих словах была искренняя радость, что рядом есть тот, кто может научить, защитить, повести за собой.

Я кивнул.

— Здорово, шкет, — я взъерошил пацану волосы. — Как она?

Внутри стало спокойно. Ну что, пацаны. Война за школу началась…

Мальчишка в ответ расплылся в улыбке, а я пошёл дальше по коридору.

Всё. Решение принято. Окончательно и бесповоротно.

За своих я пойду до конца. Другого пути у меня никогда не было и не будет.

Глава 6

Я шагал по коридору, пустому после перемены, когда заметил знакомую фигуру. Сразу вспомнились строки из песни — она прошла, как каравелла по зелёным волнам…

Завуч.

Соня отстукивала каблуками по линолеуму, гордо вздёрнув подбородок. Шла прямо на меня, сверля взглядом так, как будто я ей задолжал пару миллионов и ещё проценты сверху. Шла она прямиком к директорскому кабинету.

Ну и думала, что я, как красная тряпка, ретируюсь при виде разъярённого быка.

Но нет, не угадала.

Старые привычки взяли верх. Я выставил руку поперёк коридора, преграждая завучу проход.

— Стоять, — бросил я. — Надо побазарить с глазу на глаз.

Соня впилась в меня холодным взглядом.

— Вы что себе позволяете, Владимир Петрович?

Я улыбнулся и чуть наклонил голову набок, как гопник из подворотни, который только что «присмотрел жертву».

— Соня, — продолжил я. — Я человек простой и с бабами не воюю.

— Что вы такое говорите, Владимир Петрович…

— То, моя хорошая, что я в курсе, как ты меня попыталась кинуть, и на первый раз закрою на это глаза, — пояснил я. — Но я тут олимпиаду собрался с парнями и девчатами выигрывать. Так что твоя помощь мне лишней не будет. Мир, дружба, жвачка?

Завуч вскинула брови так, что даже маска холодности на секунду дала трещину.

— Мир, дружба… Да вы про что?

— Соня, дурочку не включай, тебе не идёт, — я широко улыбнулся.

Повисла напряжённая пауза. Я сверлил завуча взглядом, отрезая любые возможные пути для отступления.

— Ну вы и хам трамвайный, Владимир Петрович, — она всплеснула руками. — И как вы, простите, собрались выигрывать олимпиаду? Что, учеников бить будете, чтобы они уроки учили?

Показалось? Или в глазах Сони блеснула искринка, указывающая на то, что её заводит наш разговор.

— По-разному можно, — хмыкнул я, всё ещё не убирая руки. — Главное в нашем деле — результат.

— Уберите руку, — процедила Соня сквозь зубы, фыркнула и попыталась пройти.

Я подождал секунду, нарочно медленно отнял ладонь от стены.

— Ты бы над моим предложением подумала, а то оно истекает завтра.

— Ещё чего! — завуч снова задрала подбородок и зацокала каблуками дальше по коридору.

Я посмотрел ей вслед, как она уходит, покачивая бёдрами, с таким видом, будто на голове у неё корона из килограмма золота.

У самой двери в кабинет она бросила через плечо, даже не оборачиваясь:

— Лучше бы вы, Владимир Петрович, расписание запомнили. Сегодня, между прочим, класс остался без истории и ОБЖ.

Дверь в приёмную хлопнула, и я остался в коридоре один.

— Ну ладно, Соня… значит, война продолжается.

С бабами воевать — сомнительное удовольствие, но если их не пресекать, то кровушки они посворачивают…

Плавали — знаем.

Я коротко пожал плечами и, сунув руки в карманы, присвистывая, пошёл дальше. Уже думая о том, что расписание и правда бы не помешало посмотреть. Я ведь даже не в курсе, когда, какой и в каком классе у меня урок. Учитель, блин…

А что до Сони, понятно, что у нас ещё будет разговор. Не сегодня, так завтра.

Учительская встретила меня гулом женских голосов.

— Знаете, девочки, а я вот через совместные закупки духи на распив беру! — как Ленин с трибуны вещала полноватая тётка, встав посреди учительской.

Очки в роговой оправе, дулька на голове и орлиный нос — из тех, что бросает тени в солнечный день.

Несколько учительниц сидели за столами, делая вид, что слушают. На деле же они ковырялись в тетрадях и телефонах.

Но стоило мне переступить порог, и в учительской будто выключатель щёлкнули. Разговоры сразу стихли. Несколько женских взглядов уставились на меня колюче. И почти сразу две «дамы» — математичка в строгой кофте и физичка с фиолетовым платком в горошек на плечах. Кто они — было написано на бейджах, приколотых к груди.

Понятно всё. Я обернулся, провожая их взглядом. Завуч уже постаралась навести тень на плетень. Так сказать, посеяла недоверие и теперь ждёт, пока оно пустит корни.

— Ты там про духи вещала, продолжай, — подмигнул я совершенно опешившей химичке. — Извини, перебил.

Она бочком-бочком, вдоль стены, тоже выскочила из учительской. Как ветром сдуло.

Я не стал никого останавливать. Подошёл прямо к стенду, где висело расписание. Глаза быстро скользили по таблицам. И сразу возник резонный вопрос — а как меня теперь звать-то? То, что я Владимир Петрович — понятно, а какая у меня фамилия в этом теле?

Я нахмурился, пытаясь припомнить. Вот только вспомнить не получалось. Тогда в голову пришла мысль: логично, что тот, кто ведёт историю, тот я! Я нашёл нужную строчку: «История — Гордеев В. П.»

— Ага… значит, Гордеев, — прочитал я вслух. — Владимир Петрович Гордеев. Ясно-понятно.

Конечно, фамилия была для меня чужой, и к ней следовало привыкнуть. Зато вместе с тем это и маска, за которой удобно спрятаться.

В этот момент дверь в учительскую с грохотом распахнулась, словно её толкнули плечом. Так и было, судя по тому, что на пороге возник мужик лет шестидесяти, держа в обеих руках охапки цветов. Причём явно сорванных прямо с клумбы у школы. Земля ещё осыпалась с корней. Сам мужик был рыхлый, с красным носом, и от него тянуло перегаром.

— Дамы!.. — начал он торжественно, выпрямившись, как на линейке. — Хочу всем пожелать…

Он запнулся, шаря глазами по пустым столам. Женщин в учительской уже не было, все по сигналу Сони свалили. Мужик растерянно мигнул и перевёл взгляд на меня.

— Владимир Петрович! — воскликнул он радостно, будто встретил родного брата. — А где же все наши представительницы прекрасного пола?

Я пожал плечами.

— Сдрыснули, — бросил я, всё ещё рассматривая стенд с расписанием.

Мужик крякнул, понуро посмотрел на несчастные цветы в руках и сунул их в ближайшие мусорное ведро.

— Эх, хотел нашим девчатам радостных мгновений подарить, — выдохнул он.

Я скользнул взглядом по бейджику на его груди. «Друздь Иван Григорьевич. Учитель географии».

— Слышь, Глобус, у тебя распечатки расписания не завалялось? — переключил его я.

— Чего-чего? — Иван Григорьевич прищурился, морщинки возле глаз поползли веером.

— Ну, распечатки, — повторил я. — А то один хрен все уроки в голове не удержишь, а переписывать не по кайфу.

— А-а, в смысле расписание вам распечатать?

Глобус оживился.

— Ну валяй, распечатай, — кивнул я.

— Сделаем, Владимир Петрович! — засуетился Иван Григорьевич. — Сейчас, погодите, щёлкну на принтере, и всё будет.

Я наблюдал, как он неуклюже жмёт на клавиши клавиатуры, потом закладывает бумагу в принтер. Пошумело, потрещало, и вот Глобус уже держал в руках лист с таблицей расписания.

Он с довольной рожей протянул его мне.

— Держи, Владимир Петрович!

Я взял лист и, пробежав глазами, невольно присвистнул про себя. Удобно, блин, и ничего переписывать не надо от руки в тетрадь… Живут же люди.

У нас, конечно, принтеры были, но хрен их ещё найдёшь.

Я вчитался внимательней. Нагрузка была следующая: по два урока истории в неделю у каждого класса, один ОБЖ, плюс по два раза физра. В сумме — каждый день по пять-семь уроков.

— Конкретно так в оборот берут, да, Глобус? — хмыкнул я.

— Ой, не говорите! Я еле отбрехался от завуча, чтобы на две ставки весь год не пахать, — он даже перекрестился.

— Ну ладно, раз ввязался, значит, придётся приспосабливаться, — я сложил лист вчетверо.

И уже хотел сунуть его в карман, как Глобус подошёл ко мне чуть ближе и заговорщицки шепнул:

— Петрович… может, сообразим по пятьдесят граммов? Для настроения, так сказать.

Я глянул на его красный нос и едва заметный блеск в глазах.

— Не, брат, — отрезал я. — Я на машине, за рулём. Так что ни капли в рот.

Глобус только пожал плечами и тут же достал бутылку из своего дипломата. Литровая пластиковая, с мутной жижей внутри. Географ налил себе сам и дрожащей рукой осушил рюмку.

— Уф-ф, хорошо пошла!

Я всё-таки сунул расписание в карман и направился к выходу. Но когда уже взялся за ручку двери, то вспомнил, что обещал вахтёру зайти после уроков в чулан. Была одна небольшая проблема с этим связана — я не знал, где находится этот самый чулан.

Потому я не стал открывать дверь, убрал руку с ручки и снова обернулся к географу.

— Слышь, а где тут чулан? — спросил я.

Иван Григорьевич, в этот момент занятый тем, что плеснул себе ещё самогона в рюмку, аж подпрыгнул. Рюмка брякнула о стол, он икнул и выпучил глаза.

— Тсс… — прошипел он, быстро озираясь. — А если услышит Софа?..

Я вскинул бровь. Ясно, значит, тема какая-то мутная, раз о чулане нельзя говорить при всех. Ну я примерно что-то подобное и предполагал.

— Ей сейчас не до этого, — заверил я. — Так что не переживай. Нас никто не услышит.

Глобус сглотнул, вытер столешницу, на которую пролился самогон, рукавом пиджака.

— Ладно, я-то забуду… я ж пьяница. А ты-то чего, молодой же ещё, а память не ахти?

— А я, Глобус, после больнички, с памятью беда. Всё забываю, всё путаю. Так что считай, два инвалида встретились, — объяснил я свою легенду.

— Во-о-от! А я говорю, что нас не лекарствами пичкают, а отравой! А сосиски вон я вчера хотел купить — 200 рублей стоит за 5 сосисок, а как состав почитал, так волосы на затылке зашевелились. Представляете, Владимир Петрович, мяса ни грамма, только механическая обвалка из шкуры, клювов и когтей…

— Чулан где? — я мягко перебил старика, который забыл, что я ему вопрос задал.

Географ какое-то время смотрел на меня мутным взглядом, потом махнул рукой.

— Ясно где… выходишь из учительской, налево, до спортзала. Там сбоку техническое помещение. Вот и твой чулан.

— Благодарю, — кивнул я.

— А женщины-то наши где? — географ наконец спохватился, что мы в учительской одни. — С утра же очередь до компутера занимали…

Я не стал отвечать, вышел из учительской и направился искать чулан. Спустился на первый этаж и первым делом заглянул в спортзал. Конечно, учеников там уже не было. Урок давно закончился, потому всё, что осталось, — лежащий на полу баскетбольный мяч. Надеюсь, что ребята поиграли в баскетбол… а ещё я надеялся, что в самое ближайшее время встречусь с Борзым. Не лишним было пояснить ему, что не по-пацански так делать, как сделал он. Руку пожал — слово держи. В моё время за такое люди пропадали, а тут слово дал, слово забрал. В общем, нехорошо как-то получается. Сразу отношения не заладились.

Я прошёл вдоль коридора, ведущего в спортзал. Сразу нашёл то самое «техническое помещение». В него вела металлическая дверь с облупившейся краской. Опознавательной таблички никакой не было, только следы ржавчины.

Я дёрнул ручку на себя.

Закрыто.

Встречи, видимо, не будет…

— Ну ладно…

Я уже развернулся уходить, когда дверь за спиной со скрипом приоткрылась.

— Чи-чи…

Я замер, обернулся и увидел, как из темноты выглянула рожа вахтёра.

— Заходи, Володька, — прошептал он.

Дверь снова скрипнула и приоткрылась ещё шире. Я оглянулся и шагнул внутрь.

Внутри было обычное техническое помещение: по углам стояли вёдра и швабры. Но сразу в глаза бросилась плотная серая шторка в углу.

— Бабки принёс? — заговорщицки спросил вахтёр.

— Ты про что? — уточнил я, продолжая оглядываться.

Вместо ответа вахтёр отдёрнул шторку, и у меня аж брови полезли вверх. За ней оказался целый склад. Коробки, баночки, какие-то пакеты с маркировкой на китайском. Пахло из-за шторки дешёвым одеколоном, табаком, спиртом и чем-то приторным, как лапша из бич-пакета.

— Ни хрена у тебя тут Черкизон, — сказал я.

— Ну, — самодовольно хмыкнул вахтёр. — Жить-то как-то надо. У меня зарплаты на вахте хватает только за квартиру заплатить!

Говоря, он порылся в коробке и вытащил круглую баночку с иероглифами. Протянул мне.

— Вот, брателло. То, что ты заказывал. Мазь.

Я взял, покрутил в руках. На крышке — красная звезда и дракон, всё написано по-китайски. Ни одного слова на русском языке.

— И чё это за «звёздочка» такая?

— Мазь от ожирения, — пояснил вахтёр. — Втираешь в пузо — и жир как тает.

Я сдержал смешок. Вот красавчик предшественник. Вместо того, чтоб в спортзале попотеть, он жрал булки и мазью пузо натирал. А этот вахтёр на этом бизнес мутит.

— И сколько стоит это чудо?

— Три тыщи, — сказал он буднично.

Я фыркнул и сунул баночку ему обратно.

— Не… брателло, я что-то передумал.

Вахтёр нахмурился, брать банку не спешил.

— Бери, говорю, пока даю.

— В смысле ты передумал, Вов⁈ — вахтёр округлил глаза и аж шагнул ко мне, прижимая баночку к груди.

Я смотрел на его изумлённый взгляд… знакомая, кстати, схема радовала. В девяностых такие жулики воду «заговаривали» или амулеты толкали. Что тут скажешь — лох не мамонт, не вымрет. Любят наши люди верить в чудеса. Приоритет вдруг — волшебник в голубом вертолёте и всё такое.

— В прямом, — ответил я, глядя в хитрые глаза вахтёра. — Себе на жопу помажь. А я посмотрю на эффект. Может, и возьму.

Вахтёр скривился, но спорить не стал. Только снова спрятал банку за шторку, а сам остался стоять, будто не всё ещё выложил.

— Ладно, дело хозяйское, Володь, не хочешь — не бери… — он замялся чуть и добавил: — Я не за этим тебя звал, разговор серьёзный есть.

— Выкладывай, — согласился я. — Только максимально концентрированно. Я спешу.

Вахтёр заговорил ещё тише, так, что пришлось прислушиваться.

— Слушай, Володь, у меня с прежним физруком была договорённость… Я у него ключи от спортзала брал. Ну, три раза в неделю по вечерам.

— Так.

— Я ему пять штук в месяц за это отстёгивал… — неуверенно продолжил вахтёр.

Правда, неуверенность его явно была деланной. Таких охламонов я по своей жизни перевидал не счесть и потому знал, как с ними разговаривать.

— Слышь, я не баба, чтобы ты меня прелюдиями обхаживал, говори, что хочешь, — отрезал я. — И на хрена тебе зал?

— Да мы с мужиками в футбол гоняем, — замялся вахтёр, отводя глаза.

Я прекрасно видел по его роже, что вахтёр врёт, как дышит. Ни в какой футбол в зале никто не играл, а если и играл, то для вида. На деле же тут шла какая-то «подпольная» движуха. Только вопрос — какая именно?

Впрочем, я прекрасно понимал, что на блюдечке с голубой каёмочкой мне никто ничего выкладывать не будет. Да и не надо, сам узнаю. Знакомство с вахтёром — штука полезная, это я уже понял…

Я кивнул, оглядывая «супермаркет», скрывавшийся в подсобке.

— Ладно, ключ дам. Только чтоб без кипиша. Я ж с тебя лично спрошу, усёк?

Вахтёр обрадовался и часто-часто закивал.

— Спасибо большущее, Петрович! Я тебе завтра бабки переведу…

— Куда? — уточнил я, не совсем понимая, про что он говорит.

— Ну как куда… по СБП или СПБ… пфу ты, блин… По номеру, короче!

Что такое «СБП» или «СПБ» я знать не знал.

— Завтра сам зайду и заберу налом, — я потрепал его по плечу.

— А ключ…

— А ключ, как будут бабки. Утром деньги, вечером стулья. Слышал?

Я уже собирался уходить, но взгляд зацепился за полку в углу. Там стояли пластиковые бутылки с мутноватой жидкостью. Та самая самогонка, что я видел у Глобуса. Рядом лежал блок сигарет, на нём — сигареты без пачки, перехваченные резинкой.

— Слышь, предприниматель, а самогонка у тебя в какую цену? — спросил я.

— Да так, чисто символически, за пятьсот рублей литр отдаю. Сам с этого ничего не имею…

Я не стал слушать эти откровения бывалого зачесывателя. Но задумался, причём крепко.

Понятно, что Глобус свой нос красный не с минералки получил. Значит, закупается тут же. Но не уверен, что он столько алкоголя пьёт. Тупо денег не хватит… или он, может, поставляет свой «продукт» на продажу. Нет, ничего страшного в этом я не вижу, каждый вертится так, как умеет.

Меня другое волновало — чтобы эту дрянь вахтёр детям не толкал. Однако спрашивать у него на эту тему я не стал, всё равно соврёт, у него язык без костей. Но в память себе отложил — надо обязательно проверить при первой возможности.

— Ладно, братец. Запомнил я твой Черкизон. Бывай! — бросил я, наконец попрощавшись с ушлым вахтёром.

Глава 7

Как говорится: сделай дело — гуляй смело!

Вот и я, отстрелявшись, вышел из школы и остановился на крыльце, оглядевшись по сторонам.

Двор школы так и пестрел машинами. Мамы и папы (но в основном всё-таки мамы) выстроились в шеренгу, будто дежурные на блокпосту. Каждый родитель караулил своего ребёнка. Видимо не все ученики в школе были из неблагополучных семей. Вернее даже, все были из благополучных, кроме моего класса…

Я медленно обвёл взглядом огромную толпу, будто собравшуюся митинговать.

Вот это да…

Лично для меня картина была совсем уж непривычной. В мои школьные годы родители учеников пахали на заводах от зари до зари, и чада были предоставлены сами себе большую часть времени. Звонок отзвенел — и всё, дальше сам себе хозяин. Пешком, в обход гаражей, домой или с пацанами в футбол. Каждый решал сам… А тут — шагу без присмотра ступить нельзя.

Хорошо это или плохо, судить берусь — плохо! Когда мамка или папка тебя со школы встречают, портфель несут и выбирают сандалии. Кто ж под таким присмотром вырастет?

Ну и ощущение было такое, что никто в этом новом времени не работал в принципе. Иначе как объяснить, что посредине рабочего дня у школы собрался целый табун родителей?

Стоило мне появиться на крыльце, как одна зоркая родительница тотчас меня заметила.

— Девочки, вон Владимир Петрович! — взвизгнула она.

Её визг был воспринят как призыв, другие мамочки мигом повернулись в мою сторону. Ещё мгновение — и табун «поскакал» ко мне. Мамочки меня окружили, словно рой пчёл.

Одна — в белой джинсовой жилетке, другая — в блестящей лакированной кожанке, третья — вся в леопардовых пятнах.

Кстати, все они напомнили мне секретаршу директора. Лица такие же, будто этих девиц покусали пчёлы. Одна на другую похожие почти как две капли воды… будто на одной пасеке паслись.

Понимание пришло сразу же — походу никакие это не пчёлы. Хрен его знает, что они с собой делают, но похоже, что у людей тут своё понимание идеала красоты.

Я не знал, чего мамаши от меня хотели. Я всё-таки не Юра Шатунов, чтобы меня одновременно окружало такое количество женщин. А единственное, что приходило в голову, — разборки насчёт того малого, которого я в коридоре за шкирку взял.

Но нет — старшая из них, высокая, в красной курточке, неожиданно улыбнулась.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — пропела она сладким голосом. — Мы бы хотели вам принести коллективные извинения всего родительского состава седьмого «Б» класса.

О как.

Я замер, моргнул. Изменения? Или извинения? Ну да, когда у тебя губы надутые, правильно выговаривать слова крайне проблематично.

Мамочка протянула мне аккуратный конверт, а остальные закивали, словно хор бэк-вокалисток.

— Мы, конечно, сначала подумали, что это жестокое обращение с детьми, — протянула красная курточка. — Но потом София нам всё объяснила.

Вторая мамка в джинсовой жилетке захлопала ресницами, настолько длинными, что я даже сквозняк почувствовал.

— И мы считаем, что вы правильно сделали, — заверила она.

— Да-да, — встряла третья, с золотыми серёжками в форме сердечек. — Нужно такое поведение пресекать на корню! Иначе они же вообще на голову сядут!

Я стоял, слушал и чувствовал себя так, будто меня хвалит комитет по этике. Что отвечать — не знал, поэтому просто пожимал плечами. Конверт взял. Как я понял, туда положили «премию». Кто молодец? Я, что тут ещё скажешь!

Я сунул конверт во внутренний карман. Думал встать на лыжи — за спинами мамочек виднелся мой «Матиз». Но дамы на этом не остановились.

— А как у Иванова дела? — спросила первая.

— А как у Сидорова? — перекрикнула её вторая.

— Владимир Петрович, у Филатова официальное освобождение от физкультуры! — воскликнула третья. — Он вам справку принесёт.

Активность этих дамочек поражала. Было бы можно, и они сами бы сели за парту вместо своих сынков и дочек.

Ну а сейчас был нюанс — кто такие эти Иванов, Петров, Сидоров, я не знал. Поэтому ответить хоть что-то внятное тоже не смог бы.

Я поднял ладони, хлопнул так, чтобы гул стих.

— Так, дамы! Всё услышал, всё учту. Дела у всех хорошо, проблем в классе нет. А сейчас мне пора.

Я поднял руки над головой, сцепил пальцы и потряс.

— Всего хорошего!

Они закивали разом, как куклы, у которых головы на пружинах. И, к счастью, дали мне коридор для отхода. Я им тотчас воспользовался и принялся протискиваться к своему автомобилю.

Уже уходя, услышал причину, по которой ко мне проявлялся такой повышенный интерес.

— Девчата, — понизив голос, заворковала красная курточка. — Гордеев же теперь три оценки ставит в аттестат!

— Надо ему ещё какой-нибудь подарок сделать, от родительского комитета, — зашептала белоснежная жилетка.

О чём говорили дальше, я уже не услышал. Подошёл к своему «Матизу», на который нельзя было смотреть без слёз. Тачка напоминала старую клячу и даже кренилась набок. Что, впрочем, неудивительно — во мне теперешнем веса было килограмм сто тридцать, не меньше. Как этот «воробушек» выдерживал подобный вес, лично для меня было загадкой.

Я достал ключи, нажал на кнопку сигналки и потянул за ручку двери. Петли ответили жалобным писком. Дверь подалась тяжело, неохотно, словно молила: «Не пускай этого кабана внутрь, добьёт он меня окончательно».

Ну тут уж простите-извините, я сам жопе с полутораметровым обхватом не шибко рад.

Я опустился в кресло, и машинку перекосило ещё сильнее. Пружины прогнулись чуть ли не до асфальта.

Я замер, боясь пошевелиться и опасаясь, что ещё одно движение — и я провалюсь к чёрту сквозь днище. Руль врезался в живот, колени поджались так, что я едва мог дышать.

Я попробовал дёрнуть рычаг, чтобы отодвинуть сиденье, но бесполезно. Оно уже было отодвинуто по максимуму.

— В тесноте, да не в обиде, — прошептал я, пытаясь устроиться удобнее.

На этом сюрпризы не закончились. Стоило оглядеться — и я обнаружил здесь целый склад… но не боеприпасов. Неа. Склад здесь был по-настоящему продовольственный. Частично совмещая функции свалки.

На заднем сиденье лежал целый пакет с булками, шоколадками, вокруг были разбросаны обёртки и крошки.

Любил Вовка покушать, тут ни дать ни взять. Интересно, а он понимал, что с таким подходом хоть ведро китайской мази на себя вылей, толку не будет? Или это из разряда — мышки плакали, кололись, но продолжали упорно жрать кактус?

Я завис ненадолго, оглядывая бардак в салоне. Всё бы ничего, но при виде этих тонн мучного и шоколада в животе заурчало. Тело, похоже, было отнюдь не прочь перекусить прямо сейчас.

Пришлось проявить волю.

Я, стиснув зубы, собрал всё это добро в пакет и вышел из машины. Подошёл к мусорке. На секунду задержался — рука, зависшая над урной, не хотела отпускать пакет. Но я всё-таки заставил себя швырнуть пакет внутрь. Жратва глухо ударилась о дно.

— Всё, — облегчённо выдохнул я. — Обжорству — бой!

Вроде и радоваться надо было, но ощущения были смешанные. Толстяк внутри меня протестовал на уровне физиологии, и тело, по всей видимости, резко урезало мне количество эндорфинов.

Я вернулся в машину. Сунул руку во внутренний карман, достал конверт, подаренный мамашами, и не глядя убрал его в бардачок. Почти не глядя — потому что из бардачка вывалилась пачка открытых чипсов.

— Спокойствие, только спокойствие…

Я смял чипсы и уже собрался по второму кругу идти к мусорке. Но мимо пробегал какой-то мелкий школяр, и я подозвал его к себе.

— Топай сюда.

Малой подбежал, уставился на меня. Огромный рюкзак, килограмм на десять точно, будто тянул его к земле.

— Здравствуйте, Владимир-р Петр-р-рович! — в буквальном смысле прорычал он.

— Ага, здорова, мелкий. Партийное задание — метнись кабанчиком до урны и выкини вот это, — я, не дожидаясь согласия, вручил пацану пакет с чипсами.

Школяр взял чипсы, посмотрел сначала на них, потом на меня и отрывисто закивал.

— А можно захавать? — прям с воодушевлением спросил он.

— Не советую, а то жорик будет как у Владимира Петровича, — подмигнул я.

— Жопик? — заулыбался пацан беззубым ртом.

— Иди уже!

Малой вприпрыжку (несмотря на тяжёлый рюкзак) подбежал к мусорке. Чипсы выкинул, но зараза перед этим взял себе из пачки целую охапку. Думал, не замечу…

Я вставил ключ в личинку замка зажигания и завёл мотор. Старенький двигатель кашлянул, затрясся, будто в него вместо бензина залили микстуру от бронхита.

Машину повело мелкой дрожью, которая отдавалась в руль. На миг показалось, что ещё чуть-чуть — и весь кузов осыплется ржавыми хлопьями.

Я вцепился в руль и уставился в лобовое стекло. Ну что, поехали? Вот только вопрос — куда? До меня тотчас дошло, что я понятия не имею, где живу. А мой адрес «не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз» уже не прокатит.

Я почесал затылок. Жильё у меня точно есть, осталось выяснить — где! Догадка кольнула тут же, и я захлопал себя по карманам. Прописка должна быть в паспорте, вряд ли в этом плане хоть что-то изменилось.

К удаче, паспорт оказался при мне и лежал в одном из карманов пиджака. Я достал его, пролистал страницы, но на миг остановился на фотографии. Со снимка на меня смотрел вполне себе худой пацан. И сколько, интересно, этой фотографии?

Я скривил взглядом по дате выдачи документа — 2018 год… ну, если судить по моим нынешним меркам, то времени прошло всего ничего. Сам я оказался 2001 года рождения. Я сразу посчитал, что мне исполнилось двадцать четыре года.

Песня, конечно…

Зато теперь понятно, что у меня полнота новорождённая, и свою трудовую мозоль я просто-напросто наел. А значит, похудеть не просто надо, а обязательно.

Я пролистал страницы паспорта дальше и нашёл адрес: улица, дом, квартира. Местом жительства значился Краснознаменск. Выходит, я местный, раз у меня прописка есть.

— Ну, хоть что-то, — шепнул я.

Оставалось понять, как доехать до этого адреса. Судя по возвышающимся на горизонте высоткам, город был довольно крупный. Да и сама школа, где я теперь батрачу, тоже огромная.

Я снова задумался. В моём нынешнем положении без карты я был как без компаса в тайге. Но каждый уважающий себя автолюбитель хранил автомобильную карту прямо в машине. Так что не исключаю, что найду карту где-нибудь тут. Я снова открыл бардачок, порылся.

Рука нащупала… аккуратно сложенный женский лифчик. Леопардовый.

— Ну ни фига себе… — протянул я.

По размеру сразу было ясно, что хозяйка лифчика — дама худенькая, но с грудью у неё полный порядок.

И ещё…

В бардачке лежал ещё один конверт!

В смысле конвертов было два. Полностью одинаковых — белых, ничем не выделяющихся.

Любопытно.

Я взял оба конверта, открыл. Бабок, к моему сожалению, ни в том, ни в другом конверте не оказалось. Если в первом лежал сертификат на «посещение канцелярского магазина „Буратино“ на сумму 2500 рублей», то во втором… я аж вздрогнул от неожиданности.

Внутри второго конверта я наткнулся на фотографию. Снимок интимного характера. Лица не было, кадр был обрезан. Зато остальную часть чьих-то телес я видел наглядно и во всех подробностях. В руке у женщины с фотографии была плётка, а на теле чулки и трусики леопардовой расцветки. Лифчика не было… ну потому что вот он — рядом лежит.

Я перевернул карточку и на обороте увидел надписи шариковой ручкой — набор букв и цифр. Для меня это был просто бессмысленный код. Прочитать хоть что-то связное было попросту невозможно.

Я положил находку обратно, прикрыл бардачок. Жаль, память прежнего хозяина ко мне не перешла. Многое бы пояснило…

Я по привычке хотел врубить первую передачу на коробке, но обнаружил, что в моём «воробушке» стоит автомат. Неожиданно, но приятно. Я включил режим D и отпустил педаль тормоза. Матиз дёрнулся вперёд так, словно его пнули сапогом под задний бампер. Рывок едва не швырнул меня в металлическое ограждение у школьного двора. Я дал по тормозам в последний момент, колёса заскрежетали.

— Ёпрст! — вырвалось у меня.

Раздался смех. Несколько школьников показывали на меня пальцами. Один сложил ладони, будто крутил руль.

— Владимир Петрович, аккуратней! А то в космос улетите! — протянул он тонким голосом.

— Слышь, Союз-Апполон, дернули отсюда! — рявкнул я.

Пусть смеются. Смеётся тот, кто смеётся последним. Да, вроде и прописная истина, но факт. Но если даже школота меня за клоуна держит, значит, придётся поднимать авторитет. И быстро.

Я выровнял машину, тронулся и посмотрел в сторону школы. Опа… из дверей вышел Исмаилов. Шёл важно, с пацанами — трое шагали слева, двое справа, и ещё парочка сзади.

Свита прям, как у барина из холопов.

Я тронулся, поехал за ними. Машину, как только она прогрелась, перестало колбасить. Надо на ум намотать, что корыту следует неплохо давать прогреться.

Через несколько минут Исмаилов разогнал свою свиту по домам. Сам пошёл дальше. Очень хорошо, разговаривать с ним при свидетелях — себе дороже. Тут же сольют свои «видосики» в чат.

Я добавил газу, держась на расстоянии и провожая Борзого взглядом. Поэтому только в последний миг заметил движение прямо перед капотом.

— Твою мать! — выдохнул я, вдавив тормоз.

Колёса взвизгнули, машина клюнула носом. Сердце ухнуло в пятки.

Прямо перед капотом стояла классная руководительница 11 «Д». Она перепуганно прижала сумку к груди, глаза сверкали. Смотрела она на меня так, словно я целился в неё нарочно.

— Вы что, с ума сошли⁈ — прошептала она. — Или решили меня задавить⁈

Я поднял ладони над рулём.

— Да ты что, никаких задавить… отвлёкся.

— Вы… вы… я вас боюсь! — и то ли от обиды, то ли потому что нервы сдали, врезала сумкой по капоту моего «воробушка».

Я заглушил двигатель и вышел из автомобиля. Осмотрел девчонку. Задеть я её не задел, но мало ли, помощь нужна.

— Ты в порядке?

— Мы вообще-то на «ты» не переходили! — возмущённо выдала она.

— Не могу сказать, что повод идеальный, но почему бы не сделать этого сейчас, — я улыбнулся, стараясь разрядить обстановку. — Готов понести заслуженное наказание и начать исправляться прямо сейчас. Для начала предлагаю вас подвезти и по пути выпить по чашечке кофе?

Я обошёл свой Матиз и открыл пассажирскую дверь, приглашая её присесть.

— Карета подана!

Классуха вскинула подбородок. В её взгляде сквозило презрение, ирония и злость сразу.

— Подвезти? После такого? Благодарю, Владимир Петрович, но у меня инстинкт самосохранения работает. В вашу машину я не сяду.

Она развернулась и пошла прочь быстрым шагом. Я посмотрел ей вслед. Неудобно получилось, не стану отрицать. Но с этой барышней надо попытаться наладить связи. Достаточно мне Сони во врагах. К тому же училка — классная у того класса, с которым мне ещё Олимпиаду выигрывать. Так что придётся налаживать мосты. Хочет она того или нет.

Я вернулся за руль, завёл «воробушка» и медленно покатил за ней, придерживая руль одной рукой. Догнав, опустил стекло и чуть наклонился к ней.

— А зря не хотите. Я именно вас и ждал.

Училка посмотрела на меня так, что мурашки побежали по спине. В её глазах было всё: и недоверие, и раздражение, и немой вопрос, какого чёрта я прицепился.

— Это ещё зачем? — отрезала она, даже не сбавив шаг.

— Затем, что хотел обсудить Олимпиаду и будущих в ней победителей, ваших учеников, — пояснил я, делая невозмутимое лицо. — Но если вам неинтересно…

Я пожал плечами, показывая, что готов закрыть тему.

Сработало.

Вообще закинь девчонке что-нибудь такое, что возбудит её интерес, и считай, что она у тебя на крючке. Старые дедовские методы работают даже сейчас.

Классуха резко остановилась и повернулась ко мне.

— Какую Олимпиаду?

Глава 8

Какую Олимпиаду?

Я улыбнулся, глядя в глаза этой милашке, как ее там… Марина Сергеевна, кажись зовут? Судя по всему, она ещё не в курсе наших с директором планов и договоренностей. Ничего, дело это недолгое — посвятим, здесь и сейчас. Кстати, интересно, а завуч училку успела обработать?

Я вывернул руль, поддал газу и, обогнав её, остановился чуть впереди. Дёрнул ручник, открыл дверь и вышел.

— По той самой, — сказал я и встретился с Мариной взглядом. — Которую надо выиграть, чтобы школа получила финансирование.

Училка остановилась и резко повернулась ко мне. В её взгляде мелькнуло сомнение, как будто она проверяла и решала для себя — не вру ли я.

— Правда? — спросила Марина.

— Правда, — я не отвёл глаз.

— И… зачем это вам?

Я расплылся в ухмылке, показал рукой на свою машину.

— Ну… сядете, подвезу — и по дороге всё расскажу.

Классуха скрестила руки на груди, на лице появилась усталая насмешка.

— Нам с вами не по пути. А рассказать вы всё можете на педсовете.

Педсовет, блин… Может сказать, что пока у них педсоветы, я даже дороги домой не знаю. Адрес есть в паспорте, но как туда ехать — хоть убей, понятия нет.

По настрою Марины мне уже было ясно, что никуда она со мной не поедет. А раз так, попробую у неё хотя бы маршрут разведать.

— Нуу, раз с кофе у нас не срастается, — я развёл руками. — Тогда, может, подскажешь, в какую сторону Неклиновский переулок?

— Владимир Петрович, никогда не думала, что вы такой наглый, — впервые улыбнулась училка. — Как понимаю, вы не отстанете, пока я не сделаю хоть что-то?

— А ты очень проницательна, — я подмигнул, облокачиваясь на бампер своего железного коня. — Но как доехать до Неклиновской я правда не знаю. И буду благодарен, если подскажешь.

— Так по навигатору посмотрите.

— По чём?

— Ну по навигатору, — повторила классуха. — В телефоне.

— А ты про это… — я отмахнулся.

Что такое навигатор, я, естественно, знал. Но понятия не имел, что навигатор есть в телефоне.

— Ладно, — сказал я после паузы. — Тогда покажит, как этой вашей приблудой пользоваться. Ну этим… навигатором.

Я не стал изворачиваться и придумывать на ходу, сказал как есть.

Марина покачала головой, снова улыбаясь.

— А вы что, никогда им не пользовались?

Сказать ей, что последнее, чем я пользовался — это магнитола в «Жигулях»? Эх… не поймёт ведь.

— Да я… просто новый телефон купил, — ответил я, сохраняя каменное лицо. — Там навигатор платный, а я не успел заплатить…

— Новый, и вы ещё и платный навигатор установили? — удивилась моя собеседница.

Я сделал вид, что ничего необычного в этом нет, пожал плечами, как будто так и должно быть. Понятно, что я ей лапшу на уши вешал, ну а как?

— Господи, какой вы доверчивый, Владимир Петрович. Это же бесплатная программа!

— Ну-у, вот решил, что бесплатный сыр есть только в мышеловке. И походу не одуплился…

— Дайте свой телефон, так уж и быть, я вам помогу! — Марина требовательно протянула руку.

Я вытащил коробочку, вручил ей.

— Владимир Петрович, а пароль какой? И я же надеюсь, что у вас там нет ничего… такого.

Я вдруг припомнил крайне любопытную фотографию, которая лежала в бардачке. А вот бог его знает, что там у меня в телефоне…

— Пароль не знаю, забыл. Но мне тут Исмаилов показывал, как по-другому разблокировать экран.

Я на секунду взял трубу у классухи и посмотрел в камеру. На экране мигнула зелёная галочка, которая сняла блокировку.

— Вот, держите!

Марина взяла мобильный, быстро ткнула в экран, что-то там понажимала.

— Так у вас самый обычный навигатор стоит. Это же бесплатная программа!

— Нуу… — я скептически посмотрел на экран. — Не верю. Бесплатным в жизни только сыр в мышеловке бывает, как я уже говорил. Вот я и заменжевался!

— Владимир Петрович, — сказала училка уже таким тоном, как будто я её ученик. — Поверьте, тут никакой мышеловки. Просто введите адрес — и всё.

Я посмотрел на экран, где за секунду проступила карта — улицы, линии, даже стрелочка, указывающая, где мы находимся. Неплохо… чертовски неплохо. Такую штуку бы нам на первой чеченской…

Да и по жизни бы ой как пригодилась. В девяностые мы, чтобы доехать на адрес, бабку у подъезда спрашивали, где нужная улица. А тут в телефоне целый город!

— А если этот Яндекс врёт? — я покосился на классуху.

— Тогда вы просто заблудитесь.

— Ну вот, — развёл я руками. — Сразу видно, что бесплатное.

Я старался не выходить из образа, который взял.

Она ткнула пару раз по экрану, вернула мне телефон.

— Всё, дальше разберётесь? Я вбила маршрут до улицы Неклиновская.

Я взял стекляшку, посмотрел на карту, где жирной красной линией тянулась дорога.

— Маршрут построен, — сказала та самая баба-киборг Алиса.

Причём сказала таким тоном, что мне на секунду показалось, будто она лично командует мной.

Пока мы разговаривали, сумочка на классухе чуть обтянула кофту, и я увидел полоску лямки её лифчика. В голову пришла дикая мысль. А что, если тот лифчик из бардачка — её? Леопардовый, дерзкий… Размер, кстати, подходил. Вон грудь у Марины ладная, подтянутая.

Может, у моего предшественника и училки игры такие… После той фотки я ничему не удивлюсь. Володя явно был ещё тем проказником.

Марина уловила мой взгляд, поправила кофточку и бросила на меня недовольный взгляд.

— Но если вы хотите доехать, то телефон бы неплохо зарядить, Владимир Петрович. У вас шнур зарядки хоть есть?

Я припомнил, что видел в бардачке какой-то провод, ну и ляпнул на свою голову.

— В бардачке? — уточнила классуха, подходя к моему «воробушку» со стороны переднего пассажира. — Сейчас поставим на зарядку, а то вы, наверное, и этого не умеете…

Я не успел среагировать, спохватился слишком поздно. А училка залезла в бардачок.

— Ой… — она тотчас выпрямилась, одёргивая руку. — Извините, ради бога, я просто не знала… Так всё, до свидания. Мой автобус будет через пару минут.

Я уставился на неё.

— Что, прям можно узнать, когда автобус приедет?

— Конечно. Вы, наверное, не знаете, потому что сами на автобусе не ездите. У вас машина. А у меня автобус ходит раз в двадцать минут… — она затараторила, явно под впечатлением увиденного. — Поэтому я отслеживаю его положение по приложению.

Видно было, что пытается так успокоиться и взять себя в руки.

Для меня слышать подобное было удивительно. Автобус в моё время ассоциировался с толчеей, запахом перегара и орущим водилой: «Передаём за проезд!» Тогда мы максимум знали, что автобус «будет, когда будет». Но чем дальше, тем меньше я удивлялся уровню прогресса.

— До свидания, Владимир Петрович, — бросила она и заспешила к остановке.

Я посмотрел ей вслед и увидел, как автобус на самом деле подъезжает к остановке — точно в ту минуту, что она сказала.

Я напоследок оглянулся — понятное дело, что Исмаилова уже нигде не было. Ну и ладно… От меня Борзый всё равно не уйдёт.

Я снова уселся за руль, дёрнул ручник вниз и завёл мотор. Матиз чуть дёрнулся, кашлянул, но уже не так сильно — двигатель-то был уже прогрет.

Я ткнул в экран телефона, как показывала училка. Выехал на дорогу, встраиваясь в ряд.

— Маршрут построен, — напомнила кибер-баба.

— Ну раз построен, значит полный вперёд!

— Впереди авария в левом ряду, — сообщила эта «девица».

И правда, на карте всё было перекрашено в красное. Я подъехал к ближайшему светофору и встал в огромную пробку.

— Ну, по-хорошему, надо бы во дворы свернуть… Алис, или как там тебя, а как поехать покороче?

Тишина. Экран светился, но молчал.

— Обиделась? — хмыкнул я. — Не дуйся. День у меня сегодня был… тяжёлый.

Я прекрасно понимал, что эта Алиса — электроника, но соображалка у этой электроники работала почти как у живой женщины. И, чем чёрт не шутит, может, с ней как с живой и надо общаться? По крайней мере, не попробуешь — не узнаешь. А если женщина обиделась — её ведь надо задобрить?

Сбоку, в соседней машине, за мной наблюдали две девчонки лет двадцати. Пробка, стоим колом, вот они и нашли себе занятие. Увидели меня, как я разговариваю с телефоном, и прыснули от смеха. Одна даже прикрыла рот ладонью, вторая ткнула пальцем в мою сторону и захохотала.

Я покосился на них и подмигнул.

— Девчат, ревнуете?

Те снова захихикали, но не ответили — их ряд тронулся, и машина с девчонками уехала вперёд.

Вообще, машин вокруг было столько, что у меня глаза полезли на лоб. В моё время машин было раз-два и посчитал. В том же дворе максимум стояло две «шестёрки» да один «Москвич», и то их владельцев считали состоятельными.

А тут — куда ни глянь, везде железо. И не «Жигули» никакие, а сплошь иномарки, правда китайские в большинстве своём. Чёрные, серые, белые… одна за одной, бампер в бампер. Такое чувство, что машин стало больше, чем самих людей.

Удивляли и огромные рекламные стенды, стоящие на разделительной полосе. Многие раза в три-четыре больше, чем те, к которым я привык. А часть вовсе в виде огромных экранов, на которых шёл видеоряд. Вольно-невольно, а взгляд цеплялся за слоганы.

Реклама была повсюду. На автобусах, на остановках, даже на асфальте какие-то стрелочки светились.

Проезжая мимо, я прочитал надпись на огромном щите, во всю стену дома. Девка, вся из силикона и фотошопа, показывала телефон: «Подключайся! 5G быстрее твоих мыслей!»

И вот что она рекламирует? Хрен знает!

Впрочем, я прекрасно понимал, что очень и очень многое мне придётся узнавать. Но технологический прорыв был очевиден. Я, рождённый в 70-х, за почти тридцать лет жизни и близко ничего подобного не застал. Так что придётся непросто, но где наши не пропадали.

Я выехал на Неклиновскую уже под вечер. Час с лишним петлял по этим новым кварталам, и наконец-то название улицы совпало с пропиской в паспорте.

Первым делом меня поразили таблички. На каждом доме висели аккуратные прямоугольники с названием улицы и номерами домов. Некоторые из них были даже подсвечены и отлично читались в сумерках.

Я сбавил газ, рассматривая всё это. В мои годы, в девяностые, такие таблички были дефицитом. Их попросту скручивали и несли в приёмку металлолома, как люки или куски металлического забора. Тогда половину города можно было в темноте обойти, не понимая, на какой улице находишься. И это считалось нормой…

Сейчас же порядок был налицо. Не скажу, что идеальный, но спокойнее стало точно. Да и финансово тоже, судя по всему, интереснее. Вон даже учитель может себе позволить автомобиль… Раньше такое в голову бы не пришло. В моё время на учительскую зарплату максимум хватало на проезд на автобусе и не всегда хватало тупо на жрачку. А скажи кому тогда, в девяностые, что учителю положена премия в миллион — да меня бы на смех подняли.

Я щёлкнул поворотник, когда навигатор показал сворачивать через двести метров. Движение было плотное, каждый торопился, и без «мигалки» был почти стопроцентный шанс в кого-нибудь врезаться.

Хотя, надо признать, что с соблюдением правил тоже стало лучше. В моё время на дороге царил хаос: кто наглее, тот и прав. Только вот быдло с дороги никуда не исчезло. Справа, ровно по соседству, катил чёрный джип. Здоровая махина, окна тонированные и музыка орёт так, как будто я пришёл на концерт Михаила Круга:

— Кольщик, наколи мне купола-а-а… — гремело из динамиков.

Я покосился. Ну да, классика жанра: внутри сидели двое «серьёзных» пареньков. Чёрные очки, даже при том что солнце уже клонилось к закату. Перстни на пальцах, бритые затылки. Блатота местного пошиба — не больше и не меньше.

И вели они себя по тем же лекалам, когда правила — для лохов. Какой-то мужик на старенькой «Ладе» их не пропустил — и всё… началось. Джип сразу поджал «Ладу», в окне блеснула рука с золотым перстнем и недовольный жест в сторону водилы.

— Ты чё, дед, охренел? — проревел бас, перекрывая музыку.

Я сжал руль крепче. Ну да… время идёт, а повадки остаются. Сколько бы лет ни прошло, вот такие типы на дороге всегда найдут способ показать, что они «главные».

Проблема была лишь в том, что мне как раз нужно было повернуть направо. А вместо поворота я ждал, когда молодёжь почешет своё ЧСВ.

Чёрный джип, двухтонная дура с «Куполами», шёл в соседнем ряду. Я попытался повернуть, но водитель будто специально дал газу, прижимая меня к бордюру. Видно, ещё после ссоры со стариком не успокоился и играл «не замечаю соседа».

Я снова включил поворотник. Ситуация повторилась: я даю вправо, а гад снова ускоряется, закрывая окно.

Я сделал третью попытку, и результат остался тем же. Джип держал меня, водила пытался показать, кто на дороге «царь».

Я нажал на клаксон. Коротко, дважды. Водила джипа повернул лицо ко мне. Чёрные очки блеснули в свете фонаря, и я увидел, как губы его растянулись в презрительной ухмылке.

— Тебе чё, поц? — бросил он.

— Через плечо повернуть дай, — ответил я.

— Пошёл на хер, — было ответом для меня.

Тонированное стекло поднялось, музыка заиграла громче:

— Я в детстве подружился с сигаретой…

Я усмехнулся. Во, животное… Видно же, что некому в жизни мозги вправить. Привык, что все перед ним расступаются.

Я снова включил поворотник. Лампочка на панели настойчиво замигала. Джип, как и ожидалось, снова дёрнулся вперёд, пытаясь прижать меня, не пустить. Но я уже не собирался играть в эти кошки-мышки.

Я вывернул руль, и Матиз рванул вправо, идя на таран. Джип дёрнулся, водитель резко вжал по тормозам — резина взвизгнула, а машина клюнула носом.

Я же, не моргнув, втиснул свой Матиз в просвет и встал в ряд. В зеркале заднего вида я видел, как рожи в чёрных очках перекосило от злобы.

Сзади раздался истеричный визг клаксона. Джип заметался из ряда в ряд, подрезал соседнюю «Кию», та едва не въехала в отбойник. В зеркале я видел, как глаза у водителя «Мерса» налились кровью.

Он поравнялся со мной, резко прижав машину к борту. Стекло со стороны водителя опустилось, и оттуда высунулась рука с блеснувшей рукоятью пистолета.

— Э, тормози, чепуха! — заорал водитель.

Его дружок на пассажирском сиденье достал из-за пояса нож.

Я покосился на них, потом снова на дорогу. Даже забавно стало.

— На обочину сверни, да? — рычал водила.

Я плавно свернул на обочину, заглушил мотор и включил аварийку. Красные огоньки замигали, «Мерс» притормозил сзади. Из салона синхронно вывалились двое. Коренастый водитель с квадратной челюстью и цепью на шее, и пассажир — длинный, жилистый, с острыми скулами. Взгляды у обоих были одинаково злые, явно привыкшие к тому, что мир перед ними стелется.

Я сидел спокойно, наблюдая боковым зрением за их движениями. Ну да, настроены ребятки были решительно.

Водитель шёл первым с пистолетом в руках. Он подошёл к моей двери, занёс руку и со всего маха ударил прикладом по боковому зеркалу. Стекло разлетелось, осколки брызнули на асфальт.

— Слышь, жирный, ты попутал? — процедил он, наставив ствол прямо в моё лицо.

Я перевёл взгляд с дула на его глаза. Там читалось презрение, даже удовольствие — мол, сейчас он меня «строить» будет.

Второй в это время обошёл машину спереди и начал бить по фарам.

Внутри меня уже поднималась старая злость.

Они думали, что перед ними толстый лох на дешёвом корыте, человек второго сорта. А значит, в их ущербной картине мира — со мной можно делать что угодно.

Эх… Не хотелось бы кипиша. Вроде решил для себя, что хватит прошлых разборок, другая жизнь. Но нет, такие вот сами нарываются.

— Ты чё, попутал, жирный⁈ — снова завизжал водитель, тыкая пистолетом почти в упор.

— Вы, прям бандиты, да? — хмыкнул я, посмотрев на него. — А насчёт «попутал», это, походу, вы, пацаны, кое-что попутали…

Глава 9

— Чё⁈ — заорал водила.

Я дождался, когда он подался чуть ближе, и резко ударил ладонью по его локтю снизу.

Бах!

Ствол грохнул, и пуля попала в пассажирскую дверь.

Хрясь!

А это приказал долго жить сустав водилы.

Ствол вылетел из рук и отскочил на асфальт.

Я тут же резким толчком открыл дверь, сбивая водилу с ног. Выскочил, схватил хама за шиворот и добавил локтем в висок. Водитель с глухим стоном осел на асфальт.

Минус один.

Второй, тот, что с ножом, дёрнулся на меня, замахиваясь лезвием. Я шагнул в сторону, поймал его руку и провернул кисть так, что нож сам собой выпал. Парня дёрнуло, он вскрикнул, а я добавил коленом под рёбра. Пассажир согнулся пополам, хватая воздух.

Я наклонился, поднял нож с земли и повертел в пальцах, проверяя баланс.

— Ну что, фраера… — сказал я, глядя на обоих сверху вниз. — Сами попросили.

Я медленно направился к их «Мерсу», стиснув рукоять ножа. Не торопясь, воткнул лезвие в переднее колесо. Воздух вырвался наружу с жалобным шипением. Потом второе, заднее. Обошёл вокруг, добил оставшиеся два. Четыре аккуратных удара — и красавец-«Мерс» осел на брюхо, жалко присев на пружины.

С дороги начали сигналить. Кто-то уже снимал на телефон — я краем глаза видел, как из соседней машины парень высунул руку с мобильником. Ещё двое-трое водителей остановились, наблюдали, будто кино им показывают.

Я достал из кармана носовой платок и тщательно вытер нож. Старый инстинкт — никаких отпечатков оставаться не должно.

Затем вернулся к тому, что ещё недавно кидался на меня с ножом. Пассажир сидел на асфальте, держась за бок и вытаращив на меня глаза. Я присел рядом, ухмыльнулся и вонзил клинок в землю — аккурат между его ног, в сантиметре от паха.

— Слышь, фраерки, — процедил я. — Вы, похоже, попутали? Волю почувствовали?

Я глянул на них, как на двух нашкодивших школяров.

— Слушайте сюда, — начал я по-фене, чтобы им понятнее было. — За вами косяк. Большой.

Они мотнули головами, глаза бегали.

— Кто у вас старший?

Пассажир пробормотал что-то невнятное.

— Хотите жить по «мастям»? — продолжал я. — Так по масти с людьми по-воровски значит по-людски.

— Брат, извини. Мы не знали, — замямлил водила.

Я повернулся к своему Матизу, зажевал губу. Потом скрестил руки на груди и глянул на них исподлобья. От «блатоты» не осталось и следа. Передо мной была пара перепуганных шавок, которым жизнь в моём лице впервые показала зеркало.

— Короче, бабки теперь вы мне должны, — отрезал я.

Водила дёрнул молнию на куртке, полез во внутренний карман и достал толстый, раздутый кошелёк. Руки у него ходуном ходили, а пальцы так дрожали, что едва могли ухватить купюры. Он вытащил пресс пятитысячных и, стараясь не встречаться со мной глазами, протянул вперёд:

— Возьми, брат, виноваты, брат…

Я приподнял бровь, ткнул пальцем в свой Матиз.

— Сколько ремонт будет стоить?

— Полтинник точно, — проблеял водила.

Я взял пачку купюр и отсчитал пятьдесят тысяч. Потом отсчитал столько же сверху. Лишнее сунул обратно в кошелёк и бросил на капот их «Мерса».

Встал, выпрямился, отряхнул штаны.

— Полтинник на ремонт. И ещё полтинник, чтобы в следующий раз подумали, прежде чем с людьми так себя вести. Вопросы есть?

— Н-нет… нет, всё правильно… — закивали оба, жадно глотая воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

— Давайте, взяли ноги в руки и сдрыснули, на первый раз обойдёмся внушением. А второго раза не будет, — пояснил я. — Врубились, чё к чему?

— Врубились…

Я направился к своему Матизу. Сел, завёл двигатель и вывернул руль. Бросил напоследок взгляд в зеркало — «Мерс» стоял на спущенных колёсах, а два «блатных» держались за головы, явно наделав в штаны.

Вот откуда только такие берутся?

Я тронулся, по указанию навигатора поворот во двор был через пару сотен метров. Водители, которые наблюдали за всем этим сыр-бором, дружно посигналили, будто говоря мне спасибо. Да не за что, на самом деле каждый ответственен за то, чтобы в стране порядок был.

Другой вопрос, если бы что-то пошло не так — эти мужики вылезли бы из своих машин и впряглись бы? Или так бы остались сидеть и снимать происходящее на телефон?

Я въехал во двор, весь погружённый в свои мысли. Адресом оказалась кирпичная высотка, какие активно строили ещё в моё время. Так называемая «свечка» в четырнадцать этажей. Добротная, многоквартирная. Я, честно говоря, ожидал худших вариантов.

А вообще, конечно, непривычно было смотреть на дом и понимать, что это уже старый фонд так называемой вторички. Только, блин, строили на моих глазах…

Здесь меня поджидала новая проблема — отсутствие парковочных мест. Я поймал себя на мысли, что тут парковка хуже, чем на базаре в час пик. Машины стояли везде, где только можно и где они стоять в принципе были не должны: на тротуарах, на газонах, чуть ли не друг у друга на крышах. Даже моему Матизу, этой мелкой консервной банке, никак не удавалось втиснуться хоть куда-нибудь. Естественно, без риска оставить краску на чужом бампере.

Я покружил, попытался сунуться между «Фокусом» и «Солярисом» — но щель была такая, что разве что велосипед бы пролез. Я чертыхнулся и поехал дальше.

Но если долго мучиться, что-нибудь получится — я увидел одно-единственное свободное место. Красота! Думал парковаться, но заметил посередине пятилитровую пластиковую бутыль с остатками какой-то мутной жижи внутри.

Я остановился, выбрался из Матиза. Наверное, кто-то место застолбил? Я подождал минуту, две, полагая, что водила подъедет. Но никто не подъезжал. Только во двор заехала ещё одна тачка, тоже начав тыкаться и мыкаться, ища свободное место.

Вообще беда, конечно: в советское время никто не планировал, что у граждан будет транспорт в таком количестве. И как следствие планировщики не предусмотрели парковочные места перед домами. Проблема. Похоже, что никто особо не собирался её решать. С другой стороны, а как решать? Тут уже кому как повезёт — если двор просторный, то припарковаться легче. Если рядом идёт дорога, то можно встать на её обочине. Вот только в моём случае ни того, ни другого нет.

Поняв, что никто парковаться здесь не будет, я ухватил бутыль и отволок её к мусорке. Вообще в таких делах самый правильный принцип — жопа встала, место потеряла.

Я запарковал Матиз, смотревшийся немного жутковато с поломанным левым зеркалом и разбитыми передними фарами. По-хорошему аппарат надо подделать и двигать, купить себе взамен что-то более серьёзное. Понятно, что на бабки, которые выручишь с продажи корыта, ничего не купишь, но нужно будет присмотреться, какие тут цены.

В этот момент мимо проезжал товарищ на белом седане — китайце, который тоже искал себе место для парковки.

— Володька, Али же ругаться будет? — бросил он, смотря на мой припаркованный Матиз.

— Ты о чём, братское сердце? — я вскинул бровь.

— Да это Али место… — ответил он и поехал дальше.

Я ещё раз взглянул на свою тачку. Ну, значит, обломится Али: кто первый встал, того и тапки.

От мыслей отвлёк скрип. Я обернулся и увидел бабулю, катившую за собой тележку, гружённую, как карабахский ишак.

— Внучок, ругаться… Ты молодец, что не боишься, — пробормотала она.

Я хмыкнул, пожал плечами.

— Кто успел, тот и сел.

Бабка покачала головой, пошла дальше, бурча что-то про «наворотили тут, а теперь сами разбирайтесь».

Я закрыл Матиз на сигналку, по привычке проверил — закрылась ли дверь, и потопал к подъезду. Туда же пошла и бабулька с тележкой.

В подъезд вела массивная металлическая дверь, закрытая на кодовый замок. Запертые подъезды — ещё одно наследие девяностых годов. Если до этого в Союзе никому не приходило в голову запирать подъезд, разве только зимой, чтобы холод внутрь не пускать, то начиная с девяностых люди хоть как-то хотели защититься от внешних невзгод по типу «мой дом — моя крепость». Тогда же в большинстве своём появились решётки на окнах, железные двери на замках и вторые металлические двери на квартирах. Спасало это мало кого, но внутреннюю уверенность определённо добавляло.

Маленькая, сухонькая бабулька в цветастом халате и платке, узелком завязанном под подбородком, посмотрела на меня с радостью в глазах. Она сидела на лавочке у подъезда, тяжёлая тележка стояла рядом.

— Володька, помоги бабке тележку до квартиры донести, — попросила она.

— Не вопрос, — я пожал плечами.

Негоже старикам тяжести таскать. Тележку-то по ступенькам не покатишь. Я поднял тележку и сразу понял, что тело это совсем не моё прежнее. Лишнего веса во мне теперь было с лихвой, а телега вдобавок весила килограммов двадцать, как показалось. Её вести тяжело, не то чтобы нести.

Я, но не подавая виду, что мне тяжело, попёр сумку по ступеням. А тяжело было… Уже после второй ступеньки пот выступил на лбу, спина заныла, а дыхание сбилось.

Сюрприз… это же насколько надо быть растренированным… Непорядок!

Бабулька, оказавшаяся вполне себе живчиком для своих лет, опередила меня. Добралась до кабины.

— Володька, хоть и второй этаж, но лучше на лифте поехать, — заверила она и нажала на кнопку вызова.

Дверцы лифта тут же разъехались, приглашая войти в кабину. Но входить я не спешил. Да, новое тело мылое, совсем непривычно к нагрузке, но если я хотел хоть что-то изменить, к нагрузке надо приучать организм уже сейчас. Иначе будет вечное «завтра».

Недолго думая, я попёр телегу к лестничной клетке.

— Так донесу, бабуль, чего тут — второй этаж, — бросил я.

Бабка промолчала, хотя и посмотрела на меня с таким выражением, будто говорила «ну-ну, дерзай». Сама зашла в лифт и поехала, довольная, что её тяжесть тащит чужая спина.

Я выдохнул и зашагал по лестнице, таща за собой тележку. Всего два этажа, а я уже весь мокрый, как после хорошей пробежки…

Я чувствовал, как сердце бухает в груди, словно пытается пробить рёбра. Смешно и обидно. В девяностые я бы поднялся вверх до четырнадцатого этажа и спустился бы вниз, даже дыхание бы не сбилось. Хотя посмотрел бы я сам на себя, если бы мне на плечи положили мешок с картошкой килограммов этак на пятьдесят. Примерно столько у меня было лишнего веса сейчас.

Я с горем пополам дотащил тележку и, выдохнув, поставил на пол. Старушка меня уже ждала.

Бабка, довольная как ребёнок, открыла свою обшарпанную дверь и взяла с тумбочки в коридоре плитку шоколада. Советская привычка — всегда иметь что-то сладкое «на случай гостей».

— Держи, Володя, — сказала она. — Спасибо тебе, что старикам помогаешь. Не каждый нынче остановится, а ты вот донёс. Молодец.

И прежде чем я успел что-то ответить, её сухая ладонь легла мне на щёку. Она ласково потрепала, как будто я и вправду был мальчишкой лет двенадцати, а не мужиком, который в своей жизни похоронил друзей, дрался за район и уже один раз умер.

Я улыбнулся — по-доброму, но руку её мягко перехватил и убрал от лица.

— Помогать старикам надо. Так что, если что — зовите, — заверил я.

— Обязательно, — оживилась старуха. — Ты заходи как-нибудь, пирогов напеку. У меня яблоки с дачи остались, пирог выйдет — пальчики оближешь.

— Зайду, куда ж я денусь, — усмехнулся я, беря из её рук шоколадку.

Старуха закрыла дверь, а я остался стоять на лестничной клетке с шоколадкой в руке. Она была самая обычная — молочная, в яркой обёртке. Но в животе заурчало, а во рту пошло слюноотделение. Причём так активно, что мне даже пришлось сглотнуть. Если бы я хотя бы на секунду отпустил контроль над новым телом, то заглотнул бы шоколадку целиком, возможно даже не жуя.

Я прям отчётливо почувствовал, как стало дурно, как резко упал сахар, и организм буквально требовал шоколада… Рука уже потянулась к упаковке, чтобы раскрыть плитку и сожрать…

— Стоять! — буркнул я сам себе, одёргивая руку.

Вот же засада. Тело толстое, как шар, а тянет всё равно на сладкое. Нет, надо тормозить и держать себя в руках. Хотя такое активное сопротивление от организма я встретил впервые. У школы, в машине, когда я выкидывал булочки и чипсы, как-то попроще было. Сейчас же организм явно проголодался и уже не просил, а вопил: «Дай мне пожрать!».

Я спрятал шоколадку в карман пиджака и только сейчас понял, что стою возле лифта. Причём кнопка вызова нажата, сам лифт где-то наверху глухо гудит, спускаясь по шахте.

Понятно: тело хочет жрать и ничего не делать. Не думал, что такое возможно, но возможно же. Я сразу прикинул: у бабки на втором этаже была квартира № 15, а у меня по паспорту — 78-я. Значит, у меня, судя по всему, последний этаж. Ну… если я решил выкарабкаться из этого жирного болота, то без труда не вытащишь и рыбку, как говорится.

— Пошли пешком, Володя, — сказал я сам себе и повернул к лестнице.

Первый пролёт прошёл относительно легко. Всё-таки, я шёл без тележки. Второй — тоже. Но уже к четвёртому этажу стало ощутимо… Рубашка прилипла к спине. Воздух стал тягучий, как в бане.

На шестом этаже я уже хватал ртом воздух, вытаращив глаза. Пот катился по лицу ниагарским водопадом, щипал глаза. Ноги налились свинцом в икрах, а ступени будто стали выше и круче.

— Твою мать… — выдохнул я, вцепившись в перила.

Я остановился, отдышался. Можно было сдаться и вызвать лифт, но нет! Потихоньку, малыми шашками, но я поднимусь. Сегодня сдохну, завтра уже станет легче. А через неделю, если потерплю — будет первый результат. Тело надо приучать, другого пути нет.

Я вытер лоб ладонью, глубоко вдохнул и двинулся дальше, шагая упрямо, словно поднимаясь в гору.

Поднимался я всё выше и невольно удивлялся: подъезды тоже стали совсем другие. В мои времена, заходя в подъезд, сразу следовало готовиться к «сюрпризам» в виде неработающих лампочек, темени и коричневых «мин» между лестничными проёмами.

Тут же всё было на сенсорах и датчиках. Идёшь — и лампочки, слыша твои шаги, сами включаются.

Стены тоже чистые, ни одной матерной надписи, даже чего вроде «Коля + Маша = любовь» нет. Всё было вылизано и приведено в порядок. И запаха характерного тоже нет — ни мочи кошачьей, ни сигаретного угара.

Чудеса да и только.

Но стоило подняться выше, как стало понятно, что далеко не все жители выступали «за» чистоту и порядок.

Между восьмым и девятым этажом на подоконнике стояла пустая бутылка из-под водки, рядом облупленная пепельница, доверху набитая окурками. Причём половина бычков валялась по полу и подоконнику. Пол был аж серый от пепла.

— Ну хоть что-то родное… — хмыкнул я.

Но если по-серьёзке — в каждом подъезде обязательно водилась такая вот свинья, устраивавшая курилку и не следившая за порядком. Ничего, пару слов по душам — и порядок будет.

Сверху послышался грохот. По лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек за раз, нёсся пацанёнок лет двенадцати. Худой, как саранча, с портфелем за спиной.

— Здрасьте, дядя Вова! — крикнул он, пролета́я мимо.

— Здорово, малой, — выдавил я сквозь тяжёлое дыхание. — А ну, тормозни.

— Чё, дядь Вов? — пацанёнок остановился.

За его спиной висел рюкзак, буквально оттягивающий его к земле. Я кивнул на бутылку водки и пепельницу.

— Слышь, малой, а кто это нагадил, не знаешь?

Парнишка открыл рот, будто хотел сказать имя, но тут же съёжился, глянул по сторонам и замолчал.

Я сразу понял, что боится. Явно тот, кто тут устроил срач, не только пьёт, но и малых гоняет. Запугал, гад.

Я достал из кармана шоколадку — ту самую, что бабка сунула, — и протянул пацану.

— Ладно, малой. Вот тебе, похавай с чаем, а вспомнишь, кто тут гадит — сообщи.

Малый недоверчиво посмотрел на шоколадку и замотал головой.

— Мама говорит, что там ГМО! — выдал он и поскакал дальше, сотрясая лестницу.

Во даёт… в моё время бы с руками оторвали шоколадку. А тут…

Впереди оставалось ещё пять этажей «Ада».

Уважаемые читатели! Важный момент — лайки помогают автору искать вдохновение! Кто не в курсе — это сердечки со словом нравится. Всем спасибо за поддержку и проявленный интерес к Физруку

Глава 10

Минут через десять упорного труда я закончил своё восхождение на Эверест. Последний марш лестницы дался так, будто я по мешку цемента тащил на каждом плече. Перед глазами возникла старая металлическая дверь с облупленной краской. Дверная ручка болталась на соплях — винты раскрутились. Глазок был мутный, треснутый.

— Ага… — протянул я, опираясь на стенку и переводя дух. — Ну, понятно все.

Не богатый явно был Володька. В нищете жил и походу сводил концы с концами с этим сводим преподавательством. Ничего… Бабки — дело поправимое и наживное. Бабки всегда заработать можно.

Я задержался у двери, восстанавливая дыхание. Сколько ни ругай себя за лишний вес, а сердце всё равно щемануло.

Я пошарил в карманах, нашёл связку ключей. Долго ковыряться не пришлось — первый же ключ подошёл. Я засунул в замок, провернул, услышал щелчок и открыл дверь. Но в этот момент дверь напротив приоткрылась. На площадку выглянула ещё одна бабулька-красотулька. В руках у неё была тарелка, накрытая полотенцем. Запах был такой, что мой желудок опять предательски заурчал.

— Володька, здравствуй! — радостно воскликнула она, увидев меня. — С работы, небось? Устал? А я пирожков напекла, горяченькие, все сама не съем. На, возьми, подкрепись.

Она протянула мне тарелку, на которой красовались пухлые румяные пирожки, ещё блестящие от масла.

Вот же испытание! Организм прежнего хозяина буквально истерил: «Жри!». И я прекрасно понимал, что дай волю — и я сожру десяток таких пирожков… причём пирожки — это не булки, тут я реально могу не устоять!

— Спасибо, — выдавил я, стараясь улыбнуться.

— Володя, — она всплеснула руками. — Ты, я смотрю, похудел что ли? Осунулся… Ты береги себя, милый. А то всё работа, работа. Вот съешь пирожок — и сразу силы прибавятся.

Я кивнул, но взял только один пирожок, чтобы не обидеть бабулю.

— Парочку хотя бы возьми!

— Спасибо, но мне врач диету прописал, — я попытался отбрехаться.

— Да это ж всё натуральное…

Я молчал. Вот незадача, на каждом шагу меня кто-то обязательно откормить пытается.

— Заходи потом, я ещё пирогов напеку, а ты мне свою историю расскажешь. Я в прошлый раз про Наполеона аж заслушалась! — резюмировала старуха.

А сама пошла в соседский тамбур, соседей пирожками угощать.

Дверь скрипнула и нехотя впустила меня внутрь.

— Ну, посмотрим, что тут за хоромы.

Я только успел шагнуть через порог, как к моим ногам пулей метнулась собачонка на полусогнутых. Маленькая, в розовом костюмчике, с бантиком на спине. Глаза-бусинки, хвост мельтешит, как пропеллер.

— О, здорова, — я улыбнулся.

Собачка сначала радостно повизгивала, но стоило ей вскинуть морду и разглядеть моё лицо, радость мигом сменилась подозрением. Она обнюхала воздух, обошла вокруг меня и тут же дёрнулась к моей руке, пытаясь укусить.

— Эй! — выругался я, одёргивая ладонь. — Ах ты, паршивка!

Схватил её за бока, поднял. Собачка изо всех сил пыталась выкрутиться и цапнуть меня. Но вот хренушки, была у моей подруги в своё время смесь бульдога с носорогом — помесь хина и дворняги. Такая же мелкая и паскудная. Навоевались мы с ней знатно, так что как обращаться с такими песиками я был в курсах.

На секунду мелькнула мысль — а не переселился ли Рекс вместе со мной в настоящее?

Мысль пришла и потому, что под розовым костюмчиком ждал «сюрприз»:

— Да ну… кабель? — выдохнул я. — И какого ж хрена тебя в розовое приодели?

Пёсик рванулся, щёлкнул зубами возле запястья, едва не прокусил пиджак. По всей видимости, возмутился, что я его с сукой спутал. Пёс начал сильнее извиваться, визжать, как сирена. Пришлось поднять повыше и шагать к ванной.

— Тихо ты, зверюга, — хмыкнул я, таща его на вытянутых руках. — Чуешь, что не хозяин я твой? Ну, так это уже не моя проблема.

Я дошёл до ванной, открыл дверь, аккуратно закинул туда собачонку и прикрыл за собой, пока та не вырвалась. Из-за двери тут же раздался обиженный лай, такой, будто я его не в ванну посадил, а в тюремный карцер.

Пёсель недолго думая завыл, я отступил… и тут же почувствовал что-то мягкое и неприятное под ботинком. Опустил взгляд.

— Да твою ж мать… — зашипел я.

Под ногой размазалась свежая кучка собачьего «подарка». Пришлось облокотиться о стену и снять ботинок.

— Ну и зверь… костюм розовый, а повадки как у бультерьера.

Я повертел ботинок, чуть приоткрыл дверь в ванную и бросил его туда. Пусть нюхает, гадёныш.

Я прошёлся по квартире, оглядываясь. Две комнаты, кухня, коридор — стандартная планировка, ничего необычного. Я попытался заглянуть в одну из комнат, но дверь оказалась заперта. На хрена, спрашивается? Может, затем, чтобы пёсель ничего не грыз и нигде не гадил?

— Интересно…

Надо найти ключ, глянуть, что там за дверьми.

Остальное пространство выглядело так, будто здесь поселился бродячий философ. Ремонт был ещё с девяностых: обои пожелтели, на потолке расползлись пятна, а линолеум вспучился или стёрся. Окна ещё деревянные, краска на них облупилась, рамы перекосило.

В открытой комнате царила настоящая свалка. На диване лежала куча одежды, в основном старые футболки и штаны, смятые и нестиранные. На полу были разбросаны бумажки, тетрадки и какие-то методички по истории.

Телевизор был, но почему-то стоял у стены экраном к обоям. Ну верно, зомбоящик на фиг. В этом я с тобой согласен, Володька.

Книг тут была целая гора. Полки и стол оказались завалены томами по истории. Я подошёл, полистал — войны, революции, монографии, атласы. Некоторые книги лежали раскрытые, страницы были загнуты. Прям штаб фанатика-краеведа.

Я прошёлся дальше, сдвинул ногой стопку старых тетрадей.

— Ну и бардак, — вздохнул я. — Жить можно, но руки приложить придётся.

Заодно и с собакой договорюсь. Хоть и злобная шавка, но, может, привыкнет. Я животных люблю больше, чем людей. Ну а если не договоримся, то сидеть пёсику в ванной.

Я подошёл к двери ванной, где она шипела и тявкала, стукнул костяшками.

— Эй, Рекс! Слышишь, псина? Теперь ты Рекс. Привыкай.

В ответ раздалось яростное тявканье и царапанье лапами по двери. Врубился что ли? Я усмехнулся. Ну вот и ладушки. Будет знать, что хозяин в доме есть.

— Братец, чё попутало тебя, что я вместо Володьки? Так меня самого попутало по первой.

Я пошёл на кухню. Первым делом поставил чайник на электрическую плиту. Огляделся. На столе стояла коробка с чаем, но не в россыпь, а в пакетиках на ниточках. Я вытянул один, разглядел.

— Охренеть… — выдохнул я. — Чай в пакетиках. И не простой, а, мать его, со вкусом персика!

Я усмехнулся и покачал головой. В девяностых я заваривал заварку по второму кругу, в тряпичный мешочек. Разное время было и дела по-разному шли. А тут — одноразовые пакетики, да ещё с добавками.

Рядом стояла электрическая приблуда кремового цвета. Я не сразу догнал, что это кофеварка. Кнопки, лампочки… На коробке рядом лежали какие-то капсулы.

— Ни фига себе…

На этом сюрпризы не закончились. Чуть в стороне, у мойки, я заметил ещё одно дитя прогресса — стиралка, да не совсем. Для мытья посуды.

Моя бывшенькая от такого агрегата описалась бы от счастья. Грязная посуда была лейтмотивом почти всех наших ссор.

Я сел на табурет, глядя на всё это, и задумался. Вроде мелочи, а жизнь совсем другая. Людям теперь проще. Но вот стали ли они от этого лучше — вопрос.

Наконец я подошёл к холодильнику. Белый, высокий, совсем не похожий на те «Днепры», к которым я привык.

Я дёрнул ручку — и дверца мягко открылась. Я так и застыл с открытым ртом. Внутри оказался целый гастрономический рай.

На полках лежала колбаса в вакуумной упаковке, сыр нарезанный, йогурты в ярких стаканчиках, молоко в тетрапаках. Вспомнился мой холодильник с пачкой «Рама» в углу…

Я оглядел всё это богатство. Колбасы сортов пять, кетчупы, соусы… ни фига — даже баночка красной икры есть. Я едва не присвистнул. Холодильник как у министра какого-то.

Желудок в который раз предательски заурчал. Я потянулся было за йогуртом, но остановил руку. Нет, брат… Надо держать себя в узде. Отдай ужин врагу, как говорится.

Я вернул йогурт на место, закрыл холодильник и тяжело вздохнул.

— Ладно… посмотрим, насколько у меня силы воли хватит.

Я залил кипятком пакетик и уставился, как он распухает, окрашивая воду. Через пару минут сделал первый глоток и сразу скривился. Вкус, конечно, яркий, сладковатый даже, но отдаёт какой-то химозой. Не чай, а микстура из аптеки. Однако организм, привыкший к сахару и жирному, заурчал от удовольствия — прежний хозяин этого тела явно любил подслащённое.

Сидеть в тишине не хотелось. Я хоть и был против зомбоящиков, но телевизор прямо сейчас мог помочь врубиться, как обстоят дела в стране. Что за повестка? Какие у народа боли и интересы? Короче, глянем сейчас.

Я прошёл в зал, повернул телек экраном к себе и нажал красную кнопку на пульте. Пульт был, да, что удивительно. Я-то думал, телек уже включали силой мысли. Шучу, конечно, но в каждой шутке, как говорится…

Телевизор ожил, экран вспыхнул, и на меня хлынула голубая муть. На сцене, залитой светом, выделывался… Киркоров. Я аж поперхнулся.

— О ни фига! — вырвалось у меня.

Филя, мать его, Киркоров. Старый уже, но прыгает по сцене, как юнец. В костюме блестящем, с перьями, поёт что-то про «цвет настроения синий» — и… трусы в руке. Я сидел с чашкой и не мог поверить, что это всё по-настоящему.

А как же «любовь может быть жестокой»? Эх, Филя, упустила тебя Алла…

Я переключил канал. На экране кучка молодёжи сидела на каких-то брёвнах.

— Тигран, так ты изменял своей жене или нет? — спрашивала, как я понял, ведущая у одного из сидевших на брёвне.

Разговоры тут шли про личную жизнь. Кто кого любит, кто кому изменил, кто с кем ночевал.

— Да ну нафиг… личное на показ, — я покачал головой.

В девяностых, конечно, всякие «Спид-инфо» тоже в бельё лезли и скелеты по шкафам искали, но это хотя бы печатка — там на толчке почитаешь и забудешь. А тут… прям борщ. На всю страну.

Я сделал ещё глоток чая, поморщился от химозы и пощёлкал ещё по каналам. Новостей не было, и я выключил телек. Я-то думал, что это в девяностые людям мозги канифолят. Но нет…

Телефон на столе дрогнул, завибрировал, и я машинально взял его в руку. Экран ожил — щёлк, и сам разблокировался.

На экране мигал какой-то голубенький значок с надписью «Telegram». Любопытство взяло верх, я ткнул в него пальцем.

И сразу обомлел — на экране мельтешили десятки сообщений. Причём над каждым была чья-то фотка. Лица. Настоящие лица моих коллег — директор, завуч, всякие тётки-предметницы.

Сверху была надпись «Педсовет».

Я полистал переписку. Народ бурно обсуждал какую-то обязаловку. Каждый по-своему отнекивался: у одного ребёнка к врачу надо вести, у другой сестра заболела, третий «уже обещал помочь тёще». Отмазки лились одна за другой.

Я хотел пролистать дальше, но случайно ткнул пальцем на какую-то зелёную трубку. Мгновение — и я услышал гудок вызова.

— Да ну нах… — я дёрнулся, пыхтя, и быстро ткнул на красную кнопку.

Гудок оборвался, и тишина вернулась. Теперь на экране появилась клавиатура, по типу как у компьютера. Я особо не задумываясь, набрал текст:

— Чё за кипиш?

Телефон пикнул, и моё сообщение улетело в чат. Сообщения продолжали сыпаться одно за другим, и телефон дрожал у меня в руках.

— Коллеги, в понедельник к нам придёт предприниматель, надо его достойно встретить, — написал директор. — Для этого завтра мы и проводим субботник. Поэтому определяйтесь — кто будет отдуваться!

Снова посыпались напоминания, почему не может та или иная барышня. А потом завуч написала:

— Владимир Петрович, очень просим вас заняться организацией, ситуация безвыходная.

Я присвистнул.

— Ха, вот так значит… народ в кусты, а крайним быть мне?

Пальцы по экрану плясали неловко, буквы прыгали, путались, но я всё же выдал:

— А чё за хрен придёт?

Ответ прилетел через пару секунд.

— Это наш уважаемый благотворитель, господин Прыщаев. Очень помогает школам города, спонсирует секции, ремонты, оборудование.

Я смутно припомнил фамилию…

И тут бах! В чате прилетела фотка этого самого предпринимателя. Сказать, что я охренел? Это ничего не сказать. Я смотрел на снимок, и у меня в жилах начала стыть кровь.

На экране ухмылялась знакомая, но постаревшая рожа. Морда, которую я уж точно бы не забыл, хоть в каком теле очнись.

— Да ну нах… — выдохнул я. — Живой… и тут, значит?

Прыщаев.

В девяностые он был далеко не «предпринимателем». Прыщаев — это была настоящая фамилия моего старого знакомого Али Крещенного. Такого-то.

Того самого сукиного сына, предателя, который, как я теперь уже понял, выжил после разрыва мной гранаты. Сучок… половина рожи у Али была разворочена, видимо как раз после инцидента с гранатой.

Настоящий шакал, который держал район, резал чужие куски и топил тех, кто становился поперёк дороги.

А теперь он сменил малиновый пиджак на чёрный и улыбался… став предпринимателем. Нет, братцы… ни хрена это не предприниматель, не благотворитель и не меценат. Это — кусок говна.

Я уставился в экран и сжал телефон так, что костяшки побелели. Тут не надо было даже логику включать — Аля Крещенный был тем ублюдком, кто хочет отжать школу.

Я даже сразу его методы узнал — втереться в доверие, а потом совершить жёсткий кидок.

Перед глазами вмиг вспыхнули кадры из прошлого. Запах дешёвого бензина на пустыре, граната в руках… Прыщаев всегда был хитрый, всегда шёл на шаг впереди. Но при этом он был трусливый, когда по-настоящему прижимало.

Теперь он нарядился в костюм и пришёл «спасителем» школы.

— Ну здравствуй, сука, — я усмехнулся. — Давно не виделись.

В чате продолжалось бурление.

— Владимир Петрович?

— Ну выручайте!

— Ни у кого не получается!

Я недолго думал, набрал на сенсорной клавиатуре «согласен» и отправил в чат.

В комнате стало душно от таких «замечательных» новостей. Я встал, подошёл к окну и дёрнул ручку, впуская в квартиру поток прохладного воздуха.

Я облокотился о подоконник и выглянул вниз. Под окнами сиротливо стоял мой «Матиз», окна выходили во внутренний двор. Я задержал взгляд на этой маленькой коробчонке, а сам крепко задумался.

А ведь жизнь — штука хитрая. Как солдата могут перебросить в любой окоп, и приказ при этом никто не объясняет, так и со мной. Дёрнуло куда-то в чужое тело, в город, где я никогда не жил, в учителя, которому судьба, как назло, подкинула столкновение с моим старым врагом.

Я тяжело выдохнул. Совпадение? Да ну, мать его… но интересно судьба закрутила, конечно.

Мысли прервал низкий гул двигателя. К моему «Матизу» подкатила дорогая иномарка на хромированных дисках. Из машины выбрался мужик. Тюбетейка на голове, костюм. С первого взгляда — тот самый Али, о котором меня предупреждали сосед и старуха.

Он посмотрел на мой «Матиз», потом обвёл взглядом двор, как хозяин осматривает владения. Постоял пару минут, словно прикидывал что-то у себя в голове. Потом резко развернулся, вернулся к машине и дал по клаксону — коротко, но раздражённо.

Похоже, нервничал, что я его место занял. Ещё один хозяин жизни что ли? Только явно не местный, а из дружественной республики.

— Э-э, машина чей? — заорал он на весь двор.

С окна ему что ли крикнуть, что машина моя?

Я уже собрался спуститься вниз и поинтересоваться напрямую — какие у него проблемы. Но в этот момент за спиной раздался странный звук. Тихий, но отчётливый — со стороны входной двери что-то скрипнуло.

Я резко обернулся. Так… а это что за гости? И почему как нормальные гости не звонят или не стучат?..

Глава 11

В дверь кто-то пытался вломиться. Сначала я подумал, что, может, Али решил устроить мне «восточное гостеприимство»? Но нет, этот циркач ещё бегал и руками размахивал у машины, словно боксировал с парковочным местом. Значит, гости явно другие. Вспомнилась сцена на дороге, где я пожурил местную блатоту, показав, что дорога — это не личная автострада. Ну вот, похоже, пацаны теперь решили устроить гастроли у меня дома. Красота.

Что ж… встречу как положено. Только вот проблема: ствола у меня, как назло, нет. Ножа нормального — тоже. Была бы у меня хотя бы моя старая «финка» — и другое дело. Но тут… максимум хозяйственный инвентарь. Впрочем, в девяностые, при надобности, можно было и кастрюлей человека успокоить.

Я зашёл на кухню. Первым делом открыл шкафчик, где обычно у домохозяек «живут» всякие полезные штуки. Наткнулся на кухонный нож. Длинный, блестящий. Я взял его, посмотрел… и сразу отложил обратно.

Не то пальто.

Ножом ещё возиться надо, тут же вопрос решать придётся быстро и жёстко.

Взгляд упал на молоточек для отбивных. Маленький, с металлической «башкой», в которой больше шипов, чем у некоторых «блатных» в голове извилин. Я взял его в руку, повертел. Молоточек идеально лёг в ладонь, прямо как кастет из моего прошлого. Взвесил — то, что доктор прописал. Дашь таким по башке — мало не покажется.

— Ну что, кто сегодня будет котлеткой?

Я перехватил поудобнее молоточек и двинулся к двери. Пол в квартире был старый, но на удивление не скрипучий. Везение? Хрен его знает, но сейчас это сыграло на руку.

Песель, который ещё минуту назад пытался устроить концерт в ванной, внезапно заткнулся. Видать, тоже понял, что запахло жареным. А может, у собак врождённое чутьё — когда хозяину предстоит драка, лучше сидеть тихо и не отсвечивать. Молодец, значит, не совсем дурак, не зря я на него надежды возлагаю, Рексом назвал.

Я подкрался к двери и по привычке первым делом попытался заглянуть в глазок. И тут меня ждала засада: глазок был мутный, ни черта через него не рассмотреть. Мельком вспомнилось, что я ещё при осмотре квартиры отметил, что глазок не фурычит. Отлично, разведка, так сказать, накрылась медным тазом.

С другой стороны, «блатота», если у этих хоть немного мозги шевелятся, закрыли бы глазок первым делом.

Но то, что я не видел, я прекрасно слышал. С той стороны шли осторожные, но уверенные движения. Металлический звон, щелчки. Кто-то возился с замком, явно работая отмычкой. Вряд ли случайный сосед ошибся дверью или пьяный «дядя Вася». Неа, явно работал человек, у которого руки к замкам привыкшие.

Вон оно что… медвежатники.

Только вот был у меня для них маленький сюрприз — ключи, которые я оставил в замочной скважине. Видимо, именно они мешали провернуть механизм до конца.

Я застыл у двери, чувствуя, как в груди медленно поднимается знакомое состояние — смесь холодного расчёта и злости. Медленно, стараясь не звякнуть, я вытащил ключ из личинки, чувствуя, как ладонь мокреет от пота.

Щёлк! — и замок поддался.

Ну что ж… заходите в мой дом, мои двери открыты.

Я невольно прикусил губу, сосредотачиваясь. Стиснул рукоятку крепче, мышцы руки напряглись. Сам прижался к стене. Пусть заходят.

Дверь, чуть скрипнув петлями, подалась внутрь. Я поднял молоточек, готовый обрушить удар. Я всегда считал, что если драки не избежать — бей первым. Не дай врагу шанса опомниться. Поэтому как только в дверном проёме мелькнула тень, я даже думать не стал. Замахнулся, вкладывая в молоточек всю накопившуюся злость и вес нынешнего тела.

Незваный гость вошёл так, будто возвращался домой. Ни тебе осторожности, ни контроля спины. Шёл уверенно и бездумно, прямо под удар.

Молоточек резанул воздух со свистом, стремительно приближаясь к его черепушке.

Я был готов выключить его одним движением. Ударить так, чтобы даже не пикнул.

И тут…

— Вовка, ты дома? — раздался девичий голосок.

— Чего⁈ — вырвалось у меня.

Рука дёрнулась, но остановилась на середине замаха. Я стиснул зубы, мышцы за малым не взорвались от напряжения, но я каким-то чудом успел затормозить молоточек буквально в сантиметре от её макушки.

Девчонка замерла, распахнув глаза, а я едва не рухнул от того, насколько резкий стоп сделал.

— Какого… черта… — выдавил я, глядя на неё.

Передо мной стояла обычная девица. Худенькая, в джинсовке, с рюкзаком за плечами и с выражением лица «я вроде как в гости пришла, а тут на меня молотком машут».

Я выдохнул, пытаясь прийти в себя.

— Ты кто такая вообще? — спросил я, опуская молоточек.

Глаза девчонки полезли на лоб.

— Ты чего? — растерянно шепнула она.

— Да так… — выдавил я. — Шутка юмора такая.

Объяснения типа «у меня память как сито, и я из девяностых» — это, пардон, не самый убедительный ход.

Я засунул молоточек в карман брюк.

— Вот, — я коротко пожал плечами. — Собрался отбивные готовить.

— Ну у тебя и шутки! — фыркнула гостья.

— Ага. Не очень.

— Ты в порядке? — спросила она мягче. — Я видела, что у тебя автомобиль повреждён, ты в аварию попал?

— Да вот, на дороге поругался и подрался… Не помню ни черта…

— О господи, — девчонка прикрыла ладонью рот и затараторила, выплёвывая слова очередью. — Давай в больницу? А заявление написал? Я ещё думаю, что с Матизом…

— Нет, в больницу не поеду, — отмахнулся я. — На мне быстро заживает, как на собаке. А мент мне не друг.

Девчонка как-то странно покосилась на меня. Видимо, мои слова вызвали диссонанс.

— Ты в прошлый раз, когда ногу подвернул, на всех порах в травмпункт полетел… — растерянно припомнила она. — Вова, а кто тебя избил? Тебе угрожали⁈

Я вздохнул. Ненавижу врать — для меня это слишком сложно, но и вываливать правду я по понятным причинам тоже не мог. Приходилось юлить в собственных показаниях. Благо опыт был, всё из тех же девяностых, когда ментам лапшу на уши вешал.

— Да… два каких-то бетмена разлетались, — выдохнул я. — Думал, они подскочили, вот молоточек и прихватил.

— Ну ладно… — девчонка выглянула в коридор, потом закрыла дверь. — Проходи, не стой на пороге.

— Да… проходи.

Девчонка, имени которой я не припоминал, покосилась на молоточек, рукоять которого торчала из моего кармана.

— Ты в таком виде прямо как из боевика. Джейсон Стетхем! Учитель делает отбивные из хулиганов!

Она усмехнулась и, как ни в чём не бывало, сняла с себя рюкзак. Сунула туда руку и вытащила маленький пакет с печеньем.

— Вот, — протянула его мне. — Для восстановления сил. Как ты любишь!

Я взял печенье, глянул на коробку. У них у всех прям задача стоит — меня откормить.

— Ладно ты это… проходи, раз пришла, — выдавил я, делая вид, будто у меня тут всегда гостей с молоточками встречают.

Пока девчонка разувалась, я отнёс молоточек на кухню. Всё-таки хорошо, что я успел остановить руку до удара. Девчонка худенькая, её и щелбаном можно было выключить.

Понять бы теперь, кто она такая? Я мысленно подшаманил план объяснений. Вариантов было всего два. Сунуть ей лживую легенду про «потерял память» — любая нормальная женщина на первое время успокоится. Не знаю… может, башкой о дверной косяк стукнуться, чтобы было на что сослаться — мол, шишка. Ну или вывалить всё как есть… правда, шансы, что она начнёт меня кормить пирожками и платить коммуналку — нулевые.

Я сунул молоточек в самый дальний ящик и вернулся в коридор — прямо в этот момент из ванной донёсся писк.

— Бутончик! Где ты, шалун? Иди сюда, мой хороший, — позвала песеля девчонка.

Я аж вздрогнул от неожиданности. Вот так номер: собаку, оказывается, зовут Бутончик. Неудивительно, что он в розовом костюмчике с таким-то именем. Надо будет, кстати, потом придумать, как содрать с него эту позорную половую тряпку, а то меня от одного вида уже тошнило.

В остальном велика вероятность, что девчонка либо живёт тут, либо оставляет питомца мне на присмотр. А если живёт… нет, вряд ли. По крайней мере, точно не в статусе жениха и невесты.

— Вова, а где Бутончик? — насторожилась девчонка, когда пес не прибежал.

Она замерла, прислушалась к писку, и глаза у неё тут же забегали по углам квартиры. Взгляд метался — под стол, под диван, в коридор.

— Там, — я кивнул в сторону ванной, делая вид, что всё под контролем. — Отлучился.

Направился к двери в ванную, которую Бутончик пытался проскрести и выбраться наружу. Но девчонка меня опередила.

— А чё он там делает?

Я выдал улыбку — ту самую, от которой обычно в девяностых народ напрягался.

— Плохо себя вёл. Несёт заслуженное наказание.

Девчонка стиснула кулачки.

— Мой Бутончик… обижает тебя Володя? Да он и мухи не обидит!

Мухи-то, может, он и не обидит, а вот слона — пожалуйста.

— В-у-у, — раздался жалостливый вой песеля.

Девчонка дёрнула ручку, дверь ванной открылась, и оттуда пулей выскочил пес. Цок-цок-цок — только цоканье коготков по плитке послышалось.

— Бутооончик! — взвизгнула девчонка от радости.

Собака тут же закружила вокруг её ног, визжа и подпрыгивая, как заводная игрушка. Штаны ей едва не порвал — так радовался. Теперь ясно — хозяйку узнал и сразу весь мир в цветах и фанфарах.

Девчонка нагнулась, подхватила песеля на руки и прижала к себе. Песель вывернулся, облизал ей подбородок и повис, болтая лапами. Заодно уставился на меня искоса, через плечо. Губы приподнялись, обнажая клыки, и послышался рык.

Я не остался в долгу: поднял руку и показал ему козу двумя пальцами. Девчонка ничего не заметила, утопая в собачьих нежностях. Но через секунду, морщась, принюхалась.

— Ой… — сказала она и пошла прямо в ванную.

На кафеле сиротливо валялся мой туфель — а на нём коричневая абстракция из собачьих художеств.

— Вов, — протянула она виновато. — Кажется, Бутончик стянул твой туфель и… ну… нагадил на него. Извини. Я всё вымою.

Девчонка опустила Бутончика на пол, и тот, не теряя ни секунды, свалил прямиком в мою комнату. Только когти опять заскребли по линолеуму. Мгновение — и собачья тушка юркнула под диван.

Я машинально шагнул за ним, заглянул в комнату. Под диваном виднелась только розовая тряпка костюмчика и блеск глаз, как у партизана в засаде. Рыжий демон явно решил, что это его территория, и хозяин тут вовсе не я.

— Сейчас я всё помою, — прошептала девчонка.

Она прошла мимо меня, зашла в ванную, включила воду. Заплескалась вода, и через секунду я услышал, как она возится с моим несчастным туфлем.

Я остался в коридоре, задумавшись, что делать дальше. Почесал затылок. Может, сестра моя? На девчонку с фотографии, что лежала в моём бардачке, она явно была не похожа.

Ответа не было, но ничего, сейчас будем выяснять.

Пока девчонка отмывала мой туфель, сквозь плеск воды послышалась вибрация. Вибрировал телефон на тумбочке возле входной двери. Мой взгляд сам скользнул по экрану. На дисплее вылезло сообщение:

«Аня, я хочу, чтобы на вечер ты надела красное платье».

Отправителем значился какой-то «Котя». Значит, не моя баба… А я уже губу раскатал, глядя на её уверенные движения, на то, как спокойно Аня распоряжается в квартире.

Выходит, один вариант отпал. Это либо моя сестра, либо подруга или… вообще непонятно кто.

Я облизнул губы и принял решение, что ломать голову — только время терять. Лучше самому аккуратно всё выведать. Идея с беспамятством выглядела всё более привлекательной. Ну а что забудешь «всё подряд» — и пусть сами рассказывают, кто они такие и что между нами было.

Главное тут — не переборщить. Амнезия — штука тонкая: переберёшь с деталями — и подумают, что дурака валяю. Но это лучше, чем ляпнуть что-то лишнее и спалиться.

— Всё, ещё минута, и твой туфель как новый! — послышалось из ванной.

Действительно, секунд через десять девчонка наконец вышла из ванной, держа мой туфель. Тот блестел так, будто его только что с витрины сняли.

Она прошла в коридор, поставила туфель аккуратно рядом со вторым. А потом взяла и второй и тоже протёрла тряпочкой. Баба явно была хозяйственная.

— Ты извини, что Бутончик так сделал, — сказала она виновато. — Не знаю, что на него нашло… ты же его не обижал?

— Солдат ребёнка не обидит, — я отмахнулся.

Не признаваться же ей, что у меня мысли были смыть песеля в унитаз⁈ Меньше знаешь — крепче спишь.

— Блин, ты ж даже в армии не служил, какой из тебя солдат! — захихикала Аня. — Просто странно, что он так себя ведёт. Бутончик очень добрый мальчик!

В этот момент её телефон снова пискнул. Аня взяла его, пробежала глазами по экрану — и губы сами собой тронула лёгкая улыбка. Я успел заметить, как в её глазах мелькнуло ожидание, предвкушение.

Ну вот и ясно, похоже, Коте обломиться и вечером будет красное платье. При этих мыслях меня неожиданно кольнула… что? Ревность, походу. Не то чтобы прямо больно, но неприятно.

Занимательно складывалось — я хорошо понимал, что ревную не я, а тело. Это был какой-то чужой, навязанный рефлекс. Ощущение будто в жирных клетках Вовы спрятаны осколки его привязанностей. И они теперь пытались диктовать мне эмоции.

Аня забрала с тумбочки прозрачный пакетик с песочным печеньем, посыпанным сахаром.

— Вов, ну пошли хоть чай попьём, заодно расскажешь, что стряслось? Ты ж явно нервничаешь, раз даже на своё любимое печенье не реагируешь, — предложила девчонка.

Я машинально взял пакет, и мы зашли на кухню.

— Давно пришёл? Кушал? — спросила Аня с заботой в голосе.

— Нет, пришёл только что.

На кухне Аня сразу поставила чайник. После подошла к кофеварке, взяла капсулу и ловко вставила её внутрь. Машина загудела, заурчала, начав работать. Прикольно… а я-то думал, на кой-чёрт эти капсулы нужны?

— Я тоже от кофе не откажусь, — сказал я, присаживаясь за стол.

Аня обернулась, нахмурилась:

— Вова, тебе же нельзя. У тебя давление. Врач запретил кофеин.

— Да… ну ладно… говорю же, память потерял.

Конечно, печально осознавать, что в двадцать четыре у меня уже было давление и я находился под наблюдением врачей. Однако, с подобным образом жизни, ничего удивительного.

Аня нашла блюдце, насыпала в него печенье целой горкой, поставила передо мной. Потом налила чай, и я чуть не поперхнулся, когда увидел, как она щедро отсыпала в кружку пять ложек сахара, будто собиралась накормить меня сиропом.

— Я сахар не ем, — сказал я, отодвигая кружку.

Аня подняла брови.

— В смысле?

— В прямом, на диету сел. Так что от вредного отказываюсь. И от печенья, пожалуй, тоже.

Чтобы отвлечь Аню, я кивнул на пирожок, оставленный соседкой. Тот лежал на краю стола.

— Угощайся, если что. Соседка принесла.

Реакция была такая, будто я объявил о конце света. Аня вылупилась на меня перепуганно.

— В смысле, Вов? Ты от пирожков бабы Лиды отказался? Ну ты даёшь…

— Надо себя в руки брать, — заверил я.

Судя по реакции Ани, раньше я эти пирожки ел вёдрами. Вполне похоже, кстати, учитывая как меня ломало при одном взгляде на них.

Аня вдруг прыснула в кулак, вспомнив что-то своё.

— А вообще, я знаю твои диеты. В прошлый раз тоже худел и скинул минус пять килограммов, а потом набрал плюс двадцать, — девчонка захихикала.

Я усмехнулся, делая вид, что шутка меня не задела. Аня переделала чай и подвинула ко мне кружку.

— Ладно, вот тебе чай. А я, выходит, печенье зря купила.

— Почему зря? Сама съешь, — предложил я.

Она покачала головой.

— Я тоже на диете. Да и есть сладкое перед человеком, который худеет… это как-то не по-человечески. Да и мне правда худеть надо, лишнего набрала.

Интересно — лишнее это в ее случае полу миллиметровая прослойка жира? Тут и правда подходит выражение — с жиру бесится.

— Вообще без базара, хотя тебе худеть некуда.

Мы сидели друг напротив друга. Я сложил руки на столешницу и чуть подался вперёд.

— Аня, короче, я не помню ни хрена. Может, поможешь освежить память?

Глава 12

Аня сжала кружку пальцами обеих рук, переваривая слова.

— А что ты забыл? — шепнула она.

Я поёрзал на стуле, решая продолжить непростой разговор.

— К примеру, кто ты вообще такая?

На кухне вмиг стало тихо, только Бутончик возился где-то в комнате, царапая лапами по полу.

Аня, обдумав мой вопрос, прикрыла рот ладонью и захихикала. Впрочем, смех быстро сменился кашлем — нервное. Вопрос и вправду был неожиданным.

— Ого… насколько всё запущено, — продолжила она, отдышавшись и посмотрев на меня уже серьёзнее.

— Что-то вроде того, — подтвердил я, глотнув чаю и стараясь держать вид, что отношусь к проблеме буднично.

— Я-то и думаю: ты какой-то не такой. Может, всё-таки съездишь в больницу?

— А чего в больницу-то? Память вернут?

— Да потому что при потере памяти наверняка есть сотряс. С этим шутить опасно, Вова.

Я только отмахнулся.

— Не выдумывай. Откуда такая осведомлённость? Ты что, врач, что ли?

Аня медленно покачала головой.

— Нет, не врач. Но вообще-то учусь на медсестру. У нас это всё разбирают… Блин, Вова, если ты не прикалываешься, то ты и правда всё забыл!

Я отпил ещё чай, вскинув бровь.

— Ну я не шучу. Сразу тебе сказал, что не помню вообще ничего. Поэтому рассказывай.

Аня несколько секунд рассматривала меня, видимо переваривая полученную информацию. Потом вздохнула, поставила кружку на стол.

— То есть кто я, ты тоже не помнишь и что тут делаю? Да? — спросила она.

— В яблочко!

— Ладно… слушай. Я дочь подружки твоей мамы, тёти Лены. Ну мы дружим семьями с детства.

Она сделала паузу, видимо давая мне шанс вспомнить. Я молчал.

— Я приехала сюда из другого города. Поступила в медколледж. Но жить было негде. Общежитие, конечно, дали бы, но там условия такие, что собака бы не выдержала. Да и одной тащить всё — еду, учёбу, было тяжеловато.

Аня вновь посмотрела на меня испытующе.

— Вот и твоя мама любезно предложила пожить с тобой, — Аня часто-часто заморгала ресничками. — Тебе ведь одному тяжело на учительскую зарплату коммуналку тянуть. Так что половину коммуналки плачу я. А ты… выделил мне отдельную комнату.

Вон оно как… внутри заворочалось раздражение. Блин, стремно даже. Здоровый лоб, взрослый мужик, а девчонка за него платёжку тащит.

Стремно, но неудивительно. Достаточно на своё отражение в зеркале посмотреть — пузо, тройной подбородок, тусклый взгляд. Подавляющую часть зарплаты, я небось, прожирал. И ведь считал это нормой.

Я незаметно втянул воздух сквозь зубы, чтобы сбить неприятное ощущение «испанского стыда» в груди.

Аня всё-таки взяла печенье, отломила кусочек и бросила в рот, нервно жуя.

— Так что… вот и живём. Ты, я и Бутончик.

Как бы то ни было, всё встало на места. Аня мне ни сестра, ни девушка, а всего лишь дочка подруги моей мамы. Просто девчонка, с которой у меня теперь один быт на двоих.

А я-то губу раскатал, думал, что моя баба. Хрен там. Аня, недолго думая, уже нашла себе ухажёра в Краснознамёнске, и, судя по тому, как светилась, когда читала его смс, была счастлива.

Ладно. Значит, надо искать плюсы в такой ситуации. Например, можно свалить на неё кое-какие бытовые дела. Можно даже не за бесплатно… разберёмся, короче, как наладить быт.

Мы допили чай, и я наблюдал, как Аня сама взяла кружки, отнесла их к раковине и стала мыть. Хозяйственная, надо признать.

Я боковым зрением заметил, как на кухню на полусогнутых забежал песель. Я откинулся на спинку стула и скользнул взглядом по нему. Собакен подкрался к миске с водой, зло на меня косясь и готовый в любой момент тяпнуть. Ну да, с собакой мы сразу не поладили, рычит, косится, словно я оккупантом сюда въехал.

Но ничего, опыт нахождения консенсуса с четырёхногими у меня уже был. Собаки, кошки, да и люди посложнее встречались. У бывшей в своё время была смесь бульдога с носорогом, тот самый Рекс, в честь которого я и назвал четырехлапого Ани.

Так что справлюсь.

Аня, закончив с посудой, вытерла ладони о кухонное полотенце и положила его на стол.

— Ну что, ты всё вспомнил?

Я специально сделал паузу, чтобы выглядело естественней. Поднял брови, чуть скривил губы, словно в голове наконец сошлись кусочки пазла.

— Да, спасибо, что рассказала, — заверил я. — Кое-что я действительно начал вспоминать.

Аня облегчённо улыбнулась.

— Ну ладно… если что, спрашивай, а мне пора собираться.

Я сделал вид, что вопрос возник у меня только сейчас, и не был заранее подготовлен.

— А ты куда собралась? — непринуждённо спросил я.

Спросил вроде бы между прочим, но взгляд удержал на ней чуть дольше, чем нужно.

Аня сразу покраснела, но не отвела глаз.

— Встречаюсь со своим… да, Вов, мы не расстались, я не сдержала слова!

Вон оно как. Аня, оказывается, обещала мне, что бросит хахаля. Любопытно…

— Познакомишь? — я подмигнул.

— Вова, оно тебе не нужно, — Аня замотала головой. — Если ты забыл, ты обещал ему морду набить!

— Та-а-ак, раз обещал — значит, набью. Есть, значит, за что?

Аня набрала полную грудь воздуха и улыбнулась. Улыбка, правда, у неё вышла неловкой. И сказать она ничего не сказала.

Девчонка уже собиралась уходить, но вдруг замерла, снова посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло колебание.

— Вова… я ещё кое-что хотела у тебя спросить.

— Валяй, спрашивай.

Аня поколебалась, прикусила губу, явно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Ты с собакой погуляешь?

Я вскинул бровь.

— В смысле?

— Ну… Бутончик, конечно, к лотку приучен, — пояснила Аня, кивнув на песеля, жадно лакающего воду.

— Но хотя бы раз в день с ним нужно гулять.

Я не подал виду, что удивлён. Надо же… собака и лоток! Раньше и кошки, и собаки сами по себе гуляли. Выпустил во двор — побегал, нашёл где куст, отметился и вернулся. А тут, блин, не просто кошку к лотку приучили, но и собаку держат в четырёх стенах.

Видя, что я не спешу с ответом, Аня сложила ладони на груди и посмотрела так, что любой другой мужик тут же бы сдался.

— Ну пожалуйста…

— Давай баш на баш, я с твоим клопом прогуляюсь, а ты мне в зале полы протрёшь? — предложил я честную сделку.

— Так ты ж раньше не разрешал, Вов. Я тебе сколько раз предлагала!

— Раньше — это раньше, а теперь так, — ответил я. — Так что как вернёшься, можешь приступать. Ты, как я понимаю, собираешься допоздна на своём свидании быть?

Она дёрнулась, отвела взгляд.

— Ну нет… не допоздна, — ответила Аня неуверенно. — Вов, давай только не как в прошлый раз, без слежек, окей?

Я чуть не поперхнулся. Это что получается, я тут слежки за девчонкой устраивал.

— А из-за чего я с твоим хахалем закусился, напомни, а то запамятовал? — спросил я.

— Лучше не вспоминай, раз забыл, а то опять давление поднимется. И это… не забудь, пожалуйста, взять с собой пакет, когда пойдёшь гулять с Бутончиком.

— Зачем пакет?

Аня округлила глаза, как будто я спросил, зачем люди дышат.

— Ну как зачем? Какашки убирать в пакет.

Я застыл, уставившись на неё, но сказать ничего не сказал. Просто потому что охренел. Вот это времена. Чтоб здоровенный мужик за шавкой по асфальту нагибался с пакетиком.

Аня, будто сглаживая момент, быстро добавила:

— Может, по машине тебе помочь? Я Коте позвоню, он порешает, у него связи.

Я резко качнул головой.

— Не надо. Разберусь сам.

Сказал твёрдо, чтобы у Ани даже мысли не возникло превращать меня в клиента её Коти. Нет уж.

— Ладно, я пойду в ванну.

Аня наконец ушла в ванну, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок, загудела вода в трубах, потом послышалось плескание. Она там что-то напевала вполголоса, но из-за шума было не разобрать слов.

Я остался на кухне и крепко задумался. Вспомнить бы, из-за чего рамс с Котей произошёл? На почве ревности? Ну, это казалось самым очевидным предположением. Если так, то я, выходит, бегал за Аней, а она меня брила.

Значит, надо подобную практику прекращать. Мужику бегать за бабой негоже.

Прошло минут пять, и дверь ванной приоткрылась.

— Вова, принеси полотенце! — крикнула Аня.

— У меня нет ключей от твоей комнаты, — ответил я.

— Посмотри в моей сумочке, — тут же отозвалась Аня, и дверь снова захлопнулась.

Я задумался — стоит ли выполнять такие просьбы? С собакой погуляй, полотенце принеси, а потом будет как снежный ком. И закончится нехорошо, местом под каблуком Ани. Нет, ничего против подкаблучников не имею, но это если со своей барышней. А моей Аня не была.

Но, подумав ещё, я всё-таки решил помочь. Не будет же она мокрая по хате бегать и пятками сверкать. Хотя я бы на такое посмотрел.

Я хмыкнул, пошёл к сумке, оставленной на тумбочке в коридоре. Не люблю лазить по чужим вещам, но раз Аня сама сказала… я открыл молнию. Первое, что бросилось в глаза — сложенный пополам купон на скидку в каком-то магазине одежды.

Я взял его в руки, рассмотрел и поймал себя на мысли, что мне бы самому не мешало обновить шмотки. Не могу же я всё время ходить в этих растянутых брюках и выцветших рубашках с пятнами. Новый имидж к новому телу, так сказать.

Я нащупал связку ключей с розовым брелком в форме сердечка. И пошёл по коридору к двери комнаты девчонки. В комнате Ани всё было в розовых и бежевых тонах. Вещи были аккуратно разложены, а пахло сладкими духами вперемешку с шампунем.

На столике у кровати стопка учебников, конспекты, а рядом — кружка с засохшим ободком от чая. На подоконнике сидел плюшевый медведь. Такое девичье царство прям выбивалось из остальной обстановки квартиры, как в зазеркалье попал.

Я подошёл к шкафу, открыл дверцу. На верхней полке лежали сложенные полотенца. Я протянул руку, чтобы взять одно, и краем глаза заметил на вешалке платье. То самое, красное. Шикарное. На Ане оно будет смотреться так, что у любого мужика дыхание собьётся. Это было ясно и без примерок.

Внутри кольнуло — это платье было почти в точности таким же, какое когда-то носила моя бывшая в девяностых. Та, которая ещё тогда вскружила мне голову. Воспоминание всплыло из глубин сознания. С моей памятью-то было всё в порядке. Я увидел пепельный вечер в ресторане, сигаретный дым и смех бывшей в почти таком же платье.

Я вздохнул тяжело, прикрыв дверцу. Вот ведь… жизнь не устаёт издеваться. Снова напоминает, где был и кого потерял.

Я схватил полотенце и вышел обратно в коридор. Подошёл к ванной, постучал в дверь. Та приоткрылась, и изнутри вырвался пар. Аня протянула руку, и наши пальцы на миг соприкоснулись.

Всего секунда.

Но по коже пробежал электрический разряд, будто ток ударил. Я дёрнулся, но сдержался, сделал вид, что ничего не случилось. А вот внутри организм будто взбесился. Сердце застучало, в животе что-то сжалось. Я ясно почувствовал, как тело Вовки реагирует на Аню. И понял окончательно: Вовка был в неё влюблён.

Ну губа у него, конечно, не дура. Девчонка и вправду красивая. А вот сам дурак — раз упустил.

Аня забрала полотенце, дверь закрылась, оставив меня в коридоре одного. С бешено колотящимся сердцем и странным привкусом чужих эмоций во рту. Ощущения были, мягко говоря, непривычные.

Через минуту вода перестала плескаться, и Аня вышла из ванной, завернутая в полотенце. Миг — и девчонка рванула в комнату. Я посмотрел ей вслед и медленно покачал головой. Неудивительно, что прежний обладатель этого тела втюрился.

Я почувствовал, что в горле пересохло и заварил себе ещё чай. Пока возился, Аня вышла из комнаты в красном платье. Ткань идеально ложилась по бёдрам, вырез держал взгляд. Платье так и трубило, что «я знаю цену себе и не боюсь её показывать».

Аня прошла, как будто по подиуму, и подмигнула мне так, что я, чёрт возьми, на секунду почувствовал себя не тем, кем являюсь сейчас…

Девчонка поцеловала меня в щёку, и тело среагировало снова — ревность вспыхнула, как искра.

— Спасибо большое, что согласился помочь и выгулять Бутончика, — сказала Аня, застенчиво улыбаясь. — Если что, я на связи. А если эти нехорошие люди попробуют тебя обижать — дай знать. Мой Котя со всем разберётся.

Котя… блин.

— Обязательно, — хрипло ответил я и тотчас потянулся к чаю.

Аня обулась и подмигнула, поочерёдно посмотрев на меня и на стоявшего рядом песеля.

— Всё, мальчики, я побежала, не ссорьтесь, — бросила она. — Вов, пожалуйста, в следующий раз вынимай ключ из замка, иначе я не смогу его открыть.

В её «пожалуйста» было столько домашней строгости, что я почти улыбнулся в ответ. Дверь открылась, тотчас закрылась, и я только услышал звук удаляющегося стука каблуков.

Я остался один, глянул на часы — дело шло к вечеру. Тянуть с прогулкой четырёхлапого смысла не было. Чем быстрее отстреляюсь, тем быстрее освобожусь.

— Эй, Рекс, ты где, мелкий пакостник. Пойдём, буду тебя выгуливать.

Пес, как только его хозяйка ушла, «был таков». Но убежал он почему-то в мою комнату. Может, думает, что у меня зал удастся пожрать? Мелкий паршивец.

— Только сразу предупреждаю, — проговорил я нарочито серьёзным тоном. — Если будешь кусаться — домой не вернёшься. Или натравлю на тебя какую-нибудь здоровую дворнягу.

Я, конечно, шутил. Собака ничего не поймёт сказанного. Но главное в этом деле — тон, и по нему песель должен всё понять. Животные, по моим наблюдениям, читали интонацию куда лучше, чем большинство людей.

Я нашёл поводок на тумбочке — тоже, кстати, какой-то необычный. Поводок представлял собой подобие рулетки.

— Рекс, гулять! — позвал я.

Но песель не спешил выбегать.

— Я что, тебя ещё и уговаривать буду, мохнатый?

Я зашёл в свою комнату, чтобы найти, куда подевался Рекс. И в ту же секунду выдохнул:

— Хрена се…

Комната выглядела так, будто по ней Мамай прошёл! И как это я проморгал нашествие? Даже не услышал!

На полу валялись клочья бумаги, обрывки страниц из книг, обложки изодраны так, будто по ним прошёлся рой крыс. Виновник же сидел прямо посреди этого бардака — уши назад, губы оскалены, клыки белеют. Стоял, кстати, на моей подушке с моим туфлем в зубах, гордо держа добычу как трофей. Собака смотрела на меня, будто говоря: «Вот тебе и сюрприз, хозяин». Из пасти доносилось глухое рычание.

— Ну ты, блин, даёшь… — протянул я, с трудом удерживая смешок. — Артист, мать твою. Решил месть устроить?

Рекс, будто поняв интонацию, ещё сильнее ощерился. Было видно, что рычит он от упрямства.

Я поднял ладонь, показывая, что драться не собираюсь.

— Ладно, допустим, — сказал я мягко. — Я понял, что был неправ, когда тебя в ванной закрыл. Но и ты тоже переборщил, братец. Поэтому предлагаю сделку: забываем прошлое и начинаем с чистого листа. Идёт?

Я вытянул вторую руку и показал поводок. Металл карабина поблёскивал в свете лампы. Рекс рычал ещё пару секунд, но потом хвост предательски дёрнулся. Раз, другой — и вот уже виляет, выдавая его с головой.

— Хорошо, значит, договорились, — хмыкнул я.

Я аккуратно подошёл ближе к этому четырёхлапому цунами. Собака позволила накинуть петлю на шею, но когда я попытался погладить его по загривку, Рекс зарычал громче, даже клацнул зубами рядом с рукой.

— Всё-всё, без нежностей, понял, — поднял я ладони вверх. — Пойдём гулять.

Рекс наконец услышал и бросил туфель прямо у моих ног. Всё ещё урчащий, но уже довольный, он потянул поводок в сторону двери. А я, взглянув на изорванные книги, только махнул рукой. Чёрт бы с ним, придёт его хозяйка и пусть убирается.

А что до песика — мелкий, а такой характерный. Нет, он ни разу не Бутончик. Он — самый настоящий Рекс, чёртов тиранозавр в миниатюре.

Уже в коридоре я внимательно посмотрел на Рекса.

— Так, уважаемый, мы же не пойдём гулять вот в этом? — я кивнул на розовый костюмчик с бантиком. — Тебя свои же сородичи дворовые засмеют.

Рекс тявкнул в ответ, будто соглашаясь с доводами. А я, расценив тявканье как зелёный свет, аккуратно снял с Рекса кофточку. Додуматься же надо… в розовый цвет одевать настоящего мужика. Рекс хоть и рычал, но всё-таки помахал хвостом, будто говоря спасибо.

Глава 13

Лифт тронулся вниз, слегка дёрнув кабину. Рекс сидел у моих ног, поводок натянут, как струна. Сам песель трясся, видимо, кофточка пусть и розовая была явно не для антуража. Всё куда проще — песель мёрз, как цуцик.

— Рекс, надо будет тебя нормально приодеть, — хмыкнул я.

Собака повела ушами, будто прислушалась. Ну и для вида снова зарычала, едва слышно. Кстати, ошибочно считать, что мелкие собаки добрые. По моему личному опыту — именно среди такой «мелочи» больше всего псов с чёрными пастями. Не знаю, насколько правда, что чёрная пасть — признак злости, но где-то я это слышал и склонен доверять. У Рекса из прошлого пасть тоже была чёрной, как смола.

Правда, посмотреть у преемника цвет пасти не выйдет: если я суну руку, он меня если и не без пальцев оставит, то их пожуёт…

Пока я размышлял, так сказать, на отвлечённые темы, кабина лифта мягко остановилась на четвёртом этаже.

— Так, Рекс, давай чуточку подвинемся, а то мы с тобой всю кабину заняли, — я отошёл в угол, утягивая за собой пса.

Лифт окончательно остановился, и дверцы кабины, дребезжа, разъехались в стороны. Прямо напротив нас, на лестничной клетке, оказался мужик с цепким взглядом и мордоворотиной-собакой на толстом железном поводке.

Псина сразу ощетинилась, зарычала и кинулась вперёд, так что хозяин еле удержал её.

Рекс взвизгнул и тут же юркнул за мою ногу, спрятавшись, хвост под брюхо, весь трясётся.

Мужик ухмыльнулся, даже будто специально ослабил поводок, давая своей зверюге возможность ещё сильнее испугать моего пса.

— Едь, — бросил он, глядя на меня с вызовом. — В лифте потом гавно убери только, а то твоя шавка обделалась.

— Слышь, ты, свою шавку держи крепче, пока проблем не нажил, — отрезал я.

Двери лифта заскрипели и начали закрываться. Лай огромной собаки стих за металлической створкой.

Я посмотрел вниз, где Рекс всё ещё дрожал. Обделаться он не обделался, но оказался на грани.

— Не ссы. Большой шкаф громче падает, — заверил я.

Но пёс не разделял моего оптимизма. Он жался к ноге, дрожал так, что даже поводок мелко вибрировал в руке. Глаза круглыми бусинами глядели на меня, ища защиту. Такое впечатление, что Рекс, как и я, был знаком с этим наглым хозяином и его псиной-мамонтом.

Мы, наконец, приехали на первый этаж. Я вышел из лифта, а перепуганного Рекса пришлось буквально тащить за собой. Сейчас он скорее оправдывал своё имя «Бутончик».

На улице уже смеркалось, фонари только начинали тускло разгораться, а во дворе было довольно многолюдно. Соседи гуляли с детьми, с другими собаками. Я шагал с Рексом, чувствуя на себе косые взгляды. Мужик весом хорошо за сотню, с пузом и крошечной собачонкой — зрелище то ещё.

Рекс вполне себе отошёл от жуткой встречи в подъезде. Бежал по тротуару, принюхиваясь к кустам. Наконец он остановился, завертелся на месте, и тут я понял, что час расплаты настал. Пёс уселся прямо на газоне, задрал хвост и со всей серьёзностью сделал своё дело.

Я только сейчас вспомнил о пакетах, о которых говорила мне Аня. Их я, естественно, благополучно оставил в квартире. Да и вспомнил бы — не взял. Западло как-то за псиной убирать… но, судя по всему, времена серьёзно изменились. И то, что я считал западло, теперь было в порядке вещей. Вроде иррациональный подход, а всё равно от одной только мысли воротит.

— Ну-ка, Рекс, отойди, — я оттянул пса, повёл туфлей и присыпал «достояние» землёй.

Пару движений ногой — и вроде как ничего и не было.

— Мужчина! — раздалось сзади.

Я обернулся. У подъезда стояла бабуля в платке, с пакетом семечек. Смотрела строго, как учительница на двоечника.

— Так не пойдёт. Надо в пакет, а не вот это ваше. Дети тут ходят!

— Удобрение, — я пожал плечами. — Земля спасибо скажет.

Бабуля фыркнула, что-то пробормотала про «наглых лоботрясов» и отвернулась. А я, дёрнув поводок, пошёл дальше, думая, что в девяностых за такое и слова бы никто не сказал.

Правда, далеко уйти не получилось. Из подъезда вышел тот самый мужик с псом, вернее, с тушей размером с телёнка. Он оглядел двор так, будто всё это его территория, и чужим тут делать нечего.

Рекс в ту же секунду вжался в мои ноги, хвост поджал, уши прижал. А когда пёс-кабан зарычал, мой мелкий аж подпрыгнул и спрятался у меня за ногой.

— Я не понял, — сказал я, покосившись вниз. — Ты же у меня тут грозный бык был, шипел, рычал, а теперь чего? Испугался махины?

Рекс в ответ лишь встал лапками на мою ногу. Он потянулся выше, умоляюще, как будто говорил: «Возьми на ручки, командир, ну его к чёрту».

Не, ну опасения вполне понятные — волкодав мог одним чавком проглотить Рекса и даже не заметить. Хоть стой, хоть падай. Да и вариантов, что хозяин огромной псины пройдёт мимо, практически не было. Всё-таки мы с ним зацепились языками. И ситуация явно просила продолжения.

Хозяин этого волкодава был одет в спортивный костюм ярко-малинового цвета. Шея у него была как у быка — сплошной «раскачанный» валик. Виднелась золотая цепь, игравшая бликами в свете уличного освещения. Ну и рожа запоминающаяся — на щеке расползалась татуировка, изображающая хрен пойми что. На вид — типичный «пижон», каких в девяностых я видел пачками.

Волкодав пацана с выпученными глазами рвался вперёд, вгрызаясь лапами в землю. Сам хозяин его едва удерживал и, по доле, сам себе со стороны казался невероятно крутым. Такие экземпляры ещё в девяностые начали появляться. Думали, что чем опаснее собака на поводке, тем круче у хозяина яйца.

Я, со своим мини-песиком, был для таких, как этот, сродни бельму на глазу. Кстати, чувство у меня было такое, что если я не помнил этого здоровяка, то тело… тело помнило. По спине прошёл неприятный холодок. Словно Вовка, бывший хозяин этого тела, уже встречался с этим уродом. Причём встреча была не из приятных. Всё нутро говорило — тогда вышло не в мою пользу.

Я крепче сжал поводок Рекса и выпрямился, глядя прямо на пижона. Под соседним подъездом, как водится, собрались бабульки — три штуки, на лавочке у стены. Одна из них как раз возмущалась по поводу «подарка» Рекса в их палисаднике.

При виде волкодава старухи синхронно подорвались, будто на команде «стройся!». Глаза округлились, сумки крепче прижали к себе.

Дворовые кошки, что минуту назад мирно грелись на капоте «десятки», мгновенно рванули врассыпную. Одна шмыгнула под машину, другая забралась на дерево.

А тётка, гулявшая рядом с пуделем, вскинула его на руки и, пятясь, быстро свернула за угол.

Всё, площадка двора мигом опустела.

— Юра, убери своего коня! — заголосила самая бойкая старуха, в коричневом берете.

— А что сразу Юра? — ухмыльнулся пижон, не торопясь натягивать поводок. — Просили намордник надевать? Надеваю. Намордник есть? Есть. Так что гуляйте спокойно.

Он с издёвкой приотпустил ремень, и пёс дёрнулся вперёд, клацнув зубами так, что у одной из бабок сумка из рук выпала.

— Совсем сдурел, ирод! — завопила другая. — Если ты его не уберёшь, мы пожалуйся участковому!

— Да хоть в приёмную президента, — лениво протянул Юра. — Всё по закону, бабуль. Намордник же на месте? На месте. Так что куда хотите жалуйтесь.

Мой мелкий заскулил и ещё сильнее вжался в ноги, хвост совсем куда-то исчез. Он начал царапать мои брюки лапками, умоляя поднять его повыше, подальше от зверюги. Я взял его на руки — мелкий сразу вжался в грудь, будто под бронежилет спрятался.

Юра с ленцой одёрнул поводок, и его кобель, как танк, развернулся прямо в нашу сторону. Хозяин шагнул за ним следом, намеренно выбирая траекторию так, чтобы оказаться нос к носу со мной.

— Ну что, Вован, — ухмыльнулся он. — Гуляем?

Я быстро оглядел двор. Если этот лосяра сорвётся — песню «Реквием» можно заказывать сразу. Нужен дрын, хоть что-то. Глаза зацепились за палисадник. Там, между облезлыми кустами сирени, торчала металлическая труба, выкрашенная зелёной краской. Труба ржавая, но явно тяжёлая. Если вмазать, то удар получится — будь здоров.

Я машинально сжал Рекса крепче, а сам чуть шагнул к палисаднику, чтобы схватить трубу, если Юра не угомонится.

Тот снова отпустил длину поводка так, чтобы псина могла рвануть вперёд, но всё ещё оставалась «на верёвочке». Расстояние между нами мгновенно сократилось на метр, два — и здоровенная голова волкодава уже показалась в паре шагов.

Рекс ещё сильнее вжался в меня, лапки царапали рубашку, а глаза вылезли на лоб.

— Не дрейфь, Рекс. Если подойдёт, я ему черепушку напополам расколю.

Юра слегка подтянул руку, поводок туже натянулся и в тот же миг псина замерла. Было видно, что хозяин играется и делает это с удовольствием. И отступать он не собирается.

Я выхватил трубу из земли и, недолго думая, ударил ей по асфальту. В десятке сантиметров от пятака волкодава. Тот зашёлся лаем, вряд ли испугался, но хозяин тотчас натянул поводок.

— Ты бы собаку на поводке держал, — отрезал я. — Не один тут живёшь.

Юра фыркнул, будто я сказал что-то нелепое.

— Да чё по кайфу — так и делаю.

— Чё по кайфу ты будешь делать дома, когда никто не видит? — продолжил я, не повышая тона.

— А чё, проблемы?

В ухмылке Юры мелькнул азарт, то самое «проверим, кто тут мужик», и он расправил плечи.

— Проблемы будут у тебя, когда я сначала твоей собаке голову трубой проломлю, а потом и тебе, — процедил я.

— Уверен?

— Давай проверим, — я крутанул трубой.

На секунду всё вокруг застыло. Бабки замерли на лавочке, одна женщина, проходившая мимо, достала телефон. Из окон кто-то выглянул.

Я был готов к драке, но из-за угла двора вдруг раздалось резкое:

— Мужики, расходимся!

И словно из воздуха перед нами вырос участковый. В форме, в фуражке, с папкой под мышкой. Он встал между мной и Юрой, не давая сблизиться.

Я всё ещё держал трубу в руке, Юра тоже не сдавал позиций — грудь колесом, ухмылка на роже, пёс рычит.

— Так, я вам что сказал? Расходимся!

Участковый повернулся к Юре и ткнул пальцем в грудь.

— Ты, Белов, по-моему, совсем страх потерял. Напомню, что ты у нас на условке. Захочешь ещё раз фокусы такие показать — сядешь уже реально.

Юра хмыкнул, но видно было — услышал.

— Пошли, Губитель, — процедил он сквозь зубы и дёрнул поводок.

Губитель. Я аж внутренне присвистнул. Ну ни фига себе у него кличка для собаки. И ведь подходит…

Псина рванула было вперёд, но Юра резко одёрнул его.

— С тобой ещё поговорим, жирный, — уже отходя, бросил он мне.

— Обязательно, — ответил я.

Юра ушёл, а участковый ещё пару секунд смотрел на меня, потом перевёл взгляд на трубу.

— Железку убери. Я всё понимаю, конечно, но мне протоколы писать ни к чему.

Я опустил трубу. Рекс, всё это время дрожавший в руках, наконец перестал визжать.

— Володя, ну ты-то куда лезешь? — спросил участковый.

Я сразу понял, что участковый меня знает.

— Этот же идиот, — продолжил он, указывая на Юру, который уходил. — Сиделец, раньше дрался как околофутбольный хулиган. Он тебя забьёт и всё — потом может и не вспомнит.

— Ну или наоборот, — отпарировал я.

— Прошу тебя, — участковый положил руку мне на плечо. — Не связывайся с ним. Он опасный, а я в следующий раз могу не успеть.

Я усмехнулся уголком рта, сделал вид, что обдумываю благие советы.

— Так если он опасный, чего тогда не закрыли?

— Ты ж сам знаешь, — отмахнулся участковый. — Сложно. Люди у нас разные, и перед законом все равны, а есть тот, кто равнее. Не связывайся, Володя. Это себе дороже будет.

Участковый, пробурчав что-то про отчёт и протоколы, зашагал прочь. Я дождался, пока фуражка скроется за углом, потом присел на корточки и аккуратно спустил Рекса на землю. Тот поначалу упирался лапами, не хотел отпускать мою грудь, но всё-таки оказался на асфальте.

— Вот и всё, — сказал я, глядя на песеля сверху вниз. — А ты боялась, только юбочка помялась.

Рекс встряхнулся и оглянулся на место, где только что стоял Губитель. Лапы у него ещё подрагивали, но уже видно — отходил.

Я выпрямился, сунул руки в карманы и задумчиво посмотрел в ту сторону, куда ушёл Юра. Борзый слишком. И кто бы там за ним ни стоял, так себя вести я не позволю.

Посмотрим, разговор у нас ещё впереди. И не только разговор.

Я пнул носком туфли валявшийся на дорожке камешек.

— Ну что, пойдём ещё пройдёмся, Рекс.

Я двинулся дальше по двору, пёс робко потрусил рядом. Хотелось не только успокоиться после этой встречи, но и осмотреться — что за район, кто тут хозяева, кто шушукается у подъездов. В моём времени такие детали решали многое. И сейчас решат.

Мы обогнули детскую площадку, и я начал проходить мимо места, где стоял мой многострадальный «Матиз». Я заметил, что на его крыше лежал чёрный пакет.

— Чё за суета?.. — пробормотал я, остановившись.

Внутри кольнуло нехорошее предчувствие. В девяностые я всякое видал: тогда могли и машину подорвать, и гранату в багажник кинуть… а вот это… вот это хрен его знает что!

Я подобрал с земли камень и, отойдя подальше, кинул в пакет. Послышался глухой удар, и я машинально прикрылся, готовый к взрыву.

Но нет…

Ничего не случилось.

Мимо проходил какой-то мужичок в кепке, с сумкой.

— Делать нечего, что ли? — буркнул он.

Я не ответил. Лучше тут перебдеть, чем недобздеть.

Я поднял с земли сухую ветку, что валялась возле палисадника. Вытянул руку и осторожно ткнул пакет. Тот жалобно зашелестел.

Ткнул ещё раз.

Ничего, кроме шороха.

Внутри пакета было что-то мягкое, и запах пошёл… подгнивший, мусорный.

— Тьфу ты… — выдохнул я, опуская палку и качая головой. — Рекс, ты понял? Я уже думал, нас сейчас размотает на фиг, а тут какой-то идиот мусорный пакет не донёс.

Рекс посмотрел на меня так, будто сам только что пережил инфаркт. Хвост медленно завилял — мол, живы, хозяин, и на том спасибо.

Я присмотрелся к пакету повнимательнее: воняет тухлятиной, объедки, какая-то тряпка. Мусор, да и только. Никакой взрывчаткой это не было. Вопрос — от кого такой сюрприз?

Я припомнил восточного вояку… Али, кажется? Это ведь я его место занял.

Я взял пакет двумя пальцами, отнёс к ближайшему баку и со злостью швырнул внутрь. Пакет жалобно хрустнул, порвался, из него выпало пару шкурок от картошки.

Блин, первый день в новом теле, а уже столько нарисовалось желающих меня достать.

Рекс потянул поводок, глядя вверх на меня.

— Ладно, брат, пошли дальше. Нам ещё, похоже, долго привыкать к этой новой жизни.

На соседней площадке, у гаражей, я заметил мужика в спортивной куртке. Рядом с ним стоял кобель, коренастый, с квадратной головой — стаффорд. Мужик давал собаке команды, щёлкал пальцами, и пёс тут же садился, вставал, бросался на рукав из мешковины, надетый на руке хозяина.

Я подошёл ближе, Рекс привычно спрятался за моими ногами и начал коситься на «коллегу» снизу вверх.

— Здорово, мужик, — окликнул я.

— Здорова, — ответил тот, даже не отвлекаясь от своего занятия.

Я понаблюдал за тренировкой. Сразу вспомнилось одно из самых популярных развлечений девяностых — собачьи бои. В них участвовали отчасти ради денег, отчасти ради забавы. Народ зверел, наблюдая, как собаки разрывают друг друга, ставки ставили — будь здоров.

Мне довелось знать некоторых, кто специально готовил псов для таких боёв. Так вот методы у этого мужика с бойцовским псом были очень похожи на те, что приходилось видеть раньше.

— Бои? — прямо спросил я.

— Нет, — мужик наконец обернулся. — Но учу собак. Чтоб слушались и чтоб хозяину не стыдно было.

Он хлопнул по рукаву, пёс тут же вцепился и начал трепать, как тряпку. Рекс тихонько пискнул, и я, наклонившись к песелю, прошептал:

— Слышал, да? Учиться тебе надо, а не в юбке по двору разгуливать.

Я снова вернул взгляд на мужика.

— А ты мою сможешь научить мёртвой хватке? Ну, чтоб туда-сюда, насмерть держал? — спросил я.

— Э… твою? — дрессировщик посмотрел на Рекса.

— Да она ж мелкая, кость в зубах и то не удержит.

— Зато боевая, — заверил я. — У неё уже конфликт есть с одной собакой, и надо, чтоб не ссала.

Мужик почесал затылок. Его стаффорд спокойно сидел на земле и дышал, вывалив язык. На Рекса он не обращал никакого внимания.

— Ну… с твоим… я результат гарантировать не смогу.

— Так проверь моего бойца? — попросил я.

Мужик огляделся, нашёл какую-то сухую корягу, покрутил в руках.

— Подними свою… повыше.

— Пацан это, Рекс погремуха, — пояснил я.

Поднял Рекса, тот дёрнулся, заскулил, но повис в моих руках, глядя на дрессировщика. Мужик резко сунул палку вперёд, и Рекс, похоже неожиданно для самого себя, вцепился в дерево.

— Отпускай! — рявкнул мужик.

Я тотчас отпустил Рекса, и тот повис, зубы скрипнули примерно в полутора метрах над землёй.

— Понимаешь? — объяснил мужик. — Отпустит и рухнет, а собаке падать страшно, поэтому держит до конца. Это и есть мёртвая хватка.

Рекс заскулил, но палку не отпускал.

— Давай, держи! — подбодрил я.

Дрессировщик усмехнулся, но уважительно закивал.

— Боевой у тебя клоп. Может и научить чему смог.

— А почём таланты твои стоят? — уточнил я.

— Пять тысяч в час. Надо?

— Замазали.

Глава 14

Вчера я вырубился, так и не дождавшись, когда вернётся Аня со своих гулек. Глаза закрылись сами, будто кто-то выключил рубильник, и я провалился в глубокий сладкий сон.

Сегодня же открыл глаза ровно в пять утра — старые привычки, видимо, не выбьешь даже из чужого тела.

Тело ломило так, будто меня ночью прокатили по асфальту и потом ещё сверху проехал грузовик. Особенно тяжко пришлось ногам. Смешно, конечно, но от одного только подъёма на четырнадцатый этаж ноги болели так, как будто я провёл в зале полноценный «день ног» — приседания, выпады, жимы, всё вместе и в двойном объеме.

— Ох ты ж… — выдохнул я, с трудом поднимаясь.

Ноги не сгибались, каждая мышца ныла.

— Вот это да… — пробормотал я.

Я, конечно, ожидал, что будет нелегко, но чтоб настолько? Даже в страшном сне не думал, что всё так запущено.

Я сел на край кровати, ладонями провёл по щекам. Выдохнул и встал. Подошёл на негнущихся ногах к старому шкафу — там, из зеркала, на меня смотрел чужой, но знакомый человек. Толстый паренёк в семейных трусах, с выпуклым животом и складками там, где их быть не должно.

Но глаза были мои.

В них плескалось что-то живое, и это раздражало всё вокруг — жир, усталость, чужой организм. В этих глазах горело пламя, которое не давало мне свалиться в апатию.

Пути на самом деле было два.

Первый — опустить руки. Жить «как в кайф»: есть что хочешь, спать сколько хочешь, не напрягаться.

Приятно. Удобно.

Но в тридцать лет, а может даже чуть раньше, будет сюрприз. И сахар, и давление, и прочая россыпь болезней, которые не спрашивают, хочешь ты их или нет. Единственная забава будет смотреть в зеркало и видеть, как тело медленно сдаёт…

Второй — взять себя в руки и пахать. Соблюдать режим, пахать как папа Карло: без жалости и оправданий. Сбросить вес, накачать мышцы, научить тело снова работать.

Заставить себя уважать.

Сделать так, чтобы чужой образ «толстого Вовы» остался далеко позади.

Ответ для меня был очевиден. Впрочем, «варианта», кроме как привести себя в порядок, не существовало. Это не каприз, а требование здравого смысла и самоуважения.

План у меня был уже сейчас. Утро начинать с зарядки — пятнадцать минут растяжки и небольшая кардио-нагрузка. В еде — умеренность: меньше сахара, никакой дряни по типу мучного и пакетиков с китайской лапшой. Два часа в неделю — реальные тренировки: ходьба, бег, силовые. Постепенно, по нарастающей.

Вставать при таком раскладе надо по будильнику, безо всяких «ещё пять минут».

Ну и контроль — взвешиваться, мерить талию, отмечать прогресс по неделям.

Я стоял и проговаривал это вслух, глядя на себя в зеркало. Так будто подписывал контракт с новым телом. Слова по сути были обещанием — не кому-то, а самому себе.

Я понимал, что легко не будет. Но какой толк от жизни, если ты сдаёшься на первом подъёме по лестнице?

Я стиснул кулаки. Глаза в зеркале действительно были моими. Пламя в них не погасло — наоборот, оно только разгоралось.

Первым делом я пошёл в ванную, включил ледяную воду. Умылся, смывая остатки сна. Снова посмотрел на своё отражение в зеркале: опухшая харя, не выспавшаяся. Я протёр лицо полотенцем и направился на кухню.

Питание в вопросе похудения и приведения себя в должную физическую форму — половина успеха. Это я знал лучше, чем кто бы то ни было. И важно не просто сидеть на диете, а делать это правильно. В идеале — сделать правильное питание образом жизни.

Первым шагом на этом пути могла стать привычка завтракать. Открыл глаза и сразу ешь. Сразу. Без «попозже» и без «не хочу».

Да, у некоторых товарищей «утром не лезет». Вовка, как я успел понять, как раз был из числа таких. И секрет этого «утром не лезет» был донельзя прост. Вовка и другие утверждающие так товарищи, как саранча, чистят холодильник, наваливаются на еду до отвала. Вот и не хочется утром, когда желудок ещё бродит и бурлит от вчерашнего.

Именно по той причине и говорят — ужин отдай врагу.

Я поставил на плиту старую эмалированную кастрюльку, налил воды и включил конфорку. Кружок начал нагреваться, накаливаться.

Я же порылся в шкафчике. Среди макарон и сахара отыскал пачку овсянки. Отлично.

— Каша только на воде, — пробормотал я себе. — Никакого молока и сахара.

Чистый углеводный скачок должен подкинуть энергии. Но это не всё. Я открыл холодильник и в нос снова ударил запах «вчерашнего Вовы». Колбаса, сыр, майонез, куски копчёного мяса… вся эта еда смотрела на меня, как девка из кабака — с вызовом, соблазнительно, но грязно.

Тело отреагировало моментально. Слюна пошла, руки сами потянулись. В голове пробежал голос старого организма: ну хоть кусочек, ну один ломтик, а потом хоть трава не расти.

Я замер. Сердце застучало чаще. В девяностые у меня был другой соблазн — сигареты, выпивка. Сейчас, блин, холодильник, набитый жирной жратвой. Та же зависимость, только форма другая.

— Нет, — отрезал я. — Всё. Хватит.

Я тупо закрыл глаза, чтобы не видеть всех этих явств и гастрономических искушений. Память о копчёной колбасе и сыре ещё свербела в носу, но я стиснул зубы и на ощупь достал из лотка три яйца. Холодные, с шероховатой скорлупой, яйца легли в ладонь.

Закрыл дверцу холодильника, будто хлопнул по морде врагу. Повернулся к кастрюле, где уже закипала вода. Взял пачку овсянки, отсыпал нужное количество. И пока хлопья плавились в воде, я чувствовал, как внутри зреет маленькая победа. Ничтожная для кого-то — но для меня сейчас это был рубеж.

Я разбил яйца, начал аккуратно переливать содержимое из скорлупы в скорлупу, пока не отделил белок от желтка. В стакан стек прозрачный гель, тягучий. Жёлтые кругляши я сложил в отдельную миску — потом, глядишь, пригодятся.

Белок — чистый протеин, именно он нужен. В нём сила, энергия, «кирпичики» для новых клеток. Желток же пока был ни к чему. Он тяжёлый, жирный и забивал организм, а мне сейчас нужен разгон, а не тормоз.

Многие ещё в моё время считали, что пить сырые яйца вредно. Но я помнил старую школу и знал о полезных свойствах именно сырых яиц. В них было всё, что нужно — витамины, железо, йод, марганец, калий, кальций. Целый мини-завод полезностей для тела. Нескольких яиц было достаточно, чтобы дать организму строительный материал на день.

Я поднял стакан, посмотрел сквозь мутную жидкость на окно.

— Ну, поехали, — выдохнул я.

И одним залпом выпил. Холодный белок прошёл по горлу вязко, оставив лёгкий привкус металла. Не самое приятное ощущение, но я сразу почувствовал, что желудок будто включился, заработал иначе.

Закончив с яйцами, я швырнул скорлупу в ведро и вернулся к кастрюле. Овсянка уже вовсю кипела. Я размешал её ложкой, выключил плиту и на секунду застыл, глядя в сторону холодильника.

Он тянул меня к себе, будто магнитом. Прямо чувствовалось, как внутри что-то зудит, толкает, шепчет: открой, там вкусное, настоящее, а не твои яичные сопли и каша на воде.

— Лунатизм какой-то, — хмыкнул я. — Только вот днём, наяву.

Организм, с которым теперь приходилось делить жизнь, явно привык жить по-своему. Ну и сразу поднял бунт. Желудок тянуло к привычному «яду», и тело начинало подсовывать оправдания: «ну один кусочек… ну ладно, два…»

— Отставить! — процедил я.

Резко вытащил из ящика пару целлофановых пакетов и пошёл к холодильнику. Решение было принято.

Я открыл дверцу и начал выгружать всё, что попадалось под руку, в пакеты. Сначала пошли булки — пухлые, белые, как специально для диабета заготовленные. Следом отправилась колбаса в яркой красной плёнке. Майонез, который прежний обладатель этого тела явно жрал ложками. Всё это летело в пакет без жалости.

Пакет быстро раздулся, и когда очередь дошла до морозилки, пришлось взять второй.

В морозилке поджидал… целый склад. Пельмени в трёх пачках, вареники всех сортов и мастей, замороженные шоколадки, чебуреки, какие-то полуфабрикаты…

Второй пакет тоже надувался на глазах.

— Да тут можно весь подъезд накормить и ещё останется…

Через несколько минут передо мной стояли два доверху набитых пакета — символ моего прошлого, привычек и разложения. Всё это я собирался сожрать. И сожрал бы, если бы не вмешался.

На звук шуршащих пакетов прибежал Рекс. Вид у него был такой, будто он вчера штангу таскал — глаза выпучены, лапы подогнуты, спина колесом. Пёс смотрел на меня, как на врага народа.

— Ничего, боец, — подмигнул я, присев рядом. — Не ссы в компот. Там, может, повар ноги мыл, а мы и не через такие заварушки проходили.

Я попробовал протянуть руку, чтобы погладить Рекса, но пёс зарычал. Правда, уже не так грозно, больше для порядка.

— Рычи, рычи, характер у тебя, конечно, будь здоров. Ну чё, жрать хочешь? Сейчас что-нибудь придумаем.

Я поскреб затылок, нашёл в одном из верхних шкафчиков пачку с сухим кормом, потряс в руках.

— Не, дружок, — покачал я головой. — Если этим питаться, у тебя печень к чёртовой бабушке отвалится.

Захлопнув шкафчик, я вернулся к кастрюле.

— Значит, жди, будешь кашу есть.

Перед тем как высыпать овсянку по тарелкам, я вспомнил про Аню. Подошёл к её двери, постучал костяшками.

— Подъём, страна огромная!

Ответ прозвучал мгновенно:

— Я сплю!

— Всё проспишь, — проворчал я.

Дверь не открылась.

— Вов, ну у меня единственный выходной, дай поспать!

Я пожал плечами.

— Ладно, спи дальше.

Каша наконец дошла. Я выключил, достал из шкафчика тарелку — не глубокую, а поменьше. Такой старый приём: кажется, будто наложил гору, а на деле порция крохотная. Селёдку на блюдце никто не называет пиром, а мозг, когда видит полную тарелку, верит, что ты наешься до отвала.

Отсыпав каши себе, взял собачью миску и туда тоже «отгрузил» пару ложек овсянки. Поставил на пол, постучал по краю миски пальцем.

— На, братец, жри.

Рекс подбежал, ткнулся носом в миску, понюхал. Глянул на меня исподлобья, как будто я его надурить решил, и отступил на шаг. Стоит, таращится, хвост нервно подрагивает.

— Чё, горячо? Или жрать не хочешь? Дают — бери, бьют — беги, не слыхал?

Я сел за стол, зачерпнул ложкой овсянку и начал есть.

Дверь тихо скрипнула и на кухню вошла Аня — босая, в майке на несколько размеров больше, волосы спутаны, а глаза полузакрытые. Зевнула девчонка так, что слёзы выступили.

— Доброе утро, Вов, — она нащупала стакан, набрала воды и сделала внушительный глоток.

Кстати, правильная привычка — день надо начинать именно с этого.

— Приятного тебе аппети… — она не договорила, уставившись на миску Рекса, где лежала каша.

— Вова, ты чего? Да он же такое не ест!

Я пожал плечами.

— Ничего, захочет по-настоящему жрать — ещё и не то будет есть. По крайней мере лучше твоих сухих какашек.

— Не издевайся над Рексом, — нахмурилась Аня и нагнулась, чтобы поднять миску.

Я заметил, как её взгляд скользнул к моей тарелке. Овсянка, никакой колбасы, ни бутербродов. А рядом на полу стояли два пакета, до отказа набитые выброшенными булками и майонезами.

— Ого, — изумилась она и даже сразу проснулась.

— Ты смотри, прям серьёзно взялся?

— По-другому не умею, — заверил я.

Аня достала из шкафа какой-то пакетик, открыла и вывалила в другую миску что-то мягкое и пахнущее мясом.

— Вот так, малыш, — сказала она Рексу и сунула миску на пол.

Рекс аж бросился на миску, чтобы эту жижу скорее сожрать. Я же уставился на пакетик, читая название.

— Ты серьёзно? — я аж кашей подавился и закашлялся. — Это ж кошачий корм.

— Не кошачий, — поправила она. — Универсальный. Для мелких пород. У него желудок нежный, ветеринар сказал так кормить.

— М-да… — протянул я.

Когда Аня выпрямилась, я заметил у неё на руке тёмный синяк, будто от свежего удара.

— Чё это у тебя? — я кивнул на её запястье.

— Да так… ударилась, — слишком быстро ответила девчонка, прижав руку к бедру.

— Это твой Котя? — насторожился я.

— Нет, — отрезала она и отвернулась.

Но по глазам было видно, что Аня врёт.

Не дожидаясь новых вопросов, она схватила полотенце и скрылась в ванной, хлопнув дверью.

Я посмотрел на миску. Рекс уплетал кошачий корм за обе щеки, довольно хрюкая. Я хмыкнул.

— Эх, слабак…

Я закончил с кашей, оставил тарелку в раковине и пошёл в комнату. Всё-таки по квартире я слонялся в одних трусах. Не то чтобы Аню это хоть сколько-нибудь смутило, просто было стремно самому. Вот приведу себя в форму — и тогда можно будет щеголять.

Я открыл дверцу старого шкафа и… озадаченно вскинул бровь. На вешалках уныло висели три рубашки. Одна в мелкую клетку, потерявшая цвет, вторая серо-жёлтая с залоснившимися манжетами, третья и вовсе с оторванной пуговицей. Рядом болтались пара пиджаков, помятых так, что даже утюг не возьмёт. Брюки с затёртыми коленями висели тут же…

Всё это было похоже на склад секонд-хенда, куда свозят тряпьё по гуманитарке.

На нижней полке валялись старые спортивные трико с вытянутыми коленками, ткань была заляпана белой краской. Рядом лежала майка — серо-бурая, с жирными пятнами.

Такое бы «добро» в поле на пугало надеть, чтобы ворон разгонять…

Я смотрел на это всё недолго. Сходил на кухню, взял ещё один пустой пакет, тряхнул его, чтобы раскрылся.

— Ладно, начнём новую жизнь с чистого листа.

Первым в пакет полетели рубашки. Потом брюки. Следом пиджаки, от которых пахнуло старым потом и нафталином. Я складывал всё быстро, будто боялся, что рука дрогнет и я пожалею.

Закончив, я выпрямился, вытер ладонью лоб и оглядел опустевший шкаф. Пусто. На перекладине сиротливо осталась висеть одна белая рубашка — почти новая, видно, Вовка берег для праздников. Но и она смотрелась жалко.

Я натянул старые кеды, которые больше напоминали тапки на шнурках. Надел трико с вытянутыми коленями и майку. Взял тяжёлые сумки, набитые выброшенной жратвой и ветхой одеждой. Рекс прыгал вокруг, виляя хвостом, явно предвкушая прогулку.

— Ну что, боец, пошли.

Мы вышли в подъезд. Я — нагруженный как ишак, пёс — радостный и суетливый.

Лифт тронулся вниз, и я почти автоматически поднял глаза на табло с цифрами. Когда на электронном экране замерла цифра четвёртого этажа, где жил Юра со своим кобелём, я невольно сжал кулаки.

Но кабина не остановилась. Лифт поехал вниз.

Мы вышли из подъезда.

Я подтащил сумки к мусорным бакам. Рекс важно шёл рядом, но его взгляд то и дело скакал по сторонам, будто он ждал подвоха.

Я поднял первый пакет и закинул в контейнер. Тяжело бухнуло внутри. Следом полетели второй, третий, четвёртый.

Всё.

Старый хлам остался там, где ему и место.

Я вытер ладони о штаны, посмотрел на Рекса.

— Ну что, готов?

Собака глянула снизу вверх, поджала уши и тихо тявкнула, будто отвечая.

— Будем бежать. Но смотри, братец, халявы не будет.

Я сделал первые шаги. Рекс побежал рядом, то забегая вперёд, то оглядываясь на меня.

Первые метры дались легко, но стоило ускориться хоть немного — и организм моментально показал, насколько он в упадке.

Каждый шаг отдавался глухим щелчком в коленях. Жир трясся в такт шагам. Да я, мать его, как Годзилла — сейчас асфальт подо мной треснет, и останутся следы, как археологическая находка для потомков.

Но я, стиснув зубы, бежал. Пусть медленно, пусть, наверное, любой школьник, даже первоклашка, на физре обогнал бы меня играючи, но я не останавливался.

Пот катил градом, заливал глаза, футболка моментально прилипла к спине. Дыхание сбивалось, а лёгкие будто сжимали в кулак, воздух резал горло. Каждые десять метров хотелось остановиться, согнуться пополам и выматериться так, чтобы весь район услышал.

— Давай, давай, родной, — шепнул я себе под нос.

Рекс бежал рядом, иногда косился на меня, и в его собачьих глазах было что-то вроде поддержки: «Держись, мужик, прорвёмся».

Глава 15

Сразу за домом расположилась церковь, правее детская площадка, целый этакий городок. А чуть ниже был парк, стоявший на реке.

Когда я «добежал» до парка, организм буквально пылал, как при повышенной температуре.

— Отлично… — я с трудом сглотнул вязкую слюну. — Сейчас окунуться не помешает.

В голове уже рисовалась картинка: скинуть вонючую, мокрую от пота майку, шагнуть в воду, и пусть течение смывает усталость и все проклятые лишние килограммы.

Я «побежал» дальше, скорее уже перейдя на быстрый шаг. Остановился у набережной, упёрся руками в колени, отдышался. Сердце колотилось так, что я слышал удары пульса в висках.

В этот момент боковым зрением я заметил фигуру. На бетонном блоке у самой воды сидел бомж — сгорбленный, небритый и с мутной тоской в глазах. Ладони его были уткнуты в колени, рядом лежал пластиковый пакет, в котором, похоже, не было ничего, кроме пустых бутылок.

Я посмотрел на него внимательнее. Обычный, из тех, кого мы привыкли не замечать. Но в лице его было что-то знакомое… боль прожитых лет.

— Ты чего, отец? — спросил я, присаживаясь на корточки неподалёку.

Он поднял на меня глаза, в них промелькнуло удивление. Было видно, что давно с ним по-человечески никто не разговаривал.

— Да чего… — он вздохнул. — Жизнь помотала. В девяностых прогорел. Свой бизнес был маленький… да тогда жрали всех подряд. Хату потом отняли… и вот, оказался на улице.

В его голосе так и сквозила пустота.

— Даже бухнуть нечего, — добавил он горько. — Вот и сижу, воздух глотаю.

Я кивнул, чуть задумавшись.

— Понял. Девяностые — тяжёлое время.

Я сунул руку в карман, вытащил пятёрку — пробежка пробежкой, но бабки я привык носить с собой. Не все, конечно, но жизнь разные сюрпризы может выдать. Протянул деньги мужику.

— На, держи. Только давай без саможалости, бери себя в руки и сопли вытирай, — сказал я.

Он взял купюру так осторожно, будто я ему золотой слиток вручил.

— Спасибо, брат… спасибо, что хоть слово сказал по-человечески, — прошептал он.

Я пожал плечами.

— И ещё. Там за домом, в мусорке, я мешки выкинул с одеждой. Пиджаки, брюки, рубашки — может, что-то под себя подберёшь. Хлам, конечно, но лучше, чем ничего.

Глаза у него загорелись.

— Спасибо, — сказал он уже твёрже и как-то странно покосился на моего песеля. — Спасибо тебе, милый человек, падлой буду не забуду.

Я кивнул и поднялся, глядя на реку. Не знаю почему зацепило… каждому своя доля досталась в девяностых. Одни выжили, другие — вот так остались с пустыми руками.

Я стянул с себя мокрую от пота майку, штаны и кеды с носками — оставил кучкой на берегу.

Вдохнул полной грудью — вода пахла речной тиной. Рекс сидел рядом, шевелил ушами, смотрел на меня с сомнением.

— Чё, думаешь, кинуть тебя в воду, чтоб сразу поплыл, как торпеда? — сказал я, глядя на пса. — Ладно, обойдёшься. Сиди, охраняй шмотки.

Песель тихонько тявкнул, будто понял, что участь быть выброшенным в реку пока отменяется.

Я шагнул в воду. Ощутил приятный холод по щиколотки, потом зашёл до колен, привыкая. Тело отозвалось приятной дрожью. Я нырнул, сделал пару резких гребков.

Вода оказалась именно такой, какой я ждал: прохладной, но не ледяной. Каждое движение рук и ног было как упражнение с дополнительным весом. Отличная нагрузка, идеальная даже.

Тело неплохо плавало, видно, Вовка часто приходил на реку купаться. Я доплыл до середины реки, чувствуя нагрузку. Развернулся к берегу… и застыл.

На том самом месте, где я оставил Рекса, началась непонятная суета. Пёс носился кругами и визжал, будто обезумел. А рядом стоял бомж и ковырялся в моих вещах. Он наклонился к моей кучке одежды, что-то поднял… и посмотрел прямо на меня.

— Да… твою мать, — выдохнул я, ускоряя гребок и плывя обратно к берегу.

Выбрался на берег, и первым делом кинулся к кучке, где должны были быть шмотки.

Пусто.

Погодьте… а Рекс где⁈

Хрен с ними с тряпками, а где собака⁈

— Вот же ж гадёныш, — процедил я сквозь зубы.

Бомж поныл, сопли на кулак понаматывал, а потом кинул, как лоха. Только вот я не лох, и он явно перепутал! Вот козёл-то, походу решил восполнить белковый рацион? Сожрать песеля⁈

— Ну, сука…

Я оглядел себя — из одежды оставались только семейки. В трусах поутру по району не побегаешь. Но выбирать не приходилось.

— Так, и куда он свалил? — я начал озираться по сторонам.

С берега уходила развилка — две тропинки, обе вели в разные стороны. И хоть шаром покати. Следов толком не видно. Но мой взгляд зацепился за пустую бутылку водки, валяющуюся прямо на тропинке слева.

Я бросился по тропинке, та петляла меж кустов, ноги вязли в мокрой траве. Через пару минут выскочил на дорогу. Честный народ уже тянулся на работу — по дороге мелькали машины и автобусы.

Бомжа я увидел сразу, и от увиденной картины у меня глаза чуть на лоб не вылезли.

Бомж… ехал на самокате. Одной рукой подонок держал руль, другой — моего Рекса. Собака извивалась, дрыгалась, но силёнок у Рекса было явно маловато.

Я замер, понимая, что на своих двоих мне бомжа не догнать. Вот тебе и верь, «потомку девяностых», что он «пацан правильный» и его «жизнь помотала»…

Я огляделся и увидел жёлтый силуэт — малый с жёлтым рюкзаком ехал на электрическом мопеде. Ехал бесшумно, петляя среди людей.

— Э, тормози! — крикнул я, когда тот проезжал мимо меня.

Бедолага вроде услышал, но тормозить не собирался. Он попытался объехать меня, но я резко шагнул вперёд и хватанул Шумахера за рюкзак.

Он дёрнулся, попытался вырваться, но я одной рукой сдёрнул его с мопеда, второй вцепился в руль, чтобы не дать мопеду завалиться. Бедолага аж завопил от неожиданности.

Вокруг стоял гудёж — водилы засигналили, но никто не полез. Водила, весь перепуганный, уставился на меня, не понимая, что надо.

— Братка, дай свой мопед, не в службу, а в дружбу! — бросил я, без лишних церемоний.

Я не стал объяснять — в таких ситуациях не до разговоров.

— С возвратом, — заверил я.

— Бери, забирай, лишь бы не было проблем… — паренёк затряс головой.

Я влез на мопед, выжал газ и рванул вперёд, оставляя позади растерянного пацана. Ну не для него так-то сейчас, пса нужно спасать, пока его на шашлык не пустили.

Мопед оказался на удивление бодрый и без особых напрягов вёз мою немаленькую тушу. Зашуршал асфальт под колёсами, я крепко вцепился в руль и начал прикидывать варианты, как догнать подонка скорее.

Мопед дрожал подо мной, визжал моторчик, но я вжимал газ до упора. Машины сигналили, кто-то орал из окна:

— Э, жарко тебе, да? В трусах гоняешь!

— Пасть закрой! — отрезал я, не сбавляя ходу.

Я мчался меж машин, вдруг вспомнив, как когда-то по молодости мы с братвой дергали от ментов по дворам. Только теперь вместо «шестёрки» у меня был китайский электромопед… ну и ещё трусы вместо джинсов.

Бомж на самокате тоже оказался не лыком шит. Самокат, походу, тоже был самоходный и ехал так, что хрен ещё догони.

Я ехал на пределе, но никак не мог сблизиться… ничего, не уйдёшь, падла.

Впереди мигнул красным светом светофор, и Шумахер вынужденно притормозил. Рекс дёргался у него в руках, визжал, пытаясь лапами вырваться, но без толку.

Бомж огляделся, завидел меня и резко дёрнул самокат в сторону, видимо решив дальше уходить по дворам.

Я же мельком увидел знак: «Тупик».

— Ну всё, братец… Сам себя загнал в клетку.

Я влетел между домами следом, не сбавляя ходу. Всё-таки самокат — это не машина, и хрен его знает, может проскочить.

Но нет… через пару десятков метров впереди показался бетонный забор, обросший зарослями, и пара припаркованных в тупике машин.

Я подрулил, поставил мопед на подножку и слез на асфальт. Рекс при виде меня загавкал.

— Ну что, сука, попался? — рыкнул я, сплюнув под ноги. — Падлой, будешь, говоришь?

Бомж таращился на меня, как пойманный первоклашка.

— Прости, брат… бес попутал… ну правда, прости!

— Ни хрена, — отрезал я. — Я к тебе по-человечески отнёсся, а ты решил устроить кидалово?

Он замотал головой, губы задрожали.

— Да нет, — забормотал он. — Я не хотел… правда.

— Не хотел? — ухмыляюсь я. — А сожрать её хотел?

Он аж вздрогнул.

— В смысле? Нет-нет, сожрать… нет! — затряс головой, в глазах вспыхнула паника. — Слушай, я… я копался в телефоне, увидел такие собаки… вот такие, как твой, продаются по сто тыщ. Подумал, что вывешу, да бабки возьму, хату снять…

Оттараторил какой-то бред, пытаясь найти хоть какие-то оправдания. В глазах бомжа застыла пустая надежда, что всё обойдётся.

Урод всё-таки… ради сотни хотел Рекса продать.

— Я не хотел ему зла, я клянусь, я просто думал…

— Индюк тоже думал, да в суп попал, — перебил я. — Собаку нахрен отпусти!

Он закивал, отпустил Рекса, и тот пулей рванул ко мне.

Я подошёл к бомжу, положил руку на плечо.

— Ну чё, тебя прямо тут порешать? — жёстко спросил я.

— Н-не надо… Братское сердце… смилостивись… Христос ради прошу.

Самое забавное, что эта падла даже не побрезговал моими шмотками, натянул на себя штаны и футболку…

Бомж тотчас упал на колени, всё ещё пытаясь вымолить себе пощаду. Я убрал руку, посмотрел на него сверху вниз. Жалкая картина…

— Только не бей меня! Пожалуйста! Я всё верну. Я отдам, что смогу!

Я продолжал смотреть на его опухшее лицо, на бегающие глаза.

— Слушай, — я присел так, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Ты сейчас ведёшь себя как крыса, недостойно, понимаешь? Жизнь может по-разному ломать, но никогда нельзя переставать быть человеком.

Он отрывисто закивал, не знаю, слышал он меня, но мне важно было это сказать.

— Я дам тебе шанс — пойдёшь на помойку, найдёшь то, что я туда выкинул, и исчезнешь с моих глаз. Понял?

Он энергично закивал.

— Да, да, понял, спасибо, брат, спасибо!

— Тебя как звать-то?

— Аркаша…

— Так вот, Аркаша… человеком оставайся.

— Спасибо… брат…

Я не ответил, повернулся к собаке и кивком показал, что мы уходим. Рекс благодарно залебезил на задних лапках. Обидно, на самом деле, что подчас животные куда благодарнее людей.

Я взял Рекса на руки, прижал к груди, чувствуя, как пёс трясётся. Бомж тоже встал, помедлил, переступая с ноги на ногу. Видимо, ещё не до конца поверил, что я не собираюсь его бить. Он, словно стыдясь, вдруг начал снимать с себя одежду. Видно, решил вернуть мне всё, что украл.

— Стой, — я поднял ладонь. — Не надо.

Он замер, растерянный. Потянулся к карману, достал уже смятую купюру и протянул мне.

— Вот, держи… это твои бабки.

Я посмотрел на купюру, потом на него.

— Себе оставь.

— Правда? — в его глазах вспыхнуло что-то детское, почти наивное. — Спасибо…

— Катись к чертям, — выдохнул я.

Бомж закивал, шагнул назад, потом боком-боком начал пятиться к выходу из тупика.

— Знаешь… я давно таких вот настоящих людей не встречал, — зашептал он.

И, не дожидаясь ответа, покатил свой самокат к выезду. Только плечи ссутулились ещё сильнее, а шаг стал каким-то стариковским. Я заметил, что бабки он не взял… неожиданно.

У самого выхода из тупика бомж едва не сбил с ног худощавого парня с жёлтым рюкзаком-коробом за спиной. Хозяина мопеда. Он тяжело дышал, видно было, что он мчался за мной всё это время, боясь, что останется без «железного коня».

— Вот ты где! — выкрикнул он, увидев меня с мопедом. — Ты что творишь, мужик⁈ Я полицию вызову!

Я кивнул на мопед, стоявший на подножке.

— Спокойно, брат, спокойно. Вот забирай. Извини за беспокойство.

— Извини⁈ — он аж задохнулся от возмущения. — Ты понимаешь, что это моя работа? Что я сейчас вообще без смены останусь?

— Понимаю, — кивнул я серьёзно. — Но у меня не было выбора. Я гнался за уродом, который мою одежду стырил и пса хотел толкнуть.

Пацан замер, моргнул, перевёл взгляд на Рекса, который жался к моей груди. Я взял пятёрку, которую таки оставил Аркаша, и протянул парню.

— На, возьми. Это тебе за нервотрёпку, не обессудь.

— Да я… — он хотел ещё возразить, губы скривились в привычной угрозе «пожалуюсь», но, видя, что деньги настоящие, а глаза у меня холодные и честные, выдохнул: — Ладно… но только в другой раз не дёргай так!

— Без базара, — я протянул ему руку.

Он секунду помялся, потом пожал крепко.

— Ну ты даёшь… В кино бы такую погоню — кассу бы собрали.

Пацан сел на мопед, убрал подножку и уже собирался тронуться, но вдруг обернулся через плечо.

— Слушай, давай я тебя подвезу. А то… ну, сам понимаешь, — кивнул он на мои трусы.

— Давай, — согласился я. — Всё равно далеко топать, а внимание привлекать — не в кайф.

Рекса я прижал к груди, сел сзади. Мопед ощутимо просел, аж амортизаторы застонали.

— Тяжёлый ты, братан. Прямо как холодильник посадил.

— Не ной, — усмехнулся я. — До дома дотащишь.

И он повёз. Мы протискивались между машинами, народ на остановке оборачивался.

— Смотри, в трусах и с собачкой! — заржал кто-то.

Другие, как обычно, снимали видео на мобилу. Пусть пялятся, снимают. Меня, честно говоря, это не колышило.

Через несколько минут мы подъехали к моему двору. Пацан остановился, выдохнул с облегчением.

— Ну, всё. Доставил «груз». Бесплатно, между прочим.

Я слез с мопеда, хлопнул его по плечу.

— Спасибо, брат. Реально выручил.

— Ладно, бывай…

Мы разошлись. Он уехал, а я, прижимая к груди Рекса, пошёл к подъезду. В одних трусах, босой, с мокрыми волосами и злым блеском в глазах. Соседи, конечно, таращились: бабки крестились, мужики ухмылялись. Но мне было плевать.

Я подошёл к подъезду, вспоминая, что ключей-то у меня нет. Не взял, когда уходил… блин!

Благо в этот момент сзади подошёл какой-то мужик с каким-то пакетом в руках. Крепкий, в джинсах и тёмной ветровке. Взгляд его моментально скользнул по мне сверху вниз, и… он набрал номер 78-й квартиры. Я вскинул бровь. Дверь пискнула, и мужик с важным видом зашёл в подъезд, как к себе домой.

Я придержал дверь и зашёл следом. Мужик снова глянул на меня с каким-то пренебрежением, вызвал лифт. Было видно, что он явно борется — то ли спросить «ты чё, мужик», то ли сделать вид, что всё нормально.

— Чё смотришь? — спросил я нарочито спокойно. — Утро у меня просто… бодрое получилось.

— Подскажи, где тут семьдесят восьмая квартира? — спросил он.

— На четырнадцатом, — ответил я.

Лифт со скрипом опустился, двери открылись. Он зашёл внутрь, даже не оборачиваясь. А у меня что-то щёлкнуло в голове. Меня прямо пронзила догадка — этот тип, походу, и есть тот самый… «Котя». И выходит, что прямо сейчас он едет наверх, в нашу же квартиру.

Я застыл, сжал Рекса покрепче. Собака уловила моё напряжение и тихо зарычала, словно подтверждая мои мысли.

Ну вот, значит, и познакомились, Котя… вернее, сука, которая руки на женщин распускает.

Мужик уже собрался уезжать, нажал на кнопку четырнадцатого этажа, явно не горя желанием ехать со мной в одной кабине.

— Погоди, дружок, — сказал я, подставляя ногу к дверце.

Мужик обернулся, удивлённо приподнял бровь. Но уже поздно: я шагнул в кабину. Двери закрылись за моей спиной. В тесном коробе лифта мы оказались лицом к лицу.

Я поставил Рекса на пол — тот тут же вжал уши, будто чувствовал, что сейчас будет жара.

— Ну что, Котя… — выдохнул я тихо, почти ласково.

Мужик моргнул, губы дёрнулись, но даже слова не успел вымолвить. Мой кулак взлетел сам собой. Тяжёлый, сжатый до белых костяшек. Удар пришёлся под дых, сухо, с глухим звуком, от которого стены лифта будто дрогнули.

— Уф-ф… за что?

Мужик осел на пол, схватился за грудь, а я навис над ним.

— Это за Аню, — процедил я. — И за то, что ты решил зайти сюда как к себе домой. Попутал, хмырь?

— Ты вообще кто такой⁈ — зашипел он. — Отвали от меня на хрен.

— Я — Вова, тот самый сосед Ани, который обещал тебе надрать зад.

Глава 16

Двери лифта открылись на нужном этаже. Я вышел первым, с пакетом этого Коти в руках. Котя остался сидеть в кабине, держась за грудь.

— Ещё раз увижу — пеняй на себя, — бросил я, продолжая удерживаться от того, чтобы не продолжить трёпку этого урода.

Ну а что, заслужил, причём заслужил куда больше, чем я ему дал. Но себя в руках тоже держать надо, пока до греха не дошло. Так что я глубоко вздохнул, медленно выдохнул, окончательно успокаиваясь.

Дверцы лифта медленно сомкнулись. Я взглянул на костяшки — что тут скажешь, кулаки нужно будет набивать, но бьёт новое тело как конь копытом.

Рекс трусил рядом, посматривая на пакет. Котя, видимо, решив искупить свою вину, прикупил Ане пачку хлопьев на завтрак. Ни одна адекватная баба, если мужик поднял на неё руку, не должна его прощать. А должна бежать, сверкая пятками.

Ну и Котя этот, мягко говоря, оригинальный — у бабы прощения просит с помощью хлопьев. Обмельчал мужик, раньше без дорогого кольца и шубы после такого косяка никто бы и на порог сунуться не решил.

Я подошёл к двери и постучал.

— Секундочку, уже иду, — послышался голос моей «сожительницы».

Аня распахнула дверь, и, увидев меня в одних трусах с пакетом и собакой, ахнула. Прикрыла рот ладонью и попятилась.

— Ого… ты голый?

— Долго рассказывать, — буркнул я и переступил через порог.

— Подожди, а твои вещи, ты же одетый уходил? — она скользнула взглядом по пакету в моих руках, явно пытаясь оценить ситуацию.

— Выкинул. Новый гардероб нужен, — отрезал я и поставил пакет на тумбу.

— Ты… выкинул? Всё? — обомлела Аня. — Вова, у тебя теперь пустой шкаф!

— Ага, — я коротко пожал плечами. — Там и носить-то было нечего, одни тряпки.

Аня закатила глаза, но спорить не стала.

— Тебя не обижал никто?.. ты же в трусах… и не было тебя столько, до тебя вообще не дозвониться.

— Телефон не взял, — признался я, снимая кеды.

Аня задумалась, коснулась пальцами подбородка.

— Вов, точно всё в порядке, у тебя голова не болит? — прошептала она.

Я сразу смекнул, к чему она клонила — видимо, подумала, что я не только память потерял, но и головой тронулся. Ну есть основания так считать: всё-таки никто в здравом уме и при трезвой памяти не будет ходить по улице в одних трусах.

— А чего ты звонила-то? — уточнил я.

— Хотела попросить тебя купить завтрак… ну, хлопья. Но в итоге вызвала курьера, — она заглянула в пакет и вдруг расплылась в улыбке. Достала пачку хлопьев с совершенно растерянным видом. Посмотрела на упаковку в своих руках, потом перевела взгляд на меня.

— В-о-ов, — потянула Аня. — Так приятно, ты прямо знаешь, что я хочу. Ты представляешь, я такие же хлопья курьеру заказала.

Она расплылась в улыбке. Потом разблокировала экран мобильника.

— Кстати, заблудился видимо, минут пять назад в домофон звонил, — поведала она.

Во как… ну пусть так, да то, что она хочет, знал не я, а этот подонок Котя.

Стоп… меня как ледяной водой обдало.

Котя, блин… да похоже этот мужичок не был никаким Котей. Это был курьер! Которого Аня ждала.

Поворот.

Я крепко задумался. Выходит, я отхреначил просто курьера, который нёс хлопья моей сожительнице. Поворот и правда был неожиданный. Во-первых, я знать не знал, что из магазина теперь есть доставка и кто-то будет заморачиваться, чтобы принести хлопья до двери квартиры. Ну а во-вторых… блин, как понять, что это был курьер — на нём даже не было никаких опознавательных знаков. Мужик как мужик, даже прилично одетый. Вон тот курьер, который нёс цветы, у нас в школе был в форме.

Нехорошо получилось.

Я перевёл взгляд на упаковку хлопьев и выдохнул. Рекс ткнулся носом в ногу, фыркнул, словно намекнул: «Ну и попал ты, хозяин».

Чёрт… однозначно, нехорошо получилось. Что делать? По-хорошему нужно идти объясниться перед курьером. Оставить так — неправильно.

Развернулся, собрался выйти.

— Ты куда? — спросила Аня, выглядывая из кухни.

— Забыл кое-что. Скоро буду, — отмахнулся я.

— Может, оденешься для начала? А то выйдешь так, и люди точно решат, что кукушка у тебя поехала.

Я хмыкнул. Действительно, по району в трусах шастать — это не бодибилдеру на сушке выходить, а мне, в теле физрука, пузатому, с синяками. Видок тот ещё. Раз провернул, а второй лучше не повторять.

Проблема в том, что одеваться мне было не во что. Выручила Аня — пошла в ванну и вышла с каким-то цветастым халатом в руках.

— Вот, держи. Маловат, наверное будет, но другого нет.

Я примерил. Халат действительно оказался маловат: на пузе еле сходился. Всё-таки у меня талия, а барабан и пояс затянулся с трудом. Но за неимением лучшего — сойдёт.

— Ну хоть не голый, — буркнул я, затянув узел.

Я уже собрался выходить в коридор, но меня кинула мысль: идти к курьеру с пустыми руками — глупо. Объясняться надо не словами, а по-настоящему.

Я прошёл в свою комнату, подошёл к полке с книгами. Между страниц одной старой методички по истории я спрятал бабки, которые сгрёб с дорожных фраеров.

Я аккуратно вытащил сложенную пятитысячную купюру и сунул её в карман халата. Как минимум так мои объяснения будут звучать куда выразительнее.

Натянув кеды прямо на босую ногу, я подтянул державшийся на честном слове ремень и вышел. Видок, конечно, ещё тот… но выбора нет.

Нажал кнопку вызова, рассчитывая встретиться с курьером в кабине. Лифт со скрипом из шахты подъехал, открылись дверцы. Но курьера внутри уже не оказалось.

— Блин, — процедил я. — Надо перехватить, пока не свалил.

Лифт отвёз мою тушу на первый этаж. Я выскочил в тамбур и за малым не снёс на полном ходу старушку-соседку. Ту самую, которая угощала меня пирожками.

Бабуля увидела меня, остановилась, подняла брови.

— Вовка… ты чего? — протянула она подозрительно, окидывая взглядом мой «прикид».

— Здрасьте, — бросил я на ходу. — Позже поговорим, спешу!

Бабушка прищурилась, но молча посторонилась. Только взглядом проводила — я спиной чувствовал: наверное, уже прокручивала в голове свежую историю для лавочных сплетен. Ох, будут у меня уши сегодня гореть…

Я выскочил из подъезда и огляделся. Курьер, весь запуганный, уже стоял у своей машины. Он тоже увидел меня, замер на секунду, потом резко ускорился. Видно, решил, что лучше уйти подальше от психа в халате, чем снова объясняться.

— Э, стопори! — крикнул я и рванул за ним.

Я подбежал к его машине, пока он садился внутрь, дернул ручку двери с пассажирской стороны и сел в салон.

Мужик аж подпрыгнул, ударившись головой о крышу.

— Ты чего творишь⁈ — он выпучил глаза.

— Спокойно, братское сердце, бить не буду, — я показал ему ладони и продолжил. — Погорячился я… Перепутал. Ситуация такая вышла. Короче, косяк за мной. Обещаю, в следующий раз буду внимательнее. Хотя думаю — никакого «следующего раза» уже и не будет.

Я достал из кармана халата пятитысячную купюру, протянул мужику. Тот смотрел на меня как на сумасшедшего, вжавшись в дверь, даже купюру не взял.

— Да ладно… не надо… — зашептал он. По его глазам было видно, что он боится.

Я не стал спорить. Спокойно положил купюру на торпеду.

— Пусть лежит. Это не подачка, а чтобы честно закрыть вопрос, — пояснил я и хлопнул его по плечу. — Ещё раз, не обессудь.

Я вылез из машины и, захлопнув дверь, пошёл обратно к подъезду.

Вообще, конечно, отмудохал я его хорошо, вся пятёрка на мази и таблетки уйдёт. Но могло быть и хуже, благо ствола под рукой не оказалось. За такие конченые движухи Коти легко можно было и колени прострелить.

Я поднял глаза и увидел Аню. Девчонка, облокотившись о подоконник, внимательно следила за всем, что происходило внизу. Ну конечно, после вчерашнего у неё на меня глаз заточен, как у надзирателя.

Я махнул ей рукой, будто всё в порядке, и не спеша зашёл в подъезд. На этот раз я сознательно выбрал лестницу. В груди всё ещё давила злость на этого Котю, и мне хотелось оставить всю её на лестничных пролётах.

Я начал подъём и поймал себя на том, что после пробежки такая нагрузка казалась уже другой — ощутимой, но терпимой. И не только в пробежке дело, кстати. Завтрак тоже сыграл ключевую роль. Когда не грузишь организм мусором, а даёшь ему то, что нужно, тело ведёт себя совсем иначе.

На этот раз я останавливался, чтобы перевести дух, всего три раза. Да, снова вспотел, снова проходил последний пролёт с языком, выданным на плечо, но со вчерашними приключениями всё-таки было не сравнить.

Но только я добрался до четырнадцатого этажа, как дверь соседней квартиры открылась. На пороге появилась та самая бабуля, с которой мы столкнулись внизу.

— Вовка, иди сюда, — позвала она.

Я сначала напрягся, решив, что она снова хочет меня откармливать, чтоб пузо ещё больше разнесло. И уже готов был вежливо отказаться, но бабуля махнула рукой, распахивая дверь своей квартиры.

— Заходи, делай есть.

Ладно… я шагнул внутрь и сразу удивился с порога. Квартира у бабки была далеко не развалюхой, как можно было бы подумать, если человек живёт на одну пенсию. Наоборот — ремонт свежий, обои аккуратные, мебель вся добротная. Всё по-стариковски, но видно, что старуха жила с достатком.

— Ты не разувайся, — строго сказала она. — Всё равно полы мыть буду. Проходи.

Но у меня автоматом сработало старое воспитание. Разуваться — это как здороваться за руку. Нехорошо иначе. Хотя я вспомнил, что после речки ноги так и не помыл… Так что теперь не ясно: что хуже — оставить кеды или засветить грязные ступни?

Я вздохнул, всё-таки снял кеды и пошёл за старухой, которая прошла по коридору к двери одной из комнат. Всего у неё комнат было три.

Бабуля остановилась у двери, вздохнула, перекрестилась и только потом открыла дверь.

— Заходи, Вов, — шепнула она каким-то особым трепетом в голосе.

Я перешагнул порог и сразу понял, что это не жилая комната. Если остальная квартира у бабули была с хорошим ремонтом, то здесь всё будто застыло на уровне девяностых.

Потолок пожелтел, обои местами облупились, но видно, что их не трогали нарочно.

Я огляделся. В углу приметил старый «Фотон» с пузатым экраном, рядом магнитофон с кассетами, аккуратно разложенными стопками. На обложках — названия, знакомые до боли: Круг, Наговицын…

На стене висел плакат с изображением Шварца из «Хищника».

Чувство было странное — будто шагнул не в комнату, а в собственное прошлое, но пропитанное чужой молодостью.

Но главное… я увидел фотографию в рамке на стене. Чёрно-белая, чуть выцветшая, но сразу ясно, что парень молодой, лет двадцать пять. Короткая стрижка, шея бычья, на лице шрам от ножа. И взгляд такой, что не перепутаешь — хищный, дерзкий, тот самый из девяностых, который встречался у пацанов, идущих по жизни ровно.

Я сразу понял, что это сын старухи. Похоже, погибший когда-то, но так и не ушедший из этих стен. Она сохранила всё, как было: каждый плакат, каждую кассету, магнитофон. По коже поползли мурашки. Чувство было такое, как будто старуха ждала, что сын войдёт обратно и снова усядется на диван, включит Круга… а может быть даже припрячет те самые пирожки.

— Кирюшу моего помнишь? — спросила старуха дрогнувшим голосом.

Я хотел было сказать «да», но она тут же сама махнула рукой:

— Хотя нет, наверняка не помнишь. Он ведь умер ещё до того, как ты родился… — Она тяжело вздохнула, плечи опустились. — А я вот о нём память храню много лет. Всё-таки единственный сын был. Говорила же ему — не лезь в эту криминальщину, держись в стороне. А он…

Бабуля замолчала, прикрыла глаза, будто снова переживала то далёкое «тогда».

Я стоял, не перебивая. Честно говоря, не понимал, зачем она меня сюда позвала. Может, почувствовала во мне что-то знакомое — ведь я-то сам родом из тех самых девяностых, хоть и в другом теле.

Но Вовка, бывший хозяин этого тела, судя по всему, никогда здесь не бывал. Я не чувствовал и намёка в памяти, никакой привычной реакции. Значит, впервые она пускает меня в святое святых.

Старуха вдруг развернулась к шкафу, скрипнувшему дверцей, и стала перебирать вещи. Осторожно, как реликвии. Доставала по одной и складывала на диван. Я видел: джинсы «Монтана», куртка «Адидас» тех лет, кроссовки ещё с нетронутой подошвой, футболки с яркими принтами. Всё сохранилось так, будто вчера куплено. Пахло нафталином и временем.

— Посмотри, — сказала она, оборачиваясь ко мне. — Вот это у меня от Кирилла осталось. Он всегда был маньяком до шмоток, некоторые даже не успел одеть. А я всё берегла… думала, память.

Бабуля вздохнула, провела ладонью по джинсам.

— Но ведь чего добру пропадать? — продолжила она. — Тебе ж и ходить не в чем. Так возьми, Вовочка. Пусть вещи моего сына ещё послужат.

Я сглотнул. Для меня это было больше, чем просто одежда. Это был привет из тех лет, из моего времени, когда такие куртки считались роскошью, а такие джинсы — билетом в «своих».

Всё, что лежало передо мной, было словно выставка криминальной моды девяностых. «Монтана» — с характерным грубым денимом и толстым кожаным патчем на кармане. Чёрная кожанка, увесистая, с широкими плечами — в такой впору было заходить в клуб и сразу чувствовать уважение. Трениковый костюм «Адидас» — тот самый, трёхполосочный, от которого фанатели все пацаны. Белые «Рибоки» ещё со старой подошвой, тяжёлые, но прочные. Прямо комплект, в котором на район выходили только те, кому «можно».

Я провёл рукой по джинсам. Качество ткани чувствовалось даже сейчас, спустя десятки лет. Настоящий импорт, не задипуха, когда на не фирменные шмотки вешали ярлыки «фирма».

— Померь, что тебе понравится, — сказала бабка, облокотившись на тумбочку.

Голос у неё снова дрогнул, но взгляд оставался твёрдым.

— Хоть ходить будешь как человек. Кирилл у меня всегда мальчиком был крупным, всё-таки мастер спорта по борьбе, тяжёлый вес…

Она замолчала, смотря куда-то сквозь меня, будто видела его вместо меня.

Я взглянул на куртку, потом на костюм. Ну… не в халате же разгуливать.

— В общем, осмотрись, Володь, а я, чтобы ты не стеснялся, пока пойду чаёк сделаю.

Старуха вышла, а я решительно снял халат, потянул к себе джинсы и натянул их. Сели идеально, будто сшиты под меня. Затем одел футболку, чувствуя разгоряченным телом прохладу ткани, запах времени почти не чувствовался.

Следом накинул кожанку, расправил плечи. Да, сидело как влитое. Кирилл явно был шкафом — и размер у нас с ним совпал один в один.

Я шагнул к старому зеркалу в резной раме, что стояло у стены, и на миг будто время отмоталось назад. В отражении был уже не пухлый мужик в халате, а крепкий здоровяк в коже, в джинсах, в футболке с дерзким принтом.

— Твою ж мать… — у меня даже под ложечкой засосало. Сердце дрогнуло.

— Нравится? — тихо спросила бабуля, вновь появившаяся в дверях.

— Высший пилотаж, — довольно сказал я.

Да, сидело идеально, и в этих шмотках я будто снова становился самим собой.

— Вот и бери, носи, — вздохнула соседка. — Кирюша их любил… правда, так и не одел ни разу. Всё ждал случая.

Я помолчал, проводя ладонью по плотной коже куртки, а потом посмотрел на бабку.

— Возьму, но при первой же возможности верну деньги. Такие вещи просто так брать… не по совести.

Она отмахнулась, улыбнувшись как-то устало. Было видно, буквально по всему, что происходящее сейчас для этой старухи чрезвычайно важно.

— Да не нужны мне деньги, — прошептала она. — А если уж где помочь — так ты и без того всегда помогаешь.

Я кивнул, спорить не стал. Но внутри стало немного тяжело, пусть и небольшой, но на душе появился груз, давишь, выкручивающий все.

Одевшись в эти шмотки, я словно накинул на себя не только кожу и джинсу, но и память о пацане, которого давно нет.

Глава 17

Я вернулся к себе, держа пакет с новыми-старыми вещами под мышкой. Открыл дверь и услышал, как Аня возится на кухне. Она сидела за столом, наваливая себе хлопья в миску. Но, завидев меня, она прервалась, и взгляд девчонки буквально прожёг меня насквозь.

— Вова, — протянула она подозрительно. — Что это всё было? Ты думал, я не догадаюсь?

Я остановился, пожимая плечами и делая вид, будто не понимаю, о чём она.

— Ты о чём вообще, прелестная?

— Как о чём? — Аня положила ложку в миску и упёрла руки в бока. — Ты у курьера хлопья отнял и ещё его избил. Это правда?

Я сделал круглые глаза, искренне удивляясь.

— Да ну, брось. Кто тебе вообще такое сказал? Я никого пальцем не трогал.

Я сделал вид, что не придаю её словам большого значения и вообще не понимаю о чем Аня говорит. Кто кого избил, зачем избил? Мол, меня это точно никак не касается.

Вот только некоторые детки, они как ведьмы, ложь на уровне интуиции чувствуют. И таким можно сколько угодно пытаться врать, вот только ничего хорошего из этого не выйдет по определению. Ты только рот успеешь раскрыть, а собеседница уже поймёт, что ты ей лапшу на уши собрался вешать.

Аня, как я сразу понял, оказалось из числа вот таких вот «ведьм».

— Ах так? — она прищурилась и вытянула в мою сторону телефон, экраном вперед. — А это как объяснишь?

На экране горело сообщение от курьера: «Горите в аду, я больше никогда на этот адрес не приеду. И заявление в полицию напишу».

Вот так поворот.

Мы же с ним вроде нормально разошлись, взаимные претензии урегулировали… но сообщение пришло всего пару минут назад. Значит, написал курьер уже после нашей беседы. Что, решил для подстраховки настучать, пока адреналин по венам бегает? Надеюсь, что нет.

— Вот и скажи теперь, — повторила Аня; в её голосе прозвучал вызов. — Что на это ответишь, Вова?

Я задумался на секунду: играть в отказ дальше или уже выкручиваться по-другому?

— Да ладно, — махнул я рукой. — Мы просто друг друга не так поняли, галимая суета.

Аня отставила миску и уставилась на меня.

— Вова, мне страшно за тебя.

— Да не, колоти… ну дал по роже разок, мы мужики — сами разберёмся.

Аня медленно покачала головой.

— Ты прямо себя как мой отец ведёшь. Я видела на семейных видео — он точно так же разговаривал, когда мама его ругала.

— Ну, значит, твой батя пацан чёткий, — хмыкнул я, стараясь перевести всё в шутку.

— Чёткий-то он может и был… только мне нужен был папа, а не пацан. Из-за этой «чёткости» он и умер в начале двухтысячных, когда я только родилась.

Я промолчал. Ясно… карусель из девяностых в семье Ани остановилась только в двухтысячных. То есть весь этот криминал, «пацанская чёткость» и прочие атрибуты прошлого — для неё душевная рана, а не романтика.

Она посмотрела на меня снова, но уже другим взглядом, будто решив, что толку вытягивать из меня что-то не будет.

— Блин, Вова… Ты выглядишь так, будто прямо из лихих свалился, — она вдруг сменила тему. — У моего папы была точно такая же куртка.

— Ну я же говорил, нормальная пацанская тема, — хмыкнул я.

— А где ты это взял?

— Бабка соседка подогнала. Ништяк, да?

Аня провела пальцами по рукаву кожанки.

— Вещь старая, но я тебе так скажу: мода циклична. Сейчас вот это всё снова модно. Куртки, кроссы… не все правда понимают…

Я улыбнулся. Прикольно, блин получается — значит, не только я из прошлого пришёл, а сама жизнь кругами ходит.

Аня подвинула к себе миску с хлопьями и начала есть, косясь на меня.

— Ну а какие у тебя планы на сегодня, Вов? — спросила она.

— А ты к чему интересуешься?

Я подошёл, взял стакан, налил себе воды прямо из-под крана и выпил.

— К тому, чтобы поехать в торговый центр. Мы тебе там ещё вещей нормальных купим. Не будешь же ты в одном и том же ходить.

— В торговый центр? — переспросил я. — На барахолку, что ли?

Аня заморгала, потом не удержалась и захихикала.

— Ты когда последний раз вещи покупал? Барахолки уже лет десять как закрыты. Все теперь только в торговых центрах.

Во как… вслух я ничего не ответил, выпил воды и сполоснул стакан. В девяностых казалось, что эти «чёркизоны» и прочие рынки вечны. Полстраны за счёт них выживало: кто челноком мотался, кто реализатором на рынке стоял. А выходит, всё кануло.

Впрочем съездить я был не против — заодно хотелось глянуть, что там сейчас вместо барахолок.

— Ну давай смотаемся, — согласился я. — Шмотки глянем, чего как.

Аня оживилась.

— Отлично! Ты ж зарплату получил недавно, у тебя как раз денежка должна быть. Только карточку не забудь.

— Кого? — переспросил я.

— Ну… карточку Сбера, — повторила она.

Я сделал вид, что понимаю.

Аня встала и махнула рукой в сторону подоконника.

— Ты сам её бросил вчера, хотя, наверно, и этого ты не помнишь?

Я подошёл к подоконнику, рядом с денежным деревом в горшке заметил кусок пластика в форме прямоугольника. Взял и приподнял бровь. Внатуре, банковская карта. Написано «Сбербанк», ниже какие-то цифры и мои имя и фамилия почему-то на английском.

Вот те на. Значит, наличкой теперь никто не шуршит? Всё на пластике? Хм… интересно, конечно. Только я через такую тему уже проходил, когда население кинули со сберкнижками. И подобному не доверяю. Деньги они любят счёт, а я люблю, когда они в кармане. Что, если бабки там есть, то надо их оттуда вытащить.

Интересно, как это барахло вообще работает?

Я перевернул карточку. По обратной стороне шла чёрная полоска и ещё какие-то цифры. Выглядело это всё как какой-то пропуск в секретное учреждение.

Ладно, разберёмся, я сунул карту в карман. Спрошу у Ани, может, просветит. Только аккуратно, чтоб не подумала, что я окончательно башкой тронулся. А то куда ни ткнись, я ничего не знаю.

— Ладно, дай мне десять минуток, а потом вызовем такси, — сказала Аня, поправляя волосы. — Я пока приведу себя в порядок, лады?

— Ага… ты только это… — начал я, но осёкся. — Что?

Я кашлянул в кулак, отводя взгляд. — Да не, ничего. Хотел что-то сказать, да из головы вылетело, — уверил я.

Аня фыркнула и вышла из кухни, явно не поверив, но спорить не стала. Честно, чуть не ляпнул. Хотел попросить её, чтобы она красное платье надела.

Из розовой комнаты донёсся звук фена. Аня, как большинство женщин, которых я знал, готовилась основательно к любому выходу за порог квартиры. Но на этот раз Аня собралась на удивление быстро. Совсем не так, как вчера, когда крутилась перед зеркалом, выбирая серьги под красное платье.

Сегодня девчонка просто натянула спортивный костюм и надела кепку. Но даже так она всё равно выглядела ладно, даже стильно. Подлецу, как говорится, всё к лицу.

Хотя в красном платье она смотрелась куда эффектнее…

— Я готова. Вызывай такси, — сказала она, влетев на кухню.

— В смысле «вызывай»? Выйдем да поймаем, — машинально ответил я.

— Понятно, ладно, сама вызову, — махнула она рукой. — Может, тебя кстати не Вова называть?

— Ты о чём?

— Ну Саша белый или кто там у них ещё был — Пчела?

Я никак не ответил. Уточнять тоже не стал. Наверное, для поколения они это были какие-то значимые фигуры, но для меня — не более, чем белый шум.

Аня достала телефон и ловко нажала на экран. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть, что она там делает. На дисплее высветилась карта, похожая на навигатор. Аня ткнула пальцем две точки — «откуда» и «куда». Ниже тут же высветилось: марка машины, номер, время прибытия и цена поездки.

Ну да, неплохо придумали… раньше-то как: вышел на дорогу, руку поднял, словил. А тут техника сама всё делает.

Интересно, конечно. Удобно, по этой части вообще без базара. Но и жутковато как-то. Машина сама приезжает, сама тебя находит. Был ведь фильм «Максимальное ускорение», там техника с ума сходила и убивала людей. Вот до такого «ускорения» нам, судя по всему, уже недалеко.

Я вздохнул и почесал затылок.

Аня ткнула пальцем в экран, привлекая моё внимание.

— Саш, смотри, цены на «бизнес-класс» и эконом почти одинаковые. Всего сто рублей разница. Можно я вызову бизнес? Хочу себя сегодня побаловать. Пожалуйста, пожалуйста!

— А в чём разница? Что, водила в галстуке подъедет? — уточнил я и поспешил добавить. — Я на бизнесе не ездил.

— Нет, просто приедет хорошая машина. Вот, например… к нам прямо сейчас едет «мерседес». Круто, правда?

Я недоверчиво посмотрел на экран. И впрямь, техника обещала нам подать «мерса». Остановитесь землю, я сойду, что называется. Как владельца «мерса» в такси то занесло? В моё время, если у кого-то был «шестисотый» — значит либо братва, либо совсем уж золотая шишка. А тут… таксист! Как так — если на немца бабки нашлись, то на хрена в такси работать?

— Круто, — наконец согласился я с Аней.

— Пойдём, машина уже приехала, — заявила она, заглядывая в телефон.

На экране светилась надпись: «Ваш водитель ожидает».

Мы с Аней вышли в подъезд. Она нажала кнопку вызова лифта. С минуту мы ждали, пока он приедет. Но проблема в том, что лифта хоть и было два, но грузовой не работал. А второй разъезжал туда-сюда по этажам и не спешил на четырнадцатый.

— Я пешком пойду, — бросил я.

— С ума сошёл? Четырнадцать этажей вниз тащиться! — удивилась она. — Ты пока спустишься, у нас закончатся бесплатные ожидания, а я не люблю лишнее платить!

— Спорим, что я быстрее? — ухмыльнулся я.

В этот момент подъехал лифт и дверцы кабины разъехались. Аня улыбнулась и зашла внутрь.

— Ну давай, физрук, проверим твою форму, — послышалось эхо кабины. — Проигравший моет посуду вечером!

— Без базара! — отозвался я. — Только посуду ты и без этого помоешь, а вот на ужин — забьемся!

— Эм… — девчонка явно растерялась, видимо от моего настроя насчет мытья посуды. Но ничего пусть привыкает. — А давай!

Положа руку на сердце, на этот раз можно было и на лифте поехать, просто ждать не хотелось, а когда приехал, не хотелось давать заднюю.

Я рванул вниз по лестнице, как будто за мной гнались менты. Ноги, конечно, визжали от очередной нагрузки, дыхание сбивалось, но азарт гнал меня вперёд. Лестничные пролёты мелькали один за другим, воздух в подъезде был спертый, но я не сбавлял темп. Вниз спускаться было гораздо проще, чем подниматься, поэтому я даже не остановился ни разу.

На табло над дверью лифта на первом этаже мигала цифра «2». Я выскочил на площадку и встал, делая вид, будто стою уже давненько и смертельно скучаю. Даже зевнул для убедительности.

Дверцы лифта со скрипом открылись, и Аня, ожидавшая увидеть меня ещё где-то на лестнице, вышла и застыла.

— Ни фига ты… быстро! — воскликнула она, окинув меня взглядом. — И даже не запыхался?

Я пожал плечами, стараясь скрыть бешеный пульс.

— Разминка.

Аня недоверчиво покачала головой, но улыбнулась.

— Ладно, засчитываю победу. Посуду мою я… ну и ужин тоже готовлю.

Я хотел сказать, что посуда — это чисто женские движения, ну или движение холостяка, но промолчал. Не хотелось портить момент своего триумфа.

Мы вышли из подъезда — и я аж остановился. У крыльца стоял новый, блестящий «мерин», будто только что сошедший с конвейера. Подметил я и ещё один момент — фирменного значка мерседеса на тачке попросту не было. Не потому что его подмотали, как в девяностых, когда такой значок был предметом особой «охоты». А потому что конструкторы пришли к иному решению — тупо вмонтировали его в передний бампер.

Лаковая чёрная краска сияла на утреннем солнце, диски сверкали… ни пылинки, ни царапины. Вот это, блин, уровень.

Из салона вышел водитель — подтянутый, в пиджаке, галстук на шее, и волосы зализаны по пробору. Выглядел он чинно-благородно, будто не таксист, а личный шофёр какого-нибудь директора завода.

Водила шагнул к задней двери, ловко открыл её, и Аня, даже не удивившись, как принцесса, села внутрь.

Водила повернулся ко мне, собираясь повторить церемонию, но я поднял ладонь.

— Братское сердце, я что, дверь сам открыть не в состоянии? — буркнул я.

Не дожидаясь ответа, потянулся к переднему сиденью. Но оно почему-то оказалось задвинуто почти до панели. Я плюхнулся боком, упёрся коленями — неудобно, как в маршрутке. Водитель вытаращил глаза, а я уже искал руками под сиденьем рычаг, как привык. Ничего не нашёл.

— Слышь, дружище, я чё-то не одупляю… А как оно у тебя тут регулируется?

Водила замер, будто я только что попросил его отдать почку. Потом молча наклонился и ткнул пальцем в маленький блестящий блок сбоку сиденья с рядом кнопочек и пиктограмм.

— Электропривод, — сухо пояснил он.

Я глянул — ну точно, кнопки. Нажал одну — кресло само поехало назад. Наконец устроившись, я откинулся на спинку.

— Ну вот теперь другое дело. Поехали, шеф!

Водила кивнул, пошёл обходить «мерина», а Аня на заднем сиденье чуть подалась вперёд.

— Саш, таксисты не любят, когда пассажир на переднем сидении едет, если заднее свободно.

— Не сахарный не растает, — отмахнулся я.

Водитель наконец сел за руль, и я краем глаза заметил, как он деловито пристегнулся. Во, правильный какой…

— Пристегнитесь, — вдруг раздался женский голос из динамика.

Я аж вздрогнул, будто током ударило. Вот она, зараза… Алиса! Сначала в телефоне со мной разговаривала, теперь в машине. Долго ли ждать, когда и из холодильника её голосок донесётся? «Воды, мол, попей» или «кашу не забудь».

По старой привычке я и не подумал тянуться к ремню. В девяностых нормальный пацан пристёгивался только в одном случае — если в салоне рядом гаишник сидел. Иначе — западло. Но водитель, словно мои мысли прочитал:

— Пристегнитесь, пожалуйста. Здесь камера стоит, штраф за непристёгнутого пассажира немаленький.

Я вздохнул, щёлкнул ремнём через плечо.

— Ладно, братское сердце, убедил, — проворчал я. — Камеры, блин… всю малину портят.

Водитель удовлетворённо кивнул, включил передачу. Машина мягко тронулась, плавно.

— Вам музыка не мешает? Или, может, прохладно в салоне?

От его слов мне даже как-то некомфортно стало. Как будто не такси, а в ресторан попал. Не холодно ли вам, удобно ли сидеть, не мешает ли музыка…

— Давай, включай, — ответил я.

В колонках зазвучала какая-то электронная жвачка.

— Слышь, а повеселее что-нибудь есть? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул водитель. — Назовите любую песню.

— Ну… дай почитать, что у тебя на кассете, выберу.

— На какой кассете? — я поймал его взгляд в зеркале заднего обзора.

Сзади раздалось тихое, задорное хихиканье. Аня прикрыла рот ладонью, но глаза весело блестели. Всё-таки соседство с прогрессом давалось мне проблематично.

— Дружище, есть у тебя… «Голубые глазки»? — спросил я.

Водитель спокойно нажал пару кнопок на руле:

— Конечно.

— Ну поставь, — улыбнулся я.

И уже через секунду салон наполнился голосом, от которого у меня по коже побежали мурашки:

«Эти глазки эти голубые глазки…».

Из динамика запел голос Ирины Салтыковой. Настроение мигом поднялось.

За окнами машины мелькал аккуратный асфальт и новые дома, а перед глазами вставали гаражи, заснеженные дворы, пацаны в пуховиках, железный термос с чаем, куда по-тихому плеснули из «чекушки»…

Аня сзади снова захихикала. Девчонка явно думала, что у меня такой прикол — переться по старью. Я же не стал её в этом разубеждать. Для Ани это была просто смешная старомодная песня. А для меня… не побоюсь этого слова, для меня это был своего рода гимн.

Через ровно двадцать минут поездки, машина мягко свернула к огромному зданию. Я уставился в окно и даже дыхание затаил. Передо мной высился торговый центр — настоящий дворец из стекла и металла.

Огромные буквы, яркие вывески, гирлянды рекламы, блестящие витрины.

Вот это махина… Я мысленно прикинул, сколько бабок сюда вбухали. И сколько нужно народу, чтобы каждый день сюда ходил и оставлял деньги, чтобы всё это окупилось. Не было, похоже, больше раскладушек прямо на асфальте, с которых торговали сигаретами, джинсами или жвачкой.

Глядя на этот современный «храм торговли», я поймал себя на мысли, что такие перемены только к лучшему. Красиво, удобно, тепло и не надо толкаться на грязных рынках.

Глава 18

Машина плавно свернула на парковку. Перед глазами открылась равнина из асфальта, сплошь уставленная машинами. Огромная стоянка, глазом не окинешь. И какие только тачки тут не стояли: от простых «Лад» до внедорожников, на которых раньше только бандюки разъезжали.

Водитель остановился. Вышел первым, деловито обошёл машину и открыл дверь Ане. Она легко выскользнула наружу, улыбнулась и поблагодарила. Я же, по привычке, выбрался сам, хлопнув дверцей. Вернее, думал, что хлопнул — на двери «мерина» стояло что-то вроде доводчика. Тут даже если постараешься хлопнуть, то всё равно не получится.

Я встал, ожидая, когда водитель назовёт цену. Но тот лишь кивнул нам, снова сел за руль и уже собирался уезжать.

— Э, постой! — окликнул я.

Водитель приостановился, повернул голову. Я уже полез за деньгами в карман, достал купюру.

— Сколько должен?

Тот снова посмотрел на меня с удивлением.

— Нисколько. Всего хорошего, удачного вам дня.

Я застыл с деньгами в руках. Деньги-то я даже не давал… Я проводил «мерин» взглядом, пока он не выехал с парковки. Развернулся к Ане, довольно хмыкнув:

— Слышь, Ань, денег за поездку даже не взял.

— Так у нас же списание по карте, — Аня быстро залезла в телефон, что-то посмотрела и показала мне экран. — Вот, пожалуйста, всё оплачено. Тебе должно прийти сообщение, что деньги списались.

Я достал телефон, ткнул в экран. И правда — высветилось сообщение от банка: «Списание: 807 рублей. Баланс: 17 234 рублей.»

— Погоди… А как он бабки с меня снял, если я даже в курсах не был⁈

Аня закатила глаза:

— Вов, ты сам мне карту давал, помнишь? Когда у меня денег на такси не было. Я её привязала к приложению, и теперь всё автоматически списывается.

Я выругался про себя. Ни хрена себе расклады, всё, значит, через эту карточку. Ну что тут скажешь — как я и предполагал, бабки могут списаться и без моего ведома. Я бросил напоследок взгляд на экран телефона, прежде чем он погас. Помню, как люди на книжках всю жизнь копили, как уже вспоминал — и раз, в одночасье всё сгорело. Поэтому нет, такие риски мне не нужны. Бабки должны быть у меня на кармане.

— Слушай, Ань, есть вариант деньги с карты дернуть? — поинтересовался я.

— Ну да, на входе есть банкоматы, — девчонка коротко пожала плечами. — Можешь снять.

— Показывай.

Мы вошли в торговый центр, и меня будто в другой мир занесло. Огромный холл, высоченные потолки, свет льётся откуда-то сверху. Я задрал голову и увидел не лампочки, а целые световые панели. На полу блестел кафель, отовсюду доносились запахи: кофе, выпечка, духи… а ещё играла музыка из висящих на стенах колонок.

Я замедлил шаг, оглядываясь по сторонам. Масштабы, блин… как в каком-нибудь американском кино — целый город под крышей.

Возле входа стояли два амбала в форме. Припиджаченные, бейджики, гарнитуры в ушах… похоже, местные хозяева поставили присматривать или может «крыша».

Я смерил обоих взглядом, и Аня уверенно повела меня к углу, где сиял какой-то стеклянный монумент с экраном. Я понял, что это и есть «банкомат». Машина, к которой люди выстроились в очередь, как к кассе.

— Вот он, — сказала девчонка. — Сейчас снимем.

Мы подождали, когда народ разойдётся. Я подошёл к банкомату, вытащил карту. Так, и чё по чём? Экран загорелся и тут же высветил опции на выбор — снять наличные, внести и тому подобное.

Аня, пока я замялся, решила ускорить процесс и ткнула пальцем прямо по иконке «снять наличные». Кабан-банкомат снова «раскрылся», прося меня прислонить карту. Я заметил небольшую мигающую приблуду и прислонил карту к ней.

«Введите PIN-код».

— Чего ввести? — уточнил я.

— Код, — пояснила Аня. — Ты что ли опять забыл?

Я промолчал. Можно забыть то, что знаешь, а я никакого кода и знать не знал. Разводняк чистой воды.

— Тебе повезло, что я помню, — девчонка быстро-быстро захлопала ресницами.

Ну и без всяких заминок нажала четыре цифры. Экран мигнул, и через пару секунд банкомат зажужжал, выплюнув купюры.

Я даже бровь вскинул, пересчитывая тёплые купюры. Вот так просто? Даже моргнуть не успел, а бабки уже на кармане. Ни тебе очереди в сберкассе, ни паспортов с пропиской.

Правда были и другие выводы: девчонку-то Вовка прежний разбаловал. Она знает все коды, все ходы, и бабки с него доит, как молоко из дойной коровы. Надо будет присмотреться. Нельзя такие вещи на самотёк пускать.

— Жуть как кофе хочется, — мечтательно вздохнула Аня, потянув меня за рукав. — Давай выпьем.

— Давай, — согласился я без особых раздумий.

Кофе внутри торгового центра пахло так, что если и не хотелось, то захочется.

Мы прошли чуть дальше по галерее, и прямо посередине торгового центра открылось пространство с кучей торговых «островков». Ювелирка, духи и прочая всячина. На одном из таких островков была мини-кофейня. Небольшая, но устроенная так, будто тут мини-завод по производству кофе.

Я не без любопытства осмотрелся — скользнул взглядом по кофемашине размером со средний телевизор, по бутылочкам с разноцветными жидкостями на полках. Сверху аккуратно приклеено меню — целая таблица с десятками названий.

Я уставился в этот список, не поленился и посчитал. Тридцать позиций кофе, неплохо так. Ну допустим — чёрный, с молоком и… и все! На этом моя фантазия заканчивалась. Дай названия — у кофе были такие, что я не знал, как они переводятся: американо, капучино, латте, раф, флэт-вайт… чёрт ногу сломит.

— Здравствуйте! Какой кофе желаете? — миленькая девчонка за стойкой улыбнулась так, что аж подсветила всё вокруг. — У нас в сентябре на раф идёт бесплатная добавка — сироп амаретто, — пропела она звонко.

— А чего бесплатно? Подходит к концу срок годности? — подмигнул я продавщице.

Она захлопала глазами, видимо, не сразу поняв, что я имею в виду.

— Я буду с сиропом, — Аня подошла к стойке. — Обожаю амаретто!

Я покосился на свою соседку. Ну а кто амаретто не любит? Было время, когда я под этим самым амаретто с девчатами под Газманова отплясывал. Мои мысли, мои скакуны…

— А вы что будете? — вырвал меня из воспоминаний голос девчушки-продавщицы.

Ладно, раз тут кофейня с функциями наливайки, почему бы и не добавить пару капель, чтобы не расслабиться?

Я окинул взглядом сияющую кофемашину. Всё равно не за рулём, можно и символически хряпнуть.

Только одно «но»… Что, к чёрту, такое этот «раф»?

Я облокотился на стойку и ещё раз посмотрел в меню, пытаясь понять, не проскочил ли я где-нибудь обычное слово «кофе». Но нет, ни «чёрного», ни «по-турецки».

— А «раф» это что? — спросил я, не сводя глаз с меню.

— Кофе, у нас бразильский, со сливками, — мило ответила девчонка-продавец.

— Бразильский? Наверное, тот самый, кофе Пеле?

Продавщица моргнула, чуть смутившись.

— Э… нет. У нас сорт «Сантос арабика премиум».

— Ага… — протянул я, делая вид, что понял хоть слово. — А почему арабика, если бразильский?

Видно, что продавщица не знает ответа, я лишь махнул рукой.

— Давай пробовать. Я, кроме «Нескафе» и кофе «Пеле», другого и не пил.

— Угу, — девчонка приняла заказ и начала возиться с приготовлением. Аня тем временем отошла к соседнему островку, где нюхала духи.

— А амаретто у вас чьё производство? — спросил я, решив ещё немного допытать продавщицу. — Не палёное?

— Нет, конечно, мы покупаем у крупного поставщика, — бариста сняла рожок с кофемашины, сыпанула туда молотый кофе.

— Какая крепость?

Девчонка застыла с кружкой в руках, уставилась на меня с недоумением. Такое ощущение, будто мы с ней говорили о разных вещах.

— Простите…

Она, слегка растерявшись, взяла бутылку с полки, протянула мне. На бутылке вправду было написано «амаретто», но я ликёр в таком оформлении не встречал.

— Хотите понюхать?

— Хочу.

Она сняла крышку с бутылки и протянула мне. Я сунул нос и почувствовал сладкий запах миндаля, как конфеты. Я понюхал всё, посмотрел на девчонку, снова понюхал. Ну палёная же хрень, я прямо чувствую.

— Капельку на пробу можно, прежде чем в кофе добавлять? — дружелюбно уточнил я.

Вряд ли девчонка знала про то, что ликёр у неё чистый суррогат. Точка-то наверняка не её. А вот у меня на такие вещи всегда была аллергия. Знаю я такие «амаретто» — потом дрыстать будешь дальше, чем видишь.

— Зачем?.. — пробормотала девчонка, но сделала, как я сказал.

Взяла пластмассовую ложечку, растерянно накапала коричневатой жижи прямо в неё. Я взял ложечку, пригубил. И сразу почувствовал сладость в горле, никакого спирта, только тягучая карамель с горьковатым оттенком.

— Это что?

— Сироп со вкусом амаретто, — ответила бариста и вставила рожок в кофемашину.

Мда… а я уже губу раскатал на ликер. Я вздохнул, поставил бутылку обратно.

— Ну и как понравилось? — осторожно поинтересовалась бариста.

— На халяву и уксус сладкий. Добавь эту сладкую водичку в кофе, — попросил я.

Я смотрел, как бариста ловко управлялась с машиной. В металлическом «бункере» что-то громко зашипело, загудело. Из двух тонких носиков пошли струйки тёмного кофе. Бариста держала кувшинчик со сливками, взбивала их так, что те превращались в густую белую пену. Потом двумя уверенными движениями влила кофе и сливки в стакан. Пенка поднялась, и сверху лентой потёк этот самый сироп «амаретто».

— Готово, — сказала бариста и поставила два бумажных стаканчика с крышками на прилавок. — Сколько с меня?

Я полез в карман, вытащил пятёрку и положил на стойку. Девчонка посмотрела на купюру и смутилась:

— Простите, а у вас помельче не найдётся? С такой суммы сдачи нет. Может, картой? — она показала на небольшой экранчик у кассы. — Или по QR-коду.

Я уже собрался сказать «не, детка, мне фокусы не нужны», но вернувшаяся Аня вытащила свою карту. Прислонила её к экранчику — и раздался писк.

— Вот поэтому я вообще с наличкой не хожу, — бросила она, забирая свой стаканчик. — Угощайтесь, Владимир!

Мы пошли дальше. Глаза разбегались по витринам, уставленным сотнями вещей. Тут тебе и бытовая техника, и шмотки, и еда… на любой вкус.

Среди всего этого изобилия я заметил знакомую вывеску «Levi’s». Та помигивала, словно передавала привет из прошлого. В девяностые такие джинсы считались роскошью, их доставали через знакомых-челноков или тащили с толкучки под видом «фирмы». Настоящие «Левайсы» были у единиц и стоили порядочно денег. В девяностые ради таких джинс пацаны готовы были жопу порвать, а тут, выходит, в обычный магазин пошёл — и бери сколько хочешь, только плати.

Я уже сделал шаг в сторону магазина, но Аня придержала меня за локоть.

— Нет, туда смысла идти нет, — пояснила она.

— Это ещё почему? «Левайс» же… вещь.

— Вова, — она покачала головой. — Цена там в разы выше, чем-то место, куда я тебя поведу. Да и на твою зарплату учителя можно разве что одни джинсы купить. И всё, больше ни на что не хватит.

— В секонд пойдем?

— Куда? — сначала удивилась девчонка, а потом замотала головой. — Ты про секонд-хенд? Нет, его тут нет… да и я давненько уже их не видела.

— Тогда куда? — спросил я.

— В дисконт, — ответила Аня, уверенно таща меня за собой.

— А это ещё что за зверь? — уточнил я.

— Там тоже бренды, только со скидками, — пояснила она. — Всё, что не продалось в сезон, что из прошлой коллекции или с мелкими дефектами. Иногда можно взять вещь за копейки, скидки бывают до девяноста процентов.

— И че, прям фирма? Италия там?

— Ну да… оригинал, если ты про это. А насчёт Италии — нифига, почти всё теперь шьют в Китае или Индии. Но это и есть настоящие бренды, просто производство перенесли.

Я задумчиво почесал затылок. Как там не увязывалось в моей голове «оригинал» и «Made in China» — ладно, веди. Посмотрим, что у тебя за дисконт.

Мы вошли в огромный магазин размером с футбольное поле. Ряды уходили вглубь, словно бесконечные аллеи, на каждой табличка с аккуратной надписью: «Верхняя одежда», «Костюмы», «Джинсы», «Обувь», «Аксессуары».

Взгляд разбегался — каждая секция была забита под завязку. Куртки свисали плотными рядами, рубашки висели выстроенными в один тонкий строй. На полках стопками лежали джинсы и футболки.

Людей было тоже немало. Народ бродил туда-сюда, большинство с тележками, в которых было навалено кучи одежды. Другие же стояли в очереди к примерочным тоже с охапками вещей.

Цивилизация, она, конечно, такая… но непривычно, блин. Я-то привык к другому — мерить те же джинсы на картонке за тряпкой, которая тебя продавщица отгораживает.

Мы двинулись вдоль рядов, Аня тоже сразу взяла тележку.

— Да тут можно неделю бродить, — прокомментировал я.

— Ага, — усмехнулась Аня. — И половину зарплаты оставить. Я с обуви предлагаю начать.

Мы свернули в длинный проход, и у меня глаза начали разбегаться. Полки стояли стеной, сверху донизу заставленные коробками, а рядом на витринах красовались десятки моделей — кеды, кроссовки, ботинки, мокасины. Белые, чёрные, цветастые, с какими-то полосками, пятнами, яркими шнурками.

Я остановился, обводя взглядом ряды кед. Модели, конечно, на любителя, если ещё мягко сказать.

— Тебе какие нравятся? — спросила Аня. — Вансы есть, хочешь?

— Какие ещё вансы? Ты мне адики покажи.

— Адики? — она усмехнулась. — Есть и адики. Пошли.

Мы подошли к целой стене, где висели Adidas. Но… и они были какие-то не такие. Адики я хотел посмотреть не просто так — остались приятные воспоминания от моих кроссовок из прошлой жизни. Те педали хорошо сидели на ноге и были неубиваемые. Их носили и спортсмены, и пацаны во дворе, и даже те, кто хотел просто казаться круче. А тут… какие-то длинные носы, яркие вставки, рисунки, будто из комиксов. Ни рыба, ни мясо. Такие у американских рэперов, которые в клипах руками машут.

Я покачал головой.

— Не то. Это не адики, это какие-то… карикатуры. Я в таких буду как Чебурашка.

Девчонка закатила глаза и взяла тележку.

— Ладно, ты ворчи, а я сама выберу.

И пошла вдоль витрины, снимая коробки с кроссовками и складывая их в тележку. Я только успевал следить, как в корзине появлялись всё новые коробки: белые с красными вставками, чёрные с зелёной полоской, какие-то светящиеся на подошве.

— Ты куда столько набрала? — возмутился я. — У меня что, восемь ног, как у паука?

— Это чтобы примерить, потом выберем лучшие, — Аня толкнула тележку дальше. — Так, ну с кроссами, пожалуй, всё.

Мы двинулись дальше, в ряды, где висели штаны, куртки и прочая верхняя одежда. На вешалках всё сверкало, переливалось — какие-то яркие цвета, блестящие ткани, надписи на английском через полспины.

Я взял одни штаны, посмотрел на них — карманы сбоку, шнурки, полосы. Не штаны, а костюм космонавта какой-то.

— Маскарад, — пробурчал я.

— Это карго, — объяснила Аня. — Самые удобные штаны сейчас. Тебе нравятся, да?

Я пожал плечами и повесил штаны обратно. Слишком молодёжно, будто рассчитано на пацанов лет семнадцати, которые после уроков бегут в «Макдак». Мне бы что-то попроще, без лишних выкрутасов.

Аня словно вошла во вкус. Она то доставала майку с принтом, то куртку с капюшоном, то джинсы с дырками на коленях. Всё аккуратно складывала в тележку.

Я только смотрел на неё и молчал. Опыт подсказывал: спорить с женщиной в магазине одежды — дело дохлое. Всё равно заставит мерить, а если упираться, то ещё и обидится. Оно мне надо?

Поэтому я на всё лишь кивал:

— Угу… ага… ну давай.

Аня довольна хмыкала и грузила в корзину очередную вещь.

— Вот тебе курточка! А это — майки. И джинсы тоже нужны. Всё пригодится.

Наконец через полчаса хождений по рядам Аня остановила тележку. Смерила явно довольным взглядом горку вещей в тележке.

— Хватит, наверное, для начала, — решила она. — Пошли мерить.

Глава 19

Я нехотя зашёл в примерочную и сразу почувствовал себя не в магазине, а будто за кулисами театра. Зеркало в полный рост, мощный свет сверху, по стенам висят аккуратные крючки. Не хватало только таблички «Вход посторонним воспрещён» и стаканчика с кисточками для грима.

Аня начала копаться в тележке, выбирая, что дать мне примерить первым. Сунула мне в руки первую партию одежды. Я покосился на тележку — вещей на неё было навалено с горой. Так что эта тележка даже не заметила «потерь». Сколько же она всего набрала?

— Как померишь — покажи, — попросила она и задернула шторку.

Я начал развешивать всё по крючкам. С одной стороны, кучи тряпья конкретно подбешивали. Не знаю ни одного мужика, которому бы нравились вот такие примерки. С другой — времени у меня было навалом, и можно его потратить на выстраивание коммуникаций с соседкой, пусть себе порадуется. Ей-то всё это по душе.

Я вдохнул, и первым делом натянул на себя штаны с кучей карманов. Выглядело так, будто я ноги занавесками обмотал. Сверху накинул какой-то балахон — толстовку с капюшоном.

Я, мягко говоря, мужик немаленький, но балахон всё равно такой просторный, что я в нём чувствовал себя мешком с картошкой.

Посмотрел в зеркало и брови поползли вверх. Во, точно американец. А если ещё платок на голову завязать, то вообще белый Тупак Шакур. Или кто там потолще в этой американской гоп-компании?

— Ну что там, померил, Вов? — донёсся нетерпеливый голос Ани из-под шторки. — Показывай, хочу посмотреть!

Я нехотя распахнул шторку. Аня округлила глаза и показала большой палец.

— О, как здорово ты выглядишь! — выпалила она.

— Да ладно тебе, больше похоже, будто я школьник какой. Моя же школота заприкалывает.

— Ну вот, рассуждаешь как мой дядя, когда мы с ним по магазинам ходим. Всегда одно и то же: «Всё молодёжное, всё не то».

Я вздохнул и вернулся за шторку.

— Ладно, давай сюда, — продолжала она весело. — У нас ещё куча нарядов! Что-нибудь тебе обязательно понравится!

Я снял с себя этот балахон и штаны, повесил обратно и потянулся к следующему комплекту.

Примерка продолжалась. Аня сунула мне в руки кепку с прямым козырьком. Я натянул её на голову, посмотрелся в зеркало и нахмурил лоб. Майки с золотой цепью и «йо, брат» не хватает.

— Ну что, классно же! — Аня просияла.

— Да классно-то может и классно, только я выгляжу лет на пятнадцать моложе, — возразил я.

— Ладно… специфический у тебя вкус, Володя.

Я промолчал, хотя захотелось поинтересоваться — а её Котя тоже так одевается?

Аня тут же протянула мне какую-то ярко-зелёную кофту. Я натянул, посмотрел в зеркало. Ну светофор же, блин. Реально, хоть на перекрёстке стой, дорогу регулируй.

Тележка постепенно пустела, а мы с ней уже полчаса точно в этой примерочной ковырялись. Пока безрезультатно. Я пару раз хотел психануть и «выбрать» то, что она предлагала. Но оба раза одёргивал себя. Реально — бабки выброшу, а вещи потом ни разу не одену.

Хотя были вещи, которые вроде и ничего. Футболка, например, села по плечам идеально, прямо как будто шили под меня. Но стоило повернуться или чуть поднять руки — и пузо вываливалось наружу. Майка задиралась. И как это носить, если живот впереди как паровоз?

Была и другая проблема — габариты у меня немаленькие. Аня брала одежду самых больших размеров, но и она подходила через раз. Большинство футболок были мне в натяг. Тоже, кстати, тема так себе. На мой вкус вещи должны быть чётко по размеру — не больше, но и не так, чтобы обтягивало. Я же не Боря Моисеев, чтобы соски топорщились.

Я померил очередную обтягивающую футболку. Если бы соски, блин… но нет. В зеркале на меня смотрели два холмика на груди. Я даже моргнул пару раз. Сиськи у меня были такие, что впору надевать лифчик.

— Вова, если что-то нравится — откладывай! — напомнила Аня.

Я посмотрел на ворох перемеренного тряпья и мотнул головой.

— Не, Ань. Пока ничего не хочу.

Она заглянула в щёлочку шторки и вздохнула:

— Ну ты капризный.

Я лишь пожал плечами и стянул с себя очередную «подростковую» кофту. Вещи падали на крючки, а мне всё сильнее хотелось не примерку устроить, а сначала самого себя привести в порядок.

Я в очередной раз натянул на себя какой-то прикид — джинсы с узкими штанинами и кофту с яркой надписью поперёк груди. В зеркало глянул — вот фу, ну не моё и всё.

— Вов, ты в этой одежде выглядишь очень хорошо. Просто тебе сблизь не видно, — послышался голосок Ани.

Она, похоже, подглядывала одним глазком за тем, как я переодеваюсь. Вот всё-таки нетерпеливая мадам.

— Мне кажется, я на пингвина похож, — усмехнулся я.

— Скажешь тоже на пингвина, просто у тебя ноги тонкие и стройные, а верх большой. Так почему бы нам стройные ноги не подчеркнуть?

— Тебе к Славе Зайцеву работать надо идти, — вздохнул я. — Ань, ну реально же как пугало выгляжу!

— Давай так: выходи из кабинки, шторку откроем, и глянешь на себя в зеркало на расстоянии. Совсем другой эффект будет.

Я открыл шторку, вышел и в этот момент услышал знакомый голос:

— Здравствуйте, Владимир Петрович!

Твою же мать… я обернулся. Передо мной стояли трое моих учеников с неподдельным удивлением во взгляде. Я прямо видел, как они удерживаются от смешков.

— Здорова, молодёжь, — буркнул я. — Чё тут забыли?

— Шопимся, — протянул один, пожимая плечами.

Я почувствовал, как щеки наливаются жаром. Стою, блин, как клоун, в обтягивающих джинсах и кофте с надписью «Urban Street».

— Ну… правильно, дело полезное. Тоже вот, — я кивнул на тележку. — Обновляюсь.

Они покивали, в глазах пацанов плясали искорки. Я прекрасно знал, что завтра по школе пойдут слухи, что физрук гоняет по дисконту и примеряет прикиды «как у малолеток».

— О! Это твои ученики? — спросила Аня, с интересом глядя на троицу.

— Ага, трудовая молодёжь, — подтвердил я, скрестив руки на груди.

— Привет, ребята! — Аня улыбнулась. — У нас тут с Володей… ну, в смысле, с Владимиром Петровичем спор возник. Идёт ему эта одежда или нет. Вот вы как думаете?

Пацаны переглянулись. Я-то видел всё по их лицам: щеки дрожат, губы кусают, глаза блестят. Им, конечно, смешно до слёз. Ну ещё бы — всегда они меня видели в пиджаке, рубашке, а тут я в обтягивающих джинсах. Картина, прямо скажем, несуразная.

Но вслух, словно сговорившись, все трое выжали почти хором:

— Очень идёт!

— Вам прямо классно!

— Стильно смотритесь, Владимир Петрович!

Аня засияла, довольная, как будто лично выиграла спор.

— А вот ещё я где-то комплектом к этому кепку видела… — Аня полезла ковыряться в тележке.

А один из пацанов, воспользовавшись моментом, нагнулся ко мне и тихо прошептал:

— Выглядите как… ну не очень.

— Понял, пацаны. Ладно, сдрысните, а то она мне сейчас ещё и кепку приправит, — попросил я.

Пацаны поняли и рассеялись по магазину. Аня же так и не нашла кепку, чему я, честно говоря, был только рад.

— Ну что, это хоть берём? — просияла она.

— Ну давай отложим… а там может ещё что посмотрим.

— Не нравится, да? — насторожилась она. — Честно скажи.

— Нет, Ань. Ничего не нравится. Наверное, такой молодёжный магазин — не про меня, — всё-таки признался я.

Она нахмурилась, губы поджала, будто я её старания на смарку пустил. Но миг — и её лицо снова засияло.

— Слушай… а может, давай наоборот? Ты выберешь, что по душе, а я просто подскажу, если совсем мимо?

— Я не думаю, что мне хоть что-то понравится… — пожал плечами я. — Но давай попробуем.

Попытка, как говорится, не пытка.

Мы вернулись в зал. Я думал, что нам придётся развешивать обратно вещи из примерочной, но нет. Аня оставила их прямо в раздевалке, а одна из девчонок, что работала здесь, подъехала со своей тележкой и положила все эти вещи туда.

Я плёлся по рядам, глядел на барахло. Всё то же самое, что Аня мне навязывала: молодёжно, ярко, но не по мне. В голове уже рылись мысли плюнуть на весь этот шопинг, но взгляд, скользя по полкам, вдруг замер.

— Еперный театр, — присвистнул я.

Передо мной стоял манекен, одетый по последнему писку моды моей молодости. На нём были самые настоящие «говнодавы» — кирзачи. Чёрные, грубые, с толстой подошвой. Костюм «Адидас» с тремя полосками. Штаны прямые, кофта на молнии, всё как должно быть. А на голове — кепка с коротким согнутым козырьком.

— Ни фига себе… — выдохнул я. — Вот это кино!

Шмотки были не только на манекене, но и лежали на полках — практически полноценный стеллаж.

— Я так и знала, что тебе понравится! — подоспела Аня и закатила глаза. — Это мерч из популярного кинчика, коллаб с адидасом!

Я не понял половину из того, что она сказала. Но схватил ботинки, костюм и кепку.

Зашёл в примерочную. Скинул с себя майку и штаны, влез в костюм. Ботинки сели чётко, кепка как родная.

Я посмотрелся в зеркало и впервые удовлетворённо кивнул.

— Вот оно… — сказал я себе. — Моё.

В отражении больше не торчал школьник-переросток и не толстяк в пиджаке. На меня смотрел тот самый я — из девяностых, когда пацаны были пацанами. Только пузо, черт возьми, мешает, но с этим я ещё разберусь.

Я одёрнул шторку.

— Ань, глянь!

Шторка приоткрылась, и Аня, держа в руках какие-то платья, уставилась на меня. На пару секунд замерла, а потом расхохоталась:

— Ну всё, Вова! Ты как будто из девяностых телепортировался! Тебе прям в клип «Ласкового мая».

Я покрутился перед зеркалом, расправил полоски на куртке. Да, чёрт возьми, мне самому нравилось, как я выгляжу. Словно не толстяк-учитель физры, а тот самый я, настоящий, из прошлого. Пусть и пузо выпирало, и морда в зеркало смотрела другая, но в душе всё стало на свои места.

— Ну… может, только обувь сменить? Под спортивные штаны такое не носят.

— А что не так? — удивился я.

— Да не модно, — пожала она плечами. — Ну, согласись, ботинки под спорткостюм… странно.

Лично я ничего странного в этом не видел, хоть под лупой. Любой уважающий себя пацан мог себе позволить надеть те же «говнодавы» под спортивку. Особенно, если надо было идти на стрелку.

— Хреновая значит мода, — отрезал я.

— Ну раз у тебя душа лежит, — протянула Аня, внимательно меня осматривая.

Она прислонила пальцы к подбородку, явно о чём-то задумавшись. — Подожди, у меня ещё есть один аксессуар. Тебе точно понравится. Только не раздевайся!

И, подхватив платья, девчонка юркнула куда-то между рядов.

Я же повернул бирку. Глаза на секунду округлились.

— Ничего себе… — удивился я. Причём удивился в хорошую сторону. Ценник был более чем демократичный. За весь набор — кепка, костюм, ботинки и футболка — выходило чуть больше десятки. Почему так стало ясно, когда взгляд упал на красную надпись «СКИДКА 90%».

Тоже, между прочим, любопытное наблюдение. На тех тряпках, что мне впаривала Аня, максимум тридцать процентов скидки было, а тут… Похоже, эти вещи залежались на складе, никому не нужные. Молодёжь теперь, видимо, такое не носит, вот и решили распродать за бесценок. А мне — самое то.

Я стоял в примерочной, ждал Аню. Минуты тянулись, а её всё не было. Пока ждал, обратил внимание на то, как в зале будто у себя дома шатались трое каких-то кренделей. Один в дешёвом спортивном костюме с золотой цепочкой на шее, которую он демонстративно вывалил. Второй с красной мордой, явно под градусом. А третий в футболке, обтянутой так, что пузо нависало через ремень.

Они вели себя, как хозяева: хватали вещи с вешалок, ржали, швыряли обратно. Но самое мерзкое — цеплялись к продавщицам. Я краем глаза увидел, как один лапнул девчонку-продавца за задницу. Она ойкнула и быстро отскочила, а другой ещё и заржал, как конь ей в лицо.

Одна из девчонок вообще убежала к складу. Потом понял, что их не трое, а четверо.

— Мужчина, оставьте меня в покое. Ещё раз дотронетесь — и я вызову охрану, — это был голос Ани.

Она стояла возле стойки с платьями, лицо нахмуренное, телефон в руке. Пальцы судорожно нажимали на экран. Над ней нависал четвёртый крендель, тоже явно под шафе.

— Щас, щас, я своему молодому человеку позвоню, он быстро вам объяснит… — говорила моя соседка.

Но я понял, что трубку там, похоже, никто не берет.

Я же заметил ещё кое-что: у стены, метрах в пяти, стоял охранник. Толстый, с усами, в серой униформе. Стоял, наблюдал, жевал что-то. И даже не подумал вмешаться. Смотрел так, будто ничего особенного не происходит.

Двое дружков быдлана двинулись на шум, уставившись на Аню.

— Да ладно тебе, телочка, — протянул пузатый, пошатываясь. — Нет у тебя никакого парня. Чё как целка ломаешься?

И тут он взял и щёлкнул Ане пальцем по козырьку её кепки. Она отшатнулась, но удержалась, глаза блеснули от злости.

Крендель под градусом ухмыльнулся, а у меня внутри всё закипело. Я подошёл к Ане и встал рядом, смерив упырей взглядом.

— Я её молодой человек. Какие проблемы?

Все разом повернулись.

— О, гляньте-ка, — ухмыльнулся упырь в костюме. — Толстожопый объявился. Какие ещё проблемы? Видимо, проблемы хочет.

Все трое заржали.

Аня переводила взгляд то на меня, то на этих уродов, и я видел, что экран телефона в её руках светится на контакте «Котя».

— От девчонки руки убрали, — сказал я, глядя прямо пузатому в глаза. — И вообще ведите себя достойно.

Тот криво усмехнулся, показав гнилой зуб:

— А если нет? Ты чё, герой нашёлся?

Парочка таких же упоротых дружков выросла по левую и правую руку от меня.

Аня схватила меня за локоть, дёрнула, почти умоляя:

— Вова, пошли, не надо… ну их.

Я только качнул головой.

— Стой здесь, — сказал я и чуть мягко отстранил её в сторону.

В этот момент из-за рядов выползли ещё двое. Один худой, какой-то нервный и дерганый, в бейсболке с козырьком назад. Второй плечистый, с татуировкой на шее.

Один из них встал вплотную, настолько, что я ощущал перегар в лицо. Пятеро против одного, значит…

— Ты чё, проблем хочешь? — прорычал он, ткнув пальцем мне в грудь.

Я даже не моргнул.

— Дружище, — сухо произнёс я. — Ты выпил. И я тебе предлагаю подумать о том, чтобы сейчас не совершать поступков, о которых будешь жалеть, когда протрезвеешь.

На секунду у него в глазах мелькнуло непонимание — то ли от моих слов, то ли от спокойного тона. Но тут проснулись остальные, и ситуация начала развиваться по худшему сценарию.

— Слышь, чё он там умничает? — сказал тот, что с татуировкой.

— Да свинья бузит, — отозвался пузатый, тот самый, что первым к Ане полез.

Они стояли плотной стенкой, ожидая, что сейчас я струшу, дам заднюю и начну отнекиваться.

Аня снова рванулась ко мне, хватая за рукав:

— Вова, прошу тебя, ну пошли!

Но я вновь решительно отстранил девчонку в сторону, глядя прямо в глаза ближайшему упырю.

— Всё нормально. Я сам.

Охранник, тот самый усатый мужик лет под шестьдесят, всё-таки решился вмешаться.

— Молодые люди, может быть, выйдете и разберётесь за пределами нашего магазина? Здесь всё-таки торговый центр, посетители…

— Ты, дед, не вякай, — оборвал его один из быков.

Охранник замер, растерянно переводя взгляд с меня на них. Вмешиваться он больше не собирался. Усатый прекрасно понимал, что в случае драки его сметут одним толчком. Поэтому он сделал шаг назад и словно растворился в толпе покупателей, которые уже притормаживали, украдкой наблюдая за назревающим замесом.

— Парни… — я тяжело выдохнул. Понимал, что выбора особо нет. — Хотел по-хорошему. Но, видно, вы по-хорошему не понимаете.

Упыри засмеялись. Сразу хором, с презрением.

— А ты чё, можешь по-плохому? — хрипло спросил пузатый, наклонившись вперёд и упревая мне лбом в лоб. — Ну давай, свинья, покажи.

Я не стал отвечать.

Зачем? Уже итак все ясно с этим товарищем.

Просто резко ударил головой в переносицу ближайшему.

На!

Глава 20

Хруст был мерзкий, короткий. Как щёлкнула сухая ветка. Быдлан отлетел назад, заваливаясь на других, и кровь хлынула у него из носа ручьём. Смех мгновенно оборвался.

Остальные упыри, ещё секунду назад ухмылявшиеся, переглянулись — не ожидали.

— Вот так, братцы, — процедил я, выпрямляясь. — Это намёк на «по-плохому».

Тот, что получил головой в переносицу, сшиб плечом стойку с футболками. Стеллаж зашатался, накренился и рухнул, засыпав его и пол вязанкой одежды.

— Ах ты урод! — взревел другой и вместе с дружками ринулся на меня.

Удар кулаком в челюсть, толчок в грудь — я ощутил всю тяжесть их массы, и всё равно выстоял, лишь отшатнувшись.

В висках загудело, в глазах замелькали блики. Но адреналин сделал своё: я схватил ближайшего за футболку, сделал проход в ноги и впечатал его в пол. Упырь, как мешок, прокатился метра два и снес стеллаж с джинсами.

Но другие мутные товарищи принялись меня утрамбовывать в пол магазина.

— Отстаньте от Володи!!! — пронзительно закричала Аня.

И, не найдя ничего лучше, схватила с витрины огромный складной зонт. Со всей силы она огрела по спине одного из быков. Тот даже не сразу понял, что произошло, но замешкался. Этого хватило, чтобы я лягнул ему в печень, он согнулся, закашлялся и рухнул на колени.

Я воспользовался моментом и перекатился за стойку с кепками. Уроды бросились следом, вереща благим матом. Самый крепкий обошёл сбоку, пытаясь зайти в слепую зону.

Зря.

Я схватил швабру, торчавшую из ведра, брошенного уборщицей, и…

Хрясь!

Швабра переломилась пополам о башку. Он полетел прямо в стеллаж с кроссовками. Коробки полетели вниз, как домино.

— Ну что, сволота, ещё хотите⁈ — выдохнул я, распрямляясь, чувствуя, как спина взмокла от пота.

В руках я держал обломок черенка швабры. Все пятеро упырей снова были в строю. Сжирали меня злыми взглядами бешеных глаз, но уже без прежней самоуверенности. Поняли, что я буду драться до конца.

— Ну ты жирный попал!

Они начали брать меня в кольцо, чтобы наброситься сразу с пяти сторон.

Всё в зале магазина буквально замерло. Продавщицы сгрудились у кассы, охранник отступил к стене, покупатели, притворявшиеся равнодушными, теперь откровенно таращились на нас.

— Мочи! — рявкнул вожак этой стаи.

И все пятеро резко сомкнули кольцо вокруг меня.

Полетели руки, ноги, локти, колени… я не собирался сдаваться. Въехал одному палкой, второму, продолжая движение, насадил на локоть. Но…

Дыщ-дыщ-дыщ!

Увесистые оплеухи летели в ответ. От очередного увесистого тумака меня повело, глаза загуляли. Я понимал, что если упаду, то меня попросту затопчут.

Но вдруг, прорезав тишину, раздался звонкий крик:

— Физрука мочат!!!

Трое пацанов, мои ученики, решили поучаствовать в драке. Первый, долговязый, с размаху влетел прямой ногой в грудь одному из быков. Тот отлетел назад и рухнул на пол, сбивая манекен. Второй, крепыш, двинул хук справа, чётко попав в скулу упырю, и тот, завывая, врезался в стойку с куртками. А третий, самый отчаянный, будто гарпун, влетел в корпус и сбил с ног ещё одного быдлана.

Преимущество мгновенно качнулось в нашу сторону. Толпа, шептавшаяся у витрин, теперь зашумела громче. Аня, не выдержав, сама закричала во все лёгкие:

— Бейте козлов!

Я остался один на один с козлом с наколкой на шее. Он оглядел валяющихся дружков, потом уставился на меня.

— Убью на хер!

Он бросился, но я встретил его жёстким боковым. Кулак врезался в подбородок. Парень зашатался, глаза закатились, и он рухнул как подкошенный.

Я упёрся ладонями в колени, переводя дыхание. Всё-таки сложновато новому телу давалась такая, скажем так, аэробная нагрузка. Но казалось, всё — разрулили и все своё получили.

Увы… нет.

Я краем глаза заметил движение. Один из отморозков, до этого лежавший на полу, поднялся. В руках у него блеснул нож — он вытащил…

Упырь метнулся к пацану, который только что сбил его с ног.

— Сука! — вырвалось у меня.

Я видел, как сталь сверкнула в свете ламп, как мальчишка замер, не успев даже понять, что на него летит…

Шум вокруг на секунду стих, кровь в жилах застыла. Нож был небольшой, складной, но достаточной длины, чтобы из ТЦ уехать в реанимацию. Этого размера вполне бы хватило, чтобы вспороть брюхо или оставить глубокую рану.

В толпе кто-то вскрикнул, Аня взвизгнула:

— Нож!

Я не думал. Рванулся вперёд, и тело сработало само. Удар по запястью — короткий, жёсткий. Нож вылетел из руки, звякнул об кафельный пол и скользнул под стеллаж. Бык дёрнулся, но я толкнул с такой силой, что он покатился кубарем.

— Ты что, мразь, делаешь⁈ — прорычал я сквозь зубы. — На молодого с ножом⁈

Он захрипел, пытаясь подняться. Но я уже отвёл взгляд — и обомлел. Долговязый ученик стоял, сжав в руке выпавший нож. Держал его крепко, белыми пальцами, и шёл вперёд, шаг за шагом. В глазах застыл стеклянный блеск решимости.

У меня засосало под ложечкой. Я видел это выражение не раз — в девяностые, в подворотнях. Такой взгляд появляется только тогда, когда внутри щёлкает что-то окончательно и ты переступаешь черту.

— Уйди, Владимир Петрович, — сипло сказал он. — Я сам.

Зал будто выдохнул. Даже быки замерли, наблюдая, как пацан идёт к тому, кто ещё секунду назад пытался его зарезать. Парень реально собирался ударить.

Но никуда уходить я, естественно, не собирался. Я шагнул к нему наперерез.

— Отдай.

Он дёрнул рукой, как будто хотел спрятать нож за спину.

— Не надо, слышишь? — я повысил голос, глядя ему в глаза.

— Он же… — голос сорвался. — Он хотел меня прирезать!

Я протянул руку, требуя отдать нож.

— Ему ты ничего не докажешь, а на себе крест поставишь.

Несколько секунд пацан смотрел на меня. А потом дыхание сбилось, плечи опали. Он протянул нож, и я аккуратно вытащил его из рук.

Я сложил нож и, сунув в карман, повернулся к поднимающемуся быку. Тот стоял на четвереньках, лицо перекошено от злости.

— А вот с тобой, сука, мы сами разберёмся, — сказал я и шагнул вперёд.

Но разбираться не пришлось. Упырь трусливо заскользил задом по плитке, пятясь. Ещё минуту назад хватавшийся за нож и изображающий из себя грозного пацана, он вдруг потерял весь пафос. Глаза бегали, губы дрожали… эх ты, мамкин мечник.

Двое его подельников схватили его за руки и, едва поднимая, потащили прочь.

— Валим! — шипели они, подталкивая «главного». — Давай, валите на хер! — кричали мои ребята.

— Давайте их накажем! — предложил кто-то из моих парней хриплым, ещё полным адреналина голосом.

И парни, повинуясь этому желанию, было дернулись за убегающими. Но я перегородил им дорогу.

— Их жизнь уже наказала. Нам сюда лезть не надо, все только испортим, — пояснил я.

Ребята посмотрели на меня, в их взглядах ещё светилась азартная готовность обострять конфликт. И, может быть, в чём-то пацаны были правы. Потому что, убегая, упыри начали угрожать:

— Вам борода будет! У меня дядя… да я вас всех на бутылку посажу! — орал тот самый неудачливый мечник, показывая на нас пальцем.

Слова эти звучали громко и глупо. Впрочем, так всегда звучат угрозы от тех, кто привык укрываться тенью чьей-то чужой силы.

— Пусть ваш дядя сидит дома и пьёт чай, — бросил я так, чтобы услышали все.

Мои ученики было начали возмущаться, но уйти упыри не успели. Карма, чёрт её возьми, сработала моментально.

Четверо молодых ребят с накачанными руками и рациями на поясе влетели в зал магазина. Один из охранников, решив, что власть на его стороне, сделал шаг вперёд и решил показать, кто здесь «главный». Он первым же делом полез хватать меня за локоть, другой попытался потянуть за собой моего ученика.

— Не советую. Отпускайте, — я резко выдернул руку.

В зале поднялись голоса продавщиц:

— Это не они! Они как раз и защитили нас! — вскрикнула одна.

Продавщицы окружили нас как щит, не давая охране опомниться. А вот хмырей, которые были под градусом, никто опускать не спешил.

В дверях возникла деловая женщина в строгом костюме, судя по всему, представитель администрации торгового центра. Она влетела пулей, держа в руках папку, с перекошенной от гнева мордой.

— Что это вы сделали, люди добрые⁈ — орала она, оглядывая учинённый в зале магазина погром. — Как вы собираетесь возмещать ущерб? Вы мне почти всё тут разнесли!

Смотрела она, почему-то, на меня, с таким видом, будто это я разметал стеллажи, коробки и стойки с одеждой. Вот есть такое хорошее выражение — как слон в посудной лавке. Видимо, в глазах этой администраторши выражение было хорошо применимо ко мне. Я был тем самым слоном.

— Как вам не стыдно⁈ — орала она. — Ещё и подростков непонятно чему учите!

— Встречный вопрос, — максимально спокойно возразил я. — Почему мы пришли в торговый центр, а оказались в зоопарке?

— Да что вы такое говорите, — возмутилась администраторша.

— Любезная, я спрашивал, на что вы рассчитываете, когда пускаете сюда выпивших обезьян?

Администраторша выпучила глаза, по всей видимости, не привыкшая к отпору.

— У вас камеры есть — посмотрите запись, — встряла Аня. — И сразу станет понятно, кто виновник!

Администраторша закашлялась, попробовала было что-то ответить, но в зале уже поднялась волна комментариев от покупателей.

— Видео посмотрите!

— Они защищались!

Часть из них осталась понаблюдать до конца за тем, как развернутся события. Воистину, у людей ничего не меняется — дайте только хлеба и зрелищ.

Как бы то ни было, толпа встала на нашу сторону. Администраторша заколебалась. Так понятно, почему она так среагировала — зачинщики, побитые и притом осознавшие свой пыл, стояли чуть поодаль с опущенными на грудь подбородками. Прям лапочки-зайчики, и мухи не обидят.

Насчёт камер… ну вот никак я не привыкну, что каждый шаг здесь фиксируется на видео. Зато теперь понимаю, что может быть это и к лучшему. Всё-таки, не будь в зале магазина камер, и пришлось бы доказывать, что я не я, и кепка не моя.

— Хорошо, — наконец решила администраторша. — Давайте, я прямо сейчас посмотрю камеры. Но если там будет видно…

— Сначала записи, — отрезал я. — И ещё: вы разберётесь с теми, кто пустил сюда нетрезвых. Это ваша ответственность.

Женщина вздрогнула, глаза забегали.

— Ну а как узнать, пьяный, не пьяный, не будет охрана каждого нюхать…

— Нюхать может и не надо, но если об этих речь, — я кивнул в сторону хулиганов, — тут без нюха видно, что они на рогах пришли.

В этот же миг в зал магазина зашли ещё двое людей в форме, с автоматами в руках. Они шли вальяжно, с таким видом, будто никуда не спешили. И приехали не на вызов, а попить в торговом центре кофейку.

— Вызывали? — лениво спросил один из них, проводя взглядом по учинённому в магазине погрому.

— Очень вовремя! — всплеснула руками администраторша. — Вы точно группой быстрого реагирования называетесь? Пока вы реагировали, нам тут магазин разнесли! За что я плачу за тревожную кнопку⁈

— Спокойно, дамочка, разберёмся, — подавил зевок один из автоматчиков.

Пока администраторша в красках рассказывала о случившемся, я покосился на Аню.

— Это что за маскарад?

— ГБРовцы, — пояснила она.

Судя по всему, сокращённо: «группа быстрого реагирования».

— Менты?

— Нет, это кажется Росгвардия… — Аня пожала плечами.

Я смерил взглядом автоматчиков. Экипированы они были даже получше ментов. Но при этом ментами не были… военные? Всякое может быть, конечно, но форма это не военная, погонов нет.

Я сделал вывод, что эти ГБРовцы и есть крыша, которой те, кто держит этот ТЦ, отстегивают бабки. А если так, то за погром выбьют компенсацию упырей. Но с выводами я, похоже, поспешил…

— Ща полицию вызовем, — вдруг сказал один из автоматчиков.

А я при этих словах застыл. Во дела, блин, крыша ментов вызывает! Спрашивается, за что они бабки берут, раз без ментов не могут порешать вопрос?

— И пусть кто-нибудь покажет мне видеозапись⁈ — командным тоном продолжила администраторша.

Один из охранников со смазливым личиком солиста «Backstreet Boys» явно хотел понравиться начальнице. Сморщил строгую гримасу и заверил, что всё будет сделано.

— Спасибо, что заступился, — прошептала Аня.

— Обращайся, — подмигнул я.

Слова благодарности выразили и продавщицы. Среди них была девчонка, которую один из козлов шлёпнул по булке.

— Молодец вы, мужик! — запела одна приятным голоском.

— Вы нас прикрыли! — подхватила вторая. — Такие гады… а вы их нахлобучили. Спасибо!

Кстати, магазин никто не торопился закрывать. Суета суетой, а деньги терять никто не хотел. Но зеваки потихоньку стали расходиться, хотя несколько свидетелей всё же остались; видимо решили досмотреть до конца, чем всё закончится. Мне, честно говоря, самому было интересно, как теперь решаются подобного рода вопросы…

— Вов, там твой ученик весь белый как полотно, — Аня коснулась моей руки. — Надо его успокоить…

Пацан, который всерьёз собирался резать своего обидчика, стоял чуть в сторонке и весь трясся. Видимо понял, от чего его пронесло, и он, как рыба, сорвался с крючка по уголовной статье.

Я подошёл к пацану, хлопнул его по плечу и посмотрел в глаза.

— Напомни, как тебя зовут?

— Кирилл, — прошептал он немного растерявшись.

— Всё нормально, Кирилл, — заверил я. — Дерьмо случается. Мы всё объясним ментам. Ну и ты голову в следующий раз включай, а то поедешь по этапу.

Кирилл кивнул, его плечи некоторое время ещё дрожали. Он медленно приходил в себя, и, глядя на меня, пробубнил: — Спасибо, Петрович. Я… блин, я долбанулся.

— Всё нормально, — повторил я. — Спасибо, что за меня впрягся, я такие вещи не забываю.

Закончив с Кириллом, я счёл, что будет не лишним поблагодарить пацанов за то, что они меня поддержали.

— Молодёжь, кам цу мир! — кивком подозвал их я.

Парочка учеников подошла, и я поочерёдно посмотрел каждому в глаза.

— Запамятовал, как вас зовут? — спросил я.

— Гена, — представился пацан с выбритыми висками.

— Кастет, — сказал второй, у которого, наоборот, волосы были длинными.

— Костя что ли?

— Угу, Кастет — это у меня кличка такая!

— Клички, Кастет, у дворняг, а у пацанов — погремухи, — по привычке поправил я.

— Почему погремуха? — заинтересовался тот.

— Чтобы гремела, — подмигнул я

Следом протянул руку.

— Спасибо, мужики, помогли.

— Так, Владимир Петрович, вы ж свой, а мы когда своих бьют, мимо не пройдём! — заверил Гена.

Достойно, правильное мышление было у пацанов. Вот, кстати, и ответ — молодое поколение отнюдь не пропащее.

— Если вдруг где что — обращайтесь. Я чем смогу, помогу.

— А можно по пятёрке в году? — улыбнулся Гена.

— Можно, — заверил я. — Но не нужно. Нам ещё Олимпиаду выигрывать.

Пацаны закивали, они аж сияли после заварушки. Судя по тому, что нас снимали со всех сторон, популярность на недельку-две им точно обеспечена. А там — считай, все двери открыты и юбки подняты.

— И ещё, Кастет, — тормознул я ученика. — Просьба личная есть.

Я говорил негромко, так чтобы меня слышал только он.

— Какая, Владимир Петрович?

— Патлы укороти, и серьги из ушей вытащи.

— Но так модно же!

— А если завтра будет модно в юбках ходить, ты и юбку на себя наденешь? Бабам станешь уподобляться?

— Ну нет…

— Вот и серьги бабам оставь, вместе с юбками, — сказал я. — Ну или одно сними на правом ухе.

Пока охранники суетились с тем, чтобы предоставить администраторше запись, та взялась диктовать списки: кто был на месте, кто пострадал, какие поломанные элементы нужно списать.

Составляла смету для компенсации. Деловая бабеха, явно на своём месте. Такая, которая, как говорится, и коня на скаку остановит…

Я отвёл от неё взгляд и нашёл глазами своё отражение в зеркале. Досталось, конечно… губа разбита, щека опухла. Ну ничего, заживёт, а, положа руку на сердце, могло быть и гораздо хуже.

Глава 21

В зал магазина зашли двое молодых, в руках папки. Один в ментовской форме с погонами лейтенанта и с папкой в руках, второй одет по-гражданке.

Следственно-оперативная группа. Или сокращённо СОГ. И хоть как теперь их называют — милиция, полиция… для меня они всегда менты. И точка.

Тот, что в форме, был либо следаком, либо дознавателем — лицо вытянутое, серьёзное, очки на переносице блестят. Другой, явно оперативник, двигался более дергано, руки в карманах, оглядывал зал быстрыми, скользкими глазами. Оба держались так, будто им тут всё принадлежит.

Доверие к этой парочке у меня как-то сразу не возникло. В девяностых честного мента можно было сразу узнать — у него вечно рубашка мокрая на спине, ботинки стоптанные, часы самые простые. Да и сам он вечно усталый, голодный. Честный мент тогда денег не видел. Эти же… совсем другой сорт.

На запястьях у обоих блестели дорогие часы, явно ценой как машина среднего сегмента. Волосы уложены, будто перед съёмкой в рекламе. В руках у одного — кофе в бумажном стаканчике, у второго — телефон с яблоком на крышке, последний айфон или как там его звать, самый дорогой. Шмотки тоже брендовые… Я отметил всё это сразу и понял, что такие менты явно живут не на оклад.

Конечно, может быть всякое. Ну вот хрен его знает, может им зарплату подняли в ментовке, могли реформы сработать, и теперь у некоторых нормальная жизнь. Но мне в это верилось с трудом. Следак — да, у него работа больше кабинетная: бумажки, допросы, протоколы. Но опер, блин, — это всегда человек дороги, человек ног, его кормят ноги.

А этот опер выглядел так, будто ног у него нет: лакированные туфли, начищенные до зеркала, маникюрные ногти, подкрашенная борода. Словом, этот крендель не тот, кого я ожидал увидеть…

Менты явно не спешили. Совсем. Следак отвлёкся — залип в телефон и набирал голосовое сообщение какой-то «кисе». Оперок, проходя мимо стеллажа с кепками, автоматически взял одну, покрутил её в руках, но недовольно скривил лицо и вернул на место. На его собственной кепке, к слову, было видно логотип — «Armani». Так что размеры претензий к выбору головных уборов у него были высокие.

В общем ясно — такие люди пахать в поле не привыкли. С ними кашу не сваришь. Не скажу, что я имел особую симпатию к ментам девяностых… зато видел, как легко отличить тех, кто привык к работе, от тех, кто привык к витринам и кофейням.

— Что случилось, кто вызывал? — наконец подал голос один из ментов, лениво скользнув глазами по залу.

Я сразу отметил, что когда менты вошли, автоматчики из ГБР встретили их без особого почтения. Ограничились сухим кивком, за руку здороваться не стали.

— Я вызвала! — шагнула вперёд директор, с перекошенным от злости лицом. — Они мне разнесли полмагазина! Тут чуть поножовщина не случилась, люди напуганы! Очень надеюсь на то, что…

— Разберёмся, — перебил её опер, слегка приподняв ладонь.

Администраторша осеклась и заметно смутилась. Опер кивнул ей в сторону, давая понять: «пошли, поговорим».

Они отошли к стеллажам. Мент, попивая кофе, слушал рассказ. Администраторша кивала, сбивчиво пересказывала события, время от времени косясь в мою сторону. Второй мент принялся обходить торговый зал, всё также одновременно переписываясь со своей «кисой».

— Блин… мне нельзя в ментовку, Владимир Петрович… помогите, — подёргал меня за рукав один из пацанов.

Я повернулся, взглянул на ученика. Тот бледный как полотно, переминался с ноги на ногу.

— Почему? — шепотом спросил я, чтобы остальные не слышали.

— У меня… условка есть, — выдавил он и громко сглотнул.

Вот как… но неудивительно. Этот класс у меня проблемный, а теперь понятно насколько.

— А за что вляпался? — уточнил я.

— Да тоже за драку… — пацан вздохнул и потупил глаза.

Я кивнул, приняв информацию.

— Значит, скажем, что ты не участвовал, — заверил я. — Не дрейфь, и подбородок выше, а то менты, как собаки — такое дело мигом почуят.

— Да тут камеры же, — он пару раз коротко кивнул на камеру, висящую под потолком.

Точно… камеры. Каждый раз забываю, что тут 2025-й, а не девяностые. Я взглянул на чёрный глаз объектива. Сейчас любое движение писалось, и потом хоть кол на голове теши — не отвертишься.

— Понял, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Ну разберёмся. Ты главное раньше времени не кипишуй.

Парень кивнул, но всё равно дрожал. Видно было, как страх условки давит сильнее, чем драка, нож и кровь вместе взятые.

Один из ментов, тот самый модник в дорогой кепке, закончил шептаться с администраторшей и достал из папки бланк.

— Всё ясно, — сказал он ровным голосом. — Берёте заявление, заполняете.

И вручил лист женщине.

— А как писать-то? Может, образец есть? — осторожно спросила администраторша, неуверенно рассматривая бланк.

— Да как мне рассказали, так и пишите, — пожал плечами мент.

Администраторша кивнула, взяла лист, велела девчонкам-продавщицам принести ручку и прошла к углу. Там у витрины стоял маленький столик. Села за него, положила лист и принялась старательно выводить строки.

Мент тем временем обернулся, глянул на нас с пацанами, но, подумав, свернул в другую сторону — туда, где жались к стене хулиганы, те самые козлы, что и развязали драку.

— Блин… я думала, их сразу в участок заберут! — зашептала Аня, почти прижавшись ко мне.

Я и сам примерно на то же рассчитывал. Но опыт подсказывал, что по закону оснований у ментов сейчас нет. Последние полчаса, после появления группы быстрого реагирования, эти быки сидели тише воды, ниже травы. Ни криков, ни угроз, даже материться перестали. И потому для ментов всё выглядело так, будто они тут просто случайно постояли рядом.

Тоже, блин, ситуация: в девяностых таких уже давно бы в «бобик» затолкали и вопрос закрыли. А тут, когда вокруг камеры, менты без повода рисковать не будут.

Я наблюдал, как мент общался с хулиганами. О чём именно шёл разговор, разобрать было невозможно — слишком далеко, да и гул в зале стоял. Но одно сразу бросилось в глаза.

Тот самый козёл, что раньше орал про «дядю», вдруг достал мобильник. Глянцевый, с огромным экраном. Быстро что-то набрал, прижал к уху и, выждав, когда на другом конце провода возьмут трубку, начал тараторить.

Мент не мешал. Стоял рядом, терпеливо ждал, пока хулиган договорит. А потом упырь протянул трубку прямо менту.

Оперок даже не поморщился. Взял мобилу, приложил к уху, слушал, кивал, иногда вставлял короткое «угу».

Я смотрел на это, и у меня внутри неприятно кольнуло. Минуты через две мент вернул мобильник и сразу же передал хулиганам листы бланков. Видимо, теперь уже их очередь что-то писать.

Что ж… очень хочется верить, что звонили не тому самому «дяде», которым тут недавно пугали. Хочется верить, что через тридцать лет после моих девяностых закон хоть немного работает так, как должен.

Хулиганы, скривившись, принялись черкать что-то ручкой по листу. А мент, оставив их с бумагами, неспешно развернулся и направился ко мне. Неторопливо, совсем уж по-пижонски, будто прогуливался по парку. В руках — всё та же папка, а на лице — выражение равнодушия: плевать ему на всех.

— Ну что, — сказал он, лениво щёлкнув ручкой. — У вас есть какие-то претензии к этим ребятам? Заявление писать будете?

Я медленно покачал головой.

— Сами разберёмся. Молодых пацанов, конечно, надо было проучить — они своё получили. Но ломать им жизнь мне неохота.

Мент кивнул, уголки губ чуть поползли вверх. Но это была не улыбка, а скорее ухмылка — мерзкая и неприятная.

— Как хотите, — сказал он. — Ваше право.

А следом он неожиданно добавил, уже другим тоном:

— А вот у этих товарищей вопросы есть. Они заявление на вас писать будут.

Я даже не сразу понял, что он сказал. Аня, которая стояла рядом, вспыхнула:

— Так они же сами в драку полезли! Они нож достали! Вы же видели!

Я молчал. Слова тут были лишние. Всё стало ясно без слов — моё предположение, что этот мент — не мент, подтвердилось. Это мусор. И, видимо, тот самый «дядя», которому хулиган звонил по телефону, всё уже порешал.

— Нож, — продолжил «доблестный» представитель правопорядка. — Холодным оружием не является. А вот заявление о краже ножа они написали. Ещё написали, что вы вдвоём били одного в целях, так сказать, овладения ножиком. А это уже разбой. И, между прочим, вы первым начали драку.

Он чуть прищурился, явно получая удовольствие от того, как выкладывает это.

— А дальше, — продолжил он, — следствие покажет. Может, даже разбой в составе группы лиц и по предварительному сговору.

Он говорил размеренно, будто всё уже решено. Я видел, что для него мы здесь не люди, а всего лишь строки в бумагах, которые можно перевернуть так или эдак. В зависимости от того, кто сверху позвонит.

Впрочем, неожиданностью для меня это не стало. Скорее из разряда «что и требовалось доказать». Дальше, скорее всего, начнётся самый настоящий ментовской беспредел. Плавали — знаем. Я с такими раскладами сталкивался не раз. Главное теперь — не дать им сесть себе на голову. А если попытаются — отвечать жёстко и сразу, иначе сомнут.

— Погоди… разбой? — наконец заговорил я. — Ты, похоже, ситуацию не понял.

Полицейский медленно обернулся.

— Всё я понял, — протянул он, с удовольствием смакуя каждое слово. — Сейчас потерпевшие заявление напишут — и будем разбираться.

Он развернулся на каблуках, картинно поправил лакированную кепку и пошёл обратно к своим «подопечным».

Мой вывод к этому моменту созрел — по части беспредела ничего не изменилось. Как был он, так и остался. Есть такие менты, которые что хотят, то и воротят.

— Вова… — Аня торопливо коснулась моего локтя. — Он что, издевается? Какой нафиг разбой? Эти уроды первые полезли! Так, я сейчас позвоню Коте, и он нам адвоката найдёт!

— Не надо, — я покачал головой. — Не надо никому звонить. Ты уже ему пыталась звонить, помнишь? Только толку не вышло. Видимо, у Коти есть дела поважнее. Поэтому давай разберёмся сами. А Котя пусть своими делами занимается.

Аня прикусила губу и замолчала. Я видел, как в ней боролась злость с пониманием.

Я обдумывал ситуацию. Вариант был всего один — показать менту, что он ошибся, и сделать это так, чтобы у него больше не возникало желания играть в судью и палача на месте.

— Владимир Петрович… — послышался шепот моего ученика. — Похоже, мы конкретно попали?

Пацаны начали нервничать. Понятно — не занервничаешь тут, когда тебе дело белыми нитками шьют.

— Может, родителям позвонить? — предложил один из них.

— А что твой отец сделает? — подколол другой. — Выпить предложит?

— Цыц, — резко пресёк я. — Родители — это святое.

— Да я ж так, прикидываюсь, Владимир Петрович…

— Осторожнее с приколами, — вздохнул я и посмотрел на них поочерёдно. — Слушайте сюда. Никто никуда не звонит. Ни адвокатов, ни знакомых. Вы — мои ученики, значит я за вас и отвечаю. Сами разберёмся… я так не оставлю.

Ученики отрывисто закивали, готовые мне довериться. Ну а я далее включил холодный расчёт, прикидывая, как перекрыть версии, которые мент может вписать в протокол.

Прокрутив пару вариантов в голове, я подошёл к продавщицам, которые всё это время прятались у кассы.

— Девочки, — начал я. — Мне ваша помощь нужна.

Первая, миленькая, курносая, с волосами, подстриженными под каре, чуть вздрогнула и сразу расплылась в благодарной улыбке.

— Конечно, Владимир, — заверила она. — Вы за нас заступились, мы вам ответим благодарностью.

Вторая, миниатюрная, чёрнявка с густой чёлкой, скрестила руки на груди, явно нервничая.

— Даже если Алевтина Михайловна уволит, — подтвердила она.

— А это Алевтина — директор, да? — уточнил я.

— Да, — кивнула курносая. — Она управляющая этим торговым центром.

Ясно… ну баба она боевая, я что-то примерно такое и представлял, если говорить о её должности.

— Хорошо, спасибо, — сказал я. — Смотрите, девчата, сейчас расклад такой.

Я объяснил им чётко и по делу: менту здесь и сейчас будут шить дело белыми нитками. Они постараются повесить на нас «разбой» — словом, перепишут факты так, как нужно им. Поставят подписи, составят протокол… короче пойдут по беспределу.

Я проговорил всё коротко, но ясно и по существу, чтобы ни у кого не осталось иллюзий о том, что происходит и почему нам нужно действовать.

— Мы готовы помочь! — выпалила курносая, переглянувшись с подругой.

— Отлично, тогда сейчас, девчата, я расскажу вам как, — сказал я.

Я снова начал говорить по сути, как на тренировке объясняешь комбинацию: шаг сюда, удар туда. Только вместо ударов были слова.

Девчонки слушали внимательно, не перебивая. Курносая кивала в такт моим словам, чёрнявка кусала губу, но глаза у неё горели решимостью.

— Сделаем, Владимир, ровно как вы сказали, — произнесла чёрнявка, когда я закончил.

— Спасибо, девчата, — коротко поблагодарил я. — В долгу не останусь.

Девчонки, полные решимости, пошли прямо к ментам.

— А можно нам тоже бланки? — спросила курносая, мило улыбаясь оперку.

— Хотите заявление написать? — лениво спросил тот.

— Да, — ответили продавщицы в унисон.

Я же не терял время и подошёл к директору; она была занята как раз заполнением ментовского бланка.

— Алевтина, — позвал я. — На секунду тебя отвлеку.

Она не отрывала глаз от бумаги, ручка скребла по бланку. Как я понял, управляющая уже составила список убытков: «поломка стеллажа — столько-то, повреждение товара — столько-то». Ну и вписывала всё это в заяву. Строки с цифрами следовали одна за другой, а в конце гордо маячила итоговая сумма.

— Говорите, но быстро, — буркнула она. — Как видите, я сейчас занята подсчётом убытков, и мне видится, что итого будет немаленькая сумма компенсации.

Я сразу смекнул, что Алевтина настроена категорично и была не прочь вступить в перепалку. Но я-то не ругаться пришёл.

— Послушайте, — спокойно возразил я. — У вас же есть камеры. Пусть охрана даст запись — посмотрите, как всё было на самом деле, как вы и хотели. Я понимаю, что если эти бакланы не компенсируют вам потери, то платить придётся вам из общего кармана. Это вам не нужно — вы человек наёмный, пришли сюда работать, а не компенсировать убытки.

Алевтина вздрогнула, подняла взгляд. В глазах мелькнуло подозрение и расчётливость одновременно. Ядерная смесь. Но вопросов не задала, показала, что слушает дальше.

— Вы ж понимаете, что по камерам будет видно, кто виноват? — продолжил я.

— Полицейский сказал, что здесь всё очевидно… — прошептала она, и в её голосе послышалась неуверенность.

Я вздохнул, понимая, что здесь моё слово идёт против слова мента. И я сейчас далеко не в той позиции, чтобы моё слово перебивало его и было хоть как-то значимо. Задумавшись, понял, что можно и дальше пытаться уговорить управляющую… но нет. Так далеко мы не уйдём. Алевтина тряслась за компенсацию больше, чем обо всём остальном.

— Алевтина…

Я сделал паузу, вытащил из кармана свои бабки и показал их директору.

— А… — она жадно впилась взглядом в купюры и на секунду охмурела от увиденного; пальцы вцепились в ручку.

— Предлагаю консенсус, — продолжил я.

— Я лично гарантирую, что хулиганы вам все компенсируют, какая там сумма?

— Д-двадцать… тысяч, — шепнула она.

— В деревянных или баксах?

— Рубли…

Ясно. Деньги, конечно, считай половина учительской зарплаты, но деньги подъемные. Я думал больше будет. Я отсчитал ровно четыре пятитысячных купюры и положил на стойку перед директором.

— Давайте так: мы смотрим запись, а вы в заявлении пишете всё так, как увидите. Не буду говорить, кто прав, кто виноват, просто напишете всё, что увидите. А если по факту эти гаврики вам не компенсируют, то… — я подвинул четыре пятитысячных купюры ближе к ней. — Держите, это моя вам гарантия, что от ответственности они не уйдут. Деньги вернёте, когда они вам все компенсируют.

Алевтина замерла, нерешительно посмотрела на деньги. Потом перевела взгляд на меня и коротко кивнула.

— А так можно? — робко спросила она.

Мгновение, и деньги исчезли со стойки.

— Теперь пойдёмте смотреть запись камер, — улыбнулся я вкрадчиво.

Глава 22

— Дима, — позвала Алевтина охранника.

Подошёл тот самый молодой, с миловидным лицом, больше похожий на студента, чем на секьюрити.

— Ну что там, по камерам посмотреть?

— Ща уточню… — паренёк отошёл чуть в сторону, переговорил по рации.

Я видел, что Алевтина чуть напряжена — переживает, но то, что я сразу дал ей деньги, всё-таки сняло последние возражения.

Переговорив, охранник вернулся, замялся на секунду, явно млея перед управляющей, потом сказал:

— Алевтина, ребята из технички зовут вас посмотреть запись с камер. Всё готово.

— Чудненько! — ответила она и на секунду бросила взгляд на меня. — Пойдёмте, Владимир.

Она развернулась, идя вслед за охранником. Я пошёл следом: хотелось самому увидеть, что там наснимали камеры. Потому что для разборок с ментами у меня должна быть точная картинка. Всё-таки Кирилл нож поднимал… и этот момент, если его вырвать из контекста, легко перекрутить.

— Погоди, — раздалось сбоку. Один из автоматчиков шагнул ближе и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. — Полиция тебя не отпускала.

Я резко повернул голову и посмотрел ему в глаза.

— Во-первых, я из торгового центра не ухожу, — отрезал я. — А во-вторых… руку с плеча убери.

Я прекрасно понимал, что наличие автомата не делает его начальником моей жизни. А вот понимал ли он — посмотрим.

Автоматчик секунду постоял, потом убрал руку. Лицо у него осталось каменным, но мужик, судя по всему, оказался понятливым.

— Бридов, ты отпускаешь? — автоматчик повернулся к оперку.

Тот, снова залипнув в телефон, поднял голову и посмотрел сначала на автоматчика, а затем на меня.

— Ты куда?

Администраторша раскрыла было рот, собираясь что-то сказать, но я незаметно коснулся её локтя. Она замерла на долю секунды, но замолчала.

— Отлить хочу, — ответил я, и добавил уже шутливо. — Алевтина любезно согласилась показать, где туалет. Или я задержан?

Мент на секунду задумался.

— Пока нет, — ответил он.

— Выдыхай, никуда я не убегу, — подмигнул я автоматчику. — Или тоже хочешь?

Мужик чуть напрягся, но не стал отвечать. Когда мы уже собрались уходить, опер вдруг проснулся.

— Алевтина, вы, пожалуйста, подготовьте камеры, мы будем изымать записи.

Охранник, который, естественно, не понимал всего происходящего, за малым не выдал нас смущением:

— Так уже…

Он не договорил, слова застряли в горле. Я заметил боковым зрением, как Алевтина незаметно наступила ему на ногу, и паренёк внезапно замолчал.

— Уже что? — опер вскинул бровь. — Уже готово?

— Нет, в смысле уже пойдём это делать, — нашёлся охранник.

Мент, ничего не заподозрив, вернул взгляд на экран телефона и махнул рукой:

— Ладно, идите.

Мы с Алевтиной и охранником двинулись по коридору, воняющему дешёвым моющим средством, к технической подсобке.

— Спасибо, — сказал я директорше.

Она повернула голову, взглянула на меня.

— А почему вы не сказали, что идёте видео смотреть?

— Потому что тогда они его прямо сейчас изымут, — пояснил я. — И потом уже не докажешь, на чьей стороне правда.

— Думаете, уничтожат или там сотрут? — в её голосе слышалось сомнение, но и интерес тоже.

— Опыт разный есть, — улыбнулся я, не вдаваясь в подробности, сейчас это ни к чему.

Мы подошли к тяжёлой железной двери с табличкой «посторонним вход воспрещён». Внутри царил полумрак, и была целая стена экранов, на которых мелькали кадры с разных камер торгового центра.

За пультом сидел паренёк-техник, худой, в очках. Он щёлкал мышкой и что-то настраивал на ноутбуке.

— Готово, Алевтина Михайловна, — сказал он, едва мы зашли. — Всё как вы просили! Вот запись с камеры магазина.

— А звук есть? — спросила управляющая.

— Ну, без него, — пожал плечами техник. — Но тут и так всё видно.

Он поставил ноутбук так, чтобы мы могли рассмотреть, и включил воспроизведение. На видео мы увидели зал: как всё началось, первые толчки, падение коробок, удары. Картинка была ясной, пусть и без звука.

Я достал телефон и начал снимать происходящее с экрана.

— Вообще нельзя снимать, — нахмурился техник, протянув руку, будто собирался прикрыть камеру ладонью.

— Пусть снимает, — бросила Алевтина, не сводя глаз с экрана.

Техник коротко пожал плечами и убрал руку.

Я поймал себя на мысли, что во время драки думал, что всё действо заняло часа полтора как минимум, но нет. Судя по индикатору времени на видео, на всю разборку ушло не больше десяти минут.

Алевтина посмотрела запись дважды — один раз на обычной скорости, а во второй раз попросила включить техник ускоренную перемотку.

— Ну как-то так… — резюмировал техник, когда перемотка завершилась.

— Вань, а ты можешь сохранить копию где-нибудь на облаке, чтобы была? — уточнила Алевтина, положив руку на плечо паренька. — Так чтобы никто не знал, что она есть.

Слово «никто» управляющая выделила особо.

— Не вопрос, сделаем, — подтвердил тот.

Мы поблагодарили техника и вышли из подсобки. Алевтина остановилась напротив меня; даже несмотря на то, что на ней были высокие каблуки, она всё равно смотрела снизу вверх.

— Спасибо, что заступились за наших девочек, — поблагодарила она. — Нормальный мужчина в такой ситуации мимо не пройдёт. А вы не прошли. Если бы я там была… вы бы тоже защитили?

— Конечно, — ответил я, глядя ей в глаза.

Она задумалась, словно что-то впервые стало для неё очевидным.

— И что же это получается… Они полиции всё иначе рассказывают. Совсем наоборот. Как так можно? — задумчиво спросила она, хлопая ресницами.

— Поможете, Алевтина? — спросил я.

— Да, — сказала она уже другим голосом, в котором появилась решимость. — Надо наказать этих хулиганов! Да и таким благородным и честным людям, как вы, надо помогать. А что нужно делать, Владимир…

Я начал объяснять. Она слушала очень внимательно, кивала и даже делала пометки в своём телефоне, чтобы ничего не упустить и не забыть.

— Понятно, Владимир, я вам помогу, — сказала она, когда я закончил говорить.

Мы вернулись в торговый зал. Алевтина, не откладывая дело в долгий ящик, подошла к менту.

— Можно ещё одно заявление? — попросила она.

Опер посмотрел на неё недовольно.

— Зачем? — вяло поинтересовался он.

— Ошиблась, — улыбнулась она, слегка виновато. — Всё перечеркнула, хочу заново написать. Раньше никогда не писала, надо было у вас сразу два бланка взять.

Мент вздохнул и дал ей чистый бланк.

В это время хулиган тоже подошёл к менту и с наглой самоуверенностью вручил своё заявление ему в руки. Вручив, смерил меня взглядом, полным презрения.

Я сделал резкий шаг вперёд и внезапно поднял руку, будто собирался стукнуть его по башке. Но вместо того чтобы ударить, я почесал затылок, как бы поправляя волосы. Хулиган вздрогнул, попятился, а я улыбнулся ему в ответ.

Мерзавец.

Изначально я вовсе не хотел усугублять конфликт и тем более не хотел втягивать ментов. Думал дать по рукам и разойтись. Как известно, после драки кулаками не машут. Но эти кобели настолько уверены в своём влиянии — в «дяде», в связях, в том, что закон работает на них, — что играть по честным правилам бесполезно.

— У вас всё нормально? — хмыкнул мент, подходя ко мне.

— Голова чешется, нервное, наверное? — я пожал плечами.

Мент держал в руках заявление хулигана.

— Сочувствую, но вам похоже придётся ещё понервничать, молодой человек. Не рекомендую больше так дёргаться, а то я ведь могу и как угрозу расценить.

— Я не сомневаюсь, что вы можете.

— В общем, смотри… заявление на тебя написано. — Он кашлянул и перешёл на официальный тон, начав зачитывать заяву. — «Я, Козлов Ратмир Игоревич…»

Я с трудом сдержал смешок. Блин, фамилия какая говорящая — Козлов. Тут и комментировать нечего. А вот имя… Ратмир. Имя-то достойное, редкое, сильное. Такой недостойный человек носить его права не имеет. Для него больше подошло бы другое имя, попроще… Мудозвон, например.

Мент тем продолжил читать: — «Будучи на территории мага… маго…» — он запнулся: — Пфу ты, мать его…

Я молча наблюдал. Видно, что Козлов был, похоже, не только туп, но и безграмотен. Ему бы смайлики рассылать в телефоне, а не заявления строчить.

Мент, недовольно дёрнув плечом, продолжил чтение. Текст был ожидаемо кривой: много пафоса, мало смысла. Но я заранее приготовился к тому, что услышу, и не удивился ни слову. Всё шло именно по тому сценарию, который я и предвидел: они валят всё на меня и пацанов.

Наконец мент сложил бумагу, посмотрел прямо на меня и холодно сказал:

— Ну что… у меня есть основания подозревать вас в совершении преступления по статье 162.2 УК РФ — Разбой, совершённый группой лиц по предварительному сговору, а равно с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия, вешаешь? — усмехнулся я; состав статьи у меня отлетал от зубов.

Нет, сам я по такой статье не привлекался, но у пацанов в девяностых разные ситуации бывали. Вот и приходилось побегать и по ментовкам, и по местам не столь отдалённым. По сути, состав УК я на зубок знал.

Оперок посмотрел на меня с заинтересованностью, мелькнувшей в глазах.

— Наказывается лишением свободы на срок до десяти лет со штрафом в размере до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период до пяти лет либо без такового и с ограничением свободы на срок до двух лет либо без такового, — закончил он зачитывать статью, которую мне вменяли.

Кстати, всё это он зачитывал с экрана телефона.

— 162.2 у нас арестная статья, так что прошу вас последовать. Вы задержаны, — заключил оперок.

— Погоди, мент, — отрезал я так, чтобы он понял, что разговор ещё не закончен. — Ты сначала все стороны выслушай.

Он вскинул брови, смотря на меня как на человека, который не знает о чём говорит:

— Ты о чём? Какие ещё стороны?

И в этот момент к нему подошли продавщицы и Алевтина. Каждая держала в руках заявление.

— Вот, например, эти, — кивнул я в их сторону.

Администраторша первой протянула заявление оперу.

— Вот, пожалуйста, мы написали. Прошу принять.

За ней подтянулась курносая продавщица и вручила свой лист менту.

— Да. Мы не дадим в обиду нашего Владимира. Он настоящий мужчина! — выпалила она.

Мент заскользил глазами по строчкам. На лице его промелькнуло раздражение, смешанное с замешательством.

Я кивком дал понять продавщицам, чтобы отошли в сторону — пусть постоят, посмотрят, но не мешают. Когда рядом красивые бабы и молодой мент, это всегда лишний раздражитель. Такому важно выглядеть круто.

Так что пусть постоят в сторонке — я с этим понторезом поговорю по-взрослому один на один.

— Лейтенант, — начал я. — Тебе, похоже, надо по закону напомнить, что тут происходит? Раз ты сам не врубаешься.

Мент покосился на камеру, видимо прикидывая, пишется ли звук. В глазах мелькнуло недоумение, потом раздражение.

— Ты как разговариваешь с представителем власти? — процедил он, стараясь голос поднять, чтобы вернуть инициативу.

Я улыбнулся, наблюдая за его попытками.

— Не старайся, дружочек. Здесь звук не записывается.

Я внимательно наблюдал за его реакцией. Этот экземпляр в погонах явно мнил о себе, как о вершителе судеб.

— Слушай, ты, похоже, думал, что если на себя погоны повесил, то тебе всё позволено? — продолжил я, переходя в более жёсткий тон. — Что все перед тобой на цыпочках будут скакать? Ни хрена. Погоны — это не только власть. Это и ответственность, и обязанности. Ты это слышал вообще когда-нибудь?

В уголках глаз мента промелькнуло что-то похожее на страх — не передо мной как человеком, а перед ситуацией.

— Ты как говоришь… — выдавил он.

— А ты прочитай заяву этого охломона, по которой ты мне статью шьёшь. Самому не стыдно такими вещами заниматься?

Девчонки, застывшие чуть в стороне, смотрели на нас настороженно.

Мент открыл рот, потом прикрыл его снова. Его пальцы вцепились в папку.

— Разбой — это открытое хищение имущества общественно-опасным способом с применением насилия или угрозой насилия, опасного для жизни или здоровья, — проговорил я. — Тут тебе телефон не врёт. Вот умысла похитить имущество тут не было. Ножик я забрал в рамках пресечения хулиганских действий, понятно изъясняюсь?

Я кивнул в сторону продавщиц и Алевтины.

— У меня свидетели, а у тебя — их заявления на руках. И, главное, есть запись с камер.

Мент резко повернулся к Алевтине.

— Изымаем все записи камер для проверки…

— Дружище, — перебил я. — Зря стараешься. Запись с камеры уже снята на мой телефон.

Лицо мента мгновенно изменилось, и уверенность сдулась.

— А то что ты делаешь сейчас, тебя как служителя порядка не красит. Ты думал, что за пацана меня надо держать?

В ответ я лишь услышал скрип его зубов.

— Если ты так за охломонов переживаешь, то пойди и расскажи им, какие перспективы им откроются по уголовке, — я кивнул в сторону хулиганов. — Я как человек порядочный заявление писать не буду. Во-первых, я людям даю шанс. Во-вторых, вопросы решаю по-другому. Единственное моё требование сейчас — чтобы эти козлы компенсировали причинённый ущерб и чтобы моим пацанам проставили поляну в нормальной харчевне.

Мент напрягся, снова оглянулся на камеру. Спросил у Алевтины, пишет ли у них звук. Директор уверенно заверила, что нет — только изображение.

Тогда опер повернулся ко мне и, чуть ли не давясь слюной, продолжил:

— Послушай ты, жирный, — процедил он презрительно. — Раз уж камеры тут не пишут, я скажу тебе как есть. Я тебя прямо сейчас здесь, в пол, лицом воткну, и в рапорте напишу, что ты оскорблял представителя власти. А если вздумаешь сопротивляться — я ещё по статье 19 часть 2 проведу за неповиновение…

Ясно… мент возомнил себя шерифом. Я вздохнул.

— Слушай, я тебе сейчас хороший вариант проговариваю.

— Ты че в себя поверил, — зацедил тот.

— Ладно, если ты не врубаешься, что происходит, то могу отработать и по-другому.

Глава 23

Я достал свой мобильный телефон и показал экран, чтобы он видел красную точку записи.

— Наш разговор идёт под запись, — сообщил я. — А видеосъёмка — вон от того ракурса.

Я кивнул в сторону Ани. Она, не отрываясь, держала телефон и делала это так, чтобы мент сразу не увидел.

— Я говорю это не для понта. Хочешь пойти по беспределу — и это видео ляжет на стол везде, куда нужно. Сначала тебя, конечно, прикроют. Но дальше начнётся бумажная канитель: жалобы, запросы, проверки, отчёты. Я и тебя, и твоё начальство, и начальство начальства так утоплю в бумагах, что им придётся выбирать — или защищать тебя и делать вид, что всё на мази, или уволить тебя с позором.

Я сделал паузу, широко улыбнулся, но улыбка эта была не дружелюбной, и мент это хорошо понял.

— И тогда, — продолжил я, — возникнут вопросы: откуда у тебя кепка «Armani», которую на две твоих зарплаты не купишь? Откуда часы?

Опер побледнел, хотел что-то сказать в ответ, но слова застряли в горле.

— Так что, — закончил я, — если ты думаешь, что ты здесь один умный — ни хрена, братец, ты не угадал.

Глаза мента сузились, а рука потянулась к кобуре табельного оружия. Понял, гад, что вляпался… и, похоже, прямо сейчас принимал решение, что с этим делать.

Сначала послышался протяжный скрип зубов, а затем полицейский медленно убрал ладонь с кобуры, пальцы сжались в кулак. В его лице мелькнуло что-то новое — понимание, осознание своей неправоты, скорее — последствий, с которыми можно столкнуться.

— Я поговорю, — бросил он, отводя взгляд.

Я только улыбнулся в ответ. Ничего не сказал. Слова в таких случаях лишние.

Опер развернулся и пошёл к дознавателю. О чём они говорили, я не слышал, хоть они и стояли в нескольких шагах от меня. Дознаватель бросил на меня быстрый взгляд, что-то сказал оперу — видно, советовал или предлагал жёсткий вариант. Но опер только качнул головой.

После короткого обмена словами опер направился к хулиганам, которые перестали жаться к стенке и делать вид, что они образцовые граждане. У них снова проснулось внутреннее быдло.

Второй замешкался. Ручка зависла над бумагами, потом он резко отложил её в сторону, оглянулся по сторонам. Встал так, чтобы не попадать в объектив камеры. И прямо там, у стола, разорвал пополам листы, которыми только что занимался.

Клочки заявлений упали в урну рядом с ним. Это были те самые бумаги, те самые жалобы от хулиганов, что минуту назад висели надо мной, как петля.

Аня подскочила ко мне почти бегом, прижав телефон к груди.

— Я всё записала, — шепнула она.

— Спасибо, выручила, — ответил я, кивнув. — Теперь сохрани запись, чтобы не потерялось.

— Ага… — она смотрела на меня внимательно, глаза блестели. — Ну ты прямо как Чак Норрис.

Я хмыкнул.

— Почему это?

— Потому что ты очень крутой, — выдала она с такой искренностью, что даже не выглядело смешно.

— Посмотрим, чем всё закончится, — заверил я. — Рано пока праздновать победу.

Одновременно я повернулся к директору и продавщицам. Поднял большой палец вверх. Женщины, увидев это, заулыбались.

Надо будет их как-то отблагодарить. Девчонки не испугались и не отступили, а пошли против ментов. Хотя могли отмолчаться, спрятаться за прилавок и сказать, что ничего не видели. В любое время такие люди ценятся дорого.

Опер пошёл к хулиганам. В них потихоньку начинала просыпаться прежняя наглость. Пока я разговаривал с оперком, парочка упырей спокойно сходила за минералкой — видно, сушняк мучил после пьянки. И никто даже вопросов не задал — куда они идут? Ну… перед законом все равны, но есть те, кто ровнее.

Теперь эти «кто ровнее» хихикали, переглядывались, то и дело бросали косые взгляды в мою сторону. На рожах у них искрилось понимание, что вопрос уже решён и «дядя» всё подмазал.

Опер подошёл к ним вплотную. Сначала они слушали его через губу, с ухмылками, даже позволяли себе переглядываться. Но по мере того как он говорил, улыбки начали исчезать. Плечи поникли, а их взгляд становился всё более озадаченным, потом — откровенно встревоженным.

Я сразу понял, что мент принял единственно правильное решение. Да, я рискнул, когда давил на него, но это сработало.

Упырь, что недавно орал про «дядю», снова полез за мобилой. Но опер медленно покачал головой — нет. Он ясно дал понять, что разговоров больше не будет, никакие «дяди» здесь решать не станут.

Интересно, кстати, кто же у такого шалопая может быть дядя? Большой вопрос.

Но на этом спектакль не закончился. Упырь, раскрасневшись, начал размахивать руками и что-то цедить прямо в лицо менту, тыкая пальцем в грудь. Я не слышал слов, но по выражению лица ясно — угрожал, строил из себя героя.

Мент оглянулся, проверил слепые зоны камер. Сделал шаг в сторону, будто позвал хулигана на разговор. Тот поведал, а оперок внезапно заломал ему руку, выбивая телефон из пальцев. Упырь ойкнул, согнулся. Мент что-то резко сказал ему, у хулигана мигом округлились глаза.

Забавно было за этим наблюдать. Теперь эти шакалы поняли, что их «дядя» и пустые угрозы здесь не прокатят.

Опер возвращался ко мне быстрым шагом. Видно было, что он на нервах — лицо раскраснелось, глаза нехорошо блестели, но он держал себя в руках.

— В общем так, — заговорил он. — Эти… согласны компенсировать ущерб и… накрыть поляну.

— Как понимаю, заявление забрали? — я вскинул бровь.

Опер медленно кивнул.

— Никакого заявления больше не будет.

— Сразу бы так, — ответил я сухо.

На секунду мент замялся, будто хотел что-то добавить. Зажевал губу, переступил с ноги на ногу и наконец выдал:

— Нехорошо получилось… Вы правы.

Я отметил про себя перемену: он больше не «тыкает», а обращается на «вы». Уважение сквозь зубы, но уважение. Значит, понял, куда дорога ведёт.

— Ладно, иди уже. Только в следующий раз помни, что ты не работаешь, а служишь.

Переходить с ним на «вы» я точно не собирался.

— А ножичек я себе оставлю, — улыбнулся я кончиками губ.

Мент ничего не ответил. Только дернул уголком рта и отвернулся. Кивком подозвал директора:

— Алевтина, подойдите, пожалуйста.

Управляющая подошла, в её взгляде ещё оставалось напряжение.

— В общем, — начал опер, подбирая слова, — после проведённых следственно-оперативных мероприятий было установлено, что виновники — вот эти молодые люди.

Он указал на хулиганов.

— Заявление они писать передумали… и если вы не против, давайте на них тоже писать не будем. Я сделаю вид, что не видел вашего заявления… — выдал он. — Не хочется молодым ребятам жизнь ломать.

Я понимал, почему он так юлит — дядя одного из упырей, видимо, всё-таки имел реальный вес. И за этих дурачков оперку придётся оправдываться перед этим самым дядей.

Алевтина прищурилась, услышанное ей явно не понравилось.

— Вот вы этим молодым жизнь ломать не хотите. А школьникам и их преподавателю ломать хотели?

Мент замолчал. Слова застряли у него на языке — потому что возразить было нечего.

Я решил вмешаться:

— Всё правильно, Алевтина. Пусть компенсируют ущерб, и вопрос закрыт. А заявления с девочками заберите.

Она внимательно посмотрела на меня, поколебалась, но всё-таки кивнула.

— Ладно…

— Тогда посчитайте убытки, — попросил мент, изо всех сил стараясь говорить так, чтобы голос звучал официально.

— У нас уже всё подсчитано, — ответила Алевтина. — Двадцать тысяч рублей.

Опер кивнул и замахал рукой, подзывая упырей. Те подошли сразу, опуская в пол глаза.

— Так, ну что, правонарушители, — начал мент, смеряя упырей взглядом. — Слово вам.

Шакалы по-прежнему смотрели в пол.

— Мы… — забубнил один из уродов, сбивчиво. — Мы неправильно себя повели… теперь нам за это очень стыдно… простите нас, пожалуйста… Если надо, мы даже извинения на камеру снимем…

— На камеру не надо, — перебил я. — Главное, что глаза в глаза извинились. Этого достаточно. А теперь двадцатку компенсации магазину — и всё будет путём.

Они засуетились, достали деньги.

Купюры слегка дрожали в руках. Директор взяла деньги, пересчитала, посмотрела на меня и молча убрала в папку. Потом забрала своё заявление, сложила и тоже спрятала в папку. То же самое сделали девчонки-продавщицы.

— Всё, — заключила управляющая.

Я перевёл взгляд на хулиганов.

— Перед девчонками не забудьте извиниться.

Те переглянулись, потом неуверенно подошли к продавщицам и Ане. Мямлили, распинались. Один из них, видимо самый хитрожопый, попытался извернуться и показал пальцем на Аню:

— Мы… мы видим, вам очень идёт это платье… мы готовы вам его купить…

— Иди уже, покупатель, — холодно отрезал я. — Без тебя разберёмся.

Аня только фыркнула, отвернувшись. Девчонки-продавщицы улыбнулись — в их глазах было больше презрения, чем прощения.

Я снова посмотрел на хулиганов.

— Самое тяжёлое осталось, — сказал я. — Перед пацанами извинились, руку пожали.

Упыри сглотнули, втянули головы в плечи и подошли к моим ученикам. Для хулиганов эта часть действительно была тяжелее и сложнее всего: сломать гонор и пожать руки тем, кого они считали школотой. Но благо мои ученики не стали чинить препятствия и пожали руки.

Когда «представление» закончилось, я подозвал упырей к себе.

— Запоминайте, — жёстко заговорил я. — В этот раз вам всё сошло с рук. Но в следующий раз может и не сойти.

Быдло молча кивало, возражения не последовало, а я перевёл взгляд на их основного боевика.

— И если ещё раз нож достанешь, готовься к тому, что он у тебя в пузе окажется.

Его глаза бегали.

— Виноват… — пробормотал он.

Он набрался мужества и протянул руку. Другие тоже подтянулись.

— Готовы накрыть поляну… или… можем деньги перевести, — сказал один.

— Поляну накройте, — отрезал я.

— А можно деньгами? — вдруг вставил один из моих учеников.

Я покосился на него. В моё время именно накрытием поляны закрывались подобные вопросы. Нет, деньги тоже можно было взять, но именно поляна, вернее её размер и цена, определяли искренность извинений.

Впрочем лично для меня это было не столь принципиально. Хочет молодёжь деньги — пусть берут деньгами.

— Ладно. Деньгами, так деньгами, — согласился я. — Переводите, как вы там переводите. И ещё, пацаны, подумайте на досуге вот над чем… дядю вашего пожалейте, что он в такие ситуации впрягаться должен за вас, дураков. Нет-нет, а ему по шапке прилетит.

Упырь, тот самый «племяш», вздрогнул, видно было — слова дошли.

— Подумаю… — шепнул он.

Потом снова протянул руку. Я пожал крепко, глядя в глаза.

Минута — и бабки улетели на карточку одному из моих учеников. Хулиганы, побитые, с опущенными головами, медленно двинулись к выходу. Думаю, что урок они усвоили: в следующий раз хотя бы будут сначала думать, а потом делать. Хотя, конечно, так просто дурь из горячих голов не выбить. Это я тоже хорошо понимал.

Когда они ушли, я повернулся к директору.

— Алевтина, заявление не надо пока выбрасывать. Пусть полежит в папке. Вдруг ещё всплывёт какая-то ситуация.

— Хорошо, — сразу согласилась она, а потом посмотрела на меня оценивающе. — Знаете, Владимир Петрович, вам очень идёт эта одежда.

Она кивнула на одежду, которую я так и не снял после всей катавасии. Тоже, блин, решал вопросы с висящими бирками!

— От лица торгового центра, в качестве искренних извинений и глубочайшей благодарности, я хочу подарить вам этот комплект. Совершенно бесплатно.

Я окинул себя взглядом и, усмехнувшись, покачал головой.

— Спасибо, но за себя я заплачу. Пусть девчата-продавщицы выберут себе платьишки. И Аня тоже.

Продавщицы переглянулись, глаза у них загорелись. Аня прикусила губу от неожиданности, потом всё же улыбнулась. Все трое радостно пошли по рядам выбирать себе обновки.

Я обернулся к пацанам:

— Ну что, казаки, навоевались? Хватит уже. А то, небось, и уроки сегодня ни хрена не учили.

— Спасибо, Владимир Петрович. Если бы не вы, нас бы точно в ментовку забрали, в «обезьяннике» сидели бы.

Я не стал говорить, что обезьянник в сравнении с тем, что пытался шить мент, — самое безобидное из возможных последствий.

— Не вопрос, — махнул я рукой. — Друг другу помогать надо. А почему в ресторан не захотели после такой движухи?

— Да какие рестораны… — буркнул один. — Бабки в семье нужны, Владимир Петрович, тяжёлое сейчас положение.

В сердце аж ёкнуло приятно.

— Правильно. Родителям помогать — святое.

Но одно всё-таки не вязалось — на кой-чёрт тогда они пришли в магазин, если нет денег что-либо покупать? Я решил не тянуть кота за яйца и прямо об этом спросил.

— Так мы просто поглазеть хотели, Владимир Петрович, чтобы когда возможность появится — купить, — признались ученики.

Я задумался ненадолго, буквально на пару секунд, потом сунул руку в карман и достал пару пятитысячных купюр.

— Это от меня, по тряпке каждому купить хватит, — сказал я.

Пацаны замялись, поехали, сами не обиделись, что они уже собрались отказываться от денег. Но я настоял.

— Я настаиваю, — отрезал я.

Никогда особо не заморачивался по деньгам. Есть деньги — хорошо, нет денег — заработаем.

— Спасибо, — поблагодарили ученики.

— На здоровье, но есть одно дельце. Братва, для нас, мужиков, такие качели — как с гуся вода. А вот бабы… им это всё — лишние нервы. А женщин надо беречь. Согласны?

— Согласны, Владимир Петрович.

— Так что метнитесь в ближайшую цветочную лавку и организуйте нашим девчонкам по букетику.

Я дал им ещё одну пятёрку. Радовать женщин — это святое.

— Хорошо, Владимир Петрович, — закивали ученики и почти строем двинулись к выходу.

Я проводил их взглядом и повернулся к женщинам. Девчонки уже выбрали себе платья. По сути, нас с Аней ничего в магазине больше не задерживало.

— Так, ну что, Алевтина, девочки, — сказал я, обводя их взглядом. — Хорошего вам завершения рабочего дня. Спасибо за шикарные вещи. До свидания.

Попрощавшись, мы с Аней вышли из торгового центра. Оказавшись на улице, я вздохнул свежий воздух полной грудью. Аня шла рядом, потом обернулась ко мне и тихо сказала:

— Вова… я всегда думала, что ты такой… ну, который за себя постоять не может. А сегодня… ты постоял не только за себя, но и за нас всех. Ты открылся для меня совершенно с другой стороны, — призналась она.

Она остановилась, глаза блестели от подступивших слёз.

— Мне очень хочется тебя обнять, — призналась она и шагнула ближе.

Я позволил. Её руки обвили меня, и в этот момент в её сумочке завибрировал телефон. Лицо Ани сразу изменилось — улыбка исчезла, взгляд потух.

Я мельком глянул на экран и прочитал имя звонившего: Котя.

— Чё ты мне названиваешь? У меня совещание! — донёсся из трубки визгливый мужской голос, злой и раздражённый.

— Ничего уже не надо, — Аня гордо вскинула подбородок и сбросила звонок.

Что тут сказать — бывают в жизни огорчения. Комментировать это я никак не стал — не моё дело, а Аня, если захочет, сама сделает выводы.

Думать надо было о другом. Время перевалило за полдень, а у меня по делам касаемо школьного субботника конь не валялся. Я не обозначил время, когда надо на субботник приходить, и никого даже в курс не поставил, что вообще куда-то надо идти и что-то делать. Пока весь этот цирк творился в торговом центре, я как-то выкинул субботник из головы.

И если прямо сейчас упущенное время не наверстать, некому будет приводить всё в порядок.

Я достал телефон, пролистал контакты. Нашёл — «Классная, 11Д». Набрал.

— Алло? — сдержанно, с лёгкой досадой, ответил голос на том конце. — В воскресенье вечером звоните… вы что, шутите, Владимир Петрович?

— Не шучу, — заверил я. — Слушай, мне надо прибраться в школе к приезду этого самого предпринимателя. Надо собрать учеников.

В ответ повисла тишина. Секунд на пять. А потом Марина заговорила так, что в её голосе буквально сквозило недоверие:

— Так вы же сами вызвались этим заниматься. Так и собирайте.

Чувствовалось, что она до сих пор обижена на меня за тот инцидент у школы.

— Да и меня всё равно никто слушать не будет, и в школу никто не придёт, — продолжила классная.

— Ну ты-то сама придёшь? — уточнил я.

— А у меня выбора нет, — призналась Марина.

— Ладно, — ответил я. — Приходи. А остальными я займусь — у тебя есть телефоны нашей шпаны?

— Есть, — сказала она. — У вас, Владимир Петрович, есть тоже, они в медиафайлах в нашем учительском чате.

— Отлично. Я разберусь, — сказал я и сбросил вызов.

Аня, прекрасно слышавшая весь разговор, тут же повернулась ко мне.

— Что нужно, Вов, давай помогу?

— Завтра в школе надо собрать учеников, — пояснил я.

Посмотрел на телефон, на Аню, снова на телефон.

— Слышь, Аня… а подскажи мне, где посмотреть «медиа» в учительском чате?

Протянул ей мобильник. Аня зашла в программу с сообщениями. Чат оказался не наверху, а где-то внизу, в архиве. Видно, прежний обладатель этого тела не особо горел желанием получать учительские сообщения и просто спрятал их подальше.

Но Аня с лёгкостью нашла чат, будто она делала это уже не один раз и точно знала, где и что искать.

Блин, по-ходу она ещё и в моём телефоне ковырялась раньше…

— Держи, Вов.

— Спасибо, — сказал я, забирая у неё мобильник.

На экране высветился список из двух десятков учеников, все по именам, с номерами мобильников.

Глава 24

Я вздохнул, анализируя объём задач.

— Блин, это ж пока всех прозвонишь — целое состояние потратишь, — пробормотал я себе под нос.

— Почему «целое состояние»? — удивилась Аня. — У тебя какая связь? Звонки сейчас бесплатные внутри региона точно.

Я уставился на неё, но ничего не сказал. Ни фига себе… В девяностых за минуту разговора с тебя такие деньги снимали, что волосы на голове шевелились. А тут, выходит, бесплатно.

— Да и не обязательно же каждому звонить и тратить на это время, — Аня коротко пожала плечами. — Хочешь быстрее — просто собери всех учеников в один чат, такой же, как учительский. И туда уже закинь сообщение: когда приходить и что с собой брать.

— В натуре, — протянул я, почесав затылок. — Давай так и сделаем.

Она снова взяла у меня телефон, быстро что-то наклацала, пригласила в новый чат всех учеников из списка. Их контакты похоже уже оказались записаны в моём мобильнике.

— Ну вот, — сказала она, протягивая мобильник обратно. — Теперь пиши. Все твои ученики увидят, что ты написал.

Я молча набрал:

«Народ, завтра корректируем планы. Надо не в службу, а в дружбу прийти в школу и помочь прибрать».

— Отлично, — сказала Аня. — Только напиши, чтобы те, кто согласится прийти, прислали в ответ плюсики.

Я посмотрел на неё поверх экрана.

— Думаешь, найдутся те, кто съедет с темы?

— Вова, — усмехнулась она. — Ты как будто никогда учителем не работал. Конечно, найдутся. Кто захочет в воскресенье вместо отдыха идти школу драить? Да ещё и в их возрасте?

— Ну ладно, может, ты и права, — буркнул я и дописал в чат:

«Кто завтра придёт — отметься плюсиком».

Прошла минута, потом другая. В чате по-прежнему висела тишина. Ни одного плюсика.

Ну, может, кто-то не прочитал? Всякое бывает. Не все же сразу сидят в телефоне. Я подождал ещё, а потом повернулся к Ане.

— Слышь, Ань, а подскажи, как понять: прочитал кто сообщение или нет? Тут вроде галочки стоят, а непонятно.

Аня уверенно зажала отправленное сообщение, вывалилось меню и она ткнула в «свойства».

— Вот, смотри, здесь видно, кто и когда прочитал.

Я глянул… хм. Все до единого ученики уже посмотрели сообщение.

— Как видишь, — улыбнулась Аня. — Прочитали все, но отвечать никто не торопится.

— Ясно, понятно, — хмыкнул я. — Значит, морозятся.

Палец у меня невольно постучал по экрану. Я вспомнил, как видел, как собрал случайный созвон на группу в учительском чате…

— Ань, а как их всех вместе на линию собрать? — уточнил я.

— Аудио или видеоконференцию хочешь? — сразу поняла запрос девчонка.

— Видео, — попросил я, снова протягивая ей телефон. — Хочу, чтоб эти шкеты посмотрели мне в глаза.

Пару манипуляций со стороны Ани, и экран телефона загорелся десятками маленьких квадратиков.

Одно за другим они начали вспыхивать, оживать изображением лиц ребят. Звонок застал кого где: в комнатах, на улице, в торговых центрах, на лавке во дворе…

— Здорово, девчата, мужики, — поприветствовал я ребят, вскинув руку.

Голоса вразнобой отозвались:

— Здравствуйте, Владимир Петрович!

Не все правда, нашлись те, кто просто махнул рукой в камеру. Пару ребят вообще отморозились.

Я дождался, когда гул голосов стихнет, и продолжил:

— Короче, задача у нас серьёзная. Надо собраться на субботник, о чём я вас известил. Но… — я сделал паузу и провёл взглядом по иконкам. — Я не понял, почему никто плюсик не поставил, когда я спросил, кто может прийти?

На том конце снова начался гул.

— Выходной же! — У меня уже планы. — Мы и так всю неделю в школе. — Владимир Петрович, ну реально, это же наш единственный день…

Я молча слушал, ждал, пока поток оправданий иссякнет. Ну и понимал, что у кого-то это были честные отмазки, а у кого-то липовые. Но объединяло всех одно — нежелание куда-то идти и что-то делать.

Логично, никому субботники и на хрен не тарахтели. А заставлять молодёжь то, что им делать не хочется, — только отношения испортить, ну и доверие потерять. Доверие же штука такая, что оно очень долго приобретается, а теряется очень быстро.

Тем более это не девяностые: тогда, если партия сказала — надо, то комсомол отвечал есть. Тут же совсем другое поколение. Свободы у них больше, а дисциплины — ноль.

Правда и выходило некрасиво. Один выходной у пацанов и девчат, а я лезу со своим «надо». Вроде и хочется продавить, а внутри зудит — неправильно. Лишать их того единственного дня, когда они сами себе хозяева, будет с моей стороны неправильно.

Я задумался, глядя в камеру, где ребячьи глаза ждали моего решения. Глубоко вздохнул; зайти надо так, чтобы молодые поняли — и чтоб сами захотели помочь.

— Слушайте внимательно, — начал я. — Я понимаю, что воскресенье. У каждого свои планы — кино, друзья, «отсыпаться до вечера». Я и сам не любитель менять планы на лету.

Далее я донёс, что есть вещи поважнее, чем пьянки — гулянки. Например, школа — это не просто место, где надо сидеть за партой и зубрить.

— Это наш общий дом. Школа даёт вам билет в жизнь, знания, шанс не вляпаться в ту дичь, в которой некоторые из нас выросли. Так что она заслуживает уважения, — продолжил я.

Я сделал паузу, чтобы ученики как следует прочувствовали слово «уважение» и осознали. Правда, судя по безразличным лицам ребят в квадратиках, особого впечатления пламенная речь не произвела.

— Короче говоря, у меня есть предложение, — я сменил тактику. — Кто придёт и поможет, получит от меня награду. На выбор: освобождение от посещения одного из моих предметов на неделю и пятёрка за каждый такой урок. Представляете? Один день пришёл — и неделя в шоколаде.

Я видел, как на нескольких лицах мелькнула искра заинтересованности. Вряд ли дело было в оценках, скорее в возможности пропустить целую неделю и никуда не ходить. Хотя при желании никто и так не придёт… я это прекрасно понимал. Но тем не менее торг начал.

— А кто не придёт, — добавил я делано мягко и расплылся в улыбке, — тому придётся несладко: буду гонять всю неделю «в хвост и в гриву». Ну и сразу обозначу, что заболеть или прогуляться не получится. Так что выбор у вас есть.

В чате повисла гробовая тишина. Ученики переваривали услышанное.

— Короче, — закончил я. — У вас есть выбор: выгода или геморрой. Жду плюсики сейчас. Кто завтра идёт — ставьте плюс. Кто нет — молчите дальше. Решайте, хорошие.

Плюсики начали медленно, но верно появляться в чате — один, другой, третий. Но далеко не все торопились отмечаться.

— Молодец, Петров, — подбадривал я учеников, поставивших плюс. — Башка соображает, как надо.

Но увы, уже на четвёртом квадратике запал учеников иссяк. Я так понял, что плюсы выслали самые дисциплинированные ребята. Остальные либо меня проигнорировали, либо не приняли мои слова всерьёз.

— Так, значит, половина молчит, да? Ну ладно…

Я повернулся к Ане, которая всё это время только посмеивалась над моей педагогикой в стиле «строгий режим».

— Ань, сделай милость, открой прямо сейчас список моего класса.

Она что-то перелистнула в моём телефоне, переслала себе документ и через пару секунд протянула свой смартфон с открытым списком.

— Держи, Вова. Только не пугай детей слишком сильно, — шепнула она.

— А я и не пугаю, — усмехнулся я, беря телефон. — Я просто порядок навожу.

Я вернул взгляд к экрану, где десятки глаз следили за мной.

— Ну что, молодёжь, щас пройдёмся по списку. Я называю фамилию и если плюсика нет, значит, переношу фамилию в личный список на особые нагрузки.

— Аминев!

— Я поставил плюсик! — сразу отозвался парень с лохматой башкой в наушниках.

— Молодец, живёшь, — кивнул я. — Баранова!

— Плюс, Владимир Петрович, плюс, — торопливо пискнула девчонка.

— Вот это другое дело. Как у вас теперь говорится — респект и уважуха.

Я продолжал идти по списку, называя фамилии. Ещё часть молодёжи тотчас выслала свои плюсики, боясь, что прозвучит их фамилия, а отметки нет.

— Громов!

— Я… я уже плюс поставил, — пробормотал он. — Отвлёкся, Владимир Петрович!

— Проверю, не переживай, — усмехнулся я.

Плюсики начали ставить куда активнее. Чат замигал, будто новогодняя гирлянда.

Я смотрел на экран, ощущая знакомое чувство, когда ты держишь ситуацию в ежовых рукавицах. В девяностых это называлось «держать двор», а сейчас — «вести класс». Суть-то одна.

— Ну что, — сказал я, закончив первую половину списка. — Вижу, начали понимать. Молодцы. Остальные тоже не тупите — сейчас по каждому из списка пройдём.

Я заметил, что на экране появилось ещё несколько новых квадратиков — к нашему созвону подтянулись те самые ребята из торгового центра.

Одновременно я дошёл до ученика, который попытался отмазываться.

— Не пойду, — с показной ленцой заявил он.

— Причина? — я вскинул бровь.

— Да у меня дела, да и не кайф просто, — хмыкнул он.

Я едва сдержался, чтобы не объяснить ученику, что такое кайф и в каких случаях он наступает. А пока потратил пару секунд на то, чтобы подобрать нужные слова, включились пацаны, с которыми мы прошли и Крым, и Рим в ТЦ.

— Ничё, у нас тоже были планы. Мы вообще хотели на футбол рвануть, но если Владимиру Петровичу нужна помощь — футбол подождёт, — взял слово Кирилл. — Так что ты уж найди кайф, Демидов, в том, чтобы прийти и помочь!

Для меня вступление в разговор Кирилла стало приятной неожиданностью. Демидов, смутившись, проворчал:

— Ладно, чёрт с ним… Поставлю плюс.

Клавиатура зашуршала, плюсик в чате появился почти сразу. Другие, видя такой пример, тоже отправили плюсы.

Одно дело, когда говорил я, другое — когда внутри коллектива мою инициативу поддержали.

— Спасибо, пацаны, — поблагодарил я. — Правильно пример подаёте одноклассникам. Так держать.

Аня рядом удивлённо приподняла бровь: видно было, что ей нравится, как всё складывается.

Ну и внушение от одноклассников не хватило, чтобы плюсы поставили все. Хотя теперь их было подавляющее большинство.

Я дошёл до очередной фамилии — «Борзой». То, что он был в чате, — я отметил чуть ранее. Вот только камеру он не удосужился включить.

— Да на хрен мне это не тарахтело, — бросил он и вместо плюса в чате появилось сообщение: «вышел из звонка».

Следом исчезли ещё парочка контактов из его «группы поддержки». Отказ был демонстративный. Борзой мог бы молчать, но он предпочёл выйти из чата, громко хлопнув дверью.

Значит, война. А я войн не терплю. Хотя кому война, а кому мать родная.

В чате поднялся шорох: «Владимир Петрович, а почему Борзой вышел? Вы же его накажете?»

— Накажем, по полной программе, — заверил я. — А для тех, кто откликнулся — завтра будет хорошая поляна, это я вам гарантирую! Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает.

— А от чего вы сразу не сказали, что поляна будет, Владимир Петрович? — оживились в чате.

— На вшивость проверял, — хмыкнул я.

В чате тотчас мелькнул наиболее животрепещущий для этого возраста вопрос: «А прибухнуть можно будет?»

Я решил не нагнетать драму и свёл в шутку.

— Слушай, Фёдоров, в школе алкоголь — это табу, я думаю, ты в курсе. Но если ты очень хочешь праздника, могу подсказать один старый проверенный рецепт… Михаила Круга слушал?

— Канеш, Владимир Петрович, обидно, — подал голос автор вопроса.

— Мы знаем, что водка вредит организму, но есть один главный секрет, — припомнил я строки. — Слышал секрет, Фёдоров?

— Не-а.

— Поставь себе в жопу с водкой клизму, и запаха нет, и в дуплет, — усмехнулся я.

Чат вспыхнул дружным хохотом. Фёдоров тоже не обиделся, заулыбался.

— Понял, Владимир Петрович, доходчиво объяснили, — заверил он.

— Если у кого есть магнитофон или колонки — тащите, — добавил я. — Музыку включим, девчата организуйте тарелочки, вилочки. Всё сделаем по-красоте.

— А во сколько приходить? — последовал логичный вопрос.

Я взглянул на часы на мобильнике.

— Давайте часов к пяти подтягивайтесь, заодно пока свои дела порешаете. До встречи, молодежь!

Квадратики моргнули в ответ, чат ожил смайликами и короткими «буду», «ок». Я выключил камеру.

Аня усмехнулась, косясь на меня.

— Учитель от бога! — протянула она. — Блин, Вова, ты на них как питон на кроликов действуешь. Все согласились, кроме тех, кто вышел. Я то думала, это они тебя строить будут… не обижайся, но такой немаленький мужик, ездящий на Матизе…

Аня захихикала. А я припомнил, что как раз собирался что-то сделать со своим нынешним корытом.

Матиз мне и правда был костью поперёк горла. Но вот как в новом времени решался вопрос с продажей автомобилей, я не знал. Мои актуальные сведения были со времен, когда корыта продавались по-старинке: встал с утра пораньше, поехал на авторынок, там занял место. Ну а далее сидишь у капота с термосом, ждёшь покупателя.

Но что-то мне подсказывало, что если барахолок больше нет, то и процесс купли-продажи автомобиля тоже изменился.

— Ань, а ты знаешь, как корыто продать? — спросил я.

— Какое корыто?

— Мой бронетранспортер, — буркнул я. — Матиз.

— Ты что, машину продаёшь? — глаза её округлились. — Ты же её любил.

— Любовь прошла, завяли помидоры, — пожал я плечами. — Надо двигать и что-нибудь нормальное брать взамен.

— А чем тебя Авито не устраивает?

— А я там есть? — не растерялся я.

— Ну здрасте, ты тогда какие-то редкие книжки по истории искал, это ж на Авито было! — припомнила Аня.

— Да и Матиза ты там брал… нет, вру, ты же его у знакомого покупал!

— Вот потому и спрашиваю, — я пожал плечами. — У знакомого покупал, а продать надо не знакомому. Поможешь? Сориентируй, что для этого надо?

Аня чуть задумалась — видимо раньше ей не доводилось продавать автомобили.

— Ну-у, машину, допустим, я раньше не продавала, — подтвердила она мои догадки. — Но одежду постоянно продаю и покупаю. С машинами принцип тот же — делаешь объявление, фоткаешь, ставишь цену, ждёшь. Люди звонят, приезжают смотреть.

Я смекнул, что все эти манипуляции делаются через телефон. В памяти невольно возникла картинка прошлого — авторынок, я, сидящий на капоте и торг с подходящими… я тогда пару дней убил, прежде чем тачку продать. А тут, блин, почти ничего делать не надо.

Мне одновременно нравилось это, но и бесило.

— Только фотки, Вов, надо не тяп-ляп, а чтобы красиво было! — продолжила Аня. — Сфоткать надо по кругу: крупный план спереди, сзади, боков. Салон, приборку, мотор. Ну и дать честное описание… Тогда меньше придурков звонить будут!

Я кивнул, усваивая новые вводные.

— Покажи, как выставлять объявы.

Аня вытащила мобильник, что-то нажала, и мы оказались на странице с кучей объявлений. Сначала высветились женские платья и туфли, но Аня снова куда-то нажала и высветился транспорт.

— Вот, например… — она ткнула в объявление Матиза и зашла внутрь. — На, посмотри.

Я взял её телефон, посмотрел фотографии, которых было штук двадцать, не меньше. Прочитал описание. Раньше, помимо авторынка, был ещё один способ продажи — через объявление в газете. На мой взгляд, не такой эффективный, как на авторынке, но чем-то этот способ напоминал вот эту электронную доску объявлений.

Правда разница была существенная, и не в пользу газеты из моего прошлого. Тут, на Авито, или как оно там называлось, машину можно было рассмотреть с разных сторон и прочитать буквально всю имеющуюся информацию.

— Вот, как-то так, — заключила Аня.

— Поможешь разместиться? — уточнил я.

— Помогу, — охотно согласилась девчонка. — Но сначала нам нужна чистая машина!

Я коротко кивнул, тут не поспоришь. Чистая машина — это как чистая обувь. Если у мужика обувь грязная, то он свинья. А если машина снаружи грязная, то сразу понятно, что хозяин о ней не заботится.

— Понял, тогда прозвоню парням, пусть подъедут, помоют, — сказал я, доставая телефон.

— На фига, поедем на мойку и сами помоем, — возразила Аня.

— Самому? — я вскинул бровь.

— Ну да, на самообслуживании! У меня даже Котя свою тачку там моет. Быстро, дешёво, и очередей нет.

Я на секунду представил, как будет выглядеть процесс, если мыть тачку самим: ведра, тряпки…

— Ну раз сам Котя моет, то мы чем хуже, — хмыкнул я. — Поехали: сначала заберём Матиз, а потом — всё остальное.

Глава 25

— Так, — Аня глянула на часы. — У меня есть время до четырёх, а потом надо на работу подъехать. Сменщица просила подменить её на полсмены. Так что, если хочешь, чтобы я тебе помогла — попроси меня подвезти.

— Не вопрос, докину, — заверил я. — Думаю, мы до этого времени как раз управимся.

Аня достала телефон, вызвала такси.

Мы стояли у обочины, пока на экране не высветилась машина и таймер прибытия.

Блин, к хорошему быстро привыкаешь. Если раньше такси считалось роскошью, не зря в обиходе было выражение «королей гонять», то теперь ездить можно было не по цене автобуса, конечно, но рядом.

Обратно мы добрались быстро, и можно сказать с ветерком. Вёз таксист на «комфорте». Хотя в каком тут месте был комфорт… оставалось догадываться. Приехала видавшая своё жёлтая KIA в шашечку.

Дорога пролетела быстро. Водитель ни о чём не спрашивал, только радио бубнило что-то про пробки.

Мы вышли у подъезда дома. Я уже собирался шагнуть к своему Матизу, но замер… рядом с машиной стоял эвакуатор. Двое мужиков уже готовились поднять моего воробушка и увезти.

— Вова, это что, твою машину забирать хотят? — Аня тоже увидела эту картину маслом.

— Э, мужики! — окрикнул я, ускоряясь. — Мужики, а ну-ка, стоп. Это моя машина. Кто разрешил?

Эвакуаторщики переглянулись.

— Отвали, быстро, говорю. Пока я по-хорошему, — процедил я.

— А вы хозяин? — удивлённо спросил один из них.

— Нет, блин, папа римский.

— Так… а разве не вы вызвали эвакуатор? — захлопал глазами, полными удивления, мужик.

— С какого перепуга⁈

— Так сломана, — буркнул он, не глядя прямо, будто боялся встретить мой взгляд. — Машина ваша в неположенном месте стоит. На люке, а тут ремонтные работы вроде как…

Я медленно перевёл взгляд на железный люк под колесом. Круг заржавел, покрытый песком и листьями, и было видно сразу, что никто его годами не открывал. И не похоже на то, что коммунальщики здесь собирались появляться.

— Я думал, убрать надо, — замялся эвакуаторщик. — Просто…

— Мужики, а кто вас навёл? — перебил я.

Мне всё стало ясно сразу — кто-то решил устроить мне подлянку. Эвакуаторщики снова переглянулись и пожали плечами.

— Заказ прилетел. Мы приехали. Говорю же, сказано было: машина сломана, а коммунальщикам доступ к канализации нужен.

Я смотрел на них и понимал, что если так, то им явно навесили на уши лапшу. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — это не «случайность».

Я наклонился, глянул под лобовое. Там торчала бумажка с моим номером. Хотели бы по-человечески — позвонили бы. Но нет. Значит, цель была одна — чтоб машина уехала.

Я поднял голову, снова уставился на эвакуаторщиков. Никому моё корыто не мешало. Этот люк сто лет никто не трогал. Телефон под стеклом тоже был, и эвакуаторщики явно рассказывали мне сказки. Ну или им было настолько наплевать… деньги же не пахнут.

— Значит, говорите, просто так приехали? — медленно сказал я. — А бабки вам уже заплатили?

— Ну вот хозяина ждём, — заверил один из них.

Вон как…

Тут не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, у кого есть мотив строить мне подлянки. Кандидатов всего два — придурок, хозяин «Губителя», и… Али. И с тем и с другим у меня был конфликт. Но собачника сразу можно исключить: нет, на такую подлянку он наверняка способен, но всё же нет… виноват гость из ближнего зарубежья — Али.

К такому выводу я пришёл, когда увидел джип этого персонажа, припаркованный двумя колесами на тротуаре. Причём, как это обычно и происходит у подобного рода уникумов, он не думал о других. Попросту перекрыл пешеходный переход. Ну или, что скорее, поставил свой джип, дожидаясь, пока моего воробушка заберут на эвакуаторе, чтобы потом на моё место своё ведро с гвоздями поставить.

По-хорошему бы дождаться этого товарища да дать ему крепкую затрещину. Время поджимало, и если я хотел опубликовать объявление сегодня, разборку с Али придётся перенести.

Кстати, джип стоял рядом с овощной лавкой, хозяином которой был Али. Раз на такой джип заработал — наверняка таких лавок по городу у него не две и не три. А этот самопровозглашённый хозяин жизни, видимо, считал, что пространство вокруг лавки принадлежит не жителям, а ему. Плевать на всех, паркуюсь как хочу… Ну-ну.

Я достал из внутреннего кармана пиджака документы на автомобиль и показал эвакуаторщикам. Те ознакомились, убедились, что я хозяин.

— Мужики, — продолжил я. — Значит так: машина у меня не сломана. Я прямо сейчас её отгоню, хотя…

— А заплатит нам кто? — озадаченно протянул мужик.

— А давайте я и заплачу, — улыбнулся я. — Чтобы по-человечески: вы приехали, время потратили. Но берёте не мой Матиз, а вот тот джип, — я указал на машину Али. — Вон ту красоту, что стоит прямо на зебре.

Эвакуаторщики в который раз переглянулись. Один задумчиво потёр подбородок, скользнув глазами по джипу.

— Ладно… он же и правда с нарушением стоит.

Эвакуаторщики сделали своё дело быстро: закрепили джип, подняли его плавно и закрепили на платформе. Я рассчитался с мужиками. И эвакуатор тронулся, увозя колесницу местного помидорного магната.

— До свидания, мой ласковый мишка, до свидания, до новых встреч, — хмыкнул я, провожая эвакуатор взглядом.

— Всё нормально? — шепнула Аня.

Девчонка всё это время стояла чуть в сторонке и наблюдала за происходящим.

— Нормально, — заверил я.

— Вова… ну вот зачем ты с ним связываешься? Это же Али. Ты же сам видел его номера.

— Это ты про что?

— Ну слово «вор» по буквам номера читается, — с придыханием сообщила Аня.

Я усмехнулся, глядя вслед уходящему джипу. Я как-то не обратил внимания на его номера, а там и правда было написано «вор». Явно не случайно комбинация букв.

— Если это и вор, то апельсин, — хмыкнул я. — Ни один нормальный вор не станет об этом кричать.

— Скорее уж мандарин, — не поняла Аня сказанного.

Девчонка кинула взгляд на прилавок, где у Али и правда стояли ящики с мандаринами. Она покачала головой, вздохнула, но спорить не стала. Я хлопнул дверцей Матиза, устроился за рулём.

— Ладно, Ань, — сказал я уже мягче. — Поехали. Покажешь, где эта ваша мойка самообслуживания?

Она уселась рядом, пристегнулась, и я повернул ключ в замке зажигания. Двигатель заурчал, я аккуратно выехал на дорогу и… в этот момент я заметил Али. Он вышел из подъезда и направлялся к месту, где ещё минуту назад стоял его джип.

На Али был костюм с иголочки, туфли блестели; в одной руке — телефон, в другой он держал деревянный ящик с яблоками.

Взгляд его упал на меня. Я сидел в Матизе, держал руль, мотор тихо тарахтел. По лицу Али было видно, что он явно ожидал увидеть пустое место. Думал, что мою колымагу уже увезли и я остался без тачки. А потом Али увидел, что его джипа нет.

Глаза его распахнулись так, будто он увидел привидение. Он замер, резко прервал разговор по мобильнику, пробурчав в трубку:

— Щас… перезвоню.

Сунул телефон в карман и на весь двор хрипло выдал со своим жутким акцентом:

— А где машин?

Я медленно подъехал к нему, опустил стекло и смерил его взглядом.

— Это твой джип был? — с сочувственным тоном спросил я. — А он неправильно припаркованный стоял. Представляешь? Кто-то вызвал эвакуатор и твой автомобиль забрали…

Я подмигнул ему, продолжая улыбаться. Взял яблоко из его ящика — крупное, спелое, и демонстративно откусил кусок.

— Тебе бы в пору апельсинами заняться, — бросил я.

Ну и дал газу.

Матиз тронулся с места, а Али так и остался стоять с квадратными глазами.

Аня каталась от хохота. А Али… пусть хорошенько подумает над своим поведением.

До мойки было рукой подать. Я сразу почувствовал запах мокрого бетона и резкий запах химии, от которого защекотало в носу. На площадке тянулись ряды одинаковых отсеков, отгороженных перегородками. Из каждого доносился шипящий свист воды и гул компрессоров. Люди сами возились со своими машинами, поливая из шлангов, пена летела облаками.

Я заехал в свободный бокс, дернул ручник и вышел. Вода стекала ровными каплями по стенкам бокса, под ногами блестели разводы от предыдущих машин. Осмотревшись, я приметил кассу. Надпись гласила: «Оплата жетонами».

Я подошёл к кассе, наклонился к окошку. За стеклом сидел мужик лет сорока, с небритым лицом и телефоном в руке, в экран которого он залип. Ни здороваться, ни поднимать глаз он не спешил.

— Дружище, — сказал я с лёгкой ухмылкой. — Как бы мне мойку своего железного коня организовать?

Мужик нехотя оторвал взгляд от телефона, поднял глаза.

— Надо жетоны брать, — лениво протянул он. — Один жетон — пять минут. Пять жетонов хватит.

— Пять, так пять, — кивнул я.

Я достал деньги, получил металлические кружки и пошёл обратно.

Аня уже открыла двери Матиза, вытащила коврики, стряхнула песок и листья. На стенке было подобие прищепок, за которые можно было пристегнуть коврики.

— Так, — Аня вытерла ладони о штаны. — Я пока пойду какао возьму. Там автомат у входа. Хочешь?

— Мне? Бери, но без сахара — сладкого и так хватает.

— Поняла, шеф, — сказала она, подмигнула и ушла к автомату.

Я взглянул на жетоны. Подошёл к серой тумбе с кнопками и экранчиком. Сбоку блестела щель, один в один как в старых автоматах для газировки или в телефонных будках.

Закинул жетоны один за другим, каждый звякнул, а на табло вспыхнули красные цифры: 25:00. Но время не тикало, обратный отсчёт не шёл. Видимо, хитро настроено: пока не выберешь режим, секунда не уйдёт.

Я склонился ближе, начал разбирать надписи: «Холодная вода», «Горячая вода», «Осмос», «Воск», «Пена».

— Ни хрена себе… — хмыкнул я. — Целый моечный комбинат.

Слово «осмос» для меня звучало как из учебника по химии, «воск» на мойке — вообще абракадабра. Всё-таки для меня привычный порядок вещей выглядел примерно так: ведро, вода, порошок «Лотос», тряпка.

— Ладно, без фантазий, — сказал я сам себе и ткнул кнопку «Вода + пена».

Рядом висел толстый шланг, почти как у пожарного. Я взял его, навёл на капот, нажал на курок. В ту же секунду с рёвом вырвалась струя — густая, белая, вся в пузырях, и ударила по железу так, что капот сразу укрыло слоем пены.

— Ох ты ж… мать честная…

Пена ложилась ровным слоем. Я поводил струёй по крыше, по дверям, и машина в считанные секунды стала белой, как будто её в снегу утопили.

Подошёл к коврикам, что висели на прищепках сбоку, и тоже прошёлся по ним. Вода с пеной пробивала грязь моментально, стекала чёрными ручьями. Я смотрел, как эта грязь смывается, и вспоминал, как раньше два часа убил бы на такую процедуру. Пока нальёшь ведро, пока обольёшь, пока порошок грязь разъест, пока второй раз пройдёшься, потом ещё тряпкой натрёшь…

И главное — никакого контакта с железом, никакого риска поцарапать. Вода и пена делали за тебя всю работу.

— Вот это, конечно, сказка, — пробормотал я, продолжая водить струю по кузову. — В девяностых бы такую штуку поставить — очередь бы на квартал стояла.

Итого: за десять минут я сделал то, на что раньше уходило полдня. Я напоследок щёлкнул кнопкой «Воск» — струя накрыла Матиз тонким опылением. Кузов заблестел, как новенький, даже старые царапины под тонкой плёнкой воска будто сгладились.

Таймер показывал ещё больше двенадцати минут, но я заметил, что сзади уже подъехала чёрная KIA. Из неё вышел мужик в куртке, двинулся к кассе, доставая кошелёк.

Я вышел из бокса, поднял руку.

— Не надо брать жетоны, я своё время тебе отдам, пользуйся.

Мужик остановился, удивлённо глянул на табло с мигающими минутами, потом на меня.

— Серьёзно? — уточнил он, будто проверяя, не прикол это.

— Серьёзно, — подтвердил я.

Водитель благодарно улыбнулся, развёл руками.

— Спасибо, мужик! Давай хоть за время рассчитаюсь?

Я отказался, завёл Матиз и выкатился с мойки. На выезде сразу увидел Аню. Она махала рукой, в другой держала два бумажных стаканчика с крышками.

— Лови, — сказала она, протянув один стакан. — Какао. С пенкой.

Я взял, сделал глоток — сладко, горячо… и не вкусно ни хрена. Аня показала рукой в сторону ещё одного «поста» сбоку. Там стоял пылесос, здоровенный, с гибким шлангом и приёмником для монет. На табличке красным было написано: «10 рублей — 3 минуты».

— Давай салон добьём, — предложила девчонка. — Тут быстро.

Мы нашли мелочь, бросили десятку в приёмник, пылесос загудел, будто турбина. Я водил шлангом, Аня помогала. Прошлись по сиденьям, по полу, по багажнику. Пыль и крошки уходили, даже воздух в салоне будто стал чище.

Мы закончили с пылесосом, я хлопнул дверцей и сделал шаг назад, глядя на Матиз. Машина реально преобразилась: блестела, как будто с конвейера вчера сошла, внутри чисто, никакой пыли.

Аня сделала глоток какао и улыбнулась:

— Знаю одно замечательное место. Там и сфотографируем.

Я вскинул бровь.

— А что, здесь нельзя?

— Можно, — кивнула она. — Только кто будет смотреть на такие фото? На фоне мойки, с пеной под ногами и чужими машинами рядом… объявление будет меньше привлекать внимание.

Я фыркнул, пожав плечами.

— Какая хрен разница, Ань? Мы же машину продаём, а не пейзаж вокруг неё.

— Вот смотри, — она достала телефон, открыла «Авито» и в пару касаний вывела на экран десятки объявлений. — Только в Краснознаменске уже несколько десятков Матизов продают. Видишь?

Я наклонился ближе. На экране действительно была целая куча машин, именно Матизов.

— Смотри. В одном только Краснознаменске десятки Матизов. И почти все сфотканы так же — во дворах, на сером фоне, на колдобинах. Чтобы выделиться, нужна картинка. Тогда и откроют именно твоё объявление.

Я покачал головой, но спорить не стал.

— Ладно, уговорила. Показывай, где это твоё место.

Мы выехали с мойки, и Аня, прихлёбывая какао из стаканчика, показывала мне, куда ехать.

— Там фон зелёный, роща, солнце падает как надо, — объясняла она.

Мы доехали минут за десять. Узкая дорога вывела к рощице с тонкими берёзами.

Аня выскочила первой, огляделась.

— Так, Вова, давай сюда загоняй. Чуть правее… ещё… стоп! Отлично. Вот здесь свет падает ровно.

Я не сопротивлялся. Пусть баба поруководит, есть вещи, где они шарят лучше. Фотографии и красота — это однозначно их направление.

Аня достала телефон, присела, потом поднялась на цыпочки, фотографируя. Она отходила назад, наклонялась сбоку. Щёлкала один ракурс за другим. Я наблюдал, как она работает, и невольно усмехнулся — будто фотограф со стажем.

Потом она переключила камеру в режим видео и пошла по кругу, медленно снимая весь автомобиль.

— Вот так, — прокомментировала она. — Теперь любой сможет посмотреть машину заранее. Тоже в объявление видос зальём.

— Неплохо… — буркнул я.

Реально любой интересующийся мог зайти в объявление и сделать осмотр… увеличить картинку — и каждую царапинку видно, каждый скол.

— Ну вот и всё, — сказала Аня, закончив с видео и фотками. — Теперь объявление создадим и опубликуем. Выставим на продажу. У тебя «Авито» есть?

— Нет, — признался я.

— Ну тогда с моего — не проблема.

— Давай, — согласился я.

Мы вернулись в машину, уселись. Аня быстро открыла приложение, нажала «Создать объявление», выбрала категорию «Автомобили».

— Фотки загружаем, — бормотала она, пальцы бегали по экрану. — Теперь марка, модель… Давай, диктуй по ПТС.

Я достал документы.

— Так, Матиз, двухтысячного года, двигатель — литр, цвет — серебристый. Пробег… сто сорок две тысячи.

Аня печатала быстро, без пауз.

— Всё отлично, — прошептала она, подняв глаза. — Теперь нам нужно описание. Что писать?

— Ну напиши «продаю Матиз», — отмахнулся я.

Аня покачала головой.

— Нет, Вова. Так никто не купит. С фотографиями ты уже зацепил, а теперь надо, чтобы человек зашёл и прочитал подробности. Тут нужна максимально подробная информация — и про состояние, и про плюсы…

Я вздохнул, опустил документы на колени.

— Ну и что писать? Что он едет и тормозит?

— Сейчас придумаем текст, — сказала Аня уверенно. — Только давай вместе, а не «продаю Матиз».

— Ладно, — сказал я, откинувшись на сиденье. — Пиши так: «Отдаю надёжного коня в надёжные руки».

Аня усмехнулась, пальцы зависли над клавиатурой.

— Может, ещё что-нибудь добавим? Типа «в идеальном состоянии», «бережная эксплуатация»? Так чаще пишут.

— Не надо, — отрезал я. — Кому машина по-настоящему нужна, тот заберёт. Без этих сказок.

— Хорошо, — она кивнула и дописала строчку. — А цену какую будем ставить?

— А что по рынку?

Аня ткнула пару раз по экрану, пролистала вниз. Матизов было действительно много — на любой вкус: от ржавых корыт до глянцевых, как будто только с завода. Цены прыгали, но чаще всего держались в районе трёхсот тысяч.

— Ставь среднюю, триста, — сказал я.

— А скидку будем делать? У тебя же битый он… — осторожно заметила Аня.

— Такую инфу распространять не надо, — отрезал я. — Кому интересно, посмотрят на месте. Договоримся, поторгуемся, как положено.

Аня закатила глаза, улыбнулась.

— Ладно. Тогда напишу «торг у капота».

— Во, правильно, — кивнул я.

Она быстро добила текст, поставила цену и нажала кнопку. На экране высветилось: «Объявление размещено. После модерации будет опубликовано».

— Всё, готово… не хочешь подтолкнуть, заплатить за рекламу? Тогда твой Матиз вылезет в топ, быстрее купят.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Нет. Кому надо — тот и так найдёт. Умный покупатель рекламе не верит, он глазами смотрит.

От автора:

Мир, где есть интернет, смартфоны и президент

— Академия для финансовой элиты

— Свежий юмор, Охотники S-ранга, интриги Гильдий

— Зверь «Карлайн» возродился

https://author.today/reader/497445/4679955

Глава 26

Едва мы допили своё какао, телефон в руках у Ани дрогнул. Экран загорелся входящим вызовом.

— О, — сказала она, округлив глаза. — Похоже, уже по объявлению звонят. На мой номер-то «Авито» оформлено.

Она ткнула на зелёную кнопку. — Алло.

Из динамика раздался мужской голос, сухой, деловой: — Здравствуйте, Матиз продаёте?

Аня сразу протянула телефон мне. — На, твой клиент.

Я взял трубку, устроился поудобнее. — Продаю, — ответил я.

Голос на том конце без предисловий начал гнуть своё: — Не бита, не крашена? Ремень ГРМ давно меняли? По кузову ржавая или нет? Салон в порядке?

Я приподнял бровь. Ни фига себе: спрашивают за подержанную тачку так, как будто новую хотят. За триста тысяч хотят услышать про заводское состояние.

— Слушай, — ответил я спокойно. — Ну аппарат, конечно, не свежий. Возраст — есть возраст. Но для своих лет сойдёт. Хочешь — приезжай, сам глянь. Или я подъеду, пока за рулём. Всё равно лучше своими глазами смотреть, чем языком щёлкать.

На том конце повисла пауза, потом короткий писк — и тишина.

— Алло, — сказал я в трубку.

Ноль реакции. Связь оборвалась. Я посмотрел на экран телефона, где уже светилось «Вызов завершён».

— Слился, похоже, — сказал я, отложив телефон и посмотрев на Аню.

Аня улыбнулась краешком губ. — Ну конечно, Вов. Ты так говоришь, что никто у тебя эту машину покупать не захочет.

Я вскинул бровь, поймав взгляд Ани. — А как надо? По ушам ездить? Я так не умею и не хочу. Всё равно приедут — своими глазами увидят, в каком она состоянии. Тут лапшу не повесишь.

— Ну… тоже правильно. Просто обычно все отвечают одно и то же: «не битая, не крашеная». Автоматически, — заметила она.

— Да ну, у меня память, Ань, как у рыбки. Скажу что-нибудь, а потом забуду, и покупатель вспомнит. И будет неудобно перед людьми, — пояснил я. — У каждого товара есть свой покупатель.

Аня откинулась на сиденье, покачала головой. — Ладно. Только цена у тебя всё равно завышена для такого состояния.

— Ошибаешься, я как раз поставил так, чтобы торг был. Согласись, Ань: одно дело — выставил за триста, а потом отдал за двести. Человеку приятно, будто выгоду взял, — я подмигнул. — А другое — когда сразу поставить двести и сидеть ждать, пока тебя ещё ниже по цене начнут давить.

Она посмотрела на меня, задумалась и усмехнулась в ответ. — Ну, в этом что-то есть, логика железная.

— Принцип один: сделка должна быть честная и чтобы обе стороны чувствовали, что не зря потратили время.

Телефон снова завибрировал, и на экране опять высветился незнакомый номер. Я кивнул Ане, взял трубку.

— Матиз продаёте? — раздалось в динамике.

— Есть такое, — ответил я спокойно.

— За двести отдашь? — сразу последовал вопрос в лоб.

Я усмехнулся, посмотрел на Аню, которая тут же вскинула брови. — На месте добазаримся, — сказал я. — Приезжай, тогда и решим.

В трубке помолчали, потом сухо согласились: — Ладно. Где смотреть?

— У ближайшего торгового центра. На парковке.

— У «Меги»? — уточнил собеседник.

Я покосился на Аню, та показала большой палец. — Через полчаса, — предложил я.

— Договорились.

Я отключил звонок и сунул телефон обратно Ане. — Ну поехали, — сказал я, поворачивая ключ. Двигатель Матиза загудел, навигатор на телефоне показал дорогу — пятнадцать минут до места.

Мы выехали на трассу. Машина тарахтела бодро, хотя и чувствовалось, что ей идёт третий десяток лет. Аня смотрела в окно, потом обернулась ко мне: — А что ты взамен возьмёшь, если Матиз уйдёт?

Я пожал плечами. — Что-то мощнее хотелось бы. И повместительнее.

В голове всплыл старый образ, я аж заерзал на сиденье от воспоминаний. — Было время, когда ездил на нормальном аппарате. Jeep Cherokee. Вот там места было море.

— У тебя такой был? — спросила Аня с любопытством.

Я покачал головой. — Нет, не у меня. У… знакомого. Аппарат — загляденье. Настолько хороший, что если дикарём на море едешь, то можно даже не заморачиваться с палаткой. В нём и спать можно, и жить можно.

Аня хмыкнула, усмехнулась, отпив из своего стаканчика остатки какао. — Ну это точно не на зарплату учителя, Вов.

Я вздохнул, глядя на дорогу. Она права. Но мечта, как и в девяностых, всё равно жила где-то внутри. Жаль, что на моём джипе поездить толком и не удалось.

Мы подъехали к торговому центру, загнали Матиз в свободное место между двумя внедорожниками. Воробушек выглядел рядом с ними как щенок среди бойцовских псов. Я заглушил двигатель, и в этот момент снова зазвонил телефон.

— Мы уже тут, — сказал голос. — Где стоите?

— Щас маякну, — ответил я и нажал на сигнал.

Матиз пискнул, потом я мигнул дальним.

Минуты не прошло, как к машине направились двое. Одеты по-простому — в спортивных куртках, в кепках. Глаза этой парочке сразу замелькали по моему железному коню… ну или пони.

Перекупы — я их узнал сразу.

— Здорова, — я вышел из машины.

— Здорова, — отозвался один и сразу обошёл Матиз по кругу.

Второй достал какой-то прибор — небольшой, с экранчиком. Начал прикладывать эту приблуду к дверям, к крылу. Я нахмурился.

— Это что у вас? — кивнул я на прибор, скрестив руки.

— Толщиномер, — ответил перекуп. — Проверяем, где шпаклёвка, где крашеные места. Вот смотри — тут битая была, кто-то криворукий шаманил.

Я хмыкнул. Они продолжили осмотр. Заглянули в салон, проверили толщину протектора на резине. — Салон не свежий, по-хорошему перешивать всё. Видал? Потёртости, — прокомментировал один из перекупов.

Второй заглянул под низ, фонариком посветил днище. — Днище уже начинает ржаветь. Ну и колёса… практически лысые.

Они обменялись взглядами.

Я смотрел, как они кружат вокруг Матиза, будто стервятники над падалью. Один лазил фонариком под бампер, второй щёлкал своим прибором по дверям, по крыше. Улыбка сама скользнула на лицо — такие спектакли я уже видел сотни раз. Классическая схема. Сначала перечисляют минусы, потом кидают смешную цену, надеясь, что ты поведёшься. В девяностых на таких приёмчиках полрынка строилось — я это проходил десятки раз.

Аня с тревогой посмотрела на меня — мол, я же говорила, что цена высока.

— А выхлопную трубу смотрели? — спросил я с усмешкой. — Иди посмотри.

Один из перекупов вскинул голову, как пес на команду «Фас».

— А что, ещё и дымит? — спросил он.

Я улыбнулся шире. — А ты загляни, вдруг и правда сюрприз будет.

Перекуп нагнулся, стал разглядывать трубу, щурясь, словно ищет клад. Я выдержал паузу, слушая, как он бормочет себе под нос что-то вроде «да, кольца походу… капиталка нужна». А потом…

— Бу! — воскликнул я.

Перекуп аж подпрыгнул, вытянувшись по струнке. Я шагнул к нему ближе.

— Слышь, дружище. Ты мне что тут комедию ломаешь?

Перекуп вздрогнул от неожиданности.

— Ты про что?

— Если собрался брать машину — я тебе скидку сделаю. Если нет — садись и уезжай. Тебе самому не стремно смотреть тачку, которая твоя ровесница, так будто она из салона вчера выехала?

— Да… тут… — он замялся, пытаясь подобрать слова. — Думаешь, я не врубился, что вы перекупы? Так давай по-взрослому цену обсудим, чтобы и мне приятно, и вам. Если договоримся — бьём по рукам, разъезжаемся по своим делам. А то что вы мне тут навяливаете, я за полтинник сделаю и без всякой скидки толкну дальше.

Второй тоже услышал наш разговор, замер. — Я ж вам тоже могу сейчас налить, что «жена ездила», что «в гараже стояла», что «муха не сидела на капоте». Но я же этого не делаю, — заключил я.

Перекуп, с которым я разговаривал, покосился на своего, так сказать, коллегу. Тот пожал плечами, и мой собеседник едва слышно выдохнул.

— Ну… за сколько отдашь? — спросил перекуп, не отрывая взгляда от капота.

— За двести пятьдесят, — ответил я. — А если быстро соображать, то за 230 заберёшь.

— За 230 заберём, интересно, — сказал мой собеседник, видимо принимающий решения в этой паре.

В голосе его буквально слышалось удовлетворение. Цена ему более чем нравилась. Я же столько и собирался выручить за автомобиль, учитывая его состояние после недавнего дорожного инцидента.

— Бабки на капот, — сказал я.

— Ща минутку, посоветуемся.

Перекупы отошли чуть в сторонку. Зашептались между собой, притворяясь, что обсуждают «нюансы». А потом через минуту «старший» подошёл ко мне с той самой улыбкой, которую хорошие парни делают перед тем, как предложить что-то не совсем чистое. — Братское сердце, — протянул он. — Вижу, что ты соображаешь. Есть тема, тебе предложение… Ты как?

— Говори, — отозвался я.

Он кивнул, глотнул, будто подбирая слова, а потом спросил: — Ты вот это дело через ментов заявлял? — палец его показал на печальные последствия моей встречи с идиотами пару дней назад.

— Нет, — заверил я.

Зачем перекупам эта информация, я понял не сразу, но долго гадать не пришлось. Они все вывалили сами. Перекуп подошёл поближе и продолжил почти шёпотом: — А как смотришь на то, чтобы мы сейчас «врезались»? Оформим как ДТП, через страховую. Всё по бумажкам: экспертизы, юристы… Выжмем от страховой нормально. Тебе сразу на руку — восемьдесят косарей отдадим.

Я задумался… Положа руку на сердце, такой темы я не знал, хотя звучало всё интригующе. Но опять же — тема была чистый криминал. И в голове проскочил вопрос: а надо ли оно мне? Одно дело, когда криминал — единственный способ выжить, а другое — когда при наличии кучи возможностей ты осознанно выбираешь преступный путь.

— Ты предлагаешь подставу? — я чуть поднял брови.

— Ну да. Всё по-взрослому. Юристы, бумажки. Тебе восемьдесят косарей прилетит, — подтвердил перекуп.

— Восемьдесят плюс двести тридцать? — уточнил я.

— Ну… нет, мы же на себя основной геморрой забираем, брат. Юристы, вся эта суета… — пробормотал он.

— Сумма какая? — перебил я.

— Сто восемьдесят сейчас, а восемьдесят сверху, через пару недель, — пояснил перекуп. — Больше даже, чем ты изначально запросил получается.

Сумма формально действительно была больше. Я хотел выручить за тачку 230, а тут подворачивался вариант на 260. И, судя по тому, с каким воодушевлением они обсуждали эту тему, страховую рассчитывали вытянуть раза в два больше.

Я вдохнул глубоко. В голове проскочили все варианты: и быстрые деньги, и хлопоты, и возможные последствия. Но я помнил другое правило — не тащи в свою жизнь лишнего дерьма добровольно.

— Слушай, — наконец заговорил я. — Не люблю, когда мне предлагают играть в чужую рулетку.

— Да не мороси, брат, это ж быстро, мы знаем, что делаем… — затараторил перекуп.

— Не, пацаны, — перебил я. — Без меня. Мне не до этого движа. Забирайте тачку, а дальше делайте с ней что хотите, когда на себя переоформите. Только без глупостей.

«Старший» заулыбался, протянул руку, чтобы рукопожатием скрепить сделку. — Ладно, давай прямо сейчас даём по рукам и забираем за 230.

Я посмотрел на протянутую руку и медленно покачал головой.

— Не, за 230 уже не получится.

Перекупы застыл в недоумении.

— Почему не получится? — переспросил «старший».

— Потому что я отдам за 300, — ответил я ровно, — учитывая, что вы потом на ней наваритесь. Забирайте и бейте друг с другом, сколько хотите и как хотите.

В их взглядах мелькнуло поначалу недовольство, но потом, судя по выражению лиц, начался расчёт. Они быстро обсудили что-то шёпотом, коротко кивая друг другу.

— Ладно, — сказал старший наконец. — 290, платим налом. Сейчас.

— Триста, — настоял я.

— Вот ты тип, ты и так посередине рынка за битую тачку получишь, — попытался сторговаться перекуп.

Но я медленно покачал головой; сумма сделки была озвучена.

— Ладно… — вздохнул перекуп и по второму кругу протянул мне руку. Я на этот раз пожал.

Ушлые, конечно, ребята; раз на такой цене — всё равно сумеют навариться. Хотя что-то мне подсказывало, что навар будет идти далеко не с моего Матиза…

— Пойдём, брат, к машине, — предложил перекуп. — Договор подпишем и рассчитаемся. У тебя с документами полный порядок, а то я что-то не спросил?

Я показал ему ПТС, тот сфотографировал, судя по всему, переслал своему напарнику. И пока мы шли, напарник пробил всё, что нужно в телефоне. Что за тема — раньше для того, чтобы пробить тачку, надо было либо в ГАИ ехать и в очередях стоять, либо иметь знакомства с ментами.

— Порядок, — заверил перекуп, закончив проверку. — Ни штрафов, ни запретов…

Мы шли по парковке, когда перекуп достал брелок, и я увидел на миг мигнувшие фары… чёрного джипа. Взгляд зацепился за чёрный силуэт внедорожника.

У обочины стоял Cherokee. Чёрный, высокий, колёса с зубастым протектором для грязи, на крыше крепёж для багажника, на бампере следы вылазок по бездорожью. Машина была не новая — да, было сразу видно, что своё поездила. Но выглядела так, будто ещё готова полоскать внедорожье…

В груди кольнуло, дыхание на секунду перехватило. Это был точно такой аппарат, на котором я гонял перед… тем. Последняя машина из старой жизни.

Перекупы заметили мой взгляд и усмехнулись. — Нравится аппарат? — спросил «старший», похлопав ладонью по крылу этого чёрного динозавра.

— Аппарат — зверь, — сказал я.

— Наш боевой конь, — кивнул второй перекуп. — По грязи вывозит, как танк.

— Какой год? — спросил я.

— Девяносто четвёртый.

— Серьёзно? — нахмурился я.

Я обошёл джип кругом: фары потускнели, кузов устал… мой взгляд зацепился за верхнюю левую часть приборной панели через лобовое стекло… и меня как молнией ужарило: это мой Cherokee. Тот самый.

Я замер, не веря своим глазам. Конечно, годы сделали своё дело — джип уже не выглядел так грозно, как в девяностые, когда только вышел на дороги. Но я чувствовал, что это он. Мой старый друг, машина, оставшаяся в той жизни!

— Ни хрена себе… — выдохнул я, отступая на шаг.

Ощущение было такое, будто я встретил старого кореша. Это было даже невероятно: тридцать лет спустя, в новой жизни, я наткнулся на то, что осталось из старой.

— Так, — перекуп положил на капот стопку бланков. — Вот договор купли-продажи. Заполни свой экземпляр, мы свой.

Я взял чистый лист, пробежал взглядом и подметил, что писать тут почти ничего не надо. Это печатный бланк, уже готовая форма. Ввёл свои данные, серию, номер ПТС, VIN и всё.

— А что хочешь взамен брать, если не секрет? — спросил «старший».

Я оторвался от заполнения договора и кивнул на джип. — Да Ниву может какую, — пожал я плечами.

— Если на Ниву хватит, — хохотнул перекуп. — Цены в космос улетели!

— А вы по чем продаёте? — спросил я, как бы между прочим. — Ваш красавец, конечно, уставший, но чтобы примерно по рынку ориентироваться.

— Четыреста двадцать и забирай, на продажу за четыреста пятьдесят стоит. По рынку такие за пятьсот и даже выше.

Цена, конечно, кусалась. Даже если Матиз уйдёт за триста, то надо серьёзно доплачивать. Но главное было не в деньгах…

— Надёжная машина? — уточнил я.

— На палке, — кивнул перекуп. — Проедет везде. Заинтересовало?

— Да не знаю, дорого… — вздохнул я. — У меня по бабкам потолок 300, включая страховку и оформление, так что тут не разгонишься особо. Почему, кстати, по низу рынка двигаете?

Я прекрасно понимал, что тут есть нюанс. И названная сумма этот нюанс учитывает, и это при условии, что перекупы сами себя обижать не будут.

Я вернулся к заполнению договора.

— Так его на себя хрен поставишь, чисто по купле-продаже гонять! — пояснил перекуп. — Он же у нас на тюнинге и движок другой.

Вон оно что… Я продолжил делать вид, что не особо заинтересовался.

— Дорого, — заключил я.

Но перекуп уже включился. Начал нахваливать тачку, которая лично для меня всё ещё значила многое. — В остальном там чисто косметика по мелочи — короб немножко в рыжики пошёл, тут-там подкрасить… Но это ж не кусок пластика китайского. Это аппарат настоящий. Да, по грязюке ездил, но мы как для себя его делали… тут у него оборудования на пятьсот штук только! Бабок влуплено немало. Лебёдка, резина, — начал он перечислять.

Я слушал.

Машину, конечно, за тридцать лет ушатали серьёзно. Сколы, царапины, следы грязевых гонок — всё налицо. И всё же к этой машине лежала душа. Я чувствовал, что стоит приложить руку — и она снова задышит.

Осталось понять, как получить своего зверя обратно…

От автора:

Обновленный Лев Толстой револьвером и добрым словом меняет мир к лучшему. Почему? Потому что может. https://author.today/work/454557

Глава 27

— Это вы за 450 со снаряжением отдаёте? — уточнил я.

— Ну да, кому он нахрен нужен без этого? — хмыкнул перекуп, видимо поверивший, что у меня нет интереса к автомобилю с точки зрения покупки.

— А без? — я с невозмутимым видом продолжал заполнять куплю-продажу, не поднимая головы.

— Ну-у… мы и так кое-чего планировали снять, но «голого» за 350 отдадим, если покупатель найдется.

Я переварил информацию и задал следующий вопрос.

— По двигателю что? Давно капиталили?

Один из перекупов почесал затылок, другой заговорил сразу, более уверенно:

— Десять тысяч назад всё поменяно. По сути, двигатель только обкатку прошёл.

— Документы есть? — уточнил я.

— Доков нет, — признался тот же. — Всё в гараже делали. Но слово даю — всё нормально.

Я задумался. Понятно, что за 350 я тютелька в тютельку, но потяну покупку своего старого друга. Но даже если так, настораживало, что цена у перекупов, за которую они готовы отдать автомобиль, всё равно ниже рынка, причём значительно. Наверняка здесь есть подвох, о котором они умалчивают.

Я отложил бланк, подошёл к водительской двери, заглянул внутрь. Салон, несмотря на годы, выглядел прилично: сиденья тёртые, но без разрывов, приборка не вся облезла, руль тянул на честные километры.

— Так ты че взять что ли думаешь?

— Рассматриваю как вариант… — наконец подтвердил я свой интерес, когда цену удалось значительно сбить. — Я знаю, что аппарат столько денег стоит, поверил бы, если бы объявление увидел.

— Та-а-ак, — протянул «старший» перекуп, сразу смекнув, куда я клоню. — А что смущает?

— Смущает то, пацаны, что вы джип двигаете по цене на середине рынка, — улыбнулся я, поворачиваясь к нему лицом. — Какие косяки у машины ещё есть и почему вы её не продаёте, а избавляетесь?

Перекупы помолчали, переглянулись, будто решая, есть ли смысл юлить дальше. Потом старший вздохнул, массируя нос тыльной стороной ладони, заговорил:

— Ладно, брат, чтоб без обид. У машины есть косяки. Сцепление менять надо будет — уже буксует. Там подварено одно место криво, видно сразу, если снизу смотреть. ПТС — дубликат, причём не первый, и кто до нас владел — хрен его знает.

Я слушал спокойно, без удивления. Всё это было ожидаемо. Таких машин без косяков не бывает, особенно когда ей тридцать лет. Но внутри меня уже всё решилось: этот «Чероки» я бы забрал даже в хламовом состоянии. Слишком много приятных воспоминаний с ним связано, слишком близок он был к моей прошлой жизни.

Я положил ладонь на капот, почувствовал холод металла.

— Ну и да… — подключился второй перекуп. — Поставить тачку на учёт не получится, только по купле-продаже ездить…

— Почему?

Перекуп развёл руками и объяснил, что после того, как машину «шаманили», ГАИ её отказывается ставить на учёт.

— Не, но если у тебя знакомые гайцы есть, то вопрос можно порешать, — поторопился добавить старший. — Я думаю, в полтинник уложишься.

— Но это, если тебе принципиально, чтобы тачка была на тебя оформлена, — пережал он, намекая на то, что сам бы он этого делать не стал.

Я задумался. В принципе, ничего такого, из-за чего я бы отказался от покупки джипа, я не услышал.

— Ещё сюрпризы?

Старший перекуп медленно покачал головой.

— Всё выложил, честное слово даю.

— Хорошо, что слово даёшь. Потому что если окажется не так — я за слова спрошу.

И подмигнул так, чтобы они поняли: сказанное мной — не фигура речи.

— Давай, забираю джип, — предложил я. — Ключ в ключ.

— Так 350 же…

Я обошёл джип, посмотрел на то, как установлена лебёдка, остальное оборудование. И пришёл к выводу, что ничего сложного в демонтаже этого нет.

— Триста, и я сам всё оборудование с него сниму. Я так думаю, вы за это тоже деньги заплатите? Ну и колёса тоже можете забирать. Если у вас другой комплект есть, то я лучше его заберу.

— Ну-у…

Перекупы крепко задумались. Было видно, что они рассчитывали забрать в числе оборудования и колёса.

Нет, я мог отдать разницу в полтинник уже сейчас, но на эти деньги у меня были другие планы. Рублей сейчас и так впритык, и если ими неправильно распорядиться, придётся ждать следующей зарплаты учителя. А это вариант так себе.

— Решайте, мужики, тачка у вас и правда проблемная, но за 300 заберу, — заключил я.

Перекупы уже в который раз переглянулись. Скорее всего, они прекрасно понимали, что единственный вариант продать этот автомобиль — сдать его на металлолом. Но за металлолом они получат куда меньше, чем готов предложить я.

— Так а с оборудованием как быть… его же снимать надо.

Договорились на том, что у меня есть неделя, чтобы снять оборудование, а пока я оставил перекупам 20 рублей и честное слово. Те помялись, но всё-таки согласились.

Старший, наконец, кивнул, и мы пожали руки. У них остался Матиз, у меня — зверь, пусть и подуставший, но мой по духу.

По части Матиза мы оформили всё, как следует. Два договора купли-продажи, каждой стороне — свой экземпляр. Подписи поставили.

Взамен я получил на руки комплект ключей от «Чероки» и… старый договор купли-продажи, ещё от предыдущего хозяина.

Перекупы, довольные и улыбаясь, уже садились в Матиз, а я смотрел, как их маленькая машинка отъезжает с парковки, и не чувствовал ни капли жалости.

Теперь рядом стоял мой новый… вернее, старый, но родной джип.

Аня, всё это время прогуливавшаяся по парковке торгового центра, наконец подошла ко мне. Девчонка явно не поняла, что только что произошло. Она смотрела на меня круглыми глазами.

— Ни хрена ты даёшь, Вова, — выдохнула она. — Вот скажи мне, как ты это делаешь? Мне у тебя учиться надо. Битую тачку, которую разве что в утиль сдавать, толкнуть выше средней рыночной? А взамен…

Я ухмыльнулся, хлопнул ладонью по крыше «Чероки». — Это, Аня, называется выгодная сделка.

Она фыркнула, закатила глаза. — Слушай, а ты можешь так мой фен продать? — подмигнула и тут же махнула рукой. — Да шучу я… договорился ты правда круто! Поздравляю, этот джип тебе подходит гораздо больше, чем Матиз!

— Освежить, подмарафетить — и будет самое то, — согласился я.

Аня обошла джип стороной, кивая. А потом вспомнила:

— Ну что, подвезёшь меня до работы? Уже почти четыре, мне к смене надо как штык.

— Поехали, — кивнул я и открыл водительскую дверь.

Стоило сесть в салон, как я испытал новую порцию приятных ощущений. Время будто скрутилось в спираль: знакомые очертания панели, толстый руль, даже запах старого пластика и ткани. Много лет прошло, а я всё равно узнал каждую кнопку; даже некоторые царапины на приборке были мои. На лобовом стекле заметил клеймо с годом выпуска — оригинал. Стекло столько лет продержалось, не поменяли.

Я повернул ключ. Атмосферный двигатель ожил сразу, мощно, с глубоким рыком, от которого в животе словно порхнули бабочки.

Я выехал с парковки, получая истинное наслаждение от рулежки. — Вова… я же тебе даже не сказала, куда ехать. Погоди, сейчас навигатор включу, — спохватилась она, доставая телефон.

Аня ткнула пальцем по экрану, навигатор ожил механическим голосом: — Через триста метров поверните направо.

Минут тридцать мы катили по городу. Джип шёл мягко, хоть и старый, а я всё больше чувствовал себя за рулём как дома. За это время мы проехали мимо трёх торговых центров, и на четвёртом навигатор приказал съезжать. ТЦ тут было как собак нерезаных… На каждом шагу.

Я припарковался на огромной стоянке, усеянной машинами. Витрины сияли, рекламные щиты мигали скидками. Ну-у… раз строят в таких количествах, значит, люди сюда прутся. Спрос рождает предложение. Либо деньги где-то надо отмывать.

— А где ты работаешь? — спросил я, повернувшись к Ане.

Она поправила волосы, улыбнулась как будто немного виновато: — Баристой в кофейне, тут прямо внутри… ну я не то чтобы работаю — подрабатываю. Карманные деньги нужны, стипендия копейки, а мама сильно помогать не может.

Я кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Ну, работа как работа, — сказал я, глядя, как она собирает сумку. — Главное, что честно и по совести.

Она улыбнулась теплее и хлопнула дверцей: — Спасибо, что подвёз… Вова, а давай я тебя угощу кофе?

Честно говоря, кофе и какао на сегодня мне было достаточно, но было любопытно взглянуть, где работает Аня.

Мы зашли в торговый центр, и прямо на входе я увидел островок с кофе. За прилавком стояла рыжая девчонка, сопоставимая со мной по части весовой категории. Только ростом на голову ниже.

— Я уж думала, что ты не придёшь! Мне ж с ребёнком посидеть надо! — закричала толстушка лет двадцати, нарумяненная, в обтянутом фартуке; при виде Ани она тут же начала стягивать его с себя. Щёки блестели, губы ярко накрашены, ресницы взлетали веером.

Несмотря на лишний вес, девчонка была крайне активная и улыбкой располагала к себе.

— Здрасьте… — шепнула она смущённо, увидев меня.

— Ну привет, — ухмыльнулся я.

Толстуха ответила такой же широкой улыбкой, поправила волосы и ещё раз скосила глаз на меня, будто в шутку оценила. Я подмигнул в ответ — пусть будет знак вежливости.

Аня тем временем уже повязала фартук, шагнула за прилавок и бодро пожелала своей напарнице: — Хорошего вечера!

— И вам удачи, — протянула та, подхватывая сумочку и накидывая курточку.

Я посмотрел ей вслед и спросил Аню вполголоса: — Ты уверена, что она пошла с ребёнком сидеть? Мне что-то кажется, с таким макияжем и духами только на свидания бегают.

— Да ладно тебе, Вов. Пусть идёт. Она меня постоянно выручает, когда нужно. Будешь кофе? — спросила Аня, уже доставая стаканчик.

— Давай, — ухмыльнулся я. — Поухаживай за мной.

Она закатила глаза, но улыбка выдала, что ей приятно такое услышать. Пока Аня хлопотала у машины, шуршала молоко, взбивая пенку, я взглядом скользнул по стойке. Там висела табличка: «Мы работаем по франшизе».

— Ань, а франшиза — это что? — спросил я.

— Франшиза, — отозвалась она, наливая эспрессо, — это когда одна фирма раскрутилась и готова за определённый процент дать свою вывеску. Ну, чтобы под её брендом торговали другие предприниматели.

— Ясно… А зачем другим? Почему своё нельзя открыть?

Аня поставила передо мной стакан с крышкой. — Можно. Но тогда тебя никто не знает, к тебе и идти не будут. А у нашей франшизы есть узнаваемость. Люди доверяют бренду, охотно берут кофе. Компания сама вкладывается в рекламу. Просто чем больше зарабатывают партнёры, тем лучше продвигается сеть. Все выигрывают.

Я сделал глоток, почувствовал горький вкус и тепло в груди. — Понятно… — протянул я задумчиво.

— Ты чего, бизнес открыть собрался? — поддела Аня, заглядывая мне в глаза.

Я только пожал плечами, не давая прямого ответа. Но внутри мысль зацепилась крепко: «Франшиза». Идея была простая. В моём времени было так — кто сильнее, тот крышует рынок. Здесь же крышует бренд — только официально и за процент. Логика примерно та же самая.

Я глянул в окно торгового центра, где мигали яркие вывески, и подумал, что надо будет поплотнее разобраться, что это за «франшиза» и как она работает. Потому что если в новом мире вставать на ноги, то нужно учиться играть по его правилам.

— Хорошее кофе, — переключил я тему, глядя на девчонку. — Спасибо, Ань.

Она чуть смутилась, улыбнулась и махнула рукой: — Да ладно, чё там.

Я глянул на часы и кивнул самому себе. — Ладно, пора ехать. У меня же ещё субботник.

— Хорошего вечера, Саша, — пропела Аня.

Я развернулся и пошёл к выходу. У самых дверей взгляд зацепился за стенд: ряды солнцезащитных очков, зеркальные, чёрные, в тонкой оправе и в массивной. Я остановился.

— Почём очки? — спросил у продавца, и тот на автомате отбарабанил цену.

Я выбрал пару, примерил. В отражении витрины — лицо толстяка-физрука, но с прищуром, с ухмылкой и в чёрных очках. И, чёрт возьми, сидели они на мне как влитые. Вроде мелочь, а сразу вернуло ту самую походку девяностых: уверенность, когда ты выходишь во двор и все понимают, кто здесь главный.

— Беру, — сказал я, протянув деньги.

Вышел из торгового центра уже в новых очках, двинулся к «Чероки». Сел за руль, завёл.

На панели была старая магнитола. Я ткнул кнопку — и из колонок хлынула музыка девяностых. Бас, знакомый бит…

Я ухмыльнулся, прибавил громкости.

В это время на телефоне завибрировал чат: приходили сообщения от учеников. «Мы уже подъехали», «Ждём».

Я поправил новые очки, бросил взгляд в зеркало и, не торопясь, выехал с парковки.

Время действительно поджимало, стрелки на панели подрагивали, будто торопили. Я дал газу, двигатель «Чероки» заурчал натужно, но послушно.

Навигатор на этот раз не включал — пусть отдыхает. Если всё время полагаться на электронику, мозг атрофируется. Я ехал, запоминая маршрут, отмечал перекрёстки, светофоры, заправки. Интернет, конечно, штука полезная — и карту покажет, и товар продаст, и человека заменит. Но я задавал себе простой вопрос — а если его не станет? Всё — и половина людей будет, как без рук.

Из динамиков тихо потянуло знакомое:

«Вечно молодой, вечно пьяный…»

Я прибавил громкость. Эти слова когда-то звучали на кассете, затёртой до прозрачности. Сейчас же они звучали как привет из тех лет.

На очередном светофоре я остановился. В зеркале боковым зрением заметил — рядом остановился старый «Прадо». За рулём сидел мужик лет шестидесяти, седой, с круглым лицом. Услышав песню из моего салона, он покачал головой в такт, потом тихо пробормотал слова, губами без звука.

Забавно, тридцать лет назад этот мужик был моим ровесником — таким же лихим, в куртке и с сигаретой за ухом. Только теперь вместо лавок у подъездов, гитары, у него, может, дача и кредиты.

Светофор мигнул зелёным. Мужик улыбнулся краешком губ, будто понял, что я тоже из тех времён, и слегка кивнул. Я ответил таким же коротким движением, дал газу, и машины тронулись почти одновременно.

Телефон натужно завибрировал. На экране высветилось имя — Марина. Звонила классная руководительница 11-го «Д». Пришлось уменьшить громкость. Я ответил на ходу, одной рукой держа руль, другой поднося телефон к уху.

— Владимир Петрович, вы где? — голос Марины был взволнованный, чуть ли не на грани паники.

— Уже лечу, — заверил я.

— А можете лететь побыстрее? — Марина даже не попыталась скрыть раздражение. — Тут уже все собираются расходиться!

— Отставить расходиться, — отрезал я.

— Ну а что, — вспыхнула Марина, — я их что ли насильно удерживать буду? Пожалуйста, быстрее! Ещё чуть-чуть, и мы с вами вдвоём останемся всё это разгребать.

— Ускоряюсь, — ответил я и отключился.

Я положил телефон на сиденье, крепче взял руль и нажал на газ. Ветер влетал в приоткрытое окно, бил по рукаву, гудел в ушах.

Через двадцать минут я уже сворачивал во двор школы. Молодёжь толпилась у школьного двора. Я сразу отметил, что половина класса точно тут, если не больше. Марина стояла чуть в стороне, сжимая в руках мобильник и пытаясь говорить поверх гомона:

— Ребята, подождите, мы же договаривались! Пять минут, и начнём… Владимир Петрович уже подъезжает!

Но её почти никто не слушал. В их возрасте слушать — это вообще… ну не знаю, вообще не по феньшую. А тем более слушать девушку, которая от силы на пару лет старше — так вообще мимо.

Троица пацанов — высокий в куртке-бомбере, второй с наушниками и третий, нагловатый, с телефоном в руке — уже разворачивались к выходу.

— Вот с Петровичем убирайте, мы пошли!

Не долго думая, я подъехал прямо к воротам. Джип рывком, но управляемо и контролируемо, перекрыл им дорогу, взвизгнув тормозами. Я остановился в полуметре от пацанов.

Молодые вздрогнули, замерли от неожиданности. А тонированное стекло, оставшееся от перекупов, медленно поползло вниз.

— Куда собрались, молодёжь?

Физрук: на своей волне 2

Глава 1

Тишина повисла моментально.

Вернее, из динамика гремел Кай Метов.

– Позишн намбер ван, говоришь не дам.

Марина замерла чуть позади, глядя на меня с облегчением и тревогой одновременно. А пацаны, те самые, что секунду назад были готовы свалить, застыли, как вкопанные. Они стояли, не зная, что сказать. Один засунул руки в карманы, другой уставился в землю, третий только виновато пожал плечами.

– Ну? – я положил одну руку на дверь, второй приспустил очки на переносицу. – Я спрашиваю: куда собрались?

Все взгляды мгновенно прилипли ко мне. Школьный двор, ещё секунду назад полный гомона, стих, будто кто‑то выдернул шнур из розетки у магнитофона. Школота явно не ожидали увидеть своего физрука за рулём чёрного внедорожника с тонировкой в ноль.

Троица тех, что минуту назад собиралась свалить, всё ещё стояла на месте, растерявшись. Один из них попытался вяло улыбнуться, но улыбка вышла так себе, как у человека, которого застукали на месте преступления.

– Владимир Петрович, – первым выдал этот паренек. – Да мы это… просто прикалывались! Никуда уходить мы не собирались!

Второй поддакнул мгновенно:

– Да, мы тут… просто глянуть хотели, кто подъехал и вернулись бы сразу.

– Ага, – добавил третий, шмыгнув носом.

Я вышел, закрыл за собой дверь и нажал на сигнализацию – «бип‑бип», и фары мигнули, словно подмигнули всей этой растерянной пастве. Следом медленно оглядел всех взглядом, от которого в девяностых люди переставали жевать даже семечки.

Марина где‑то сбоку поджала губы, но в ее глазах виделось облегчение.

– РАВНЯЙСЬ!

Мой голос разнёсся по двору. Я специально выбрал тембр, от которого у пацанов в своё время колени становились ватными.

Парни и девчата дёрнулись, переглянулись – и мигом выстроились, встав по струнке. Даже самые «борзые» не посмели хмыкнуть.

Через пару секунд передо мной стоял кривоватый, но вполне узнаваемый строй.

Я медленно прошёлся вдоль ряда, не торопясь, с руками за спиной. Во взглядах учеников читалось одновременно удивление, уважение и даже чуть‑чуть страха. А ещё во взглядах учеников я увидел полнейший когнитивный диссонанс. Для них я был обычным школьным учителем, над которым посмеивались не только за спиной.

А тут совсем другой расклад. Чёрный внедорожник, тонировка в ноль, старая музыка из магнитолы с «душком» улицы. Картина явно не вязалась с образом «школьного учителя».

Тишина стояла такая, что слышно было, как где‑то воробей захлопал крыльями, срываясь с проводов. Марина сзади чуть не рассмеялась от удивления, но сдержалась.

– Так, молодёжь, слушаем внимательно, – начал я. – Во‑первых, хочу сказать спасибо, что вы всё‑таки пришли. Я, честно говоря, как и вы, не горю желанием вот этим всем заниматься. Но надо. Слово дали, значит делаем.

Послышался смешок, кто‑то хихикнул, но быстро затих, стоило мне повернуть голову.

– Поэтому, – продолжил я. – Организуем всё по‑человечески. Чтобы и пикничок был, и музычка качала, и время пролетело незаметно.

Я хлопнул в ладони, продолжая скользить взглядом вдоль строя:

– Так, вопрос первый – кто в курсе, как заказать доставку? Делаем шаг вперёд, не стесняемся.

Из строя шагнул Кирилл, который вместе с Кастетом и Геной пришёл‑таки на субботник.

– Я в курсе, Владимир Петрович, – сказал он. – Могу помочь.

– Вот и отлично, – кивнул я. – Так… нас сколько получается? Человек шестнадцать?

Посчитали быстро: действительно, шестнадцать школьников плюс я и Марина, их классуха.

– Шестнадцать, – подтвердил Кирилл.

– Хорошо, – я почесал подбородок. – Что тут можно по‑быстрому заказать? Шашлычок? Овощи на мангале?

– Может, роллы? – с надеждой спросила девчонка с розовыми волосами.

Я повернулся, чуть приподняв бровь.

– Роллы? А из чего? – спросил я.

По‑хорошему надо было спрашивать «это вообще что такое», но я решил схитрить.

– Ну, «Калифорнию» с лососем, с угрём, – пожала плечами розовая.

Яснее после ответа не стало. Какая на хрен калифорния с угрём…

– Ваша, типа, «японская еда», – другая девчонка подняла руки и дважды изобразила кавычки пальцами. – Уже осточертела. Лучше пиццу!

Так… стало чуточку яснее. Как по мне, без костра и шампуров отдых не отдых, но каждому своё. Молодняк, что с них взять.

– Ладно, – я достал деньги, отсчитал и протянул Кириллу. – Держи десятку. А там дальше сам решай, чего брать – только с остальными советуйся, ясно?

Кирилл взял деньги аккуратно, с уважением, будто ему доверили что‑то серьёзное.

– И ещё, – добавил я, поворачиваясь к Марине. – У классной спроси, чего она хочет. Ей заказывай отдельно.

Я подмигнул Марине, та смутилась, но в уголках губ мелькнула улыбка. Ребята это заметили, и послышался шёпот:

– Наш физрук норм тип…

Я сделал вид, что не услышал, но внутри поставил галочку. Контакт с молодыми был установлен.

– А по музыке что‑нибудь принесли? – спросил я, обведя взглядом ребят.

Тишина повисла на секунду, потом худощавый в толстовке и с наушниками на шее оживился:

– Да, принесли! – сказал он и вытащил из рюкзака странную круглую штуковину, похожую на пепельницу с подсветкой. – Вот, умная колонка. Алиса.

Он щёлкнул по кнопке, и лампочка моргнула, но звука не было. Парень постучал по корпусу, вздохнул.

– Только вот не ловит, интернет здесь барахлит… без вайфая она тупит.

Я не удержался от подкола.

– Интернет барахлит… – повторил я с усмешкой. – А вы без него хоть что‑то умеете делать, а? Ладно, – я махнул рукой. – Не страшно. Музыка у меня есть. Хоть нормальную послушаете. Не то, что ваши вот эти все, – я сделал паузу, подбирая слово. – Певцы, которые будто картошкой подавились.

Школота расхохоталась, Марина тоже едва сдержала улыбку.

Я достал из кармана ключи от «Чероки», покрутил на пальце и протянул Генке. Он был из тех, кто в торговом центре не струсил, когда началась та кутерьма, а встал рядом. Таких я запоминаю.

– На, – сказал я. – Сходи к машине. Музыку включишь. Думаю, разберёшься.

Генка, конечно, удивился.

– Вы… вы серьёзно, Владимир Петрович? Можно в тачку сесть?

– А что, я похож на шутника? – усмехнулся я и показал на брелок. – Вот эта кнопка – открыть, вот эта – закрыть. Ничего сложного. Только аккуратно, коня не царапай, а то я его люблю.

В глазах Гены мелькнула искра уважения, вперемешку с восторгом.

Когда он отошёл, остальные сразу загудели.

– Нифига себе, Владимир Петрович – тачка у вас огонь…

– Спасибо, пацаны. Аппарат действительно достойный. Не жалуюсь, – я подмигнул.

Генка тем временем нажал на брелок – фары мигнули, сигналка откликнулась коротким «бип».

– Позишн намбер ту, тебя хочу, – продолжил Кай Метов.

Школота переглянулись и невольно кивнули в такт.

Кирилл стоял чуть в стороне, склонившись над телефоном. Вокруг него сгрудились ещё двое – та самая девчонка с розовыми волосами и парень в кепке с прямым козырьком. Они тыкали пальцами по экрану, обсуждая, что взять – какие пиццу и роллы. Но потом Кирилл нахмурился.

– Владимир Петрович… – осторожно позвал он.

Я обернулся.

– Что там, Кирюха? Заказ не оформляется?

– Так‑то оформляется, – замялся он. – Но оплатить не получится. Тут только по карте принимают. А у меня… – он почесал затылок. – Ну не получится.

– Почему не получится? – спросил я спокойно, хотя уже чувствовал, что сейчас услышу что‑то из разряда «новой эпохи».

Кирилл тяжело выдохнул, покосился на ребят, потом, собравшись, подошёл ко мне.

– Я… деньги‑то взял в микрозайм. И теперь, если я на карту положу хоть рубль, они его сразу списывают.

– А чего, должен?

– Ну типа того…

– Так тебе же перевели деньги на карту те… – я сделал паузу, подбирая слово. – Хулиганы.

– Переводили, Владимир Петрович, – подтвердил он. – Всё так. Только я их сразу кэш снял. Тогда времени не было думать. А если сейчас положу деньги обратно – они минут пятнадцать полежат, потом всё, спишут. Там у них списание каждый час идёт.

– Понял, – заверил я. – Не вопрос. Сейчас что‑нибудь обязательно придумаем. Не кипишуй, Кирюха. Всегда есть обходной путь.

Я скользнул взглядом по школьникам и краем глаза заметил одного. Чистый ботаник, стоит чуть в стороне, будто случайно тут оказался.

Очки в тонкой оправе, плечи сутулые, руки в карманах, и вид такой… чужой.

Такие либо шли на вторых ролях, либо оставались в тени навсегда. Но иногда именно им полезно дать шанс почувствовать себя «своим».

– Очкарик! – позвал я.

Парень дёрнулся, будто его окатили холодной водой.

– Я? – переспросил он, удивлённо моргнув.

– А кто ж ещё, – ответил я, подзывая его рукой. – Иди сюда.

Он подошёл медленно, неуверенно, поправил очки. Видно, ждал подкола.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Саня… – ответил он, чуть тише, чем хотелось бы. – Мылов.

– Хорошо, Саня, – кивнул я. – Карточка есть? Ну, банковская.

– Есть, – быстро ответил он.

– Отлично. Никакие там займы не брал? Деньги у тебя не увильнут, как у Кирилла?

Он замотал головой.

– Нет, я не беру.

– Тогда слушай сюда, Саня. Будет тебе служебное, партийное, как раньше говорили, задание от коллектива.

Парень сразу выпрямился, видно, не знал – смеяться или стоять по стойке «смирно».

– Слушаю, Владимир Петрович.

Я видел, как у него в глазах тревога перемешалась с неожиданным интересом.

– Значит так, Саня, берёшь сейчас у Кирилла бабки, находишь ближайший банкомат, кладёшь деньги на карту и возвращаешься. Ясна задача?

Ботаник поёрзал, посмотрел на Кирилла, потом на меня, поправил очки.

– Попробую, Владимир Петрович, – прошептал он, будто боялся, что ошибётся даже в ответе.

Я чуть хлопнул его по плечу, и пацана качнуло. Хлипкий он, конечно…

– Что ты, братец, такой неуверенный? – спросил я. – Бери себя в руки. Ни одна баба на такого не посмотрит.

Он моргнул, не понимая, к чему это.

– Почему? – выдохнул наконец.

– Потому что, Саня, – пояснил я. – Когда ты говоришь «попробую», это значит, что ты сам не уверен, получится или нет. А неуверенный – он и живёт, как будто извиняется за то, что живой.

Я чуть наклонился, чтобы он услышал каждое слово:

– Нормальные, ровные пацаны говорят «сделаю». Усек?

Ботан вздрогнул, но кивнул, опустив взгляд.

– Сделаю, Владимир Петрович, – всё ещё шёпотом, но уже тверже пообещал он.

Я снова хлопнул его по плечу, не так сильно, но так, чтобы он почувствовал силу за этим жестом.

– Вот теперь совсем другой расклад пошёл, – хмыкнул я. – Вот это уже мужской разговор.

Парень поднял глаза, в них мелькнул какой‑то внутренний огонёк.

– Кирилл, – позвал я, оборачиваясь к ученику. – Бабки на базу. Нам Саня поможет.

Парень подошёл неохотно. Оглянулся на Мылова, потом на меня. В глазах мелькнуло сомнение…

– Я бы на вашем месте бабки Сане не доверял, Владимир Петрович, – шепнул он. – Он… ну, вы сами видите, какой. Странный.

Я чуть приподнял бровь. Не знал пацан, что доверие – это валюта дороже любой купюры. Я попытался объяснить философию доступно.

– Кирилл, ты знаешь, в чём разница между тем, кто надёжный, и тем, кто просто рядом стоит?

Пацан пожал плечами.

– Не совсем.

– Вот послушай. Есть старая история, которая хорошо мозги на место вставляет. Один купец имел трёх работников. Двух он знал давно – те всегда рядом крутились, улыбались, соглашались. А третий был новичок, тихий, слова лишнего не скажет.

Как‑то купцу нужно было срочно доставить мешок серебра. Он посмотрел на всех троих и отдал мешок тому, кому меньше всего доверяли.

Кирилл внимательно слушал.

– Те двое смеялись, – продолжил я. – Мол, не вернётся – обчистит, убежит.

Пацан кивнул.

– А парень взял и принёс мешок обратно, не тронув ни монеты. Купец сказал тогда: «Надёжность не в том, кого ты давно знаешь, а в том, кому впервые доверил и не пожалел»… Так вот, братец, иногда надо дать шанс тому, кто его не ждёт. Тогда узнаешь, кто чего стоит.

Кирилл крепко задумался.

– Как скажете, Владимир Петрович, – ответил он и протянул деньги мне.

– Сколько у нас есть времени до того, как доставка приедет? – спросил я, глядя на Кирилла.

Он сверился с экраном.

– Думаю, час у нас точно есть, Владимир Петрович.

– Ну и отлично, тогда всё по плану, – я повернулся к Сане. – Слышал, Саня? Одна нога здесь, другая там. Через сорок минут – чтобы как штык, понял?

– Понял, Владимир Петрович, – ответил он и аккуратно взял деньги из моих рук.

Я уже собрался что‑то добавить, но заметил, что пацан делает странное движение… Поворачивается боком, расстёгивает молнию на куртке, потом начинает засовывать деньги… прямо в трусы.

– Э‑э, братец, а это что сейчас было?

Саня замер, покраснел, поёрзал.

– Ну… – пробормотал он. – Я просто подумал… если вдруг начнут напрягать… пацаны… чтобы деньги не забрали. Так… безопаснее.

Я пару секунд молчал, потом выдохнул и кивнул. Всё стало ясно. Не надо быть психологом, чтобы понять, что парень из тех, кого нагинают. Просто потому, что он тихий, один из тех, кто всегда лишний.

– Значит, напрягают тебя иногда, да? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Бывает, Владимир Петрович. Не сильно, просто… подкалывают.

– Подкалывают, – повторил я, глядя в сторону Кирилла, и тот сразу сделал вид, что рассматривает свой телефон.

Я перевёл взгляд обратно на Саню.

– Ладно, понял. Слушай, братец, если что – на связи, – я протянул ему ладонь и пожал руку. – Если вдруг какие хулиганы зрение начнут лишать, то знай, что я рядом.

Он поднял глаза, впервые за всё время посмотрел на меня прямо… без страха. Просто по‑человечески.

– Спасибо, Владимир Петрович, – сказал он.

И пошёл в банкомат. Я посмотрел ему вслед, крепко задумавшись. Иногда человеку просто нужно, чтобы кто‑то впервые поверил в него.

– Владимир Петрович, – Кирилл снова подошёл ко мне, держа телефон в руке. – А вам что заказывать? Может, тоже роллы возьмём? Будете?

– Кирюх, я, конечно, по старой теме: шашлычок, картошечка, помидоры с луком, чтоб дымком пахло. Но, – я усмехнулся. – От чего‑то нового тоже не откажусь. Так что заказывай на свой вкус. Глянем, что вы тут за экзотику едите.

– Понял, Владимир Петрович. Сделаем красиво.

Тем временем возле моей машины уже собралась стайка парней. Генка с пацанами наконец разобрался с магнитолой, и народ тащился под «Божью коровку».

– Ты к нему, к нему навстречу не ходи… – доносилось из динамиков.

– У него гранитный камушек в груди! – хором подхватила школота.

Я невольно усмехнулся. «Божья коровка».

Вот уж не думал, что эти слова снова услышу из собственной машины в окружении двух десятков ребят, родившихся после того, как та песня перестала быть хитом.

– Нравится? – спросил я, проходя мимо.

– Нормально качает, – отозвался кто‑то из них.

Вот и хорошо. Антураж был подготовлен – музыка, народ подтянулся, пицца в пути.

Марина стояла у входа в школу с круглыми глазами, словно она до сих пор не могла поверить в происходящее. Громкая музыка из джипа, хохочущие ученики, физрук в кожанке командует, как на плацу.

– Марина, ну чего стоишь, как памятник? Подходи. Рассказывай, что почём, какие у нас задачи на сегодня? – позвал её я.

Она только раскрыла рот, но не успела вымолвить ни слова, потому что за спиной раздался знакомый, неприятно визгливый голос:

– У нас запрещено парковаться на стоянке для сотрудников! Молодой человек, я вам говорю – переставьте, пожалуйста, машину!

Я медленно обернулся.

Навстречу шла завуч, как всегда строгая, подтянутая и с вечным с выражением лица «сейчас всех построю». Глаза её метали молнии, пока она не подошла ближе… и вдруг замерла.

Я стоял в паре метров от неё, опершись о капот джипа, в тёмной куртке, с лёгкой усмешкой на физиономии.

Она сначала глянула на машину, потом снова на меня.

– Владимир… Петрович?.. – голос её дрогнул, а лицо вытянулось.

Глава 2

– Привет, – я подмигнул завучу.

Она моргнула, будто не поверила глазам.

– Это… это ваша машина?

– А чья же ещё, – ответил я.

Марина стояла рядом, едва сдерживая смех. Завуч переводила взгляд то на меня, то на джип, потом обратно. На лице застыл полный когнитивный ступор. Видимо, в голове Мымры не укладывалось, как вчерашний историк, весь растерянный, потный… и теперь вот так.

– А теперь, если не возражаете, у нас тут молодёжь к труду приобщается, – продолжил я.

Завуч стояла, как вкопанная. Я видел, как у неё на лице сменяются выражения – недоумение, удивление, растерянность. В глазах читалось только одно: «Что, чёрт возьми, происходит?»

И в этот момент в колонках сменилась песня. Первые аккорды… до боли знакомые. Та самая мелодия, что в девяностых разрывал любой двор напополам. Завуч дёрнулась, глаза полезли на лоб. На лице застыл ужас, словно сейчас на школьном дворе под окном директора грянет «Частушки» «Сектора Газа»…

Марина тихо прикрыла рот ладонью, а ребята наоборот заржали. Я видел, как завуч уже открывает рот…

Но тут из динамиков полились первые строки песни:

– Мне надоело петь про эту заграницу.

Надену валенки да красное пальто…

Завуч застыла, не веря ушам. Песня‑то – не про водку и мат, а про вполне себе приличную Алёну Апину с её «милым бухгалтером».

Ошиблась.

Я выдержал паузу, смотря на неё с лёгкой усмешкой.

– Вам что, Алёна Апина не нравится? – спросил я, подмигнув.

Завуч напыжилась, губы поджала, но сказать было нечего. Песня уже шла полным ходом, ребята подпевали, а мелодия звучала бодро и весело, без единого неприличного слова.

– Я… я думала… – начала она, краснея. – Это… другое.

– Бывает, – пожал я плечами. – Музыка‑то хорошая, настроение поднимает.

Завуч шумно вдохнула, пытаясь вернуть себе серьёзность, но получалось слабо. Ситуация ускользала у неё из рук, а я видел, что внутри у Мымры кипит, но придраться‑то было не к чему.

– Ну что, говорите, что делать. Коллектив на низком старте.

– Ладно, – сказала она, шумно выдыхая. – Раз уж вы такие активные, рассказываю.

Она начала загибать пальцы.

– Нужно подмести всю территорию перед входом, листву собрать, сложить в мешки. Потом убрать возле забора и… желательно покрасить ворота на футбольном поле и турники. Они, между прочим, с позапрошлого года не красились.

Я кивал, не перебивая.

– Ага. И краска где? Мешки, грабли?

Завуч вздёрнула подбородок.

– Пойдёмте, покажу.

Она повела меня к школе. Мы зашли внутрь и пошли по коридору. Каблуки щёлкали, а от неё тянуло терпким ароматом духов, перемешанных с раздражением. Мы свернули за угол и оказались у двери кабинета трудовика. Рядом была облупленная дверь какой‑то подсобки.

– Вот, – сказала она, открывая. – Здесь всё, что нужно.

Внутри по углам стояли швабры, грабли, лопаты, несколько чёрных мешков для листвы, банки с краской и пара кистей.

Я осмотрелся.

– А трудовик, кстати, где? Это ведь по его части вроде?

Завуч вздохнула, сдержанно, будто я только что задал вопрос вне школьной программы.

– Трудовик у нас занятой человек. У него четверть ставки. Он только приходит иногда, когда совсем нужно, – выдала она.

– Занятой, значит…

Она скрестила руки на груди.

– Может, вместо того чтобы задавать странные вопросы, вы, Владимир Петрович, просто возьмёте и поможете? Даже, – она прищурилась. – Возьмёте на себя часть уроков по труду?

– Не возьмём, – улыбнулся я.

Секунда тишины, потом я прошёл к стене, где стояла старая тележка, взял её и начал грузить туда мешки, банки с краской, кисти, грабли. Всё делал спокойно, размеренно, как человек, привыкший разруливать дела, а не обсуждать их. Когда закончил, толкнул тележку к двери.

– Ну, вроде всё, что нужно, – сказал я.

– Всё, тогда занимайтесь, – буркнула завуч. – А я через два часа вернусь, проверю.

– Подождите, – сказал я, поворачиваясь к ней. – А помочь? Куда это вы собрались?

Мымра чуть попятилась, будто не ожидала вопроса.

– У меня… совещание в управлении. Срочное.

– Конечно, совещание, – повторил я с лёгкой иронией.

– К сожалению, помочь я ничем не могу, – произнесла Мымра, уже мягким голосом.

Она подошла чуточку ближе, запах её духов стал резче – сладкий, чуть приторный, будто сироп.

– У меня… дела, – шепнула она и, глядя прямо мне в глаза, продолжила, – но я ведь могу рассчитывать на вас, Владимир Петрович? Может быть, покатаемся как‑нибудь на вашем новом джипе?

Она осторожно коснулась моей руки кончиками пальцев.

– Пообщаемся с глазу на глаз… попьём кофе. И не только, – последнее прозвучало шёпотом.

Пазл сложился моментально. Прежний владелец этого тела на такие трюки охотно вёлся. Видимо, завуч привыкла, что чуть подмигнёт – и я уже под каблуком. Ну что ж… сыграем по старым правилам.

Только с новой ставкой.

Я резко сблизился. Завуч чуть отступила, но не успела – я обхватил её за талию, притянул к себе и улыбнулся.

– А чего ждать‑то, давай прямо сейчас уединимся. Я тебя прокачу на своём… своей машине. Народ я запрягу работать, а мы с тобой… ну, как вы выразились, по кофе со сливками.

Завуч замерла, ещё секунду назад в её глазах был блеск, но теперь появилась растерянность.

– Прямо… сейчас?.. – пролепетала она. – Да вы что, Владимир Петрович… у меня же дела, да и… дети тут, ученики… как это будет выглядеть?..

– А чего ж ты тогда предлагала? – спросил я, не отпуская её талию. – Или это просто слова, чтоб проверить, поведусь ли?

Мымра запыхтела, покраснела и вывернулась из моих рук.

– Вы неправильно поняли! – быстро сказала она, поправляя пиджак. – Я… имела в виду… чисто по‑деловому.

– Конечно. По‑деловому.

Я помолчал секунду и, не меняя интонации, добавил:

– Иди уже по своим делам. А то вдруг и вправду опоздаешь на совещание.

Завуч что‑то буркнула и почти бегом выскользнула из двери. Я посмотрел ей вслед и усмехнулся.

Я только собрался выкатывать тележку, но почувствовал вибрацию мобильника в кармане. На экране был пропущенный вызов от Сани Мылова.

Я нахмурился. Тот самый ботан, что пошёл к банкомату с деньгами. Я посмотрел на часы – прошло минут двадцать с того момента, как он ушёл. Набрал номер.

Гудки пошли – один, второй, третий. Потом холодный механический голос прервал связь:

– Абонент временно недоступен.

Я молча выслушал эти слова и перезвонил снова. Та же песня.

– Что‑то не отвечает, – пробормотал я себе под нос, глядя на экран. – Абонент не абонент.

Внутри что‑то кольнуло. Интуиция – штука, которая редко меня подводила. Но… торопиться с выводами тоже не буду. Сейчас всех на уши подниму, а выяснится, что у пацана просто интернет не ловил.

Я сунул телефон обратно в карман и, покатив тележку, вернулся к ребятам. Тележка с инструментами загремела по плитке. Я остановился посреди двора и хлопнул ладонями, привлекая внимание.

– Так, девчонки, парни, внимание сюда.

Музыка из машины стала тише – Гена сообразил убавить. Я кивнул в сторону тележки, гружённой граблями, мешками и банками с краской.

– Задача у нас следующая – всем вместе надо привести в порядок территорию школы.

Инвентарь есть, – я показал рукой на тележку. – Грабли, мешки, кисточки, краска – полный набор.

Школота закивали хором.

– А чтобы сделать работу хорошо, надо что?

– Что? – отозвались сразу несколько голосов.

– Надо её правильно организовать. Так что прямо сейчас займёмся организацией. Построились, молодёжь!

На этот раз строй взяли ещё быстрее. Я прошёл вдоль строя, окинув всех взглядом.

– Значит так. Мы разделим фронт работ. Всё по‑честному, в добровольно‑принудительном порядке. Я называю задачу и количество людей, которые на неё нужны. Кто вызывается добровольно – делает шаг вперёд. Если людей не хватает, тогда выбираю я. Всё ясно? Вопросы?

Кирилл, стоявший ближе всех, поднял руку.

– Владимир Петрович, а если желающих будет больше, чем надо? – поинтересовался он.

Я улыбнулся краем губ.

– А вот тут, Кирюха, как в жизни. Кто первый встал, того и тапки. Понял принцип?

Кирилл кивнул, за ним на всякий случай закивали остальные.

– И ещё одно! – я поднял указательный палец. – Все помнят, что я после больнички, и у меня с памятью беда. Так вот, чтобы мне не путаться, прежде чем обращаться ко мне – называете имя и фамилию. Ясно?

Класс согласно загудел.

– Вот и отлично. А чтобы я быстрее вас запомнил, предлагаю прямо сейчас познакомиться поближе. – Я достал телефон, открыл список 11‑го «Д». – Ну что, поехали. Аминев, – прочитал я первым. – Твою рожу помню, можешь не выходить.

Пацан в худи ухмыльнулся, остальные засмеялись.

– Идём дальше. Афанасьева!

Из строя плавно вышла девчонка в короткой юбке и белой рубашке навыпуск. Взгляд наглый, уверенный. Она надула пузырь из жвачки и…

Хлоп!

Выглядела «школьница», конечно, эффектно. Хотя сейчас и не разберёшь, кто перед тобой – одиннадцатиклассница или студентка с последнего курса. Времена такие. Макияж, ногти, губы – и половина девчонок выглядит старше своих родителей.

По Афанасьевой сразу было видно, что она из тех, кто знает, что производит впечатление. По её глазам я понял, что она проверяет, как я на неё отреагирую.

– Как тебя звать, чудо? – спросил я, приподняв бровь.

Она улыбнулась, облизала губы, убирая следы от лопнувшего пузыря.

– Меня зовут Милана.

– Милана, значит. Ну что ж, Милана, надеюсь, сегодня ты не только жвачкой упражняться будешь.

Класс прыснул от смеха, кто‑то даже захлопал. Милана шутку поняла и подмигнула мне.

– Я, между прочим, отлично крашу, – сказала она, демонстративно откидывая волосы и открывая ушко.

– Вот и славно, – кивнул я. – Значит, тебя в маляры поставим. Там работы – хоть отбавляй.

Она пожала плечиками, будто играя в равнодушие, и вернулась в строй, покачивая бёдрами. Я удержался от того, чтобы не проводить Милану взглядом.

Милана… вот блин, раньше такое имя можно было услышать разве что от какой‑нибудь «ночной бабочки». Ну или певицы из кабака. А теперь – вот, школьница, одиннадцатый класс. Модно стало, видать. Не знаю, чем старые имена вроде Маш, Даш, Кать или Лен не угодили.

Я снова глянул в телефон.

– Так, дальше у нас кто… – сказал я, пролистывая список, чувствуя, что знакомство обещает быть нескучным.

Один за другим ученики выходили, называли имена, я запоминал, кто есть кто.

– Так, – пробормотал я. – Борзый… отсутствует. И дружков его тоже нет.

Что и требовалось доказать, консенсуса мы не нашли. Эти охломоны продолжали гнуть свою линию. На контакт не идут, за спиной гадят… И тут не «консенсус» нужен, а другое слово. Консенсус бывает с союзниками.

– А кому‑нибудь они сказали, почему не пришли? – спросил я, поднимая взгляд на ребят.

Повисла пауза, потом отозвался Кирилл, почесав затылок:

– Да, говорили. Мол, не для того их мама родила и папа растил, чтобы они дворниками работали.

– Вон как…

Ну что ж, раз они себя выше всех поставили – значит, пусть потом и отвечают выше всех.

– Значит так, – я кивнул на тележку с граблями и мешками. – Территория у нас большая, граблей – целых пять. Работаем парами и меняемся. По два человека на грабли, кто не на граблях – собирает листву в мешок. Поняли задачу?

Школьники молчали, а я продолжил:

– Желающие есть? Это у нас самая тяжелая часть работы, но, может, найдутся добровольцы? Кто хочет больше всех помочь нашему дружному коллективу?

Руки подняли те, кто уже был со мной знаком по случаю в торговом центре: Кирилл, Генка и Кастет.

– Хорошо. Ещё желающие? Если нет, то остальных назначу сам. Чтобы никто не обижался, применим чистую математику. Буду идти по списку и называть четыре человека по нечётным номерам. Возьмём двух из верха списка и двух с конца.

Я открыл телефон, пролистнул и стал называть фамилии. Три человека вышли, а когда я назвал последнюю фамилию с конца списка, последовала попытка откреститься.

– Подождите, а у меня фамилия Смирнов, а у нас есть Солёнов. У меня вторая буква «М», а у него – «О», значит, список искажён, – сказал пацан.

Я посмотрел на него, затем на Солёнова, тот заметно напрягся.

– Ну что, Солёнов, пойдёшь ты, не Смирнов? Шаг вперёд.

Солёнов вышел, опустив подбородок к груди. Он не спорил, просто сделал то, что от него требовали.

– Отлично, – продолжил я. – Теперь, что называется: грабли в руки, мешки под мышку и вперёд. Убирайтесь так, чтобы за вами не пришлось переделывать. Потому что переделывать будете тоже вы.

Я улыбнулся, и ребята, кто поохотнее, уже засуетились. Начали хватать грабли и мешки.

В строю остались шесть человек, стоявших так, будто корни пустили. Один зевал, другой ковырялся в телефоне… ну и Милана.

– Так, ребятки, ну а теперь – самая лёгкая часть работы. Вы пойдёте красить ворота и турники.

Милана закивала, она и так вызвалась добровольцем. Кстати, любопытно, откуда у неё навык что‑то красить – или маникюр сама себе делает? Тоже какой‑никакой, но навык. А вот парни напряглись и переглянулись.

– Это сложнее, чем грабли, Владимир Петрович! А вы говорили, что это легче…

Я развёл руками, делая невинное лицо:

– Я пошутил.

На секунду воцарилась тишина, потом тот самый Смирнов выдохнул:

– Блин… надо было соглашаться на грабли.

– Надо, Федя, надо, – сказал я с улыбкой. – А теперь поздно.

Ребята застонали, Смирнов театрально закатил глаза.

– Ну вы же сами сказали, что это будет легче. Мы думали, возьмём что‑нибудь попроще.

– Вот видишь, – я усмехнулся. – Индюк тоже думал, да в суп попал. Вам, парни, будет уроком на будущее, что верить на слово нельзя.

Я постучал пальцем по банке с краской.

– Так что кисти в руки, и чтоб всё блестело, как в кремлёвском парке.

«Художники» тяжело вздохнули, но пошли. Один нёс банку, другой – кисти, третий – гримасу обречённого «солдата».

Школота медленно рассосалась по двору. Я стоял и наблюдал. Солнце било под углом, свет скользил по листве, и было видно, сколько здесь за осень навалилось добра – листья, мусор, окурки, пластиковые стаканы. После листопада двор, похоже, вообще не трогали. Школьный двор был в слое листвы. И по‑хорошему тут рота дворников не справится.

Но ребята молодые, втянутся… по крайней мере, именно так я думал поначалу. А вот дальше моё мнение насчёт «справятся» начало меняться на диаметрально противоположное.

Первым делом я глянул на ребят, что взяли грабли, и картина была та ещё. Один держал грабли за самый конец черенка. Другой, наоборот, схватился почти у зубьев и елозил по земле, будто гладил кошку.

Листву они не гребли, а сдвигали с места, потом пытались прижать ногой, при этом ржали. Кастет зачем‑то стал граблями «тыкать» в землю, будто пытался насадить листья на зубцы, как шашлык.

– Во дают, – пробормотал я.

Тем временем неподалёку, возле турников, началось представление номер два. Такое же занимательное и содержательное, как первое.

«Художники» взяли банки с краской и кисти. Кисти были не новые – на щетине были засохшие комья старой краски, как камень. Но парни даже не удосужились их размягчить или очистить, просто начали тыкать прямо в банку. Не ну а что? В их системе координат и мировосприятия ребят ничего не смущало.

– О, густо берёт! – радостно сказал Смирнов и тут же шлёпнул кистью по железной перекладине.

Краска легла неровным, жирным пятном, прямо поверх грязи и пыли. Второй паренёк стал её размазывать, оставляя разводы и комки.

То, что они делали, к покраске не имело никакого отношения. Милана тоже не помогла: вместо того чтобы красить, она отошла в сторонку и начала переговариваться с кем‑то по телефону. Вот тебе и «команда ух».

Я прекрасно понимал, что такими темпами мы далеко не уйдем. Вернее, в принципе вообще никуда не уйдем…

Глава 3

Я стоял, смотрел, как они возятся, и внутри у меня уже начинало закипать. То, что эти пацаны и девчонки никогда в жизни не держали грабли и даже кисти, я понял почти сразу.

Я вздохнул, подошёл ближе и сказал громко, чтобы каждый услышал:

– Вы что, никогда ничего не красили и не убирали, что ли?

Кирилл поднял глаза, будто вопрос поставил его в тупик.

– Нет, – ответил он. – Никогда.

– А батя не учил? – уточнил я.

– Да у меня батя бутылку водки даёт соседу по общаге, – ответил парень с усмешкой. – Тот приходит, всё делает, чё по дому.

– А у меня батя, что не для того учился, чтобы руки марать.

– А у меня мама мастера на час вызывает. Говорит, дешевле, чем потом стены переделывать, потому что у бати руки из жопы растут.

Раздался дружный смех. Я дал молодым пару секунд повеселиться, потом резко оборвал гомон.

– Цыц, разговорчики!

Тишина встала мгновенно.

Я посмотрел на них внимательно, понимая, что передо мной стояло поколение, которое ничего не знало про мозоли, про запах краски, про тяжесть железа в руках. Ни один не понимал, что значит «сделать сам». У всех – сервисы, мастера, кнопки на телефоне.

Перекос времени, если так можно сказать, был налицо. Молодёжь, воспитанная ещё на советских идеалах, привыкла всё делать своими руками.

Подавляющая часть мужиков умела делать практически всё – и по дому что починить, и движок, если надо, перебрать, и косметику в квартире навести. А эти… вон, на кисть смотрят, как на древнее орудие пыток.

Я вздохнул, взял у Кирилла грабли, проверил зубья.

– Так, мужики, один раз показываю. Потом чтоб не было этих ваших «а я не знал». Делать всё равно надо, но с вашими темпами проще руками листья собирать. Поняли, нет?

– Поняли, Владимир Петрович, – ответили ученики.

– Ну смотрите внимательно. Вот грабли, вот земля. Не надо её гладить или бить. Движение должно быть уверенное.

Я сжал черенок и сделал пару уверенных, чётких движений. Листва и мусор пошли ровным валом, сухо зашуршав под зубьями. В пару взмахов я собрал больше, чем они всей бригадой за пять минут.

Пацаны молча наблюдали.

– А потом вот так, – я зачерпнул граблями кучку и ловко направил её в раскрытый мешок. – Всё. Дальше ногой прижали, чтобы не вылетало, и следующий круг. Всё понятно? – спросил я, глядя по очереди каждому в глаза.

– Да, Владимир Петрович! – ответили хором и, что удивительно, почти без издёвки.

– Ну тогда делайте, – сказал я, протягивая грабли обратно.

Кирилл попробовал повторить – неловко, но уже без той растерянности.

– Вот, другое дело, – хмыкнул я. – Учиться никогда не поздно. Сегодня грабли, завтра кисть, а там, глядишь, и до жизни дойдём.

Я отошёл, наблюдая, как они снова принимаются за дело, уже с интересом. Ребята начали повторять, сначала как‑то неуверенно, сбиваясь, а потом, чёрт возьми, у них стало получаться. Листва пошла в мешки.

– Смотрите, Владимир Петрович, получается!

– Получается, потому что не умничаешь, а делаешь, – заверил я. – Красавчик.

Я подошёл к тем, кто должен был заниматься покраской. Картина, как я уже говорил, хоть стой, хоть падай.

Ребята сразу замерли. Один из них, щуплый, с чёлкой, оторопело поднял кисть и спросил:

– Что, неправильно делаем, Владимир Петрович?

– Мужики, ладно, – сказал я, – что вы ни хрена не умеете – дело житейское. Но башку‑то включить можно? Соображалка у вас где? Вы ж видите, что не так должно быть!

Они переглянулись.

– Понимаем, Владимир Петрович, – протянул тот, что с чёлкой. – Только мы ж не бабы – маникюр делать не умеем. Откуда нам знать, как это правильно‑то? А Милана хрен забила.

Кстати, Милана. Я нашёл взглядом девчонку: та отошла к забору, продолжая с кем‑то разговаривать по телефону. И вдобавок достала из кармана какую‑то хреновину и в буквальном смысле её сосала, выпуская дым… бульбулятор, что ли?

Я подошёл к девчонке.

– Зая, тут тема такая, я пока не знаю, когда освобожусь, физрук лютует. Но если тебе так не терпится, приедь к школе и меня забери…

Она осеклась и не договорила, потому что я выхватил у неё телефон. Нажал на отбой и протянул ей телефон обратно.

Милана обернулась и выпучила на меня глаза. Бульбулятор, или что это там у неё, девчонка спрятала в карман. Она явно напряглась, готова к тому, что я начну её отчитывать. В воздухе, кстати, пахло чем‑то вроде персика – такой вот химозный и не самый приятный запах.

– Не понял: я думал, ты мне покраску организуешь, пацанам пример покажешь, – улыбнулся я.

Было поползновение девчонку отсчитать, не скрою, но я решил зайти с другой стороны.

– Владимир Петрович, да мне тут один козёл позвонил, я отвлеклась…

Определилась бы хотя бы для себя: это козёл или зая? Или один хрен – зоопарк, и разницы, как назовёшь, нет?

– Давай, Милан, включайся, – сказал я. – А если ты думаешь, что я тебя за что‑то отсчитывать буду, то не угадала. Ты девочка взрослая и, думаю, сама понимаешь, что сосать эту хреновину на школьном дворе не надо.

Милана улыбнулась уголками губ.

– А если мне нравится сосать… – она невинно заморгала глазками. – Всякую, как вы говорите, хреновину, Владимир…

Отчество она добавлять не стала. Я понял, куда наклонит, и медленно покачал головой.

– Не стоит.

– А может, – она смерила меня взглядом, – всё‑таки стоит?

– Милана, – холодно ответил я. – Не вынуждай меня дважды повторять.

– Ой, подумаешь, у нас с тобой лет пять разница, – она закатила глаза и, демонстративно жуя жвачку, пошла к малярам.

Горячая, блин, штучка. Я с минуту постоял, размышляя. Привыкла, зараза, что одним своим видом кружит голову мужикам.

Потом развернулся и медленно пошёл обратно к турникам. Милана, кстати, никуда не ушла, но снова залипла в телефоне. И оторвала от экрана взгляд только когда поняла, что я вернулся.

– Мужики, а вы у себя во дворе турники когда‑нибудь красили? – спросил я, ещё ища хоть какие‑то точки соприкосновения.

– А нафига нам что‑то красить? – отозвался Смирнов. – Есть же управляющая компания. Это их зона ответственности.

Я посмотрел на него, потом на остальных. Те молчали, кто‑то даже кивнул в знак согласия.

Я подошёл ближе, взял у Смирнова кисть. Ну не привык я на кого‑то проблемы вешать.

– Знаешь, я тебе так скажу. Я если во дворе вижу облезлую стену, я не ищу никакую компанию. Беру кисть, тряпку – и крашу.

– Почему? – искренне удивился Смирнов.

– Потому что твой двор – это твоя зона ответственности. И если он обшарпанный, значит, и ты внутри такой же. Так и со школой. Смотри сюда.

Я взял кисточку. щетина торчала, как старый веник, засохшая краска превратила её в камень.

– Почему у вас ни черта не выходит? Да потому что кисть должна быть «живая»!

Я подошёл к банке с растворителем, опустил туда кисть, слегка повертел. Через пару секунд старая краска начала сходить, щетина снова стала мягкой, податливой.

– Видите? Замочил – и снова как новая, – я подмигнул Милане. – Как человек: если мозги промыть, то и думать начнёт.

Парни прыснули от смеха, но внимательно смотрели. Милана чуть вспыхнула румянцем.

Я вытащил кисть, стряхнул лишнее и кивнул на турник:

– А теперь, прежде чем красить, поверхность надо подготовить. Не так, как вы делали – тыкнул и пошёл размазывать. Если грязь не убрать, краска слезет через пару дней.

Я взял ветошь, макнул её в растворитель, провёл по металлу. Тряпка сразу почернела.

– Вот вам и чистенький турник, – сказал я, вытирая его насухо. – А теперь наносим краску тонким слоем, не жадничаем. Первый слой – как грунтовка, он цепляется за металл. Второй ляжет ровнее, а третий уже даст тот цвет, который мы хотим.

Я провёл кистью, краска легла ровно. Пацаны стояли, заворожённо глядя. Один не выдержал:

– Владимир Петрович, так вы же почти ничего не закрасили!

– А это только первый слой, братцы. Потом схватится – и вторым пойдём. Не гоните, красьте с умом. В общем, пробуйте. Вы тоже научитесь. Только для этого надо не ждать управляющих компаний, а начать с себя.

Я положил кисточку, вытер руки о тряпку, смоченную растворителем.

– Берите тряпки, протирайте железо, потом красьте, как я показал.

Парни взяли инструменты, стали пробовать. Получалось криво: где‑то мазки шли вразнобой, где‑то краска ложилась комками, но теперь они хотя бы старались.

– Милана, а тебе особое приглашение нужно? – я покосился на девчонку.

– Владимир Петрович, за мной сейчас типочек подскочит, можете меня отпустить?

– Отпустить ты можешь сама себя: вон те ворота покрась – и можешь идти.

– А если я в краске перепачкаюсь, а мне в рестик идти…

– Аккуратно делай, не спеши – и не испачкаешься. А твой типочек, если ты ему нужна, подождёт, – заверил я.

Милана закатила глаза, буркнула что‑то про то, что её Амиран не станет ждать, но кисть взяла.

Амиран, блин… я сдержался и ничего не сказал. Дурочки малолетние, не понимают, что чаще всего такие вот Амираны с девчонками играются и по‑серьёзному такие отношения с девчатами вроде Миланы не рассматривают. Так, поматросил и бросил. Хотя способностям таких вот Амиранов убеждать многие бы позавидовали.

Ладно, у неё своя голова на плечах, чужие мозги ей в череп не вставишь. Поживёт – сама поймёт, как жизнь устроена. А я, если начну объяснять, то ещё и козлом останусь.

Я наблюдал, как пацаны начали красить и из движения становились увереннее. Смирнов, нахмурившись, поддел кистью слишком много краски, но потом сам понял и исправил.

– Вот, другое дело, – похвалил я.

За работой время, как водится, пролетело незаметно.

Краска уже ложилась ровно, листья шуршали под граблями, ученики работали и напевали себе под нос Ирину Салтыкову, чья песня играла из открытого окна машины.

У меня совсем вылетело из головы, что мы ждём курьера.

– Владимир Петрович! – окликнул Кирилл, запыхавшись. – Там курьер приехал, а Сани до сих пор нет. Что делать будем?

Курьер, паренёк с квадратным жёлтым рюкзаком за спиной, уже действительно стоял у ворот. Я глянул на часы, подмечая, что Сани нет уже около часа.

– Здорово, брат, – сказал я, подходя. – Можно рассчитаться наличкой?

Курьер покачал головой, вытащил наушник из одного уха.

– Нет, только по карте, у нас так в системе, – сказал он и вставил наушник обратно в ухо.

– А может, не в службу, а в дружбу? За чаевые метнёшься, положишь на свою карточку, сам оплатишь, а я тебе сверху добавлю? – предложил я решение.

Курьер снова вытащил наушник, посмотрел на меня уже внимательнее.

– Нет, к сожалению, так не получится. Мне ещё на другой заказ ехать.

– А если я тебе потом по телефону бабки скину, есть вариант? Под честное слово. Ну или загляни ко мне, как второй заказ отвезёшь, а я пойду деньги на карту закину.

Курьер на меня уставился, явно с удивлением.

– Н‑нет, нельзя.

Я помолчал пару секунд, глядя, как ветер поднимает пыль у его ног. Вот тебе и цифровая эпоха… а ведь раньше такие вещи решались просто – слово дал, и всё.

– Ладно, сейчас решим.

Я оглянулся – Марина стояла у турников, помогая ребятам красить. Она держала банку с краской, волосы выбились из‑под резинки, на щеке осталось голубое пятнышко краски. Настоящая малярша, блин.

– Марин! – позвал я. – Выручай, пожалуйста. Сможешь оплатить заказ со своей карты? Саня как вернётся, так деньги сразу отдам, слово даю. Ну или я тебе сейчас из своих дам.

Марина подошла, вытирая руки салфеткой, и посмотрела на меня с лёгкой тревогой:

– Владимир Петрович, а если он не вернётся?

Я усмехнулся.

– Саня? А куда он денется? Вернётся. Я таких, как он, за километр чую. Он просто запоздал. Кидать пацан точно не станет.

– Да я не про это… – Марина поколебалась секунду. – Ладно, сейчас переведу.

Она достала телефон, открыла приложение, курьер сунул ей свой телефон экраном. Пара движений пальцем – и всё было готово.

– Оплата прошла, спасибо.

– Спасибо тебе, брат, – сказал я, хлопнув его по плечу. – Давай поосторожнее на дороге, мир нынче нервный.

Курьер кивнул, оставил еду и ушёл к своему скутеру.

Марина тем временем стояла, протирая пальцы салфеткой.

– Только, Владимир Петрович, пожалуйста, не забудьте вернуть, – сказала она с лёгкой улыбкой.

– Ну, если забуду, – можешь меня краской облить, – ответил я. – И не в шутку, а как стены в спортзале – в три слоя.

Марина хихикнула, но на её лице явно застыло беспокойство.

– Чего такое? Еда не нравится? – я покосился на несколько пакетов, стоявших на земле.

– Да нет, просто… я думаю, где Саша. Банкомат‑то тут недалеко, минут пять ходьбы. Я, когда шла сюда, видела, что они работают. Да и если бы не работали, он бы снял прямо в отделении банка – оно там же, я его знаю, оно всегда открыто.

Я усмехнулся, стараясь разрядить обстановку:

– Ну, мало ли. Банк‑то может и работает, а может – хрен его знает, вдруг ограбление случилось?

Марина хмыкнула, но тревога не ушла. У меня, признаться, тоже кольнуло в груди что‑то нехорошее. Шуткой я прикрыл беспокойство, но сам уже насторожился. Саша ушёл давно.

– Ладно, сейчас звякну этому растяпе, может, где застрял.

Я достал телефон, набрал его номер. Сигнал пошёл сразу – значит, телефон не выключен. Уже хорошо, что нет вот этого «абонент – не абонент».

Только вот никто не ответил.

Марина стояла рядом, теребя свой телефон в руках.

– Я тоже звонила, Владимир Петрович, – шепнула она. – Трубку не берёт. Но там же недалеко… может, просто не слышит?

Я позвонил ещё раз. Секунды тянулись, потом звонок снова сбросился.

– Не берёт, – повторил я тихо.

Повисла пауза. Ребята вокруг, не чувствуя тревоги, переговаривались, возились с мешками с листьями и с краской.

Я заставил себя усмехнуться:

– Может, парень деньги взял да прогулял. Молодой, всякое бывает – в голову лезет всякая дурь.

Марина сразу качнула головой.

– Нет, вы, Владимир Петрович, плохо знаете Сашу, – заверила она. – Он очень хороший мальчик.

Скромный, старательный. И вообще ему тяжело в классе, его там… ну, не совсем принимают. Да вы и сами говорили, что кого‑то кинуть ему и в голову не может прийти.

Говорил… права Марина, конечно.

– Ладно, если ещё через полчаса не появится – пойду сам искать.

Она чуть успокоилась, но телефон всё равно не убрала.

Я же посмотрел на ребят – те уже приметили пакеты с едой и ждали отмашку.

– Всё, народ, перерыв. Перекусим – и снова за дело.

Пацаны заулыбались, кто‑то крикнул:

– Владимир Петрович, а пиццу с чем взяли?

– Ну подойди и посмотри!

Сразу зашуршали пакеты, запахло едой.

На траве разложили картонку, поставили коробки с пиццей, напитки. А ещё вытащили какую‑то белую коробку, из которой шёл странный запах. Вроде бы рыба, но не жареная, а сырая.

– А это что за фигня? – поинтересовался я.

– Роллы! – радостно ответил Кирилл.

Я присел на корточки, открыл крышку и недоверчиво посмотрел. Внутри оказались аккуратные цилиндрики из риса и ещё что‑то розовое, зелёное и какие‑то водоросли.

– Рыба в рисе? Варёная хотя бы?

– Не всегда, там сырая бывает, но свежая!

Я промолчал. Хотя хотелось возразить, что рыба, которая не видела сковороды, – это так себе еда. Прямой путь к глистам, прости, что скажешь.

Марина протянула мне коробку поближе:

– Попробуйте, Владимир Петрович. Вы правда никогда не ели?

– Да как‑то не доводилось, – сказал я, глядя на всё это подозрительно. – Я больше по классике: селёдка, картошка, лук.

– Попробуйте, – повторила Марина, – зря вы так. Это вкусно, правда.

– Ладно, – уступил я. – Где вилка?

– Вилки тут нет, едят палочками.

Я взял палочки, покрутил в пальцах, но эти скользкие деревянные штуки жили своей жизнью. Попробовал взять ролл – тот соскользнул и упал обратно.

– Давайте я помогу, – предложила Марина.

Она взяла палочки, ловко подцепила ролл и подняла.

– Вот так. Его надо чуть окунуть в соевый соус, – сказала она, макая ролл в маленькую баночку. – А сверху можно положить немного васаби – это такая японская горчица.

– Понял, – кивнул я.

– Откройте рот, – сказала она, улыбаясь.

Я послушно приоткрыл рот. Ролл покачнулся в воздухе, палочки в её руках слегка дрогнули, и я успел заметить, как у Марины вдруг побелели губы.

– Саша… – прошептала она.

Я обернулся.

И всё вокруг будто застыло…

На входе в школьный двор стоял Саша. Тот самый Мылов, которого мы уже ждали целый час.

Рубашка порвана, очки наперекосяк, одно стекло треснуло, лицо грязное, волосы взъерошены, на коленке ссадина.

Ролл соскользнул из палочек, упал прямо на землю, разлетевшись рисом и рыбой.

Я поднялся и пошёл к пацану.

– Саша…

Он стоял, дышал тяжело, глаза под красными линзами были растерянные, но в них застыли боль и обида.

Глава 4

Я первым бросился к пацану. Саша стоял, покачиваясь, как будто не понимал, где он. Марина побледнела, прикрыла рот рукой. Ученики за спиной начали хихикать.

– Глянь, какой красавчик! – пробурчал кто‑то. – Герой дня!

– Не, лошара обыкновенный! – вторил другой.

Смех прокатился по кругу.

– Цыц! – рявкнул я так, что все замерли. – Все нахрен заткнулись!

Тишина повисла мгновенно. А я подошёл к пацану, взял его под локоть.

– Пойдём, Сань.

Он не сопротивлялся. Шёл, как в тумане. Я отвёл его к машине, усадил на пассажирское кресло. Следом открыл бардачок и достал аптечку.

– Сидеть. Не дёргайся, – сказал я, вытирая ему лицо влажной салфеткой.

Саша морщился, но терпел. Я аккуратно промыл рассечённую бровь перекисью, смазал зелёнкой.

– Щиплет? – спросил я.

– Нормально, – прошептал он.

– Нормально – это не ответ, – сказал я, глядя ему в глаза. – Кто тебя так, а?

Он отвёл взгляд. Я буквально услышал, как скрипнула эмаль на его зубах.

Марина наклонилась рядом:

– Саша, милый, скажи, что случилось? Где ты был? Кто это сделал?

Пацан молчал, как партизан.

– Никто… – выдавил он наконец. – Я просто упал.

– Упал? – переспросил я. – Ну да, с лестницы в подвал, наверное.

Он снова опустил голову. Рассказывать, что произошло, он явно не собирался. Я выдохнул, закрыл аптечку, встал и повернулся к Марине:

– Так, Марин, – твёрдо сказал я. – Отойди, мы с Сашей по‑мужски поговорим.

– Но, Владимир Петрович… – начала она. – Вы же видите, его избили! Надо что‑то делать, надо узнать, кто…

– Я узнаю, – перебил я. – Пойди пока подыши свежим воздухом.

Марина стояла, колебалась, потом всё‑таки кивнула.

– Хорошо. Только, пожалуйста, без…

– Без «пожалуйста», – отрезал я.

Классуха посмотрела ещё раз на Сашу – тревожно, по‑матерински. Вздохнула ещё раз и всё‑таки отошла.

Я подождал, пока она отойдёт на достаточное расстояние. Затем выключил музыку и повернулся к пацану.

– Ну, Сань, давай теперь без сказок. Кто тебе так лицо расписал?

Он молчал. Но я знал, что разговор только начинается, и положил руку ему на плечо. По‑мужски, чтобы он почувствовал опору. Глаза у него были большими и мокрыми от усталости, но не от слёз. Да и стёкла у его очков, блин, были с палец толщиной. Оттого глаза казались ещё больше.

– Если скажешь честно – войду в положение и постараюсь помочь, – пообещал я.

Он молчал, глотнул, будто собирал слова в кучу. Я не спешил, решил брать тишиной. В ней чаще всего вся правда вылезает наружу. Через минуту Саня, наконец, заговорил:

– Деньги не забрали. Но хотели.

Из трусов он аккуратно вынул скомканные деньги, купюры были помяты, но целы. Я посмотрел на него… красавчик – даже когда прессовали, не растерялся и не отдал.

– Кто наехал? – спросил я прямо.

Саша отвёл взгляд.

– Не скажу.

– Слушай: если мы будем знать, кто борзеет, то поймём, как с этим поступить. Ты же не хочешь, чтобы им это сошло с рук?

Саша поднял голову. В глазах мелькнуло секундное «хочу».

– Хочу, – выдал он коротко. – Наказать.

– Значит, слушай меня внимательно. Ты мне сейчас подробно расскажешь – где, когда, сколько их было, кто что говорил. Имена можешь не говорить, если боишься, описания хватит.

Саша вскинул подбородок. Я дал ему паузу, всё переварить.

– Ты не стукач, – добавил я тише. – Ты пострадавший. Мы же хотим прийти к тому, чтобы те, кто это сделал, не захотели повторять?

Пацан посмотрел на меня, опустил глаза на сведённые ладони… и заговорил.

– Прикопались возле «Пятёрочки», почти у банкомата… Я не хочу, чтобы они так с кем‑то ещё поступали, – прошептал он.

Саша сделал глубокий вдох, медленно выдохнул – видно было, как каждая фраза даётся ему с трудом. Он нервно тёр руки о штанину.

– Это Борзый… он и его гоп‑команда. Они хотели у меня деньги отнять.

Пацан стиснул кулаки.

Я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– То есть они про деньги в курсе были?

– В курсе, – подтвердил Мылов.

Я помолчал – в голове уже складывалась картина. Борзого и его дружков здесь не было, значит, кто‑то в классе слил инфу. Вот это дела…

– Ты говорил ему, что деньги общие и что я их тебе дал? – спросил я.

– Говорил, – выдавил Саня. – Но Борзый сказал, что ему плевать, и что он вас изобьёт, если вы будете вмешиваться.

Саня снова замолк, слова застряли в горле.

– Почему ты деньги не отдал? – спросил я.

– Сказал, что я уже деньги на карточку положил, сразу на вашу, – прошептал пацан.

Я внушительно кивнул. Мужик, блин! Хорошо, что он сказал правду, что гопота про деньги знала, и Саня им говорил, что деньги общие. Это важный момент.

– Где они сейчас, в курсе? – уточнил я.

Пацан отрицательно замотал головой. Я достал свой мобильник, быстро нашёл номер Борзого в чате и позвонил. Гудки шли… но тот не брал трубку. Ещё одна попытка – та же песня. А когда я позвонил в третий раз, то уже не смог дозвониться.

– Он вас… он вас в чёрный список кинул, – подсказал Саня. – Я видел.

– Ясно, – выдохнул я.

Внутри меня всё кипело. Последняя вещь, когда сильный обижает слабого, – это то, что нельзя оставлять так. Надо пресекать сразу и жёстко, чтобы больше не повторялось.

Я положил телефон в карман и посмотрел на Саню. Его плечи всё ещё дрожали, глаза он отводил в сторону.

– Скажи прямо, – продолжил я. – Ты знаешь, где эти ребята сейчас?

Он снова мотнул головой, уставившись в коврик под ногами.

– Не знаю, – выдавил он.

Я слышал и видел ложь в его «не знаю» так же ясно, как слышал биение собственного сердца. Но не стал давить. Зашёл по‑другому.

– Подумай вот о чём, – зашептал я. – Если ты промолчишь, они не перестанут к тебе докапываться.

– Я мужчина, Владимир Петрович, я сам разберусь, – неожиданно жёстко отрезал Саня, подняв взгляд и посмотрев мне в глаза.

Понял… в груди у него месть сидит. И никого вмешивать пацан не хочет. Откровенно говоря, в Сане было куда больше мужского, чем в Борзом и его личной гвардии вместе взятых.

Мне хотелось помочь пацану… вот только как? Я, конечно, в психологию не особо верю, но тут бы не поломать пацана своим хотением.

В этот момент телефон, который он положил на торпеду, завибрировал. Я заметил, как пацан вздрогнул, а я тут же перевёл взгляд на экран. Пришло СМС от Борзого.

Пацан тотчас вздрогнул, хватил мобильник, прочитал сообщение.

– Дай гляну, – попросил я. – Слово даю, что никому не скажу, что он тебе написал.

Саня заколебался, но протянул мне мобильник. Я пробежался глазами по сообщению. Алладин оборзел настолько, что не скрываясь, угрожал однокласснику прямо по переписке. Но было в сообщении что‑то куда более полезное, чем угрозы. Борзый подтверждал «стрелку», которую сообщением выше забил ему Саша. Речь шла о встрече один на один.

Я переслал сообщение, вернул взгляд на пацана и протянул ему телефон в руки. В сообщении я увидел, что предложение о стрелке Саня выслал ещё 20 минут назад. Тут не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что время до этого он где‑то шлялся. Да и когда мимо школы проходил… я вдруг понял, что Мылов шёл отнюдь не на школьный двор.

В глазах Сани горела решимость.

– Ты не будешь идти один. Понял? – сказал я. – Я не позволю им прийти и сломать тебя. Ты же пацан взрослый, понимаешь, что такие уроды не ходят на встречи по одному?

– Мы договорились встретиться с глазу на глаз, – процедил Саша.

Я видел, что он рассчитывал решить всё в одиночку. Всё‑таки мужества пацану было не занимать. С фактурой не повезло, но это дело поправимое, если походить в зал.

– А почему тебя так долго не было? – спросил я.

– Я домой заходил, – признался Саша.

– А дома что делал? Надеюсь, не деньги брал?

Пацан вздрогнул, потом ответил, едва шевеля губами:

– Деньги… – и снова замялся.

Хм… неужто пацан хотел сберечь общие деньги и был готов отдать свои?

– Давай так, звони этому утырку и уточняй про встречу один на один. Я пойду с тобой, но не вмешиваюсь, если он придёт один. Я просто посмотрю со стороны. Звони, звони!

Саша взял телефон дрожащими пальцами и набрал номер. Через пару секунд в трубке послышался грубый голос Борзого. Саша старался сохранять спокойствие, уточнил у него насчёт встречи один на один.

– Ты не ссы, приходи, я один буду, – заверил Борзый.

Саша сбросил звонок.

– Сказал, один придёт.

– Посмотрим. Если он сдержит слово, то я вмешиваться не буду, – я протянул Саше руку.

Тот шмыгнул носом и руку пожал. И в этот момент… мои глаза поползли на лоб. Когда он жал мне руку, рубашка Саши приподнялась. Под поясом чернел ствол.

– О, дружок, так ты его мочить собрался? – прошептал я.

– Да, – Саня не стал врать. – Он по‑хорошему не понимает.

– А ствол где взял?

– У отца… – выдавил он. – Травмат.

Я видел в Саше не злодея, а мальчишку, который впервые взял в руки реальную угрозу и думает, что это решение. Это была страшная наивность.

– Ясно всё с тобой, – сказал я. – Слушай, ты думаешь, что если выстрелишь, то всё кончится. Замочишь его, покалечишь – и что дальше? Сидеть потом долго и нудно. Родители к тебе не придут, школу не вернёшь.

– Я понимаю, – неожиданно по‑взрослому ответил мне пацан.

– Жизнь у тебя одна. Это не кино, обратно не перемотаешь.

Он качнул головой, глаза были полны решимости и отчаяния одновременно.

– А как мне быть, Владимир Петрович? Я его и так просил, и этак… Чем дальше, тем хуже. Другого решения я не вижу.

Я обошёл машину, переваривая новые вводные. Сел на водительское сиденье и поднял до упора стёкла на дверях.

– А есть за что издеваться? – спросил я прямо, не мороча голову ни себе, ни Сане.

Вопрос неприятный, но простой: либо повод есть – либо это чистая сволочность. Саня молчал, будто взвешивая, потом выдохнул и сказал тихо:

– Я кое‑что о нём знаю, Владимир Петрович. Он боится, что я это расскажу… вот только я не собирался ничего никому рассказывать…

– А он просил не рассказывать? Даже не так – с чего он взял, что ты расскажешь? – уточнил я.

Спрашивать, по крайней мере, пока что, что за информация была на Борзого у Сани, я не стал.

– Не знаю… – честно ответил Саша. – Сначала были просто оскорбления, потом удары, а потом всё пошло по нарастающей. Они начали преследовать меня, вымогать деньги, угрожать.

Всё встало по местам: мелочь, к которой можно было бы не придираться, выросла в повод для насилия. У сильного всегда есть миллион оправданий – от скуки до надписи на футболке. Но правда одна – никакая причина не превращает издевательство в допустимое поведение. А тут Саня говорил, что и повода он не давал, и я пацану верил.

– Слушай, – заговорил я. – Если Борзый не полный отморозок, у него, может, и есть повод. По крайней мере для себя он может как‑то его найти. Но поводы не дают права ломать людей. А если он отморозок, то с ним по‑отмороженному. Понимаешь разницу?

Саня кивнул, глаза были всё ещё полны тревоги, но в них искрилась решимость, которую я уже видел раньше. Крепко довели пацана эти уроды.

– Ты большой молодец, – сказал я. – Можно быть слабым телом и сильным человеком. Ты – сильный человек. Ты сделал то, что от тебя требовалось – сказал правду. И запомни: не каждый, кто груб, – мужчина. Мужчина тот, кто отвечает за свои дела. Ты это понял.

Я сделал паузу, посмотрел на школьный двор, где ребята продолжали раскладывать еду.

– А бабки за что трусят? – спросил я, потому что мелочь часто объясняет многое.

– За то, что я на субботник пришёл…

Любопытно… пацан пришёл на субботник – и за это его ещё и доят? Это уже не просто наглость, это системная гниль: пользуются тем, кто порядочен. Ну так и расплатимся за принцип. Да и удобный момент, чтобы с Борзым кое‑что уладить раз и навсегда.

– Ладно, – выдохнул я тихо. – Самое время, чтобы к Алладину джин прискакал – пусть удивится… Значит так, сейчас ты мне отдаёшь ствол, – я выставил ладонь и дождался, пока он отдал травмат.

Я тотчас сунул пистолет в карман. Всё‑таки пушки детям не игрушки, хотя, положа руку на сердце, за время нашего короткого знакомства, я уже понял, что Саня далеко не ребёнок. Он думал, что готов воевать в одиночку. Но на самом деле ни черта он не был готов. Я понимал это и потому действовал по‑старому: не ломать молодых, а подставить плечо так, чтобы они не сломались окончательно.

– Так, малой, жди тут. Я пока объясню коллективу и, в частности, Марине, что мы ненадолго отлучимся. Для легенды – в больничку поедем.

Я вышел из машины. Марина сидела у края импровизированного стола, держала в руках салфетку. Она сначала посмотрела на меня с надеждой, потом с опаской.

– Что с Сашей? – спросила она, не сдерживая тревогу. – Он рассказал что‑нибудь?

– Упал пацан, – заверил я.

– Не может быть, чтобы он просто упал – он как будто побит! – не поверила классуха.

Я видел, как в её глазах проступает желание действовать по инструкции. Вызвать скорую, ментов… это был её рефлекс – педагогический, человечный, правильный.

Но я знал, что в такой ситуации нужен совсем другой подход.

– Понимаю, как это выглядит. Но такое у пацанов бывает – оступился, упал… – я развёл руками. – Короче, Марин, я хочу показать его врачу, чтобы потом у нас проблем не было.

Классуха, по сути такая же молодая девчонка, немногим старше своих учеников, смотрела на меня, и в её взгляде читалось сомнение.

– Хорошо, – она неуверенно кивнула. – Только осторожно. И удачи вам… Спасибо, что прикрываете.

В её голосе прозвучала простая человеческая благодарность.

– Вернусь через полчаса, – добавил я и улыбнулся так, чтобы это выглядело как план.

Я хлопнул в ладони, и ребята обернулись.

– Так, народ, внимание сюда! Кирилл!

Тот оторвался от коробки с роллами, быстро подошёл, вытирая руки о спортивные штаны.

– Я, Владимир Петрович!

– Слушай сюда внимательно. Меня полчаса не будет – дела срочные. Пока я отлучусь, ты здесь за старшего. Понял? Следишь, чтобы никто не филонил. Девчонок не трогаем, мусор собираем. А в идеале к моему возвращению, чтобы всё уже было готово, понял?

Кирилл распрямился, даже осанка изменилась – будто не старшеклассник, а командир отделения перед проверкой.

– Есть, Владимир Петрович! Сделаем, всё под контролем.

– Молодец, – сказал я и хлопнул его по плечу, по‑товарищески. – Не подведи, Кирюха.

Он кивнул, губы растянулись в улыбку.

– Так, парни, быстро добираем мешки, потом красим вторым слоем! Милана, не отвлекайся, кисть ровнее держи! – включился Кирилл.

Я усмехнулся. Красавчик. Может, толк из него и выйдет.

Я вернулся к машине, сел за руль, посмотрел на Саню. Ситуация сейчас плавно переходила из разряда школьного конфликта в реальность взрослых правил. В голове уже выстраивался порядок действий, но это было моё внутреннее дело. О котором Сане знать не обязательно.

– Ну что, командир, теперь наша очередь. Поехали ставить точки над «i», – сказал я и завёл мотор.

Мы выехали со двора школы, адрес я забил в навигатор. За окном медленно поплыли стены, тополя, повороты. Я краем глаза наблюдал за пацаном: с каждым километром он будто уходил внутрь себя, собирался в комок.

Через несколько минут свернули с главной дороги. Дальше пошёл пустырь, бетонные блоки и ржавый кран на стройке за забором. Здесь царила тишина, которую нарушал редкий лай собак. Я сразу отметил, что место выбрано не дураком. Тут ни камер, ни свидетелей. Удобно для тех, кто любит договариваться весомыми аргументами.

– Здесь? – уточнил я.

– Да…

Глава 5

Я осмотрелся. Приметил старые гаражи с облупленной краской. Решил остановиться именно там. С дороги нас не видно, и Саша сможет соблюсти условие – прийти один. А я, если что, подстрахую.

Я выключил двигатель, повернулся к пацану. Теперь было самое время уточнить суть конфликта, чтобы сориентировать пацана, как себя ставить в разговоре с Борзым.

– И что за тайна, которую он так боится? – спросил я.

– Мы с ним ещё в начальной школе вместе на кружок ходили… – поведал Саша.

– На какой?

– Я на музыку, он на танцы… – пацан замялся. – На бальные.

Я хмыкнул, покачал головой.

– Так‑так… и выходит, что он тебе предъявляет за то, что ты, мол, на пианино бренчал. И боится, что ты ему предъявишь, что он балерон?

– Ну… там не только это.

– Что ещё?

Пацан вздохнул, собираясь в кучу, чтобы рассказать. Я же понял, что конфликт здесь был не про деньги и даже не про субботник. Классика жанра, епта.

Я‑то думал, тут что‑то серьёзное, а оказалось, всё куда проще. Предъявлять Сане попросту нечего, а вот предъявить Борзому как раз повод есть.

– Тут такое дело, Владимир Петрович…

Саша наклонился ближе и зашептал. У меня аж брови на лоб полезли после его рассказа. Вон оно что… уже интереснее, чёрт возьми!

Я задумался, прикидывая, как действовать дальше. Потом уже я наклонился к Сане и начал говорить.

– Слушай сюда, братец, ты начнёшь разговор первым. Не бойся, не мнись. Скажи ему ровно, спокойно и глядя в глаза… – я проговорил пацану все, что придумал.

Он отрывисто кивнул.

– А дальше… если он начнёт качать права, я подойду, – заключил я. – Только не дёргайся, понял? Пусть думает, что ты один. Я рядом. Но если полезет, то бей первым, и не по лицу, а по корпусу.

Саша нервно выдохнул.

– Владимир Петрович… а если он с друзьями?

– Тогда будет урок коллективного воспитания, – усмехнулся я.

Он впервые улыбнулся. Я хлопнул его по плечу.

– Ну всё, пошли, музыкант. Пора сыграть им финальную ноту.

В этот момент я заметил движение между бетонными плитами стройки. Оттуда показались силуэты. Один, второй, третий… ещё двое. И вперёд – он. Борзый.

Шёл паренёк, как павлин – руки в карманах, подбородок задран, на лице вечная ухмылка самоуверенного ублюдка. Его личная гвардия состояла из таких же «важных», только помельче физически. Все как на подбор… черти, ту не добавить, не убавить. Как я и думал, пришёл Борзый не один.

Боковым зрением я уловил, как Саша вздрогнул и руки пацана невольно сжались в кулаки.

– Спокойно, – процедил я.

Он ничего не ответил, но по его лицу я понял – это накатывает страх. Самый мерзкий – липкий, что пахнет унижением, а не просто болью.

– Вот что, братец, – я взял его за плечо и повернул к себе лицом. – Давай ещё раз. Глубоко вдохни. Медленно выдохни. Ещё раз.

Саня послушался.

– Молодец. Запомни, – сказал я. – Если ты нервничаешь, ты слабее. Пусть нервничают они. Спокойствие – это сила, понял?

– Понял…

– И ещё вот что, – я достал телефон. – Сейчас я тебе позвоню. Возьми трубку и не клади. Положи в карман, включи громкую связь. Я хочу слышать, как всё пройдёт.

Он кивнул. Я набрал номер и, когда Саша принял вызов, поставил мобильник на громкую.

– Всё, иди, – сказал я.

Пацан уже собирался выйти, но задержался, обернулся ко мне.

– Владимир Петрович… только одно. Дайте мне время самому разобраться. Пожалуйста.

Я смотрел на него секунду‑другую. Взгляд у него был честный, прямой.

– Ладно, – кивнул я. – Разбирайся.

Саша открыл дверь, вышел и аккуратно закрыл за собой, стараясь не хлопать. Я остался в машине, в тени гаражей. Отсюда всё видно, как на ладони. Телефон в динамике выдавал звук шагов.

Саша приближался к одноклассникам медленно, но уверенно.

Смотрелась вся эта так называемая «стрелка» жалко и мерзко одновременно. Один – худой, щуплый, килограммов шестьдесят, не больше. И напротив – Борзый. Здоровый, бородатый жеребец, под сотню весом и на голову выше. Он стоял, расставив ноги, руки в карманах, ухмылялся.

И ладно бы один… но слева и справа от Борзого стояли такие же лбы с физиономиями, перекошенными от собственной важности. По их взглядам я видел, что эти уроды ждут, когда старший подаст знак и они втопчут в землю несчастного ботаника.

Я увеличил громкость на телефоне до максимума. В динамике тихо шуршал ветер, потом послышались первые слова.

– Здорово, пацаны, – начал Саша. – Я пришёл, как договаривались.

– Здорово, шкет, бабки принёс? – протянул Борзый с ехидцей, не вынимая рук из карманов.

Хохот.

Тупой, пустой, такой, от которого у нормального пацана рука сама просится в кулак.

По всей видимости, Борзый не понимал, что Саша вызвал его на стрелку. Решил, что пацан деньги принёс. Хотя как именно Саня обозначил причину встречи я не интересовался.

Борзый смотрел на пацана сверху вниз.

– Или опять сказочки рассказывать будешь?

Секунду висела тишина.

– Нет, не принёс и приносить больше не буду, – спокойно сказал Саша.

Вновь начали смеяться.

– Ни хрена, как малолетка базарит, – поддакнул один из гвардейцев.

Я сжал руль. Пальцы побелели от напряжения. Саша не отводил взгляда. В динамике стало слышно его дыхание.

– Ты что, не выспался? – издевался Борзый, смеряя Сашу взглядом.

– Я просто не собираюсь больше терпеть все эти оскорбления, – сказал Саша, вкладывая в слова то самое, что у него сидело на душе.

– Оскорбления? – ухмыльнулся Борзый. – Я и пацаны не виноваты, что мамка тебя не на бокс отдала, а на пение – и у тебя такой тонкий голосок, как у кастрата.

– Лох – кастрат, – заржал кто‑то из толпы.

Я видел, как у Саши по лицу пробежала тень, но он не отступил.

– Давай, пацан, не подведи… – прошипел я.

И пацан не подвёл: в тот же момент он ответил.

– А если я тоже начну так с тобой разговаривать? – сказал он.

– Ты о чём? – нахмурился Борзый.

– Что твой отец не чемпион, – продолжил Саша. – Что он руководитель секции балета.

Слова ударили, как раскат грома. Это и был тот самый секрет, который так боялся Борзый. Получай, фашист, гранату!

Сначала один из «гвардейцев» попытался ржать, потом смех захлебнулся, и я увидел, как у Борзого дернулось веко.

– Слышь, а он о чём? Он не в курсе, что у тебя отец чемпион страны по боксу в девяностых? – засудачили «гвардейцы».

Глаза Борзого опасно блеснули:

– Я тебя сейчас прямо здесь закопаю, мелкий урод, – прорычал он.

Саша отреагировал быстро.

– Сначала скажи пацанам, что твой папа не чемпион, а он руководитель детской секции балета, – проговорил он.

Борзого буквально перекосило.

Я почувствовал, как во мне растёт удовольствие. Но удовольствия мало… дело начинало плохо пахнуть. Борзый заметался – лицо покраснело, затем побелело. В нём сейчас боролись позёрство и страх быть высмеянным.

Стая тоже напряглась, переходя в состояние повышенной готовности. Я тоже напрягся, понимая, что либо они сделают то, чего нельзя допустить, либо я появлюсь и поставлю точку…

Но нет, нельзя: Саня просил не вмешиваться до поры. Просил дать ему шанс. Я уже дернул руку к двери, но остановился. Я вцепился в рулевое колесо и сдержал порыв. Пусть попробует.

В следующий миг пацану прилетел удар в солнечное сплетение. Саша рухнул, телефон выскользнул из кармана и упал на щебёнку, но связь не оборвалась. Из динамика донёсся возбуждённый голос Борзого:

– Ты как базаришь, дебил⁈

Саша обхватил живот обеими руками. Я видел, как его дрожащие руки сжались в кулаки. Да, лицо перекосилось от боли, но тем не менее он выпрямился.

Пацан выпрямился, жадно глотая воздух. У меня же внутри невольно возникло уважение к Сане.

Определённо у пацана был дух.

– Я не дам тебе ни копейки, и требую, чтобы ты извинился за все эти издевательства, – процедил Саша.

Послышался звериный смех Борзого, и его снова подхватили кореша, инстинктивно, как собаки Павлова. Ржали так, будто Борзый приплачивал за громкость.

– А если не извинюсь, что? Спросишь по‑мужски? – зашипел Борзый сквозь стиснутые зубы. – Ты у меня за свой гнилой базар теперь на коленях прощения вымаливать будешь.

А вот дальше Саша уже пошёл не по сценарию…

– Давай раз на раз выскочим, – вдруг предложил он.

Я стиснул руль – неожиданно! Саша поднял голову, смотря с вызовом в глаза Борзому.

Что ж, я положил ладонь на дверь машины, будучи готовым в любой момент выскочить наружу. Если толпа рванёт на пацана – я выскочу и закончу всё быстро. Но если это будет драка один на один – пусть будет. Мне важнее было, чтобы Саня понял, что за каждое принятое решение надо платить. Но «убивать» его, или втаптывать в землю ногами, я не позволю.

Борзый ухмыльнулся, на лице появилась смесь презрения и азарта.

– Слышали, пацаны? Шкет хочет мне задницу надрать. Давай, мелкий урод, я тебе дам скидку: буду биться одной рукой.

Саша встал в какую‑то корявую стойку. Сразу стало понятно, что он не умеет драться.

– Мне одолжение делать не надо, – отрезал пацан.

Борзый пожал плечами, ловко снял олимпийку и бросил её одному из своих прихвостней. Кто‑то из их компании полез за телефоном, чтобы снять происходящее. Борзый махнул рукой.

– Убери нахрен телефон, а то потом мне прилетит за убийство этого мелкого урода.

Вот же нехороший человек… легко быть храбрым, когда спина прикрыта. У Борзого тут и физическое преимущество, и численное. Ну а поговорка о том, что маленький хороший боец всегда проиграет большому хорошему бойцу, тоже придумана не просто так. Вот только Саша ещё и драться не умел!

Борзый не стал тянуть – полшага вперёд, улыбка превращается в злобный оскал. Потом резкий выпад…

Удар!

Вместо удара Саша получил затрещину. Пацан попятился… а Борзый, на час играя с ним как кошка с мышкой, вытянул руку и поманил Сашу. Тот рванулся в атаку, включив режим мельницы, в глазах заискрилась пламя.

Борзый сместился вправо и снова дал Саше затрещину. Пацан пошатнулся и бросился снова. На этот раз бросился обидчику в ноги, изо всех сил стараясь усадить оппонента на задницу. Борзый, продолжая унижать пацана, демонстративно расставил руки, показывая, что Саня ничего не сможет ему сделать. Гвардейцы заржали, возбуждение росло.

А потом Борзый оттолкнул пацана и врезал ему вдогонку правым прямым. Саша упал и, оставшись сидеть на пятой точке, стиснул зубы. Его губа лопнула, и по подбородку потёк красный след.

Саня попытался подняться, медленно, коряво. И в эту неуклюжую попытку буквально впитались все его гордость, упрямство и боль.

– Давай, пацан, – процедил я. – Вставай…

Борзый расхохотался, он был уверен, что победил. Но Саня встал и снова бросился на обидчика. Борзый снова начал играть, попытался схватить Сашу за затылок и нагнуть, попросту говоря, поставить раком.

Вот только он заигрался и кое‑что не рассчитал. Саня, пытаясь высвободиться, выпрямился и влепил Борзому голову прямо по подбородку.

Борзый явно не ожидал и пропустил в чистую. Его лицо на долю секунды потеряло уверенность, взгляд помутнел, челюсть клацнула. Он попятился, ноги стали деревянными.

Если бы у Саши был опыт, прямо сейчас он мог бы довести дело до конца. Но опыта у пацана, увы, не было. Парень замахнулся, попытался добить – не вышло. И вместо финального удара наступил кошмар. Борзый, прихрамывая, обрушился на Саню с новой яростью.

Когда стало понятно, что всё серьёзно, дружки Алладина ринулись в атаку. Всё превратилось в галимый беспредел. Удары полетели со всех сторон. Всех их Саня не видел и пропустил сначала один, потом второй. Он пытался перекрыть, но это не помогало.

Один из уродов схватил бутылку, из которой до этого цедили какую‑то зелёную дрянь, и решил ударить пацана по голове. Я понял, что теперь они будут «убивать». Этим уродом ничего не стоило превратить пацана в инвалида.

Я было хотел выскочить из машины и понял, что не успею – урод уже замахнулся. Тогда я выхватил травмат, прицелился по бутылке…

БАХ!

Прозвучал выстрел, затем раздался звон стекла. Бутылка в руке этого урода разлетелась осколками. Зелёная жидкость брызгала в сторону, бутылку этот урод не удержал, и она упала на землю.

На две секунды всё застыло.

Уроды, прессующие Саню толпой, замерли и мигом перевели взгляд. А увидели они мчащийся на всех порах чёрный чероки. Огромные грязевые колёса разбрасывали гравий. Я резко затормозил, джип встал колом между уродами и Саней.

Я выскочил из джипа и, не раздумывая, начал палить из травмата по гравию прямо у их ног. Стрелял так, чтобы куски земли взрывались фонтанчиками у них под ногами. В прежней жизни я бы плюнул на сантиметры и пострелял бы козлам в колени. Сейчас приходилось сдерживаться.

Козлы на месте отплясывали чечётку. А потом личная гвардия Борзого бросилась в стороны, как стая перепуганных дворняг.

Сам виновник попытался смыться тоже. Но я схватил его за шкирку и дернул назад так, что воротник майки захрустел, а голова Борзого дернулась, будто у куклы‑болванчика.

– Куда собрался? – процедил я, поворачивая его лицом к себе.

– Ты попутал? – прорычал он, пытаясь звучать угрожающе, но это больше походило на забавный писк.

Примерно так пищал мой Рекс, когда видел Губителя.

– Нет, Алладин, попутал здесь ты, причём конкретно так попутал… на землю, сука, сядь, пока я тебя туда не воткнул головой!

Спесь, которую Борзый пытался сохранить, быстро улетучилась. Он часто заморгал, губы дрожали. Борзый, мучительно сопя, смотрел на меня, а затем, поняв, что я не шучу, сел на землю.

Я посмотрел на Сашу – он сделал усилие, медленно встал. Пацану досталось крепко, он пропустил немало ударов и теперь с трудом стоял на ногах, пошатываясь. Но «убить» я его не дал, вовремя вмешавшись в драку.

Саша, будто на автопилоте, пошёл в сторону Борзого, стискивая кулаки, глаза злились. Но я положил руку ему на плечо, тормозя.

– Не, Сань, погоди. Мы с ним по‑другому поговорим.

Борзый попытался воспользоваться моментом и по‑тихому свинтить, пока я отвлёкся.

Бах!

Выстрел взорвал гравий в десятке сантиметров от его ноги.

– Алладин, не испытывай моё терпение. Я могу и выше прицел взять. Последнее предупреждение, – отрезал я.

– П‑понял… – прошептал он.

Встал как вкопанный, а я повернулся к Сане.

– Живой? Ничего не поломали?

Он кашлянул, сжал кулаки и выдавил:

– Нет, кажется. Живой, Владимир Петрович. Больно, но живой.

Я подошёл к Борзому; тот стоял, прижимая локоть к боку, дышал рвано. На лице его всё ещё застыла наглость, но уже разбавленная страхом.

– Ты зачем пацана прессуешь? – сухо спросил я. – В себя поверил? На каждого быка найдётся два антибыка, слышал?

Борзый молчал, но подбородок вскинул – видно, что решил доиграть в «реального пацана».

– Извиниться за гнилой базар не хочешь?

Борзый сглотнул. Я уже думал, что он согласится и этим жестом, пусть и не слишком дружелюбным, мы хотя бы откроем разговор на волне позитива. Но нет: извиняться это чучело похоже не собиралось. Он расправил плечи и медленно покачал головой.

– Да пошёл ты на хрен, Вова, – процедил он. – Че Мымре пожалуешься?

Что же, пацан, видимо, до сих пор не понял, что перед ним уже был не историк – батон. Теперь перед ним был Вова физрук.

Я покосился на Сашу.

– Сань, – сказал я. – Как поступим с отморозком?

Я вернул взгляд на Борзого и приподнял бровь.

– Я вот думаю, – продолжил я. – Если он пошёл по беспределу, то и мы по беспределу можем пойти?

От автора:

1682 г. Вокруг произвол и беззаконие. Стрелецкий бунт? Не можешь предотвратить – возглавь! Но на своих условиях. Лично воспитаю Петра – или погибну снова

СКИДКИ на всю серию:

https://author.today/reader/475541/4451330

Глава 6

Я подошёл к багажнику, щёлкнул замком, крышка взлетела. Забавно, что последний раз я в него заглядывал лет этак тридцать назад. И что в нём лежало, сейчас даже не знал.

Внутри оказалась куча металлических хомутов, инструменты. Я сгреб всё в сторонку, демонстративно, и кивнул Борзому.

– Полезай.

Он посмотрел так, будто не понял.

– Куда?

– В ближайший лес прокатимся, – с невозмутимым видом ответил я.

Вид у Борзого поменялся мигом. Он напрягся, втянул голову в плечи. Куда‑то мигом подевались словечки вроде «Вовы» или «эй, жирный».

Перевоспитание шло по плану.

– В багажник, говорю, полезай, – повторил я жёстче.

Он сделал шаг к багажнику, но я театрально почесал макушку и остановился. Потом повернулся к лебёдке, установленной на «Чероки».

– Хотя нет, – я притворно хмыкнул. – Дружище, тормози. У меня есть кое‑что интересней. Багажник у меня занят барахлом, и ты туда не влезешь. Но есть и второй вариант.

– К‑какой?

– Прицепим тебя к лебёдке.

Борзый громко сглотнул. По тому, как у него начало дёргаться веко, я понял, что мысль дошла. Понял он быстро – у страха всё с геометрической скоростью.

Не дав ему опомниться, я повернулся к Саше и небрежно дал поручение.

– Саня, раскручивай лебёдку.

Саша замер было, но выполнил. Начал раскручивать лебёдку…

Я же наблюдал, как меняется лицо хулигана. От былой наглости не осталось и следа, теперь его физиономия исказилась в гримасе ужаса. Руки у него начали дрожать, губы бледнеть. Борзый понял, что это не игра и шутки кончились.

Момент – и Борзый стал другим человеком прямо на глазах. Я видел, как внутри него ломались привычные механизмы «повышенной борзоты».

Он втянул голову ещё глубже, плечи опустил. Я не торопился – даже не улыбался. Просто смотрел и ждал, пока страх сделает свою работу.

– Владимир Петрович, – забормотал он, вмиг вспомнив моё отчество. – Простите меня, пожалуйста, я больше не буду, бес попутал. Скажите, что нужно сделать, как загладить вину, я всё сделаю.

Я медленно покачал головой. Слишком хорошо знал, что такие вот «я всё сделаю» – чаще всего просто слова, которые подкреплены страхом и ничем более.

– Слушай, – ответил я, не повышая голоса и буквально излучая спокойствие. – Извиняться ты будешь не передо мной, а перед Саней. Понял?

Он закашлялся, видимо одна только мысль об этом покорёжила.

– Хотя… – я вдруг направил дуло травмата в лоб Борзого. – Я думаю, что надо его прям здесь завалить, а потом вон в ту бетономешалку кинуть…

Это был финальный аккорд разыгрываемого мной спектакля. Борзый уже был готов наложить в штаны от ужаса, но тут вмешался Санёк.

– Владимир Петрович, я думаю, что я сам с ним поговорю, – сказал пацан.

– Не вопрос, Саня, пообщайся с нашим голубчиком.

Честно? Услышать от пацана такие слова было несколько неожиданно. Это ж какой внутренний стержень должен быть.

Я убрал ствол, моя воспитательная часть на этом подошла к концу. Борзый теперь был полностью обработан и открыт для дальнейшего диалога по душам.

Саша молча подошёл к своему заклятому врагу, посмотрел на Борзого. Я заметил, что его взгляд изменился, да и настрой – будто пропала жажда мщения. Вместо неё я считал требование справедливости.

– Считаешь, что прав? – сухо спросил Саша.

Борзого будто перекосило изнутри. Словно в нём столкнулись два мира – привычный, где сила решает всё, ну и новый, где вдруг оказалось, что сила может выглядеть жалко.

Он стоял перед Сашей, переминаясь с ноги на ногу, словно ему в ботинки насыпали битого стекла.

Я наблюдал со стороны и не вмешивался. У Сани, худого, избитого, с разбитой губой и синяком под глазом, внутри горел настоящий стержень. А у Борзого, здоровенного, накачанного, наглого, этот стержень как будто выдернули. И он не знал, куда девать глаза.

– Ты прав… – выдавил Борзый. – Я повёл себя некрасиво.

– Некрасиво? – Саша медленно покачал головой. – Это когда в столовой выпил чужой компот. А ты как шакал – вдвоём, втроём, впятером. Это не некрасиво, это подло.

Борзый растерянно моргнул, и по глазам его было видно, что Саня попал куда надо.

– Я… – он запнулся. – Я просто не хотел, чтобы кто‑то знал… про отца.

– Так никто и не знал, – возразил Саша. – Пока ты сам не сделал из этого шоу.

Борзый промолчал, виновато опустил подбородок на грудь.

– Всё, – твёрдо сказал Саша. – Я тебя простил. Но не потому, что ты этого заслужил, а потому что не хочу таскать всю твою грязь за собой.

Он развернулся и пошёл к машине.

Борзый стоял, молчал, ссутулившись. Я опустил ствол, положил ладонь на плечо Борзого.

– Подумай вот о чём, – начал я. – Я мог бы снять это на телефон, выложить и засветить тебя так, что вся твоя жалкая слава сгорит. Мог бы показать, кто ты есть на самом деле. Но я этого делать не буду.

Борзый мельком взглянул на меня, но сразу отвёл взгляд.

– Да, понимаю… – прошептал он.

– Пересмотри своё поведение, – продолжил я. – Плохо закончишь, пацан.

Борзый шмыгнул носом.

– Неправ был, Владимир Петрович… – он, наконец, поднял голову и сказал: – Готов понести наказание.

– Вот это уже другой разговор. За косяки надо не только извиняться, но и отвечать, – согласился я. – Начнём с простого: ты прямо сейчас звонишь своим пацанам и говоришь, что у них есть двадцать минут на то, чтобы вернуться в школу и помочь классу с субботником.

Борзый дёрнулся, как побритая собака.

– Я… я… пацаны не поймут…

– Что «я»? Звони давай. И объясни так, чтобы поняли.

Он сделал пару неуверенных вдохов и всё‑таки достал телефон. Я отвернулся, чтобы он не увидел, как меня забавляет его внутреннее сопротивление.

Борзый набирал медленно, всячески внутренне этому сопротивляясь. Конечно, тут к бабке‑гадалке не ходи – понятно, что ещё какой‑нибудь час назад Борзый чихвостил субботник в хвост и в гриву. А тех, кто пошёл на него, называл дворниками и лохами. Так что звонок для него давался тяжело.

Я же смотрел на ситуацию чуточку под другим углом. Как только пацан вытащит из своей головы стереотипы, то и жизнь станет проще. А не вытащит – вот так и будет себя до конца своих дней ломать изнутри.

– Это, Филя, ага, нормально всё… – заговорил он в динамик, когда кто‑то из «гвардейцев» взял трубку. – Короче, через двадцать минут надо на субботник пойти… да нет, ты не понял… Ну говорил, что дворники…

Борзый покосился на меня. Я подмигнул, вот так его поддерживая.

– Бред говорил, сейчас это понимаю, – сказал он.

– Надо одноклассникам помочь. Ну, в смысле – не хочешь… надо, говорю!

Борзый нажал «отбой».

– Я с ними сейчас встречусь и с глазу на глаз переговорю, – пробормотал он.

– Да хоть обговорись, через полчаса я тебя жду у школы.

Я понимал, что перед ним стоит непростая задача – сохранить лицо и одновременно собрать своё стадо и объяснить, что поменялись правила игры.

– Могу идти? – шёпотом спросил Борзый, не поднимая глаз.

– Полный вперёд.

Хулиган ссутулился и, опустив голову, пошёл прочь. Я выдохнул, провожая взглядом уходящего, и пошёл к Сане.

– Знаешь, Саня, вот наблюдаю за тобой и понимаю, что мужество – это не то, что этот Борзый и его дружки пытаются показать. Ничего мужского в их поведении нет, поверь мне. А вот твоё поведение – умение простить, не унижая, не пользуясь преимуществом… – я развёл руками. – Вот это и есть настоящий мужской поступок.

– Спасибо, Владимир Петрович.

– Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, – сказал я. – Приведи в порядок рожу, в бардачке аптечка. Потом я тебя до дома доброшу. Заодно папкин пистолет положишь на место.

– А я не хочу домой, – отрезал Саня. – Я хочу, как все, классу помочь.

В словах звучала искренность.

– Не, братец, в таком состоянии нам Марина и эта мымра продыху не дадут. Так что желание хорошее, ты молодец, но в следующий раз. Сегодня ты себе освобождение заработал.

Саня нахмурился, будто хотел возразить, но промолчал.

– Ладно, Владимир Петрович… понял.

– Вот и хорошо, – ответил я, садясь за руль.

Саня начал обрабатывать раны, не издавая ни единого звука – терпел. Я молча наблюдал, как он промывает рассечённую губу, потом аккуратно прикладывает вату к щеке. Когда он закончил, я завёл мотор.

– Поехали, – сказал я.

Жил он недалеко от школы. Дорога заняла минут пять. Мы оба молчали. Только из колонок тихо играла музыка.

– Вон дом, Владимир Петрович, – показал Саня на панельную девятиэтажку.

– Какой подъезд? – спросил я, уже поворачивая во двор.

– Да не надо заезжать, Владимир Петрович, – ответил он поспешно.

– Почему? Я тебе, можно сказать, доставку на дом предлагаю, а ты отказываешься, – сказал я с лёгкой усмешкой.

– Не надо, пожалуйста, – повторил Саня, глядя в окно.

Я не стал расспрашивать, почему так. Видно было, что пацан не хочет, чтобы кто‑то видел, как он выходит из машины, да ещё со мной. Может, не хочет объяснять, кто я, может – просто не хочет показывать, в каком он виде. А джип у меня заметный и лишнее внимание привлечёт.

Ну и ладно. Пацан и так был на пределе, разговоры тут только навредят. Сейчас ему бы поесть, отоспаться, душ принять – и всё, хватит.

Я остановился, не заезжая во двор. Прежде чем Саня открыл дверь, достал пистолет и положил его на торпеду.

– Саш, – я решил поставить точку в сегодняшней истории. – В следующий раз, прежде чем решать вопросы радикальным способом, звякни мне. Посоветуйся. Не всегда ситуации, которые на первый взгляд кажутся безвыходными, такими и являются. Чаще всего из любой ситуации можно найти выход.

Он слушал, не перебивая. Глаза усталые, но внимательные.

– И ещё, – продолжил я. – Ствол я тебе рекомендую больше не брать. Тем более этот – он ведь и не настоящий по сути. С таким только напугать, а не защититься. Да и напугаешь – потом сам крайним останешься.

Саня кивнул. Видно было, что напряг не отпустил. И я понял, что лекции сейчас лишнее.

– Ладно, ступай, – сказал я.

Он вышел из машины, закрыл дверь аккуратно, будто боялся хлопнуть. Пошёл медленно, не оборачиваясь сразу, только через пару шагов бросил взгляд через плечо – проверить, уеду ли.

Я думал подождать, пока он зайдёт в подъезд, но, видя, что парень от этого только сильнее зажимается, решил не мучить.

Включил передачу и выехал со двора.

В зеркале заднего вида увидел, как Саня даже не идёт, а крадётся, то и дело оглядывается. Видимо, старые привычки не отпускают.

Долго ехать до школы не пришлось – как я уже говорил, от дома Сани до школы рукой подать. Я приехал вовремя, как раз в тот момент, когда к школьной территории подходил Борзый со своей шайкой‑лейкой.

Они шли кучно, плечом к плечу, как будто шли на дело. У всех одинаковые физиономии с напускной уверенностью, но по глазам было видно, что им не по себе.

Борзый либо сумел найти слова и убедить их пойти на субботник. Ну или, что куда вероятнее, сделал предложение, от которого остальные просто не смогли отказаться. Но то уже их внутренние разборки, туда лезть не стоило. Пусть здоровые лбы решают организационные вопросы между собой, и вмешиваться я точно не собирался.

– Владимир Петрович, говорите, что делать надо, – сходу выдал один из них, явно желая закрыть вопрос без прений.

– Так, – я оглядел их с головы до ног. – Трое – на грабли, ещё трое – красить забор. Давайте, ноги в руки, начали.

Пацаны переглянулись, лица вытянулись, и, с видом обречённым, они всё‑таки зашли на территорию школы. Пусть, работа – лучшая педагогика, особенно для тех, кто привык только языком молоть.

Естественно, у тех, кто уже трудился на субботнике, сразу возник вопрос. Кирилл не выдержал:

– Ты же говорил, субботник для лохов?

Борзый на секунду замер, но не растерялся.

– Не, – ответил он с самым серьёзным видом. – Это лично Владимиру Петровичу помощь. А ему не западло помочь.

Выкрутился, блин. Быстро учится.

Что происходило дальше, я уже не узнал, потому что ко мне на всех парах неслась Марина.

– Володя, то есть Владимир Петрович! – затараторила она, едва подбежав. – Ну что с Сашей? Переломов нет? Ничего серьёзного?

– Жив‑здоров Саша, – ответил я спокойно. – Отделался освобождением от физкультуры на пару недель.

– Слава Богу, – облегчённо выдохнула Марина, прикладывая ладонь к груди. – А как вы с его отцом справились?

– А надо было как‑то справляться? – удивился я.

Она смутилась, отвела взгляд.

– Ну… отец у него очень специфический, я бы так сказала, – Марина понизила голос. – Человек непростой, вспыльчивый.

Я сразу припомнил, как Саня отказался, чтобы я заезжал во двор. Всё сразу встало на свои места. Походу от бати шкерился.

– Нет, отца я не видел, – заверил я.

– Так вы выяснили, что на самом деле произошло? – не унималась Марина.

– Не‑а, – ответил я коротко. – Тайна, покрытая мраком.

Классуха вздохнула и заметила, как Борзый с дружками красят забор и убирают территорию.

– Владимир Петрович, а как вы добились, что наши хулиганы в итоге пришли на субботник? – поразилась она.

Я пожал плечами и усмехнулся:

– Секреты педагогического воспитания.

– Макаренко? – уточнила она, видимо припомнив, что я однажды ссылался на великого педагога. – Надо будет почитать…

– Обязательно, – сказал я. – Полезная литература.

С появлением хулиганов дело пошло заметно быстрее. Я наблюдал, как они суетятся, и ловил себя на мысли, что старую поговорку про дурь, которую надо направлять в правильное русло, придумали явно не зря.

Вот тут был именно тот случай.

Минут через тридцать школьный двор преобразился. У ворот выросла гора собранных листьев, краска на турниках уже подсыхала, ворота блестели свежим слоем эмали.

Парни работали с видимым рвением – может, из страха, может, из желания загладить вину, а может, просто потому, что впервые делали что‑то толковое.

Очень хотелось верить, что такие общественные работы хотя бы немного прочистят мозги моим горе‑ученикам.

Когда всё стало двигаться без моего участия, я решил переключиться. На импровизированном столе всё ещё остался набор всяких «вкусностей», включая те самые хвалёные роллы, которые я всё никак не пробовал.

Я не стал заморачиваться с палочками, протёр руки влажной салфеткой, ещё одним «чудом цивилизации», и сунул ролл прямо в мисочку с соевым соусом.

Потом, по примеру Марины, сверху мазнул зелёной горчицей, этой… как её… васаби. Посмотрел на результат и отправил кусок в рот.

Вернее, попытался. Ролл, как назло, начал распадаться. Пришлось изловчиться, чтобы не уронить всё это кулинарное произведение на землю.

На вкус оказалось… интересно. Свежо, необычно, но спустя секунду рот загорелся, будто туда плеснули бензина и чиркнули спичкой.

– Мать честная… – прохрипел я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Видимо, перестарался с этой зелёной штукой. Я выдохнул, кашлянул, сделал глоток воды из бутылки и только тогда смог перевести дух.

– Ну и взбодрило, – буркнул я себе под нос. – Вот это, я понимаю, японская профилактика простуды.

Глава 7

Я запил японскую горчицу минералкой и гулко выдохнул – пробрало знатно.

– Владимир Петрович? – послышался голос.

Я поднял глаза. Передо мной стояла Милана в лёгком платьице, которое на ветру играло краем, оголяя бедро чуть выше, чем позволяли рамки приличия. Хотя эти самые рамки у каждого свои.

– Всё готово, – сказала она, облизывая пересохшие губы. – Что теперь с листьями делать?

– А что не так? – уточнил я.

– Мешков не хватает, – ответила она.

– Пойдем, покажешь.

Мы прошли к месту. Там действительно лежала гора листьев – не просто кучка, а нормальный такой вал. Мешков не оказалось – все, что были, теперь оказались набиты листвой до полна. Я недолго думал, всё‑таки иногда в жизни надо действовать проще.

– Есть у кого спички или зажигалка? – спросил я у школоты. – Милана, у тебя же наверняка есть, ты же куришь?

Она на секунду смутилась:

– Я только электронку, – чуть смущённо ответила она. – Но зажигалка есть, мой бойфренд всегда забывает зажигалку.

– Давай сюда, – сказал я, про себя отмечая, что это уже третье именование молодого человека, помимо зоопарка и типочка.

Милана поковырялась в сумке и протянула зажигалку. Я чиркнул, проверяя зажигалку на работоспособность, и, увидев загоревшийся огонёк, удовлетворённо кивнул.

В этот момент к входу школы подкатила старая «Тойота»… вернее, старой она была только по году выпуска, а вот внешне выглядело так, будто только что сошла с конвейера.

Я знал модель тачки – «Марк II», она‑то и в моё время была предметом слюнопусканий молодёжи и, видимо, оставалась таковой сейчас. Тонированная в круг, заниженная, с тюнингом из кучи всяких обвесов. Окна были закрыты, но, даже несмотря на это, было слышно, что в салоне громко играет музыка – низкие басы, от которых стёкла дрожали.

Всегда было интересно, каково это выживать в таком звуковом аду.

Дверца хлопнула, и из машины вышел тип кавказской внешности – под сорок. Куртка из искусственной кожи, золотая цепочка, фирменные кроссы и уверенная походка.

Честно говоря, в моей картине мира солидный мужик мало сочетался с такой тачкой. Кстати, мужик явно рассчитывал на то, чтобы поколотить панты. Если кто не понял, что он подъехал, то теперь, когда он открыл дверь тачки, и задрожали стёкла уже в школе, его появление точно ни для кого не осталось незамеченным. Кризис среднего возраста, блин.

Он с важным видом начал обходить свою «тойоту» по кругу, сдувая пылинки и едва не вылизывая её языком. Хотя почему едва, вон на палец плюнул, что‑то оттирает, каплю какую‑то…

– Владимир Петрович, а можно я уже пойду? – спросила Милана, будто между прочим, но по глазам было видно, что приехал мужичок за ней.

– Пойди, – ответил я.

Афанасьева уже сделала пару шагов, когда я её остановил:

– Милана, тормози.

– Что? – обернулась она, слегка приподняв подбородок.

– Аккуратнее со своим типчиком.

– Почему? – удивилась Милана, чуть нахмурившись.

– Просто аккуратнее, – заверил я.

Она коротко пожала плечиками, будто не поняла, но внутри, я видел, фраза оставила занозу.

Я не стал объяснять. Не рассказывать же, сколько таких «итальянцев‑аратыков» я перевидал за жизнь. На словах – влюблённых до беспамятства, обещающих звёзды, айфоны и вечную любовь.

Только потом выясняется, что у него жена, трое детей и машина вообще не его, а дяди. Сами мы не местные, в общем.

– Владимир Петрович, вообще‑то Гарри мне подарил мобильник, – сказала она с лёгким вызовом и достала блестящий телефон.

Я чуть завис, припоминаю, что типочка, с которым она общалась по мобильнику, звали по‑другому.

– Ну, поздравляю, – ответил я сухо.

– Спасибо, что отпустили, – добавила Милана и пошла дальше, покачивая бёдрами.

Я проводил её взглядом. Гарри ждал возле своей «Тойоты», натирал тряпкой капот, осматривая отражение, будто готовился не к встрече, а к показу мод.

– Педант, блин, – пробормотал я себе под нос.

Я щёлкнул зажигалку, и пламя вырвалось жёлтым язычком. Подошёл к куче сухих листьев, нагнулся и поднёс огонь.

Секунда – и пламя пошло вверх. Сухие листья зашипели, затрещали и вообще горели на ура. Сразу дыхнуло осенью и дымом, как в старые времена, когда во дворах каждый октябрь дымили костры.

Марина примчалась первой – глаза испуганные, пальто нараспашку, волосы растрепались.

– Владимир Петрович! Что вы делаете⁈ Мы же сейчас здесь всё спалим!

Я повернулся к ней и заговорщицки подмигнул.

– Да не спалим мы ничего, – заверил я. – Я в своё время таких костров спалил – не сосчитать. Всё под контролем.

И правда, пламя горело ровно, порывов ветра не было, так что всё в порядке. Хотя выглядело, конечно, эффектно, столб огня поднимался выше человеческого роста. Ребята сбежались со всего двора, некоторые достали мобильники и начали снимать.

– Владимир Петрович, гляньте, как красиво! – крикнул кто‑то.

– Фига, живой костёр, как в кино! – добавил другой.

Я лишь усмехнулся. Реакция школьников была искренней. Судя по тому, как выпучила глаза Марина, подобные развлечения были под запретом. А запретный плод всегда сладок. Кстати, не удивлюсь, если для уборки листьев тоже нужно обращаться в какую‑нибудь управляющую компанию.

– Вот видите, Марина, – сказал я, глядя на всполохи пламени. – Хоть чем‑то можно удивить нынешнюю молодёжь.

Она закатила глаза, но видно было, что на секунду, но она и сама залюбовалась.

Пламя било вверх, искры взлетали, отражаясь в стеклянных окнах школы, будто живые звёзды. Даже хулиганы, кто ещё недавно бурчал про «дворников» и «лохов», стояли молча, загипнотизированные зрелищем.

Правда, в каждой бочке мёда бывает ложка дёгтя. В момент, когда костёр почти догорел, во двор влетела завуч с выпученными глазами.

– Вы что творите⁈ – завопила она. – Пожар! Школа горит!

На этом сюрпризы только начинались. Мымра держала в руках – и, не разбираясь, что и как, метнулась к костру.

Пш‑ш‑ш!

Белая пена пошла во все стороны, заливая последние языки пламени. То, что должно было догореть до состояния пепла, теперь превратилось в чёрную желеобразную субстанцию, которая начала растекаться по школьному двору.

Я даже не шелохнулся – хочет тушить, пусть тушит. Пена летела во все стороны, белая, липкая, шипела, ложась поверх остывающих листьев. Через минуту всё затихло. Завуч, вся в мыле и дыму, с вытаращенными глазами, повернулась ко мне.

– Вы что творите, Владимир Петрович⁈ – выпалила она так, будто я палил не листья, а актовый зал.

– А что? – я вскинул бровь, будто удивился самому вопросу.

– Пожар решили устроить⁈ – голос зазвенел колоколом.

– Да будет вам пожар, вы что, в молодости костры не жгли? Может, мы с молодыми шашлык хотели пожарить.

Я подмигнул, но завуч стояла каменным изваянием – ни улыбки, ни реакции. Тогда я добавил:

– Лучше обратите внимание, в какой порядок ребята привели школьный двор.

Мымра, всё ещё фыркая от возмущения, оглянулась. Прошла пару шагов, оглядела всё вокруг. А посмотреть было на что – мусора нет, листья собраны, дорожки чистые, забор и турники свежепокрашены.

Прицепиться действительно было не к чему. Завуч постояла, переваривая увиденное, потом перевела взгляд на учеников. Посмотрела на меня и… сдалась.

– Ладно! – сказала Мымра, резко разворачиваясь. – Но вы в прямом смысле этого слова играете с огнём, Владимир Петрович. Сегодня напишу на вас жалобу!

– Боюсь, каюсь, – сказал я. – Но, может, сначала к поляне нашей присоединитесь? Вы хоть и не работали, но можете попробовать. Вон, роллы вкусные. Хотите, угощу?

Она обернулась, смерила меня взглядом, в котором смешались раздражение и лёгкое смущение.

– Обойдусь! – бросила Мымра, фыркнула и стремительно ушла, стуча каблуками по асфальту.

– Вот ведь, Марин… – хмыкнул я, обращаясь к совершенно перепуганной классухе. – А говорят, молодёжь у нас вспыльчивая.

– Владимир Петрович, она ведь и правда жалобу напишет.

– Ну‑у, пусть пишет, если ей от этого легче станет, – я отмахнулся.

Повернулся к ученикам, которые только сейчас перестали снимать всё на камеры.

– Так, ну что, – я хлопнул в ладони. – Всем спасибо, все свободны!

Ребята выстроились полукругом, уставшие, но довольные. Краска на руках, листья в волосах, но в глазах искрился тот редкий блеск, когда человек впервые понимает, что сделал что‑то полезное.

– Все справились, молодцы, – поддакнул Кирилл, видимо, с недавних пор примерил на себя роль лидера в классе.

Посыл, конечно, правильный, вот только что‑то мне подсказывает, что Борзый и его шестёрки так просто своё лидерство не отдадут.

– Не молодцы, а молодцы, – по привычке поправил я, переставив ударение на первый слог.

– Спасибо вам, Владимир Петрович! – выкрикнул Гена. – Зовите ещё! Мы думали – скукота, а оказалось, классно!

– Контент заодно запилили, – поддакнул Кастет.

Контент, блин…

– Ну, я подумаю, кого звать в следующий раз, – я улыбнулся. – Может, даже грамоты выпишу.

Послышался общий смех.

Я посмотрел на наш импровизированный стол с остатками былой роскоши – коробки, упаковки, оставшиеся роллы и соки.

– Забирайте еду с собой, – предложил я. – Чего добру пропадать?

Но ребята только переглянулись и замотали головами.

– Не, Владимир Петрович, спасибо, наелись!

– Да, оставьте, всё равно выкинем потом.

Я на секунду задумался. В их словах не было ни хамства, ни лени, было простое равнодушие.

Современная молодёжь, тут ни добавить, ни убавить. У них другое время, другие привычки, и еда для них не ценность, а фон.

Если раньше нас учили доедать до последней крошки, а из гостей уносить всё, что положили «с собой», то теперь на продукты смотрели, как на воздух. Сытые двадцатые, что уж тут скажешь.

А я‑то помню, какими были голодные девяностые. Когда хлеб, блин, порой был роскошью, а пустой холодильник – привычными буднями. Ну может, оно и к лучшему, что так?

– Если можно, я заберу, – сказала Марина, осторожно приближаясь к столу.

– Конечно, – ответил я. – Забирай.

Она улыбнулась, аккуратно собрала оставшееся в пакет. Молодёжь похватала пустые коробки и понесла на мусорку вместе с мешками листвы.

Мы с Мариной собрали инвентарь в старую тележку. Субботник официально можно было считать оконченным.

– Пойдём, отнесём это в кладовку, – сказала Марина.

За стойкой на входе, как и всегда, сидел вахтёр, уже знакомый мне по первому дню. Пузатый мужик с прищуром мелкого барыги, вечно что‑то перепродающего. Кстати, сегодня он оделся так, будто сразу после смены собрался на званный ужин. Пиджачок, рубашка, джинсики.

Он проводил нас взглядом, а когда мы оставили телегу в подсобке и возвращались назад, чтобы отдать вахтёру ключи, он оживился.

– Мариночка, – протянул он сладким голосом, подзывая к себе классуху. – На секундочку подойди.

– Извините, Владимир Петрович, – бросила она и вернулась к вахтёру.

Тот покосился на меня, как будто опасливо, и, понизив голос, зашептал:

– Мариночка… – появился новый запах духов, французских. – Вам бы очень пошёл.

– Денег нет, – ответила она, смущённо улыбнувшись. – Я бы хотела, но пока возможности нет. Зарплата нескоро.

– Да ладно, – сказал он, хитро улыбаясь. – Для вас, милая, я и в рассрочку могу…

Марина не ответила, лишь сухо кивнула, всё так же смущённо улыбаясь.

– А сегодня у вас будут занятия? – спросила она уже вполголоса, как будто стесняясь своего вопроса.

– Будут, – сказал он коротко, а вот дальше перешёл уже на шёпот.

Я только расслышал:

– Тогда как обычно, за абонемент…

А вот дальше я уже ничего не слышал. Я подавил в себе желание влезть в разговор. Но пометку для себя сделал – речь шла о тех манипуляциях, ради которых вахтёр арендовал спортзал. Любопытно, конечно. Надо будет копнуть в эту сторону поглубже. Но потом.

Пока же я сделал вид, что не слышал ни одного сказанного слова. Марина попрощалась с вахтёром, и мы уже собрались уходить, когда двери школы распахнулись. Вошли несколько женщин – лет по пятьдесят, одна с пакетами, вторая с тортиком. С ними шёл ещё один мужик, довольный, как кот, объевшийся сметаной, с пузом и усами.

Вся эта дружная компания весело болтала, но, завидев нас с Мариной, смех моментально стих. Лица вытянулись, взгляды опустились. И, бочком‑бочком, они прошли к стойке вахтёра.

Вот и подробности того, что происходило в спортзале по вечерам. Интересные подробности, однако. Я смерил взглядом неожиданных гостей, но вопросы задавать не стал. Ни к чему они сейчас, люди, судя по всему, пришли хорошо провести время. А с вахтёром мы еще обязательно поговорим, но потом, не в присутствии милых дам, которым я не хотел портить вечер.

Марина попрощалась с вахтёром и вышла первой, я шёл следом. Заодно размышляя на тему – неужто барыга вахтёр снимает спортзал под «занятия» для своих тёток? Каким только боком здесь Марина…

Мы спустились по ступенькам, на дворе уже стояла темнота. Я покосился на окна спортзала, в которых ещё не горел свет, и увидел, что свет горит в окнах второго этажа.

– Свет не выключили, – прошептала Марина, тоже увидев светящиеся окна. – Видимо, завуч забыла.

Она уже потянулась за телефоном.

– Сейчас наберу ей…

– Не стоит, – опередил я.

– Почему? – удивилась она.

Я кивнул в сторону парковки. У крыльца стояла иномарка – слишком дорогая игрушка, которой вряд ли принадлежала школьному трудовику.

– Думаю, вот поэтому, – сказал я и показал на тачку.

Марина проследила взглядом, на секунду замерла, потом неловко выдохнула:

– А… она говорила, что трудовик занят.

– Освободился, видимо, – пожал я плечами.

Классуха усмехнулась и отвела взгляд. Я ещё некоторое время смотрел на тачку. Прикольно, как устроено – Мымра учит дисциплине и морали, а сама ночью не прочь побаловаться… она и не Мымра даже, а Бэтмен, блин.

Пока я размышлял, Марина достала телефон и открыла приложение такси.

– Ну и цены… – пробурчала она себе под нос. – С каждым днём всё дороже и дороже.

Я вспомнил, как Марина пару минут назад говорила вахтёру про деньги, вернее их отсутствие.

– Давай подвезу, – предложил я.

Девчонка покосилась на меня и замотала головой.

– Нет уж, спасибо. Я помню, как вы водите. Не хочу повторения.

– Как знаешь, – я пожал плечами.

Развернулся и пошёл к своему джипу. Завёл мотор, фары выхватили из темноты школьное крыльцо.

Марина всё ещё стояла там – топала ногой, то ли от холода, то ли от раздражения.

– Блин, и автобусы уже не ходят… – услышал я её шёпот.

Я усмехнулся, дал газу. Двигатель рыкнул, и через секунду я уже подрулил прямо к крыльцу.

Опустил стекло.

– Может, дашь мне шанс исправиться? – сказал я с улыбкой.

Марина взглянула на меня – сперва строго, потом всё же её взгляд потеплел.

– Ладно, – шепнула она, – приму ваше предложение. Но только потому, что автобусы уже не ходят.

Помолчала и добавила, ещё сильнее смутившись:

– А столько, сколько сейчас стоит такси, – учителя не зарабатывают.

– Вот и отлично, – ответил я, выходя из машины. – Прошу в салон, леди без автобуса.

Я вышел, обошёл капот, чтобы открыть переднюю дверь, но в этот момент Марина вдруг взмахнула руками и отскочила в сторону.

– Ой! – вскрикнула она. – Там… там таракан!

Я машинально посмотрел вниз – и правда, по асфальту пробежал здоровенный рыжий гад. Марина, побледнев, вжалась спиной в стену.

– Ну вот, – сказал я, чуть окрасив голос иронией. – Герой дня, покоритель школьных костров, побеждён тараканом.

Она замотала головой:

– Не смейтесь! Я их с детства боюсь… ужасно боюсь.

– Понял, – кивнул я. – Тогда давай по‑другому.

Я подошёл к ней, подхватил на руки, словно ничего в этом особенного нет, и понёс к машине. Марина вздрогнула, но не сопротивлялась – только спрятала лицо в ладони.

– Всё, всё, безопасная зона достигнута, – я поставил её рядом с машиной, открыл пассажирскую дверь. – Прошу.

Глава 8

Марина села и, стараясь не смотреть в мою сторону, пробормотала:

– Простите… это ужасно неловко. Мне просто так стыдно – я взрослая женщина, а боюсь тараканов, как школьница.

– У каждого свои слабости, – невозмутимо ответил я.

Марина взглянула украдкой, и в её голосе мелькнула искорка любопытства:

– А вы чего‑нибудь боитесь, Владимир Петрович?

Я задумался на секунду, вопрос‑то был интересный, а готового ответа не было.

– Наверное, – признался я. – Просто свой страх я ещё не встречал.

Она снова опустила глаза на коробку с роллами, которую так и держала в руках, чуть улыбнулась.

– Знаете, Владимир Петрович, – шепнула она. – Это так… непривычно. Многие молодые люди сейчас забыли, что такое галантность.

– Ну, у каждого своя школа жизни, – ответил я и забрал у классной коробку с роллами.

Обернулся на задний ряд сидений, чтобы поставить коробку там. На заднем сиденье лежала картонная коробка с каким‑то хламом от бывших хозяев Чероки, который они, видимо, не удосужились выбросить.

Я аккуратно придвинул её к боку и заметил, что из коробки выглядывает старый кассетный магнитофон – с облезлыми кнопками, но ещё целым логотипом «Sharp».

Ничего себе, раритет…

Любоваться магнитофоном особо не было времени, поэтому я положил роллы и взялся за руль.

– Где живёшь? – спросил я, выруливая со школьного двора.

– На Пушкина, сто двадцать три, – ответила Марина, пристёгиваясь. – Давайте, я в навигатор вобью?

– Не надо, – сказал я. – Просто показывай, как ехать.

Она кивнула и села ровнее, сложив ладошки на коленях. Приятно смотреть – девчонка явно не испорченная, такие в любые времена на вес золота.

Я включил музыку, и из колонок тихо зазвучала Светлана Рерих, певучим голосом выводя:

– И только я, только я буду рядом…

Марина чуть улыбнулась, заслышав эти строки.

– Представляете, это любимая песня моей бабушки.

– Серьёзно? – хмыкнул я. – Значит, у тебя хорошие музыкальные гены.

Марина залилась румянцем и отвернулась в окно. Я ехал медленно, чуть опустив стёкла и наслаждаясь прохладным ветерком. Вечер был тёплый, редкий для осени. Классуха с минуту смотрела в окно, потом повернулась ко мне.

– Спасибо вам, Владимир Петрович, – сказала она. – Вы так всё организовали, нашли подход к ребятам. Как вы вообще сумели привлечь наших хулиганов? Они сменку‑то и то никогда не носят, а тут целый субботник…

– Марина, – перебил я мягко. – Предлагаю не о школе.

Девчонка улыбнулась чуть растерянно, как будто я застал её врасплох.

– Давайте… А о чём?

Я бросил короткий взгляд на неё. У нас как‑то устаканилось, что я обращался к ней на «ты», а она продолжала мне «выкать» с каким‑то своим одной ей понятным упорством.

– Вот скажи, чего тебе хочется прямо сейчас? – поинтересовался я.

Классная на секунду задумалась, этот вопрос тоже застал её врасплох.

– Вы знаете, – она рассмеялась чуть растерянно. – Мне хочется угостить вас конфеткой!

Девчонка достала из сумки какую‑то карамельку и протянула мне. Я взял, покрутил в пальцах.

– Ну, не отказать же даме, – сказал я и положил конфету в карман.

Марина снова уставилась в окно, но на этот раз с каким‑то странным выражением лица. И через несколько секунд она продолжила:

– Вы знаете, Владимир Петрович… чуда, наверное, хочется, – Марина вздохнула. – Вот вы слышали, сегодня через полчаса будет звёздопад?

– Ничего себе, – сказал я, приподнимая брови. – Нет, не слышал.

– Да, – кивнула девчонка. – Настоящий, редкий. Говорят, видно будет даже в городе.

Она помолчала, глядя в небо.

– Жалко только, я живу на третьем этаже, окна выходят во двор, и я ничего не увижу…

Я украдкой взглянул на неё. Свет фар встречных машин мягко ложился на её лицо, в глазах, как в зеркале, отражались огни улиц. И в них, в смысле в глазах, было то самое детское ожидание, которое редко встретишь у взрослых.

Мы пересекали мост, под которым блестела речка – тихая, чёрная, с отражениями фонарей. На другом берегу, чуть в стороне, виднелось недостроенное здание. Бетонный каркас, огороженный металлическим забором.

Я задержал на нём на секунду взгляд.

– А как насчёт того, чтобы доесть роллы? – спросил я.

Марина повернула голову, удивлённо, но с интересом.

– А давайте, – ответила она, но тут же поправила сама себя. – Ну если вы никуда не спешите.

Девчонке, конечно, самую малость не хватало уверенности в себе. Как у той же Афанасьевой или моей сожительницы…

– Не спешим, – заверил я и свернул с дороги в поворот сразу после моста.

Машина подпрыгнула на гравии, потом выехала на площадку перед забором. Я остановился, заглушил мотор.

Марина насторожилась, не понимая, что происходит.

– Владимир Петрович… а что вы собираетесь делать?

– Будем смотреть звёздопад, – заверил я, показывая на крышу бетонного блока. – Думаю, что там нас ждёт великолепный вид на ночное небо.

– Но тут же закрыто… нельзя, – прошептала Марина, озираясь.

– Можно, если очень осторожно, – усмехнулся я. – Главное не шуметь и смотреть под ноги.

– Ну… – Марина колебалась секунду. – А пойдёмте!

В её глазах мелькнуло то самое детское, живое любопытство. Было видно, что она уже забыла и про усталость, и про школу.

Я вышел из машины, хлопнул дверцей – в вечерней тишине звук отозвался гулко.

Открыл заднюю дверь, достал коробку с оставшейся едой и сунул в пакет, который лежал скомканным в коробке с хламом. Уже собирался захлопнуть, но взгляд зацепился за старый кассетный магнитофон.

Постоял секунду, подумал и… взял и его. Работает ведь, батарейки внутри есть. Пусть будет. Звёздопад без музыки – как чай без сахара.

Марина стояла рядом, оглядывалась на реку, на забор, за которым высился бетонный каркас недостроенного здания. Между листами профнастила виднелась прорезь…

– Пойдём, – сказал я, указывая на «вход».

– Я боюсь, – призналась она шёпотом.

Я обернулся, посмотрел на неё.

– Не бойся, – ответил я и протянул руку.

Она колебалась мгновение, потом всё же вложила ладонь в мою. Пальцы были тёплые, девчонка дрожала.

Я сжал её руку чуть крепче.

– Видишь, всё под контролем.

С дырой, конечно, пришлось малость повозиться. Если Марина проходила в неё играючи, то меня подвели габариты. Пришлось чуть расширить проход… в итоге мы оба пролезли через дыру, я даже чудом не зацепился за ржавые края.

– Тихо, – я сразу приложил указательный палец к губам.

На территории стройки гулко отдавались чьи‑то шаги.

Вдалеке, между колоннами, мелькнул луч фонарика. Сторож… чует прям. Мужичок медленно шёл вдоль периметра, посвистывая под нос и фонариком освещая темноту.

Марина замерла, вцепилась в рукав моей куртки.

– Владимир Петрович… а если он нас увидит? – прошептала она. – Он ведь может позвонить в полицию! Представляете, что будет, если в школе узнают, чем мы тут занимаемся? Это же будет скандал…

Я улыбнулся, ощущая подзабытый азарт и прилив адреналина.

– Всё в порядке. Ничего не будет, – пообещал я.

– Но…

– Ш‑ш‑ш, – пресёк я. – Смотри.

Я снова взял Марину за руку, потянул к себе, и мы прижались к большому металлическому контейнеру – старому, проржавевшему, но высокому.

Сторож как раз проходил мимо, луч фонаря скользнул по стенке, выхватил кусок контейнера рядом с нами, но тут же ушёл в сторону.

Я обнял Марину, удерживая, чтобы она не дёрнулась. Девчонка затаила дыхание, напряглась, сердце билось так, что я чувствовал его сквозь ткань куртки.

Секунда, другая – и сторож прошёл мимо, не заметив нас.

Марина прижалась ко мне сильнее, всё ещё боясь пошевелиться. Да, она была напугана – вся дрожала, но в её глазах горел тот самый живой, опасный огонёк азарта и интереса.

– Видишь, всё под контролем, – подбодрил её я.

Сторож наконец удалился, и луч фонаря погас, где‑то хлопнула калитка. Вернулась тишина, только ветер гудел между бетонных пролётов и вдали слышался лай собак.

– Пошли, – я подмигнул Марине.

Она нерешительно улыбнулась, пальцы ещё немного дрожали, но уже от напряжённого ожидания.

Мы пошли к дому.

Я же переваривал мысль – сначала я думал, что это типичный «недострой», таких в девяностых по всей стране стояло тысячи. Тогда строительство бросали на полпути: заканчивались деньги, исчезали подрядчики, всё замирало на годы. Вот и стояли бетонные коробки, обросшие травой и ржавыми заборами, а иногда и без последних.

Но этот объект оказался другим – здесь стройка шла полным ходом, и запах свежего цемента и досок подтверждал это.

Ничего. От задумки я отказываться не собирался. Звёздопад должен быть сегодня, и Марина его увидит.

– Так, – сказал я, глядя на часы на экране мобильника. – Сколько у нас есть до начала действа?

– Двадцать пять минут, – охотно ответила Марина, тоже глядя на экран телефона.

– Успеем, – кивнул я.

Мы шли тихо, внутри новостройки стояла полутьма.

– Осторожно, порог, – предупредил я, помогая Марине переступить через него.

Дальше она осветила путь фонариком телефона. Свет запрыгал по стенам, отражался в лужах, оставшихся после дождя.

А вот дальше меня ждал сюрприз. Вернее так: ничего удивительного в том, что в доме было аж двадцать этажей, не было. Просто я… забыл, что подниматься наверх придётся по недостроенной лестнице. И делать это придётся с новым телом, которое только начало свой путь похудения и приведения себя в физическую форму.

Мы остановились у лестницы, освещённой только светом с телефонов. Марина, видимо, тоже всё поняв, посмотрела на меня как‑то подозрительно.

– Владимир Петрович, а вы уверены, что нам стоит подниматься так высоко? Тут же нет лифта… – зашла она издалека, подбирая слова так, чтобы меня не обидеть.

– Ну и что? – я вскинул бровь, хотя всё понял. – Пошли, всего‑то двадцать этажей.

Марина смутилась, опустила глаза, но всё же добавила:

– Владимир Петрович, вы же… ну… вы же у нас даже на третий этаж с перерывом поднимаетесь.

Я помолчал. Что сказать, мне и на четырнадцатый этаж подняться – уже событие. А тут двадцать с лишним этажей.

Мозг сразу предложил дать заднюю: мол, можно и на балконе нижнего этажа посмотреть. Но я отмёл эту мысль моментально.

Не в моих правилах отступать, тем более перед женщиной. А уж перед такой – тем более. Я и так Марину сюда затащил не без труда, она каждого шороха боится.

К тому же я сам предложил. А раз я начал, то надо дойти до конца.

– Я не это хотела сказать… – Марина улыбнулась, чуть виновато. – Просто волнуюсь за вас.

– Не переживай, – отмахнулся я.

Начали подниматься. Первые три этажа прошли почти играючи. Я шёл легко, дышал ровно, с невозмутимой физиономией. Держал темп, стараясь не выдать, что сердце уже начинает отбивать барабанную дробь.

С четвёртого этажа началось учащённое дыхание. Воздух тут стоял тяжёлый и пыльный, поэтому приходилось непросто.

После шестого этажа я уже откровенно обливался потом, футболка под курткой прилипла к спине, но благо тут было темно – освещения не было вовсе. Оттого Марина не видела, как я превращаюсь в мобильную сауну.

Седьмой, восьмой, девятый…

На десятом начался настоящий ад. Ноги налились свинцом, дыхание стало прерывистым. Дома, поднимаясь на четырнадцатый этаж, я всегда делал паузу перед финальным рывком. Тут бы тоже не мешало…

Но останавливаться перед Мариной не хотелось. Пришлось импровизировать.

На одиннадцатом этаже я будто случайно наступил себе на шнурок.

– Владимир Петрович, у вас шнурок развязался, – тут же заметила Марина.

– Да? – сказал я с таким видом, будто только что обнаружил вселенское открытие. – Ну, надо же.

Присел, сделал вид, что завязываю, а сам украдкой ловил воздух ртом, как рыба на берегу.

Пока завязывал «шнурок», в голове успел пройтись целый план действий на случай инфаркта, но уже через полминуты дыхание выровнялось.

Честно говоря, это, наверное, было самым длинным завязыванием шнурка за всю мою жизнь.

– Всё, – сказал я минуты через три, выпрямляясь. – Можно дальше.

Марина улыбнулась – в её улыбке сквозило лёгкое восхищение, и мне даже стало чуть легче. Работаем, Владимир Петрович, держим фасон… я пошёл дальше.

Пауза действительно помогла. Дыхание чуть выровнялось, и сердце стучало уже не так бешено. Но впереди оставалась ещё половина – идти‑то было почти столько же.

Вот будет картина маслом… Затащил женщину в запретное место, а потом схватил инсульт. Приедет скорая, увезут физрука с недостроя – вот кто‑то повеселится.

Я поглядывал с какой‑то надеждой наверх и, вытирая пот со лба, заставлял себя идти дальше. Как говорится, работали и в худших условиях.

Мы прошли ещё четыре этажа, и тут Марина остановилась, упёрлась рукой о стену и выдохнула.

– Вы как, Владимир Петрович? Не устали?

– Да нет, – сказал я, выпрямившись, будто только начал разминку. – Полный порядок, даже не заметил.

Марина глянула на экран телефона.

– Нам надо ускоряться. Если хотим увидеть звёздопад. – Осталось десять минут.

– Понял, – процедил я. – Работаем по ускоренному нормативу.

Марина улыбнулась, и мы вновь двинулись вверх. Нужный перерыв, чёрт возьми…

Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый…

Где‑то на семнадцатом в глазах начали мелькать звёздочки – не небесные и не нашего звездопада. Нет, это были те звёздочки, что появляются, когда организм уже мягко намекает: «Ты перегибаешь».

Мир немного поплыл, звук шагов гулко отдавался в голове.

Но я стиснул зубы… с ненавистью посмотрел на очередные ступеньки и пошёл дальше. Рассчитать бы только так расстояние, чтобы, когда я завалился в обморок, не задел Марину.

И, чёрт возьми, то, что я, переборов себя и заставив идти дальше, будто включило внутренний резерв. Внутри словно сработал рубильник, и открылось второе дыхание.

Ноги перестали дрожать, грудь задышала ровнее.

Последние три этажа дались уже значительно легче. Да, я прекрасно понимал, чем грозит такое небережное отношение к организму, но других вариантов у меня не было.

Наконец мы выбрались на крышу.

Дверь скрипнула, пропуская нас в прохладный ночной воздух. Ветер сразу ударил в лицо, принося долгожданное облегчение.

Марина первой пошла к краю крыши, осторожно ступая по бетонной крошке.

Я шёл за ней, но, когда она отвернулась, остановился, упёрся руками в колени и несколько секунд просто стоял, восстанавливая дыхание. Да, подъём дался непросто, но спускаться уже будет куда легче.

– Владимир Петрович! – позвала Марина. – Посмотрите, какой тут великолепный вид!

Я подошёл к ней и глянул вниз. Там тянулась река, на другом берегу которой мерцали огни домов и открывался вид на город. Над головой застыло чистое небо, звёзды светили ярко, как будто кто‑то специально протёр «стекло» вселенной для этого вечера.

– Какая красота… – завороженно прошептала Марина.

– Ну вот, видишь, стоило того, – ответил я. – Ща, погоди.

Я огляделся. На краю крыши стоял перевёрнутый пластиковый ящик. Я сходил за ним, поставил его у края крыши. Получился вполне приличный «столик».

Я разложил на импровизированном «столе» остатки еды, разлил воду по пластиковым стаканам.

– Во, сервис хоть куда. Ресторан «На высоте», – подмигнул я девчонке.

Марина наблюдала будто заворожённая, прижимая к себе куртку. Ветер трепал её волосы, заставляя ежиться, но было видно, что она счастлива.

– Сколько до звёздопада? – спросил я, глядя на небо.

– Семь минут, – ответила Марина, вскинув голову. – Надо смотреть вон туда, – девочка указала рукой на юго‑восток, где небо казалось особенно чистым.

– Понял, – кивнул я.

Марина взяла ролл, начала неторопливо есть, будто не хотела спугнуть этот миг. Я смотрел на неё украдкой, сделав жадный глоток воды.

Следом поставил на «столик» кассетный магнитофон, нажал кнопку Play. Лента зашуршала, и через пару секунд из динамика потянулись знакомые мелодии.

– Боже, я такие песни сто лет не слышала.

Из динамиков магнитофона зазвучала Аллегрова со своим «младшим лейтенантом».

– Моя любимая песня! – Марина оживилась, начала тихонько подпевать, пощёлкивая пальцами. – Все хотят потанцевать с тобой…

Песня быстро закончилась, и Марина покосилась на меня.

– Владимир Петрович, а можете перемотать?

– Организуем, – я нажал кнопку перемотки.

Но магнитофон был старый, кнопки то залипали, то щёлкали вхолостую. Лента чуть зажевалась, и я быстро остановил, чтобы не порвать.

– Жаль… – вздохнула Марина. – Значит, уже не послушаем.

– Почему не послушаем? У тебя есть ручка или карандаш?

Она удивлённо моргнула:

– Есть… я же учительница.

– Давай сюда, – сказал я, протягивая ладонь.

Марина достала из сумочки синюю ручку и подала мне. Я достал кассету и вставил в одну из катушек карандаш. Начал аккуратно перематывать.

– Ого, как вы умеете! – удивилась Марина, наблюдая за моими действиями.

Я вставил кассету обратно, нажал Play.

Магнитофон ожил, и снова заиграла Аллегрова. Девчонка снова удивлённо уставилась на меня.

– А как вы угадали, сколько надо отматывать⁈

– Опыт, – усмехнулся я.

Аллегрова уже допевала, когда Марина встрепенулась.

– Так, Владимир Петрович, – она взглянула на часы. – Через минуту начнётся звёздопад!

Я снял с себя пиджак и набросил ей на плечи.

– Ой… спасибо…

– На здоровье, – ответил я. – Главное, чтоб не замёрзла.

– Вот, смотрите! – вдруг вскрикнула Марина, показывая в небо.

Над городом поплыла первая полоска света – тонкая, белая, как след мела на доске. Потом ещё одна, и ещё. Звёзды падали одна за другой.

Чёрт его знает, как так получилось, но Аллегрову сменил Наговицын:

– Золоткой упала с неба звезда… – пел хриплый голос Сергея.

– Надо загадать желание, – сказала Марина, глядя вверх.

– Загадывай, – ответил я. – Чтобы не как в песне было.

Она закрыла глаза и…

– Э! Я полицию вызову! – вдруг раздался голос за спиной.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 9

Сторож, тяжело дыша, поднялся на крышу. Луч фонаря метался по бетону, потом ударил прямо нам в лица.

– Что вы здесь делаете, хулиганы⁈ – заорал он, срываясь на визг.

– Ой, простите, извините! – сказал я, поднимая руки. – Не знали, что сюда заходить нельзя!

– Нельзя! – заорал он ещё громче. – Сюда вообще посторонним запрещено! Сейчас полицию вызову!

Марина растерялась, и выглядело так, будто была непрочь провалиться сквозь землю.

– Вов… что делать? – она впервые обратилась ко мне на «ты».

– Бежать! – пояснил я.

И мы сорвались с места. Сторож что‑то крикнул в догонку, но его голос потонул в звуке наших шагов.

– А ну стоять! – наконец донеслось сверху, но мы уже влетели в лестничный пролёт.

Вообще убегать, скажем так, гораздо легче – физическая нагрузка практически не чувствуется. Вот и сейчас мы с Мариной летели вниз, перепрыгивая через ступеньки, задевая стены, едва не падая на поворотах. Бетон гулко отдавал под ногами, воздух вибрировал от нашего дыхания. Свет фонаря где‑то наверху метался, но всё дальше и дальше.

На первом этаже я резко остановился, схватил железный прут, валявшийся у двери, и, выбежав наружу, подпер им ручку с другой стороны.

– Теперь минут пять точно не выберется, – пояснил я Марине.

Мы переглянулись – оба задыхались, но смеялись.

– Вы… вы… – с трудом выговорила Марина. – Вы вообще… сумасшедший!

– Возможно, – я не стал отрицать.

Я перепроверил, насколько хорошо подпер дверь железным прутом, когда Марина вдруг тронула меня за руку.

– Та‑а‑ам… – прошептала она, едва шевеля губами.

Я обернулся – и застыл. Прямо из‑за бетонного угла вышел пёс. Крупный, лохматый, на шее болтался рваный ошейник. Он рычал так, как будто предупреждал: ещё шаг – и полетят клочки по закоулочкам.

Грозная песя, блин…

– Он сейчас кинется, – Марина вжалась в мою спину.

Я медленно поднял руки, стараясь не делать резких движений. Собака явно была местная и привыкла гонять посторонних со строительной площадки. В принципе это было чудо, что собака до сих пор не кинулась на меня.

Думай, Владимир Петрович… как можно пса отвлечь? Жалко, что роллы остались наверху. Нет, кормить сторожевого пса копчёной рыбой, завёрнутой в рис, – идея так себе. Но за неимением лучшего сошла бы и она.

Так что прямо сейчас Штирлиц, то есть я, никогда не был так близок к провалу. Хотя… я вдруг вспомнил о той самой конфете, которой Марина угощала меня ещё в машине.

– Тихо‑тихо… – сказал я, медленно доставая её из кармана. – Смотри, пёс, что у меня есть…

Я медленно развернул фантик. Не знаю, что сработало – шуршание обёртки или запах сладкого. Но пёс навострил уши и шагнул ближе, рычание стихло.

– Вот так, молодец… хороший мальчик… – говорил я, держа конфету на ладони.

Пёс подошёл ещё ближе, понюхал, потом осторожно взял лакомство зубами, виляя хвостом. Секунда – и жевание заменило рычание.

– Ну что, вкусно, да? – тихо сказал я и протянул руку. – Иди сюда…

Пёс позволил дотронуться, потом даже прижался головой. Я почесал его за ухом, чувствуя, как Марина облегчённо выдыхает у меня за спиной.

– Хороший мальчик, – сказал я, погладив зверя. – А сторож у тебя, похоже, не самый разговорчивый.

Мы уже почти дошли до машины, когда из‑за поворота вылетел бобик с включённой мигалкой. Синие вспышки прорезали тьму, отражаясь в лобовом стекле моего джипа.

Марина тут же побледнела.

– О боже… – прошептала она. – Это же…

– Спокойно, – отрезал я, глядя, как машина резко тормозит у обочины.

Из бобика вылезли двое: сержанты, один постарше, другой помоложе. Фонарики в руках, фуражки на затылках, походка привычная – уверенная, но с усталой ленцой ночного патруля.

– Добрый вечер, – сказал тот, что постарше, подходя ближе. – А вы не подскажете, где тут, собственно, жилой комплекс «Серебряный берег»?

Я даже не моргнул.

– Мы не местные, – пояснил я. – Тоже дорогу ищем. Вот припарковались, чтобы адрес посмотреть.

– Ага… понятно, – буркнул сержант, теряя интерес. Он повернулся к напарнику. – Пошли, глянем на этой стройке, хрен его знает, может это и есть ЖК.

Я открыл дверь Марине; та стояла, растерянная, всё ещё побелевшая, словно вот‑вот упадёт в обморок.

– Садись, – велел я.

Она послушно опустилась на сиденье. Я обошёл машину, сел за руль. В боковое зеркало было видно, как полицейские уже идут к забору, туда, где мы только что были.

Я повернулся к Марине.

– Ну что, поехали?

Марина отрывисто кивнула, всё ещё кутаясь в мою куртку. Усталая, вся перепуганная, но определённо довольная.

– Дави на газ! – выдохнула она.

Я усмехнулся, включил передачу, и джип плавно рванул с места. Конечно, на грязевой резине особо не погоняешь, но «Чероки» уверенно ехал вперёд.

Я подвёз Марину к её дому. Девчонка жила в панельной девятиэтажке, причём достаточно далеко от школы.

– Вот я здесь живу, – подсказала она, указывая на первый подъезд.

Классуха всё ещё была на эмоциях: глаза блестели, на щеках застыл лёгкий румянец. Не найдя парковочного места – здесь, как и у моего дома, всё было заставлено машинами, – я остановился прямо посередине дороги и включил аварийку.

– Это было… невероятно, – с придыханием сказала Марина, глядя в окно. – Я даже не думала, что встречу звёздопад вот так…

– Иногда лучшие вещи случаются не по плану, – ответил я, улыбнувшись краем губ.

Марина повернулась ко мне и ответила робкой девичьей улыбкой.

– Спасибо, Владимир Петрович, – прошептала она и, будто смутившись собственных слов, отвела взгляд.

– Знаешь… – сказал я, чуть мягче, чем обычно. – Мне кажется, нам уже можно на «ты».

Она помолчала секунду, потом кивнула.

– Ты прав… – шепнула она и, прежде чем я успел что‑то сказать, быстро наклонилась и коснулась губами моей щеки.

Тёплый, короткий поцелуй. Она тут же отпрянула, словно сама испугалась своей смелости, и, покраснев, выскочила из машины.

– Спокойной ночи, – бросила она, уже на бегу.

Я смотрел, как она поднимается по ступенькам, лёгкая, почти невесомая. В машине остался лёгкий, цветочный запах её духов. Поймал себя на мысли, что девчонка ещё совсем молоденькая, совсем неопытная…

Вздохнул, но не успел положить руки на руль и снять машину с ручника, как послышалось короткое бип‑бип. Я посмотрел в зеркало заднего вида и прищурился от ударившего в глаза света ксенона. Блин, вот нахрена во дворе дальний включать, если ты видишь, что перед тобой машина стоит?

Прямо за мной стояла белая иномарка. Причём номера у неё были явно не российского региона.

– Ну и что ты хочешь, ясное солнышко? – прошептал я.

Что хотел водитель, я, правда, не знал, потому что впереди был тупик, и выезд со двора был возможен только задним ходом. Что, собственно, я и собирался сделать – начать выезжать.

Водитель в белой иномарке снова посигналил, как показалось, уже чуть более нервно. А потом в агрессивной манере чуть подал газу, подпирая меня прямо в задний бампер своим передним бампером.

Я сначала подумал, что, может, у меня колесо спустило или какой‑нибудь фонарь не горит, о чём он мне сигнализирует, но нет. Дело было явно в другом.

Я включил заднюю передачу, выключил аварийку и дважды посигналил этому молодцу, давая понять, что планирую выезжать. Но с того было как с гуся вода.

Отъезжать он не собирался, даже больше – сам включил аварийку, вышел из машины. Молодой, в кожанке, непонятно на кой‑чёрт в чёрных солнцезащитных очках посреди ночи…

Он подошёл к задней двери и, открыв её, достал огромный букет роз. Даже не возьмусь сосчитать, сколько там было цветов, явно больше, чем 101 роза.

Вытащив цветы и закрыв за собой дверь, он как ни в чём не бывало пошёл к первому подъезду. Во даёт, не видит, или делает вид, что не видит, что тут как бы стою я?

Ну до меня, судя по всему, ему не было никакого дела.

Я дважды посигналил, привлекая к себе его внимание. Он остановился, посмотрел на меня.

– Че? – раздражённо буркнул водитель.

– Выехать дай, – спокойно сказал я.

– А ты че по тротуару не объедешь?

– А у нас проезжая часть на тротуаре идёт? – я вскинул бровь.

Следом я посмотрел на тротуар, расценивая шансы, чтобы проехать так. В принципе ничего страшного в том, чтобы разъехаться, заехав на тротуар, я не вижу, но тут не получится так. Вернее, получится, если заехать колёсами на ближайший палисадник и подавить все те цветочки, которые с любовью рассаживали местные бабульки.

Так себе вариант, а для меня вообще неприемлемый.

Хотя этот же вариант мог заиграть другими красками, если бы паренёк‑водитель взял чуть правее и ближе прижался к ряду машин, припаркованных вдоль дороги. Тогда у меня бы получилось его объехать по тротуару, но не заезжая на палисадник.

– Чуть правее возьми, – предложил я, не особо заинтересован в том, чтобы конфликт начал разгоняться.

Водитель чуть приспустил очки на нос, взглядом оценил то, что я предлагаю, и медленно покачал головой.

– Подождёшь пять минут, – заключил он.

Я аж закашлялся от подкатившего к горлу кома возмущения. Убрал руку с ручника и вышел из машины.

– Ты машину правее поставь – и выеду, – повторил я.

Положа руку на сердце, никаких сил после сегодняшнего напряжённого дня не осталось. Хотя по‑хорошему взять бы этого бедолагу за шкирку, посадить в его же автомобиль и заставить отъехать. Да ещё и дать пару подзатыльников, чтобы в следующий раз думал, как разговаривать с людьми.

– Жди! – выдал он и, как ни в чём не бывало, пошёл к подъезду.

Понятно… воспитание у этого экземпляра отсутствует напрочь. Или инстинкт самосохранения отсутствует.

– Паренёк, – окликнул я, когда он уже собирался звонить в домофон.

Водитель раздражённо обернулся.

– Ты правила дорожного движения читал?

Его физиономия вопросительно вытянулась.

– Так вот, если читал, то наверняка знаешь, что кто кого в жопу «поцеловал», тот и неправ, – продолжил я и не стал ходить вокруг да около. – В общем, даю тебе рекомендацию прямо сейчас сесть в своё ведро с болтами и взять правее, чтобы я проехал.

– Или че? – он с вызовом вздёрнул подбородок.

– Или в своё ведро с болтами сяду я, сдам назад и подвину тебя самостоятельно.

В отличие от его автомобиля, ничем не защищённого, на моём джипе стоял обвес – стальной усилитель бампера. И при таком сценарии, который я обговорил, моему автомобилю ничего не будет, а вот автомобилю этого водителя крайне не поздоровится.

– Да ты че рассказываешь, – с усилившимся в голосе пренебрежением бросил водила. – Дерзай!

Я коротко пожал плечами – хозяин барин. И раз хозяину свою тачку не жалко, то мне тем более.

Я вернулся к своему джипу, сел за руль, врубил заднюю передачу и рывком сдал назад. Хам, кстати, уже не спешил уходить, застыл на крыльце, наблюдая за тем, что будет дальше.

Глаз за его чёрными очками я не видел, но уверен, что они расширились, когда мой джип резво приблизился к бамперу его иномарки.

Наконец, когда расстояние между нашими машинами сократилось до полуметра, хамовитый водитель опомнился.

– Э, погоди! Тормози!

Я притормозил и высунулся из окна.

– Не расслышал, говоришь, что тачку уберёшь? – улыбнулся я.

– Да, щас…

Он смерил меня взглядом, видимо прикидывая, какие будут последствия, если он сейчас выберет драку. А, судя по его виду, этого ему и хотелось больше всего. Но после короткого анализа паренёк смекнул, что расклад сил явно не в его пользу.

Положил свой букет на лавку у подъезда, сел за руль и отогнал свой автомобиль вплотную к машинам, стоявшим у обочины. Остановился, и я заметил, как его рука скользнула в бардачок. Он кое‑что достал оттуда, сжал кулак. Вылезать из машины он не собирался.

Хм… я быстро смекнул, что происходит. Снова вышел из машины и жестом попросил его опустить окно. В руках этот мерзавец держал газовый баллончик.

Ну а не выходил из машины он потому, что ждал, пока я на своём джипе сравняюсь с его иномаркой, и он распылит газовый баллончик мне в окно. Вот же паразит – ни стыда, ни совести.

– Тебе чё надо? Я отъехал! – возмутился он.

– Надо то, чтобы ты прямо сейчас положил баллончик туда, откуда ты его взял. Иначе уже я вставлю его тебе туда, куда посчитаю нужным, – доходчиво я донёс ему свою позицию.

Водитель вздрогнул, быстро смекнул, что я раскусил его замысел. Ну и убрал газовый баллончик от греха подальше. Я же вернулся в автомобиль и объехал белую иномарку по тротуару, не задевая палисадник с цветочками, высаженными старухами.

Дважды коротко посигналив этому утырку, поехал дальше. Уже выезжая из придомовой территории, я увидел, как он вышел из машины и пошёл к подъезду, где подобрал с лавочки букет цветов. Я уже думал уезжать, но в этот момент дверь подъезда открылась и…

Я опешил.

Из подъезда вышла Марина. И подошла прямиком к этому утырку, выглядевшему несколько растерянно после встречи со мной. Девчонка взяла цветы…

Затем, что происходило дальше, я уже не стал наблюдать. Развернулся и выехал со двора.

Насколько я мог считать, что разбираюсь в людях, настолько я не понимал, почему Марина принимает ухаживания от такого недалёкого идиота. Где она, а где этот напыщенный ферзь.

Интересно бабки пляшут. Впрочем, как ещё пелось у Михаила Круга про девочку‑пай и мальчика‑Жигана, история знает разные примеры.

Минут через двадцать я добрался до своего дома. Там, попетляв по двору, не нашёл парковочных мест и поставил машину вдоль дороги. Сложил зеркала, чтобы никакой лихач не оставил меня без них, и на секунду просто стоял, глядя на джип.

Неделя осталась. Даже уже шесть дней, чтобы снять с машины лебёдку и прочие прибамбасы. Я понимал, что ни гаража, ни нормального набора инструмента у меня нет. Придётся малость поломать голову над тем, где всё это взять. Пока ничего в голову не приходило, но утро вечера мудренее.

Кстати, во дворе я впервые увидел, что на месте, которое ещё пару дней назад считалось местом, принадлежавшим Али, стоит другая машина. Вот и хорошие новости подвалили. Я своим личным примером показал соседям, что так не только можно, но и нужно. Парковка на придомовой территории должна быть доступна всем.

Подойдя к подъезду, я поднёс магнитный ключ к домофону, и в этот момент у меня завибрировал телефон. На экране – сообщение от Марины:

«Спасибо за вечер, Володя».

На здоровье, конечно, но прям интересно, что по поводу таких вечеров думает молодой человек. В том, что этот утырок был её парнем, или по крайней мере стремящимся к такому статусу, я не сомневался.

А у Марины, видимо, тоже работает старый как мир принцип – кто у нас не первый, тот у нас второй.

Я зашёл в подъезд, на секунду вспомнил своё благородное намерение – ходить по лестнице и укреплять физическую форму. Вдохнул, посмотрел вверх на бесконечные пролёты и выдохнул:

– Ну его… – пробормотал я и нажал кнопку вызова лифта.

На сегодня нагрузки хватило с головой.

Глава 10

Лифт стоял на первом, двери открылись сразу. Я зашёл в кабину, привычно пощупал в кармане ключи и, пока двери медленно закрывались, почувствовал, как накатило.

Вроде бы весь вечер держался бодро, действовал, разговаривал, шутил. Но стоило остановиться, как усталость накрыла разом.

Лифт тронулся и быстро доставил меня на последний этаж. Когда кабина остановилась, я вышел в коридор, открыл дверь своей квартиры и первым делом отметил, что свет нигде не горит.

Соседка, по идее, должна была уже спать. Но… обуви в коридоре не было. Уличной обуви, потому что её меховые тапки с мордами шарпея стояли возле этажерки. Значит, Ани дома нет.

Я хмыкнул, повесил куртку на вешалку, повернулся к прихожей и в тот же миг услышал низкое, глухое рычание.

– Спокойно, свои… – заверил я.

Из темноты кухни выбежал Рекс – опустив голову с прижатыми ушами. Шерсть вдоль хребта чуть приподнялась, губы, прикрывающие клыки, то и дело подёргивались. Паршивец знал, как появляться эффектно.

К моему удивлению, пёс подошёл ближе, замер, понюхал воздух, и вдруг… хвост пошёл в разнос.

Он обошёл меня кругом, пару раз боднул носом, заскулил. А потом принялся радостно наворачивать круги вокруг меня.

– Не понял, Рекс, что за всплеск телячей нежности? – хмыкнул я, опершись о стену и разуваясь.

Пёс звонко залаял, будто отвечая, и ткнулся носом в мою икру.

Я присел, потрепал его за ухо – тот замер на секунду и довольно фыркнул. Похоже, засранец привык, что кто‑то всегда дома. А тут ни меня, ни хозяйки. Вот и тревожится.

Всё было вроде хорошо – вечер закончился удачно, настроение держалось ровное, даже чуть приподнятое. Но стоило пройти дальше по квартире, как оно испарилось.

Я вошёл в ванну, и сразу захотелось выдохнуть, но не воздух, а пар из ушей.

На раковине валялась косметика, ватные диски со следами губной помады, кисточки, бутылочки, какие‑то блестящие тюбики.

Нет, понятно, что спешка, и женщины вечно куда‑то бегут, но прибрать за собой – три секунды.

Ладно… бывает.

Я не стал ковыряться в чужом хозяйстве, вымыл руки в ванной и немного раздражённо вытер ладони о себя. Никакого полотенца на крючке не висело. Одно из полотенец обнаружил сразу – на полу, и было использовано для вытирания ног. А второе, скорее всего, лежало в комнате Ани, выполнив роль волососушилки.

Я пошёл на кухню, и там стало окончательно ясно, что вечер безупречным не будет.

На плите было пусто. А ведь Аня обещала… даже не просто обещала, а проспорила мне ужин. Я не из тех, кто требует, но если уж слово дано – держи.

Ужина не было, зато была гора грязной посуды на столе. Тарелки, чашки, ложки – всё вперемешку. Посреди всего этого хозяйства валялась одинокая палка колбасы…

В холодильнике тоже – хоть шаром покати, пустота. То есть готовить Аня даже не собиралась.

Я постоял, молча глядя на всё это. Вот и верь после этого словам… я‑то думал, что со мной хозяйка проживает, а выходит, просто квартирант с тонной косметики.

Вишенкой на торте стало мусорное ведро – доверху забитое, и не просто с горкой, а с горкой поверх горки. Пакет раздувало, будто он вот‑вот лопнет.

Я постоял, осматривая этот бардак, и понял простую вещь. Если по‑хорошему не доходит, придётся действовать по‑плохому. Не в смысле скандала, а… так, чтобы поняла.

Жизнь в общаге и коммуналке научила меня одному – совместное проживание без правил всегда заканчивается тем, что один работает, а другой паразитирует. И если не установить границы сразу, то потом эти границы придётся выгрызать с мясом. Я, в отличие от прежнего владельца этого тела, имел за плечами богатый опыт бытовых войн.

Прежний Вовка, видимо, жил один или тихо терпел. Потому что сожительница явно освоилась здесь как у себя на курорте. Села на голову, ножки свесила и считает, что «баланс» соблюдён.

На столе, среди грязных тарелок, лежала записка. Обычный клочок бумаги из блокнота, написанный торопливо, ручкой, с наспех нарисованным сердечком внизу:

«Погуляй, пожалуйста, с Рексом. Я не успеваю. Вернусь поздно».

Я хмыкнул. Отправлять СМС или сообщение в мессенджере Аня не стала.

Почему? Потому что на бумажку не ответишь.

Видимо, решила, что так проще: напишет, уйдёт и потом, если что, скажет – ну я ведь просила.

Предполагалось, что я, как примерный домашний, буду дома «как штык», выгуляю пса, покормлю и вообще всё сделаю.

Не вышло.

Я поднял записку, покрутил в пальцах. Пёс, конечно, не мой, но… мы в ответе за тех, кого приручили. А этот Рекс, как ни крути, уже меня своим признал.

Я глянул на него – он сидел в дверях кухни, смотрел снизу вверх, нервно шевелил обрубком хвоста, будто в чём‑то провинился.

– Ну что, командир, – сказал я, беря поводок. – Пош…

Я хотел сказать «пошли», но запнулся. Увидел на полу отчётливые следы, оставленные лапками Рекса. Коричневые, блин… не хотелось даже думать о том, чем именно эти следы оставлены. Я заглянул в туалет, где обычно стоял лоток животины, и внушительно кивнул.

Ясно‑понятно… источник следов, неприятно пахнущий, лежал в лотке. Пёс, видимо, решил прибраться за собой, и следы стали следствием этого желания.

– Ладно, – сказал я, глядя на весь этот бедлам. – Раз разговоры не помогают, придётся разрабатывать индивидуальную программу…

Назовём её программой обучения сожительницы по ведению домашнего хозяйства. Методы есть разные – у кого кнут, у кого пряник, а у меня будет воспитательный реализм. Начнём поэтапно.

Первым делом я открыл холодильник. Внутри лежала упаковка кефира. Я вытащил кефир, налил себе стакан. Да, ночь, пить молочку перед сном – не лучший выбор, но, как говорится, «что бог послал». Роллы на крыше поесть так и не получилось.

Выпил половину, остаток аккуратно вылил в стакан, накрыл его блюдцем и поставил обратно.

– Так, первый пункт программы выполнен, – пробормотал я.

Теперь вторая часть. Я снял носки, разбросал их по квартире – один в прихожей, другой у дивана. Пусть Аня почувствует, каково это – когда кто‑то за тобой «чуть‑чуть не успел прибрать».

Дальше пошла практическая часть.

Пёс, как оказалось, не гулял и справил нужду в лоток, стоящий в туалете. Хозяйка, ясное дело, «не успела убрать». Ну что ж, будем возвращать ей это счастье в полном объёме.

Я взял лоток, осторожно направился в её комнату. Дверь, конечно, оказалась заперта.

Но я нашёл скрепку, изогнул, покрутил в замке… щёлк.

Комната открылась.

Рекс шёл за мной с любопытством, будто понимал суть эксперимента. Я занёс лоток внутрь, поставил ровно посередине комнаты.

У пса была одна особенность – после «дела» он всегда пытался «закопать следы», то есть размахивал лапами, размазывая всё это счастье вокруг. Ровно то, что он уже продемонстрировал, наследив в коридоре такими художественными узорами, что археологи бы обзавидовались.

Затем я пошёл на кухню, достал мусорное ведро. Аккуратно достал пакет с мусором и повесил его прямо на ручку двери в коридоре.

И в завершение внёс последний штрих: вставил ключ в замочную скважину. Теперь, даже если хозяйка попытается войти ночью, дверь не откроется.

Оглядев всё, я удовлетворённо кивнул – порядок. Тихий, педагогически выверенный хаос.

– Вот так, пёс, будем учить уму‑разуму твою хозяйку, – сказал я, подмигнув Рексу.

Пёс гавкнул коротко, будто одобрительно.

Я усмехнулся.

– Ну вот, педагогический совет единогласно утвердил.

Закончив подготовку к «уроку воспитания», который предстояло преподать своей сожительнице, я почувствовал удовлетворение. Пусть утро начнётся для неё с наглядного пособия по бытовой дисциплине.

Я прошёл в ванную, включил душ. Тёплая вода смыла усталость, остатки раздражения и запах улицы. Потом почистил зубы, выключил свет и направился в комнату.

Рекс, довольный, улёгся у порога, будто сторож на дежурстве. Я лёг на кровать, потянулся, чувствуя, как мышцы гудят после тяжёлого дня, и глаза сами собой закрываются.

Но прежде чем окончательно провалиться в сон, из комнаты сожительницы донёсся не самый приятный запах. Я невольно поморщился… Следом раздался топот Рекса. Пёс, судя по звуку, перешёл на стадию вдохновлённого творчества: носился по квартире, оставляя следы своего восторга.

Постепенно шум стих, и мысли поплыли в другую сторону. Надо будет утром глянуть расписание. Честно говоря, я уже и не помню, какие у меня завтра уроки – история, вроде, есть, и ОБЖ.

С историей будет туго, историк из меня, прямо скажем, никакой… Обществознание проще: там логика и чутьё, а с этим у меня порядок.

С этой мыслью я перевернулся на бок и уснул…

Мне ничего не снилось – и слава богу. После Чечни сны были редкими: чаще снились обрывки криков, выстрелов… Когда‑то даже пришлось пропить курс снотворных и успокоительных, чтобы хоть как‑то перехитрить память. Помогло, но не сразу.

А вот привычка просыпаться ровно в пять утра осталась навсегда. Хоть в горах, хоть в городе, хоть после суток без сна – я просыпался минута в минуту, словно по встроенному будильнику.

Я открыл глаза, за окном серело, а вот сожительница домой так и не вернулась. Ночью в дверь никто ломиться не стал. Ну‑у, молодёжь нынче свободная – гуляй, пока ноги держат. Так‑то оно так, но неприятный осадок остался. Когда живёшь с кем‑то под одной крышей, хочешь не хочешь, нужно хотя бы минимальные правила приличия соблюдать – предупреди, скажи, не жди до утра, чтобы человек не думал, что тебя уже ищут по каналам «Пропавшие без вести».

Я поднялся. Ноги были будто не мои, забитые, словно свинцом налитые. Вчерашний день дал о себе знать.

Первым делом я пошёл в ванную, включил душ и встал под струи. Контрастный душ оживил, кровь побежала быстрее, мышцы отозвались болью, но хотя бы ожили.

Я привычным движением попробовал обернуть полотенце вокруг талии, и оно… не сошлось. Я глянул вниз, приподнял бровь.

– М‑да, – протянул я, глядя на нестыковку. – Что ж ты так себя запустил, Вовчик.

Пришлось держать полотенце рукой, пока шёл в комнату. Там решил немного размяться. В тренировках, как и в жизни, важно не только давать нагрузку, но и уметь правильно восстанавливаться. После вчерашнего марафона по лестницам и крышам организм требовал снизить нагрузку.

Я встал перед зеркалом, размял плечи и начал работать – серия ударов в воздух, по воображаемому сопернику. Движения вышли мощные, но замедленные. Вес тела сказывался и вносил коррективы. Глядя на себя, я сразу понял, что если бы вчерашние хулиганы из торгового центра хоть что‑то понимали в единоборствах, они бы увернулись от меня с лёгкостью.

С такой скоростью я только замахнусь, а противник уже кругом меня оббежит… Впрочем, я не строил иллюзий. Форма – дело наживное, и я прекрасно знал, что путь обратно к скорости и выносливости не из лёгких. Зато путь знакомый.

Минут через двадцать боя с тенью из меня, как из ведра, тек пот. Когда я закончил, рубашку можно было выжимать. Пришлось снова идти в душ – уже второй раз за утро.

И вот после этого я почувствовал себя как заново родившийся.

План был простой: выпить стакан кефира, выйти на прогулку с Рексом и спокойно начать день. Я зашёл на кухню, открыл холодильник, уже потянулся к стакану, накрытому блюдцем, когда в замке двери послышалось шуршание.

Я ухмыльнулся – дверь не открывалась, потому что ключ‑то я оставил в замке изнутри.

Через секунду в дверь начали колотить.

– Вова! – раздалось возмущение из‑за двери.

Я неторопливо подошёл к двери, потянулся, делая вид, будто только что проснулся.

– Кто там? – спросил я максимально ленивым голосом.

– Свои! – отозвался с той стороны знакомый девичий голосок.

– Свои, – протянул я. – В начале шестого утра – уже дома.

– Вова, прекращай прикалываться! – возмущённо сказала Аня, стукнув кулаком по двери.

– Ладно, прекращаю, – отозвался я, вытаскивая ключ из двери и отходя в сторону. – Заходи!

Ручка опустилась, дверь дёрнулась… и ровно в тот момент мусорный пакет, который я вчера повесил на неё, с глухим шлёпком грохнулся на пол.

Пакет, натянутый до предела, лопнул мгновенно. Содержимое разлетелось веером: объедки, упаковки, салфетки… весь вечерний натюрморт оказался на полу.

Сожительница, не ожидав подвоха, зашла внутрь, зацепилась каблуком за пакет, споткнулась и, взмахнув руками, потеряла равновесие.

Я успел поймать её под руки – прямо перед тем, как она грохнулась бы лицом в мусор.

– Осторожней, хозяйка, – сказал я, удерживая Аню.

Она выдохнула, чуть отстранилась и, опустив глаза, прошептала:

– Ты… специально это сделал?

Я пожал плечами, не отпуская её сразу.

– Нет, что ты. Само вышло. Закон Ньютона: на каждое действие – своя реакция.

Я наконец поставил её на ноги и с самым невозмутимым видом направился на кухню, зевая так, будто меня подняли среди ночи.

Спиной чувствовал, как она стоит в коридоре – окаменевшая, с выпученными глазами, и пытается осознать, что вообще произошло.

Чтобы облегчить ей процесс осмысления, я, не поворачивая головы, бросил через плечо:

– Наверное, мусор забыла вчера выкинуть.

– Да я вчера спешила, – начала оправдываться

Аня, запинаясь. – А ты почему не выбросил?

Классика. Попытка мгновенно перевесить ответственность. Предсказуемо до скуки.

– А‑а, вот оно что, – протянул я, открывая холодильник. – А я, знаешь ли, подумал, что есть такая примета: мусор на ночь не выбрасывают. Чтоб счастье не выкинуть.

– Блин, Вова… и кто теперь всё это будет убирать?

Я не обернулся.

– Логичный вопрос, – сказал я, спокойно доставая стакан с кефиром из холодильника.

– Ладно, – сказала она после короткой паузы. – Неси веник и совок.

Я молча сделал глоток кефира. Кефир – отличный вариант завтрака, особенно когда ты «на диете».

На кухню буквально влетела моя сожительница – на каблуках, с растрёпанными волосами.

– Вова! – почти выкрикнула она. – Ты что, не слышал, что я тебя попросила сделать? Принести веник и совок!

Я с лёгкой улыбкой повернулся к ней и демонстративно отпил ещё кефира.

– Слышу. Просто кефир больно вкусный.

Аня аж дёрнулась. Вид у неё был, мягко говоря, не утренний – глаза воспалённые, губы пересохшие, голос с хрипотцой.

Ночь явно удалась.

– Кефирчик, значит, вкусный… блин, я бы тоже сейчас от кефира не отказалась, – пробормотала она, открывая холодильник.

Потянулась за упаковкой, схватила её, но тут же застыла. Пакет‑то был пустой…

– Я не поняла… Ты что, выпил весь мой кефир⁈

– Ага, – сказал я, допивая остатки из стакана. – Вкусный, между прочим.

– Ты… блин… какого хрена⁈ – сорвалась Аня, едва не хлопнув дверцей холодильника.

Я коротко пожал плечами.

– Так получилось, – ответил я и пошёл в комнату.

Интересно, до скольки тут надо считать – до трёх или до пяти, прежде чем начнётся фейерверк?

Моя сожительница молча пошла в ванную – туда, где, к слову, лежали и веник, и совок. Я закончил мысленный отсчёт ровно на «трёх», когда донёсся первый возглас.

– Вова!.. Это что за кошмар⁈

Пошло‑поехало.

В следующую секунду началась целая тирада – Аня набирала обороты, как турбина.

– Нет, я, конечно, понимаю, ты мужчина, но… ты вообще видел, что ты натворил⁈

Дело было не только в моих нарочито «разбросанных» носках и трусах – это было бы слишком просто. Основная трагедия ждала её в раковине.

Там, аккурат в центре, расползлось нечто, напоминающее болотную жижу с блёстками. Вчера она оставила свои тени, ватные диски и остальное в раковине, забыв убрать. А я, когда чистил зубы, включил воду и, естественно, вся струя пошла прямо на косметику.

Теперь это зрелище скорее подходило для выставки абстрактного искусства под названием «Мокрый кошмар визажиста».

– Вова! – визжала Аня, появившись в дверях ванной. – Ты что сделал⁈ Это же дорогущие тени!

– Да ладно, – ответил я, облокотившись о косяк.

– Не в деньгах дело! Они мои любимые! – возмутилась Аня.

– А, ну тогда другое дело… – я пожал плечами. – А что не так‑то? Я думал, им там самое место.

– Блин, Вова! – зашипела Аня. – Ты что, специально это делаешь⁈

Я снова пожал плечами, не теряя спокойствия.

– Да нет. Само как‑то так выходит. Вселенная любит порядок, вот и навела. А что не так? – я с невозмутимым выражением лица вскинул бровь.

Друзья, ставьте лайки, кто еще не сделал этого. Вам не сложно, а мне приятно! Спасибо за поддержку!https://author.today/work/500076

Глава 11

Аня впилась в меня взглядом, в котором смешались отчаяние, злость и бессилие.

Ничего не сказала, шумно выдохнула и пулей вылетела из ванной. Веник и совок так и остались сиротливо стоять у стены.

Направилась она, конечно же, в свою комнату – где, как я знал, её ждал следующий пункт программы воспитательной работы.

Сначала послышалось приглушённое ворчание, потом раздался истеричный взвизг, а дальше пошёл уже чистый, отборный русский матерный – в диапазоне от «классики» до импровизации.

Я спокойно подошёл к двери комнаты, сунул руки в карманы джинсов и окинул взглядом её розовые апартаменты. Да, картина получилась, прямо скажем, достойная номинации «Шок дня».

Рекс, как и ожидалось, справив нужду, решил проявить инстинкт порядочного пса – попытался зарыть своё творение. В результате он извалял и себя, и половину комнаты. Следы были на полу, на кровати, даже на подоконнике… И всё это с характерным запахом, который не перепутаешь ни с чем.

Я, зевая, вернулся в коридор, накинул куртку и взял поводок.

– Гулять! – позвал я.

Рекс, довольный, выскочил из комнаты, виляя хвостом. Я обулся, пристегнул его и уже собирался выходить, когда Аня появилась в дверях.

Глаза были как блюдца, а голос – как шипение у чайника, готового взорваться.

– Что это всё значит⁈ – процедила она.

– Да ничего особенного, поздно вчера пришёл. Рекс не гулян, вот и нагадил. А ты, видимо, забыла дверь своей комнаты закрыть.

Аня открыла рот, но я поднял ладонь – мол, дай договорить.

– Насчёт кефира, – продолжил я, – я подумал, что это ты обо мне позаботилась. Тот самый ужин, который ты обещала. Выпил, не обидься.

Я расплылся в обезоруживающей улыбке.

– А носки, бельё и прочее – решил, что ты уборку и так затеяла. Раз всё разбросала, не стал мешать процессу. Разве не так?

Аня стояла, открыв рот, не зная, что сказать.

– Ты ведь обещала прибраться в квартире, так что дерзай!

Я поставил жирную точку в разговоре. Кивнул псу и вывел его в коридор, приподняв Рекса поводком, чтобы не испачкал лапы о мусор.

Уже в дверях я обернулся, посмотрел на Аню и, сохраняя тот же ровный тон, выдал «мораль»:

– Ань, напомню, мы, как ни крути, сожительствуем. Так что привыкай к тому, что за порядком следить придётся.

Она наконец дала реакцию – вспыхнула, словно спичка:

– Да я… да я сегодня же съеду! Поеду к Коте жить!

– Ну, надеюсь, Котя любит жить в свинарнике, – я захлопнул за собой дверь и покосился на Рекса. – Ну что, боец, похоже, ты от меня скоро переедешь вместе со своей хозяйкой.

Пёс трусил рядом, вывалив язык, и посмотрел на меня своими умными глазами, будто понимал каждое слово.

– Не смотри так, – усмехнулся я. – Не я же это придумал. Она сама решила, что пора.

Я нажал кнопку вызова лифта. Пока ждал, задумался. Да, немного неожиданно, что Аня собирается сваливать. Хотя, если честно, я не то чтобы сильно удивлён. Для неё, походу, любая попытка навести порядок – уже драма. Может, и правда с этим её Котей ей будет спокойнее.

А у меня позиция простая – срать, в прямом и переносном смысле, в квартире, где я живу, никто не будет.

Долгие годы холостяцкой жизни сделали своё дело. Есть набор правил – да, неписаных, но железных. Компромиссы я допускаю, но только если они честные, а не с попыткой выехать за мой счёт. А Аня… она не договариваться пришла, а сразу сдалась, даже не начав.

– Ну, как говорится, скатертью дорога, – пробормотал я, глядя на циферблат над лифтом.

Створки наконец разъехались. Мы с Рексом зашли внутрь, и я нажал кнопку первого этажа. Кабина тронулась вниз медленно, с характерным скрипом старых направляющих. Я почувствовал, как Рекс рядом напрягся – шерсть на холке приподнялась, хвост поджался. Пёс будто чуял, когда мы приближались к этажу, на котором жил Губитель.

– Спокойно, командир, – сказал я, положив руку ему на загривок.

На табло мелькнул 7‑й этаж, а огромный пёс жил на 6‑м… и лифт начал медленно останавливаться…

Чёрт, Рекс как знал!

Я успел вспомнить, что в старых лифтах, вроде этого, была одна фишка: если дважды нажать «Стоп», а потом сразу кнопку нужного этажа, лифт игнорировал промежуточные остановки.

Я не раздумывая сделал именно так. Дважды нажал «Стоп», потом «1». Кабина загудела и плавно пошла вниз, не открываясь.

В ответ кто‑то с силой застучал кулаком по двери.

– Эй! – донеслось приглушённо. – Что за хрень⁈

Пёс тихо зарычал, прижав уши, и прижался к стенке.

– Не ссы, дружок, – хмыкнул я, погладив его по холке. – Пока что ты к встрече не готов. Но ничего, это поправимо. Чтобы ты был в курсе, прямо сейчас мы идём готовиться. Я договорился с хозяином бойцовской собаки. Он согласился, так сказать, поставить тебе удар.

Рекс мотнул головой, фыркнул, будто не разделял энтузиазма.

– Не дрейфь. Встречаемся в шесть, ровно на том самом месте, где мы виделись в прошлый раз.

Я глянул на время на мобильнике – без пятнадцати шесть. Пока дойдём – самое то.

Мы вышли на улицу, где утренний воздух ещё хранил холодок ночи.

– Так, братец, – сказал я, останавливаясь у подъезда и присаживаясь, чтобы пристегнуть поводок покороче. – У нас есть примерно две минуты, прежде чем эти Биба и Боба выйдут из дома.

Рекс насторожился, глядя на двери, откуда, по его псиным расчётам, мог появиться враг.

– Есть два варианта, – продолжил я. – Первый – подождём их и спокойно поинтересуемся, какие у них к нам вопросы. Второй – просто сваливаем на фиг. Я, конечно, за первый. Но… – я чуть наклонился к псу. – Хотелось бы, чтобы ты тоже был полноправным участником диалога.

Пёс коротко, но звонко гавкнул и, не дожидаясь моей реакции, рванул вперёд. Лапы заскребли по асфальту, а я едва удержал поводок и рассмеялся:

– Ладно, уговорил. Пока что валим.

Мы двинулись по утреннему двору. Воздух был свежий, даже бодрящий – тот самый, когда мозги будто прочищаются от сна, а мысли становятся собранными.

Я решил сделать небольшой крюк – пройти мимо своего «Чероки». Старые привычки никуда не делись: хоть время стало спокойнее, чем раньше, но всё равно за своим имуществом, так сказать, надо присматривать. Лучше перестраховаться, чем потом кусать локти.

Машина стояла там, где я её вчера и оставил – на обочине, аккуратно припаркованная вдоль дороги. С первого взгляда всё было в порядке: колёса на месте, следов взлома нет, антенна целая.

Я обошёл вокруг, проверяя привычным взглядом детали – ни сколов, ни царапин. И только когда подошёл к лобовому стеклу, заметил под дворником маленький прямоугольник бумаги.

– Ну‑ка, что тут у нас? – прошептал я, вытащив визитку.

«Платная стоянка – круглосуточно, видеонаблюдение, охрана. Всего в пятистах метрах от дороги.»

Я прочитал текст, повертел визитку между пальцами и сунул её в карман джинсов.

– Ладно, может, и правда загоню тебя туда, старичок, – сказал я, глядя на джип. – Место не бесплатное, зато хоть спокойно спать буду.

Рекс потянул поводок, давая понять, что пора двигаться дальше.

– Иду, иду, не рвись!

Мы двинулись по тротуару вдоль дороги к знакомой площадке за гаражами – именно там сегодня должна была пройти первая «тренировка» моего подопечного.

Я всегда ценил пунктуальность – это, пожалуй, один из самых точных показателей характера. Неважно, кто перед тобой – бизнесмен, учитель или бродяга. Если человек приходит вовремя, значит, у него есть уважение как к делу, так и к тому, с кем это дело будет проворачиваться. Поэтому я был на месте без одной минуты шесть.

Хозяин питбуля, крепкий мужик лет сорока с каменным лицом и короткой стрижкой, уже стоял на площадке. За ним, на коротких поводках, сегодня были аж две собаки – два красавца питбуля. Один чёрный, другой рыжий.

– Здорова, – сказал я, протянув руку.

Он пожал крепко и посмотрел на Рекса.

– Ну что, боец, готов к труду и обороне?

Рекс подкрался к чёрному питбулю. Начал его обнюхивать, но видно было, что нервничает: лапы дрожат, хвост поджат.

Смотрелся он, мягко говоря, не геройски – прямо как тот самый шакал из старого мультфильма «Маугли».

Питбуль же стоял, как из камня вырезанный, – мускулы, взгляд спокойный и уверенный. Он даже не шелохнулся, когда Рекс к нему сунулся. Настоящий Шерхан.

Второй, рыжий, сидел чуть поодаль, но внимательно следил за каждым движением собачонки.

– Так, ну смотри, Вов, – начал тренер. – Сегодня у нас знакомство. Поработаем спокойно, без перегруза. Сначала пусть понюхают друг друга, привыкнут…

Тренер вдруг осёкся, и его взгляд зацепился за что‑то за моей спиной.

– Я как понимаю, вот этот товарищ – будущий соперник?

Я обернулся.

И действительно. По тропинке нёсся тот самый Губитель, а следом, почти бегом, его хозяин – псих с нашего подъезда. Лицо перекошено, глаза бешеные.

– Он самый, – выдохнул я.

Тренер тут же окликнул своих псов:

– Зар, Вики!

Оба питбуля тотчас встали передо мной и Рексом живой стеной. Мускулы напряжены, хвосты прямые, взгляд холодный и расчётливый.

Губитель, хоть и был здоровенной дурой, почти с волка ростом, при виде питбулей заметно сбавил прыть. Резко затормозил и встал, опустив голову и начав рычать.

Его хозяин тоже как‑то мигом успокоился, натянул поводок и встал, тяжело дыша. Питбули, не двигаясь, следили за каждым движением Губителя, приподнимая губы и показывая клыки.

Губитель, ощетинившись, решился и снова дёрнулся вперёд – инстинкт пересилил страх. Но хозяин тут же одёрнул его – видно было, что боится, как бы ситуация не вышла из‑под контроля.

А вот Рекс… он тихо рычал, низко, грудным звуком. Я даже удивился – рык у него был другой, уверенный. Пёс перестал дрожать. Шерсть на его загривке всё ещё стояла дыбом, но теперь Рекс почувствовал, что за его спиной есть сила.

– Заблудился? Подсказать дорогу? – спросил я, чуть вскинув бровь и глядя на своего дурного соседа.

Тот сжал челюсти так, что скрип зубов было слышно даже на расстоянии. Он явно кипел изнутри, но понимал, что перевес не на его стороне. Сосед сжирал меня глазами – гордость наверняка велела не отступать, но инстинкт нашёптывал: «Шагни назад, живее будешь».

И чтобы подтолкнуть этого философа к решению, хозяин питбулей спокойно, почти лениво бросил:

– Зар, Вики. Кушай собачку.

Оба питбуля мгновенно сорвались с места. Земля под лапами взорвалась песком.

Хозяин Губителя наконец смекнул, чем всё пахнет, и рванул поводок назад. Губитель отступил, запутался в поводке.

– Стоп! – рявкнул хозяин питбулей.

Резко, чётко, по‑военному.

И оба пса тут же остановились. Дышали ритмично, языки вывалены, пасти приоткрыты. Смотрелось так, будто они улыбаются. Только вот эта улыбка была из тех, после которых тела других собак находят без головы.

Сосед побледнел, глянул на меня с ненавистью, потом на питбулей, на их хозяина.

– Ещё увидимся… – сдавленно пробурчал он.

– Обязательно, – холодно ответил я.

Сосед потянул поводок, развернулся и, стараясь не показать спины, повёл своего Губителя прочь. Когда они исчезли за поворотом, тренер хлопнул в ладони, и оба питбуля синхронно подошли, уселись перед ним и уставились в глаза, ожидая следующей команды.

– Молодцы, – коротко сказал он, погладив каждого по холке.

Я перевёл взгляд на Рекса. Тот стоял рядом – с прямой спиной и гордо приподнятой головой.

– Так, ну что, – сказал тренер. – Цель ты, конечно, поставил непростую своему псу.

– А мы не ищем лёгких путей, – хмыкнул я.

Тренер посмотрел на Рекса внимательно, оценивающе.

– Пёс у тебя умный, видно сразу, но сырой. Из него можно сделать бойца, если подойти с головой. Слушай внимательно, сейчас расскажу, как всё устроено.

Он начал говорить с той конкретикой, которую я всегда уважал в людях, разбирающихся в своём деле.

– Начни поить его только холодной, кипячёной водой. Без всякой фильтрованной ерунды. Каждый день давай ему сырую говядину. Для питбуля норма – примерно пятьсот шестьдесят граммов в сутки: половина утром, половина вечером. У тебя пёс, – он улыбнулся, глядя на Рекса. – Килограмма на два с половиной потянет. Так что дели это всё на десять и не ошибёшься.

Я кивнул, показывая, что услышал.

– Кормление должно быть строго по часам, – продолжил тренер. – Утром и вечером.

Он достал из сумки, лежавшей неподалёку, потрёпанный блокнот и показал мне страницы, исписанные аккуратным почерком.

– Я веду график по каждой собаке, – пояснил тренер. – Без этого ты не поймёшь, как идёт прогресс.

Я смотрел и молчал. Всё было выверено, дисциплинировано – почти по‑армейски.

Далее тренер объяснил мне специфику кормёжки в тренировочный период, режим дня.

– Всё это время собака должна быть в покое. Никаких соседей, детей, других животных. Только ты и тренировки. Подстилку, где он будет отдыхать, – строго из соломы.

– И сколько понадобится времени? – уточнил я.

– Двадцать шесть дней активной подготовки. На двадцать седьмой – уже сам бой. Если тренировать дольше – собака выдохнется, начнёт терять реакцию, – пояснил тренер.

– То есть, по сути, – полноценный лагерь?

– Именно! Прежде чем Рекс сможет реально встать против той громадины, ему нужно пройти через всё это.

Тренер почесал затылок, глядя на моего пса.

– Можешь, конечно, остаться и посмотреть, как я буду его гонять. Но если по уму – лучше оставь его у меня до вечера.

Я задумался, всё‑таки собака‑то была не моя… Я посмотрел на Рекса. Тот глазел на питбулей, как ученик на учителей.

– Ладно, – согласился я. – Давай я тебе его оставлю. Слышал, Рекс, тебе придётся задержаться до вечера. Пора тебе из щенка превращаться в мужика. Хоть мелкого, но настоящего.

Я провёл рукой по холке псины, пытаясь его подбодрить, хотя настрой у Рекса и без того был боевой.

Хозяин питбулей свистнул, и Рекс, хоть и не знал команд, послушно шагнул к нему. Тренер забрал у меня поводок. Мы попрощались, и я пошёл обратно домой – уже один. О том, что стану говорить Ане, я как‑то не думал. Да и вообще рассчитывал, что она уже свалила. Ну а когда зайдёт речь о песеле, постараюсь оставить его у себя хотя бы на время… Но, увы, в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Я достал мобильник, и на экране высветилось: Аня. Я принял звонок и заговорил первым.

– Ты уже всё убрала? – спросил я без прелюдий. – Можно возвращаться?

Аня замялась, в голосе слышалась нервозность.

– Куда мне положить ключи?

– В сумку к себе, не? Если что, Ань, я тебя никуда не гнал и не гоню, мне с тобой, может, даже комфортно, – пояснил я. – Но в доме должен быть порядок, и это не вопрос платы за квартиру, а обычного человеческого уважения.

– Нет, Вова, я уже позвонила Коте, он приедет, – в интонации девчонки буквально сквозила гордость и лёгкий вызов. – И вообще ты был такой милый и добрый, а стал…

Аня не договорила и бросила трубку.

Честно? Я не особо верил, что Аня действительно уедет. Если бы она хотела перебраться к своему возлюбленному – сделала бы это давно. Но, как я знал из жизни, женщины часто живут на перекрёстке собственных сомнений. Да и кто его знает, какая у неё там ситуация с этим «котиком».

Может, она хочет, а он – нет. А может, наоборот, он хочет, а она играет роль неприступной. Да и, в конце концов, не моё это дело. Если решат пожить вместе – то пусть живут.

Совместный быт быстро проверяет, где любовь, а где привычка.

Но всё равно меня удивляло, что после того, как этот Котя однажды поднял на неё руку, Аня так и не ушла от него. А ведь это уже само по себе диагноз…

Мысли прервал звонок.

Телефон завибрировал, и я, не глядя на экран, машинально принял вызов, думая, что это снова Аня. Но нет – из динамика послышался мужской голос с явным акцентом.

– Владимир?

– Слушаю, – сказал я, сразу поняв, что это не Аня.

Глава 12

– Владимир… – протянул голос в трубке. – Это Али. Мы с тобой должны… как говорится… поговорить. Как мужик с мужиком, с глазу на глаз.

Я малость удивился, сразу задавшись вопросом, где этот товарищ взял мой телефон. Впрочем, суть запроса Али была в другом. Он хотел встречи.

– Ну, говори, Али. Где и когда?

– Там, где всегда, – ответил он, помедлив. – Возле моего ларька. Знаешь, где я ставил машину. Подойдёшь?

– Не вопрос, – ответил я. – По времени когда? Сейчас можешь?

– Я жду, – сказал он как‑то слишком уверенно.

И бросил трубку.

Я посмотрел на дисплей и коротко пожал плечами.

– Вот и отлично, – заключил я.

Неожиданно всё складывалось, даже удобно.

Если Али решил поговорить – значит, хочет закрыть вопрос. А для меня это как раз вовремя: пока я с ним буду «базарить», Аня сможет спокойно собрать вещи и свалить со своим возлюбленным, не маяча у меня перед глазами.

Я развернулся и пошёл в сторону магазинчика Али. Я прекрасно понимал, что если кто‑то зовёт «поговорить с глазу на глаз», значит, разговор будет короткий и неприятный. Потому шёл неторопливо, сунув руки в карманы и мысленно прикидывая, как всё может пойти.

Али, конечно, скорее всего захочет предъявить – мол, место занял, авторитет задел, уважения не проявил. Что ж, если захочет разговаривать – объясню спокойно, по‑человечески. А если решит, что разговор нужно вести языком кулаков – объясню то же самое, только доступным ему способом.

Собственно, внутри я был готов к обоим сценариям.

До ларька идти было недалеко, и через пару минут я уже был на месте. Али стоял у своего ларька в спортивном костюме, а чуть в стороне, у бордюра, стояла белая «Газель», припаркованная небрежно, наперекосяк.

И как раз в тот момент, когда я подошёл ближе, из кузова, хлопнув дверью, начали вылезать двое. Один широкий в плечах, с бритым затылком, в чёрной куртке на молнии. Второй помельче, но с цепким взглядом и бычьей шеей.

Али, завидев меня, сделал вид, что рад меня видеть, и улыбнулся.

– О, Владимир… вы как раз вовремя.

Я окинул взглядом «Газель» и сразу понял, что будет дальше. Похоже, план был предельно простой: схватить меня, затолкать в кузов… ну а дальше понятно.

Я остановился в пяти шагах, глядя прямо на Али.

– Ну, здорова, – поприветствовал его я.

Позицию я занял так, чтобы в случае чего ударить первым и вырубить одного из них. Мой взгляд скользнул по ближайшей урне, где торчала пустая пивная бутылка. При необходимости она могла стать холодным оружием, которое остудит разгорячённые головы.

– Вот ты как быстро пришёл, – пробурчал Али, лицемерно улыбнувшись.

– А чего тянуть? – я расправил плечи.

Боковым зрением заметил, как двое возле «Газели» стали открывать дверцы кузова. Я едва заметно шагнул ближе к урне. Короткое движение – и бутылка будет в моих руках…

Я смотрел прямо на Али и ждал движения.

– Выкладывай, чего хотел, – бросил я.

– Момент! – Али щёлкнул пальцами.

И дальше произошло неожиданное – парни из «группы поддержки» Али вытащили из кузова ящик с апельсинами.

– Слушай, – начал Али. – Между нами вышла непонятка. Я не хочу разбираться… Мне это не нужно. В знак того, что я серьёзно, возьми, – он кивнул на ящик. – Дарю тебе эти апельсины!

Поворот был настолько нелепым, что верилось в происходящее с трудом. У слишком горячих южных ребят повышенная гордыня, чтобы вот так идти на примирение. За нож схватиться – это пожалуйста…

Всё выглядело честно, но беспокойство меня не отпускало. Такое вручение ящика могло оказаться отвлекающим манёвром. Пока я буду возиться с фруктами, кто‑то может ударить – руки‑то у меня будут заняты.

– Поставь рядом с оградкой, – я показал кивком на заборчик палисадника.

Парень с ящиком не стал спорить и медленно поставил ящик у ограды. Али заметил моё напряжение, я же видел, что он сам не находит себе места и нервничает.

– Непонятно получилось с парковочным местом… – заговорил он. – Я погорячился, ты…

Я взглянул на ящик – фрукты выглядели прилично, никаких острых предметов или иных неожиданностей. Чисто апельсины. Даже если это была ловушка, то весьма неуклюже исполненная.

– Али, – заговорил я. – Ты ведь сам понимаешь, что машина есть не только у тебя одного. Тут даже объяснять не нужно, почему ты был не прав.

– Не прав, брат, извини, – закивал он. – Я всё понимаю, ты прав, можно не объяснять.

Я внутренне хмыкнул.

Слишком уж гладко стелет товарищ. И извиняется, и подарок дарит.

Али протянул мне руку.

– Давай, закрепим мир, – предложил он.

Я посмотрел секунду на протянутую ладонь, потом пожал. Рукопожатие было крепким, но не агрессивным, без попытки продавить пальцы или тянуть на себя.

– Ладно, – сказал я, отпуская его руку. – Будем считать, вопрос закрыт.

– Спасибо, что пришёл, Владимир, – сказал Али, отступая. – Надеюсь, дальше будем нормально общаться. И надеюсь, что у тебя ко мне вопросов нет.

– Нет, – ответил я сухо. – Всё в порядке.

Али кивнул, развернулся и вместе со своими двумя парнями начал разгружать «Газель». Один подхватил мешок, второй потащил ещё ящик с фруктами.

Я снова посмотрел на ящик апельсинов, что стоял у ограды. Минуту подумал, потом поднял его.

Ладно, мир – значит, мир.

Восточные люди известны не только вспыльчивостью, но и умением договариваться. Хочется верить, что у Али нашлась не только горячая кровь, но и толика той самой восточной мудрости.

Я кивнул ему напоследок, и он махнул рукой в ответ, как старому товарищу. Мир, дружба, жвачка… честно? Впервые в жизни заканчивал конфликт с человеком восточной наружности без жёсткого замеса «кость в кость».

Как бы то ни было, домой я возвращался с ящиком апельсинов в руках. Будет чем поддержать диету. Из апельсинов можно сделать отличный свежевыжатый сок.

Поднявшись на этаж, я решил, что Аня уже съехала, хлопнув дверью, и максимум оставила записку в духе «будь счастлив». Но когда я подошёл к квартире, то заметил, что дверь не заперта.

Я толкнул дверь плечом, вошёл. Из глубины квартиры доносилась музыка – лёгкая, женская, что‑то вроде радиохитов про «любовь и кофе по утрам». Запах в квартире был уже другой – вместо мусорки и ароматов собачьего лотка пахло освежителем и чистящим средством.

Аня действительно была дома. Не только дома, но и (внезапно!) в процессе уборки.

На ней были старые шорты и футболка, волосы убраны в хвост, лицо чуть вспотевшее.

Я огляделся и подметил, что полы в квартире блестели чистотой… во как! А как же «пошёл ты, Вова, лесом»?

Я молча поставил ящик с апельсинами на тумбу в коридоре и пошёл на кухню. Аня, похоже, не заметила, что я вернулся, – танцевала, протирая шкафчики.

Может, всё‑таки дошло до неё?

На кухне посуда оказалась вымыта и аккуратно расставлена по сушилке. Впервые за всё время здесь было чисто. Даже холодильник блестел.

– Аня, – позвал я девчонку.

Она вздрогнула от неожиданности и подняла голову.

– Почему не уехала?

Девчонка вытерла лоб тыльной стороной ладони и на секунду замялась. Потом выключила музыку, чтобы не перекрикивать, и снова повернулась ко мне.

– Решила, что будет правильно сначала навести порядок. Как‑никак, я здесь жила. А раз ухожу, то пусть всё останется так, как было, когда я сюда заехала. Чисто, в смысле.

– Как говорится, хорошая мысля приходит опосля, – хмыкнул я.

Она не обиделась, только тихо выдохнула.

– Котя заберёт меня вечером, так что не думай, что я передумала, вон даже вещи собрала, – она указала на чемодан рядом со своей комнатой.

Вернула взгляд на меня.

– Знаешь, Вова… тебе же так не нравился ремонт у меня… – она пожала плечиками едва заметно. – Теперь ты сможешь сделать, как хочешь. Всё равно эта комната теперь твоя и только твоя.

Аня говорила без злости и привычных уколов. Как будто просто констатировала факт, подводя итог нашего совместного проживания.

– И спасибо тебе, – добавила она чуть тише. – За то, что тогда помог деньгами с ремонтом… я ведь не забыла. Может, ты и грубиян, но тогда ты сделал меня хоть чуть‑чуть счастливее. Чем чёрт не шутит, разбогатею – и всё тебе отдам!

Она захихикала.

– Подожди, – сказал я. – Какие ещё деньги?

– Ах да, – усмехнулась Аня. – Я же забыла, ты теперь всё забыл!

Она отложила тряпку, прислонилась к стене и пояснила:

– Когда ты устроился в школу, тебе выплатили подъёмные по программе «Сельский учитель». Типа поддержка молодых специалистов. Ты половину этих денег потратил на машину, а вторую – на ремонт моей комнаты, – она невинно захлопала ресничками.

Я молча перевёл взгляд с Ани на её комнату. Розовые стены, шторы с цветами, люстра в форме лепестков. Всё это было настолько не в моём вкусе, что даже и близко не напоминало логичное вложение.

Вот ведь дела… половину денег вбухал в машину, а вторую – в девчачий интерьер. И всё ради чего? Чтобы через год выслушивать, как меня благодарят за то, что сделал «чуточку счастливее».

Я на секунду представил, как бывший хозяин этого тела выбирает обои, таскает вёдра с краской, и меня передёрнуло.

Вова, Вова, нашёл куда тратить деньги. Больше ведь некуда, да? Кроме как делать ремонт комнаты в розовый цвет.

– Ясно, понятно, – сказал я, кивнув. – Как говорится, если уж решила – то попутного ветра.

Аня, к моему удивлению, улыбнулась в ответ.

– Я ещё приготовлю ужин, – заверила она. – Всё как мы договаривались. Уже заказала доставку, через полтора часа курьер привезёт продукты. Только у меня к тебе просьба, Вов… ты, пожалуйста, его не бей.

– Смотря как он себя вести будет, – хмыкнул я, подмигнув.

Она фыркнула, но спорить не стала. Взялась за телефон, собираясь снова включить музыку, но вдруг замерла.

– А где Рекс? – спросила она, нахмурившись. – Я ему постирала его любимую розовую кофточку, хотела надеть, пока не ушла. Мне же на работу…

Девчонка вышла в коридор, заглянула в комнаты.

– Рекс, Рекс, Рекс! – позвала она уже громче.

Я молчал. Конечно, объяснить, что пёс сейчас проходит курс молодого бойца под руководством тренера и двух питбулей, звучало бы… мягко говоря, странно. Особенно учитывая, что Аня считает песеля милым декоративным комком шерсти.

– Где он? – снова спросила Аня, уже тревожнее.

Я кашлянул, отвёл взгляд, изображая спокойствие.

– Гуляет, – сказал я. – Дал ему свободу передвижения. Пускай пробежится по району, воздухом подышит.

Аня подозрительно прищурилась.

– По району? Без поводка? Ты что такое говоришь…

– Ну, – пожал я плечами, пытаясь для начала сбить её грустный настрой. – Собака должна ощущать ответственность.

– Вова, где моя собака? – спросила Аня, уже без тени улыбки. – Перестань шутить! Я серьёзно! Где он?

Аня подошла почти вплотную, её глаза блестели от тревоги.

– Говори, что ты сделал. Я же видела, что вы с ним последнее время не ладили. Он тебя боялся! И ты… ты же заставлял его есть овсянку!

– Ну допустим, это не издевательство, это диетическое питание.

– Вова! – выкрикнула она. – Что ты сделал с моей собакой⁈

Я вздохнул, глядя, как на её глазах появляются слёзы.

– Да ладно тебе, не убивал я твоего пса, – ответил я, смягчив тон. – Внизу он, попросил дворовых старух присмотреть.

– Зачем?

– Ну, чтобы вам было проще с переездом, не? Да и песеля твоего туда‑сюда не таскать по этажам. Бабульки с ним пошли погулять.

Аня хмурилась, по глазам было видно, что она не знает, верить или нет.

– Господи, – прошептала она, – ну почему ты всё время всё делаешь по‑своему… Рекс правда остался с бабушками?

– Конечно, не переживай, сейчас схожу, заберу. Ну раз ты никуда пока не переезжаешь.

– Ладно… – шепнула Аня, было видно, что она всё ещё сомневалась. – Только забери его поскорее, Вов.

– Без проблем, – согласился я. – Заметано!

– Всё, я побежала, – Аня схватила сумку и пошла на выход.

– Чао‑какао, – усмехнулся я.

Девчонка выскочила в коридор, хлопнув дверью.

Я выдохнул. Тяжело, но с облегчением.

Вот ведь задачка… рассказывать Ане, что её любимый «зайчик» сейчас бегает между двумя питбулями и учится рвать тряпку, – это значит гарантированно получить истерику. В её глазах собака должна носить розовую кофточку и кушать кошачий корм.

Значит, надо время. Надо подготовить её к такой информации.

Я сел на диван, достал телефон и задумался. Так… если Рекс проходит курс молодого бойца, значит, нужно обеспечить его всем, что нужно для тренировочного лагеря, как и сказал тренер.

Я открыл браузер и минут пять сидел, пялясь в экран телефона. Все эти «добавить в корзину», «оформить заказ», «выберите метод доставки» были как будто специально придуманы, чтобы бесить. Нажал одно – и тут же выкинуло на другое. Вернулся обратно – и страница зависла.

– Да ну его к чёрту, – выдохнул я и отложил телефон.

Лучше поручить это тому, кто в этом шарит. Я пролистал контакты, нашёл нужный номер и набрал.

– Кирюха, здорово. Слушай, мне нужно одно дельце провернуть, – начал я, когда он ответил.

– Здрасьте, Владимир Петрович, – зевнул пацан, явно только проснувшись.

– Короче, нужен килограмм сырой говядины. Без жил, чтобы было нормальное мясо. И подстилка из соломы.

На том конце повисла пауза.

– Из соломы? – переспросил Кирилл. – Вы чё, коня завели, Владимир Петрович?

– Почти, – ответил я сухо. – Но не коня.

– А кого? – пацан засмеялся.

– Много будешь знать – быстро состаришься, – отрезал я. – Просто закажи, и чтобы к вечеру всё было.

– Понял, сделаем, – ответил Кирилл. – Только киньте адрес, куда везти. Я как всё оформлю – скину ссылку на оплату.

– Без ссылки – сам заплати, а я при встрече бабки отдам. Адрес в сообщении вышлю.

Сбросив звонок, я набрал короткое сообщение с моим адресом.

Пока я объяснял Кириллу, что мясо должно быть свежее и без жил, по второй линии пыталась пробиться Аня. Сейчас она звонила опять.

– Вова! Его нет!

– Кого нет? – сделал я вид, будто не понимаю.

– Пончика! – почти крикнула она. – Я обошла весь двор!

Я выдохнул.

– Так я же его забрал, – спокойно сказал я.

– Что значит забрал? Где он⁈

– Всё нормально, – заверил я. – Он со мной, отдыхаем.

– Тогда включи видео, – потребовала она.

– Не вариант, – ответил я. – Сейчас не в том виде, чтобы камеру включать.

– В каком смысле «не в том виде»? – недоверчиво спросила девчонка.

Я усмехнулся.

– В прямом. Я голый сейчас. Но если хочешь, могу включить. Правда, когда опущу камеру вниз, помимо Рекса можешь увидеть кое‑что другое.

В трубке повисла тишина. Потом послышался возмущённый выдох.

– Вова! Ты как всегда! Просто пришли фотографию моей собаки, – сказала она и повесила трубку.

Вот тебе и нагадали козе смерть… похоже, теперь мне был нужен снимок Рекса. Только где его взять?

Я задумался, потом снова набрал Кирилла. Кирилл снял трубку почти сразу, на втором гудке, будто сидел с телефоном в руках и ждал.

– Владимир Петрович, всё уже заказал! – затараторил он, не давая вставить слово. – Говядина приедет к вечеру, подстилку тоже привезут. Всё под контролем, я максимально быстро, как договаривались!

– Кирюха, стой, не об этом, – перебил я. – Послушай внимательно. Мне нужно срочно фото собаки.

– Фото собаки? – удивился он. – Это ещё зачем?

– Не спрашивай, просто надо. Скажем так – жизненно необходимо. И желательно, чтобы девчонка, которой я его пришлю, не заметила подвоха.

– Понял, Владимир Петрович, – хмыкнул Кирилл. – А какая собака‑то?

– Да хрен её знает… Мелкая, уши торчат, вся трясётся.

– Чау‑чау, что ли? – попытался угадать Кирилл.

– Да чтоб я знал! Может, она самая.

Через минуту в мессенджере пришло фото – комок шерсти с моськой, будто вечно чем‑то недовольной.

– Ну? – написал Кирилл.

– Вот, вот! – ответил я. – Похож.

– Отлично, – ответил он. – Тогда делаем так.

Пришлите мне фото вашей комнаты.

– На хрена тебе моя комната? – нахмурился я.

– Просто пришлите. Поверьте, Владимир Петрович, так надо.

– Погоди, – вздохнул я. – Щас пришлю.

Я сделал пару снимков невпопад. Не бог весть что, но Кирюхе хватит.

Отправил.

Прошло секунд двадцать, и на экране мигнуло уведомление:

«Мгновение», – написал Кирилл.

Я не успел даже спросить, что он задумал, как телефон завибрировал. На этот раз пришло сообщение от Ани:

«Вова, скажи честно… что случилось с моим малышом?»

Глава 13

Через минуту телефон снова пискнул – пришло сообщение от Кирилла. Я открыл его и едва не выронил мобильник от изумления. На экране была моя комната. Та самая фотография, что я ему только что отправил.

Но теперь на снимке, прямо у кресла, где валялась моя куртка… сидел Рекс. Обычный, живой, с тем самым нахальным прищуром и чуть наклонённой головой.

Даже тень от него падала правильно! Так, будто действительно стоял в комнате, а не был добавлен на скорую руку.

Я выдохнул, несколько опешив.

– Ни хрена себе… – пробормотал я. – Это что за фокусы такие?

Нет, в мистику я, конечно, не верил. Но выглядело это чертовски убедительно. Значит, Кирюха не зря просил фото комнаты – наверняка подставил собаку с помощью какой‑то программы. Ловкость рук и никакого мошенничества.

Я быстро переслал снимок Ане, которая всё это время продолжала долбить меня сообщениями:

«Где он?»

«Ты врёшь!»

«Я сейчас приду сама!»

Через секунду набор текста остановился. Три точки мигнули, потом исчезли. И наконец появилось уведомление – сердечко, поставленное на фото с псом.

«Вова, почему ты сразу не мог послать фотографию?» – написала Аня.

Я усмехнулся и набрал в ответ:

«Хотел, чтобы получилась красивая. Видишь, вышло как в журнале?».

Аня что‑то писала, затем, похоже, стирала, затем опять начинала писать. Прошла с минуту, и она наконец ответила:

«Большое спасибо. Не забудь его покормить. Можно дать вкусняшку – в холодильнике у него жидкий корм. Я специально купила».

Ещё одно уведомление пришло следом:

«Пожалуйста, если тебе не сложно».

Я посмотрел на экран и улыбнулся.

– Мне не сложно, – сказал я вслух. – Только, дорогая, вместо твоего жидкого кошачьего корма твой пёс теперь будет жрать сырую говядину. И не просто жрать, а становиться бойцом.

Я откинулся на спинку стула, глядя на экран телефона, где на фото Рекс выглядел довольным, как ни в чём не бывало. Вот только, как я уже понял, это был никакой не Рекс…

Я глянул на часы – до десяти было ещё далеко. Как говорится, кто рано встаёт, тому Бог подаёт. И время у меня есть с запасом. Можно и для приличия заглянуть в учебник, понять, чем дышит современная школа.

Я нашёл среди своего барахла учебник по ОБЖ, пролистал пару страниц, прочитал начало введения.

– В одиннадцатом классе молодой человек решает задачу выбора дальнейшего жизненного пути и устройства самостоятельной жизни… Ага, – пробормотал я. – Уже интересно.

Почитал дальше, постукивая пальцем по плотной белой бумаге:

– Молодёжь должна осознавать ответственность перед обществом и стремиться к духовным и нравственным ценностям… Вода, – хмыкнул я.

В восемнадцать лет, если парень ещё «решает задачу жизненного пути», значит, он уже безнадёжно опоздал. В моё время к этому возрасту ты либо пахал, либо пахали тобой. И тут особо без альтернатив.

Это в Союзе все жили, как у Христа за пазухой. Думали, что стабильность будет до конца жизни. А потом хренак – и нет ни стабильности, ни страны.

Перед глазами всплыли полупустые прилавки, очереди, люди, которые ещё вчера были инженерами, а сегодня торговали сигаретами у метро.

Тогда, когда Меченый разваливал Союз, все тоже думали – демократия, свобода, Европа…

– Хорошо хоть сейчас начинают понимать, что Европа – да ну её в жопу, – это правильно, – вздохнул я. – Всё это ОБЖ – бабка надвое сказала, лучше бы учили, как выживать, когда вокруг всё летит к чертям.

Ну, стало интересно, что за тема урока мне предстоит. Но прежде чем дальше, я пошёл на кухню, сделал себе кофе и, ударяя ложкой о кружку, вернулся к учебнику. Пролистал до первой главы и прочитал заголовок:

«Пожарная безопасность. Права и обязанности граждан в области пожарной безопасности».

– Так, – протянул я, отхлёбывая кофе. – Начинаем за здравие.

Начал читать: причины пожаров, требования законодательства, федеральные стандарты, ответственность за нарушения… всё то, что обычно влетает в одно ухо и тут же вылетает из другого.

– Бла‑бла‑бла… – прокомментировал я.

Понятно, что каждый гражданин обязан соблюдать правила пожарной безопасности… вопрос в том, что делать, когда вот так конкретно у тебя под боком полыхает?

Я перелистнул пару страниц – дальше шёл раздел про личную пожарную безопасность. Вот это уже интереснее. Я пробежал глазами по строчкам.

– Ну, хоть что‑то толковое, – кивнул я. – Тут хотя бы не философствуют.

Я задумался. Вещи‑то писали правильные, спору нет. Только вот вся беда в том, что читают их те, кто в жизни ни разу не видел, как горит настоящий дом.

А ведь когда стоишь в подъезде и тебе в лицо валит дым, никакие «пункты 3.4 и 3.5» не помогут – только инстинкт и холодная голова.

– Ладно, – сказал я сам себе. – Материал усвоен.

Я захлопнул учебник, понимая, что в теории всё красиво, как в министерском отчёте. А на деле – спасайся кто как умеет. Всё, что касается личного выживания, – это навык, в первую очередь практика, а не теория.

Следом я достал здоровенный том по истории – кирпич страниц под пятьсот, не меньше. Пахло типографией, как будто его ни разу не открывали. На обложке застыло скучное фото Кремля и герб Российской Федерации.

Полистал… тут тебе и послевоенный СССР, и холодная война, и уже родная нам современная Россия. Я открыл раздел, посвящённый позднему периоду Союза. Заголовок крупный, жирный, чтобы бросался в глаза:

«Перестройка. Гласность. Реформы М. С. Горбачёва».

– О, вот и Меченый, – усмехнулся я.

Положа руку на сердце, я думал, что этого мутного товарища уже вымарали к чёртовой матери отовсюду, откуда только можно. Ан нет – целая глава. Посмотрим, что нынче про него пишут.

Я начал читать:

– Михаил Сергеевич Горбачёв, избранный Генеральным секретарём ЦК КПСС в 1985 году, инициировал масштабные реформы, призванные демократизировать советское общество и повысить эффективность экономики…

Улыбка застыла в уголках губ. Смешно же, блин, «повысить эффективность». Повысил он так, что страна потом по кускам развалилась.

Я пролистал дальше:

– В результате политики гласности советское общество получило беспрецедентную свободу слова… Свободу слова? – повторил я. – Ну да, зато работы – ноль, полки пустые, люди в очередях стоят. Зато разговаривай сколько хочешь.

Дальше было всё в том же духе: про реформирование политической системы, усиление демократических процессов… Понравилось мне вот это: в обществе пробудилось чувство личной ответственности за судьбу страны…

– Пробудилось, – хмыкнул я. – А потом и отрубилось лет на десять, когда народ понял, что его просто кинули. Потом стало ясно, что демократия – это когда тебя кидают с улыбкой.

Всё было красиво написано, мягко. Только одно забыли добавить – как именно вся эта гласность и перестройка обернулись простому народу.

– Так, – пробормотал я, перелистывая страницы. – Научно‑технический прогресс радикально изменил картину мира… отсутствие компьютеризации…

Понятно, что ничего не понятно. Но отсутствие компьютеризации как одна из причин распада… ну бред же. На постном масле.

Вон сейчас всё компьютеризировано до безобразия – от кассы в магазине до мозга у школьников. И? Без ста грамм не разберёшься, как говорится. А раньше хотя бы у людей работа была, а сейчас людей вытесняют роботы. Космос, атом, тяжёлое машиностроение – всё это без всяких «айтишников» сделали. А сейчас – один сплошной апгрейд, апдейт, апстор и полная апатия.

Но дальше, пусть и завуалировано, я разглядел правду. Хотя бы её отблески:

«Горбачёв не обладал чётким планом действий, его реформы носили во многом стихийный характер…»

Не обладал – это ещё мягко сказано. Не обладал – это когда ты не знаешь, с чего начать. А этот фрукт вообще не понимал, куда идёт. Чесал языком без бумажки, а за ним миллионы слушали, верили, надеялись. Вот только ни один завод от этих слов работать лучше не стал, и ни одна полка в магазине не наполнилась. Всё, за что бы он ни брался, – ничего не было доведено до конца.

Единственное, что вышло идеально, – это развал Союза. Прямо как по плану… хотя, может, это и был план.

Пальцы сами сжались в кулак. Хочется, конечно, верить, что всё, что он натворил, – не от злобы, а просто от тупости. Что не было там никаких скрытых смыслов, ни давления с Запада, ни игры из‑за океана. Но легче от этого, честно говоря, не становится. Как говорится, путь в ад всегда мостят благими намерениями.

Я захлопнул учебник по истории с таким звуком, будто поставил точку в споре, который тянулся десятилетиями.

– Хватит, – выдохнул я. – Умнее всё равно не стану.

Вот ведь парадокс. Все эти книги учат помнить даты, фамилии, приказы, а про то, как быть в голом остатке, когда жизнь идёт наперекосяк, – ни слова.

Может, я и не знаю всех этих политических и исторических терминов, но одно знаю точно: жизнь идёт не по учебнику. И если школа чему и должна учить, так это не числам и фамилиям, а тому, как не терять себя, когда под ногами трещит земля.

Я собрал книги и сложил всё в рюкзак. Пацанам я попробую объяснить суть.

Я уже собрался выходить, но взгляд зацепился за ящик апельсинов, стоящий у стены. На кухне в углу стояла соковыжималка – белая, блестящая, с какими‑то насадками и странными кнопками. Судя по всему, техника Ани.

Я подошёл, осмотрел агрегат со всех сторон.

– Так… – сказал я себе, поворачивая корпус. – Ёмкость, лезвия крутятся… вроде ничего сложного.

Я взял один апельсин, покатал его по ладони и начал чистить. Сколько потребуется апельсинов на один стакан, штучки четыре? Ну, будет если что с запасом. Витаминная атака, блин. Кожура снималась легко, сок брызгал на пальцы. Я попробовал дольку и довольно закивал. Сладкий, сочный, с лёгкой кислинкой. В общем, то, что доктор прописал.

Я почистил ещё пару и положил их в стеклянную ёмкость. Пододвинул поближе соковыжималку, вставил штекер в розетку.

– Так, дружок, теперь разберёмся, как тебя оживить, – я начал осматривать целую панель из кнопок и символов, больше похожих на схему запуска космического корабля.

Наконец нашёл нужную кнопку.

Щёлк.

Мотор ожил. Лезвия закрутились, и мгновение спустя апельсиновая масса начала шлёпать по стенкам, разлеталась брызгами.

– Стой, стой, стой, зараза! – рявкнул я и на автомате накрыл всю конструкцию блюдцем.

Секунду стоял, прислушиваясь к гулу двигателя, чувствуя, как внутри стеклянной ёмкости всё кипит и шипит. И тут… грохнуло так, что я даже отреагировать не успел. А потом ёмкость начала трясти. Косточка? Так бы уже давно перемололо к чёртовой бабушке.

Соковыжималка мигом перестала работать и замигала красным. Вот и попил сок… что, спрашивается, за хрень?

Лезвия явно наткнулись на что‑то металлическое. Я снял ёмкость, вылил не до конца перемолотую мякоть в тарелку. Кровь мгновенно отхлынула от лица. Я уставился на тонкую блестящую иглу, лежавшую в жиже. Всё стало на свои места.

– Ах ты, сука усатая… – выдохнул я сквозь зубы.

Пальцы сами потянулись к телефону. В списке недавних вызовов я нашёл тот самый номер, с которого звонил Али. Нажал на него. Пошли гудки. Один, второй, третий… без ответа.

– Ну конечно, – прошипел я. – Герой Востока, мать твою.

Я открыл контакт, сохранил номер под лаконичным именем «Али (ублюдок)». Потом аккуратно взял апельсин, сфотографировал иглу крупным планом и отправил снимок в мессенджере. Под фото набрал короткое сообщение:

«Трубку возьми.»

Али прочитал сразу же, и на экране появились три, плавающие, волнующие точки – Али что‑то писал. Секунда. Другая. И от этого урода пришёл ответ:

«Я надеюсь, ты достал эту иглу после того, как она врезалась тебе в пасть?»

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри холодно оседает ярость.

– Вот тебе и восточная мудрость, – шепнул я.

Вдруг фотография Али вверху нашего чата исчезла. Я смахнул экран, обновил наш диалог, но ничего не изменилось. Похоже, что Али внёс меня в чёрный список.

Я набрал его номер напрямую, по обычной линии. Долгие гудки сменились сообщением робота:

«Абонент временно недоступен».

Я сунул телефон в карман. Несколько секунд просто стоял, глядя на ящик апельсинов. Взял один, покрутил в руке, потом сжал – кожура треснула, сок побежал по пальцам.

– Чёрт знает, что ты туда ещё добавил, – процедил я, кидая апельсин в мусорное ведро.

Нехороший поступок, тут не убавить, не прибавить. И с его стороны наивно думать, что я оставлю такой великодушный жест без ответа.

– Ладно, Али… играем по твоим правилам. Только ты не в курсе, что я в эти игры ещё до твоего рождения научился играть.

Я подошёл к окну и отодвинул штору. Внизу, у фруктового ларька, жизнь кипела, как ни в чём не бывало. Толпа у прилавка – человек десять, не меньше. Женщины с авоськами, мужики с пакетами, бабульки с мелочью в руках. Торговля у Али шла бойко, это надо признать.

Я усмехнулся, покосился на ящик апельсинов, стоящий у стены. Взять, что ли, да кинуть ему прямо в ларёк, для профилактики? Один апельсин обратно, так сказать, вернуть владельцу.

Но злость быстро сменилась холодным расчётом. Сколько, интересно, этих иголок он туда насовал? Одну на пробу или целый десяток? Мелькнула мысль: а ведь я мог угостить бабушек‑соседок, пацана из двора…

Если бы я не решил выжать сок, а оставил бы ящик на кухне, а Аня по возвращении решила попробовать? Хрен знает, чем бы это закончилось.

Я тяжело выдохнул, глядя в окно.

– Везёт тебе, усатая мразь, – процедил я. – Но ненадолго.

Я накинул куртку, сунул в карман ключи от машины, закинул рюкзак за спину. Потом подошёл к ящику с этими проклятыми фруктами. Пахли они сладко, ярко, как будто насмехались. Я подхватил ящик и вышел.

На улице я остановился у мусорки, поставил ящик на бордюр и начал давить апельсины.

Хруст, брызги, сок… через пару минут оранжевая каша растеклась по асфальту.

Мимо проехала машина, остановилась. Из‑за руля выглянула девушка в солнцезащитных очках. Уставилась на меня с полным непониманием – зачем я апельсины порчу?

– К сожалению, угостить вас не получится, – не удержался я.

Она нахмурилась, посмотрела ещё секунду, потом пожала плечами и уехала. Я же достал носовой платок, тщательно вытер обувь от липкого сока, свернул тряпку и швырнул её в мусорный бак.

– Конец твоим подаркам, Али, – хмыкнул я, глядя на оранжевое месиво под ногами. – Теперь твоя очередь получать.

И, не оглядываясь, я направился к его ларьку.

От автора:

Императоры бывшими не бывают.

Сейчас у меня лишь глухая деревня, браконьеры и чудна́я магичка, но…

Я сделаю Империю великой! Снова!

https://author.today/reader/415159

Глава 14

Я подошёл к ларьку и сделал вид, что просто выбираю, какие фрукты купить. Торговля у них шла, как на базаре в лучшие времена. Люди подходили, брали килограммами, довольные фруктами и овощами. Оно и понятно: если сравнивать с крупными сетями, которых стало столько, что хоть некоторые закрывай, такие вот ларечки выигрывали. Да, чуть подороже, чем в супермаркете, зато всё свежее. Вот и людей полно, чуть ли не в очереди стоят.

За прилавком стоял один из тех самых ребят, что тогда приезжали на газели и привезли апельсины. Узнал я его сразу – крепкий, бородатый, с вечной ухмылкой до ушей. На его роже застыла образцовая доброжелательность. Вот только глаза выдавали другое – холодные, хитрые, прищуренные, как у крысы, которая знает, что ей всё можно.

Он перегибался через прилавок, помогал бабушкам, подсовывал пакеты, выбирал яблоки. Всё чинно, благородно, хоть фото вешай на стену – «образцовый продавец месяца». Но стоило присмотреться чуточку внимательнее и сразу всё становилось ясно.

На моих глазах к нему подошла старушка, руки дрожат, глаза в очках толщиной с бутылочное дно.

– Сыночек, огурчики хорошие у тебя? Не горькие? – спросила бабушка.

– Самые сладкие, мама, – поёт он, улыбаясь. – Вот, смотри, какие зелёные, хрустящие!

Я, стоя чуть поодаль, прекрасно видел, как он отбирает пару нормальных огурцов, а затем, будто невзначай, суёт в пакет три склизлых, с потемневшими хвостиками. Старуха с её зрением ничего, ясное дело, не замечала.

Вот мерзавчик…

Через пару минут его позвала другая покупательница, он отлучился к противоположному краю ларька. Я же взял пакет и тоже начал набирать огурцов. Только я выбирал хорошие – они как раз лежали сверху ящиков, как музейные экспонаты для завлечения покупателей.

Пока набирал, краем глаза следил за тем, как этот «добрый помощник» продолжает свой спектакль – улыбки, кивки, прибаутки, а между тем творит своё мелкое, но системное мошенничество.

Как только прохиндей отвернулся, я подхватил пакет бабульки, вынул пару гнилых огурцов и сунул ей взамен свежие – те, что сам только что отобрал.

– Вот эти получше будут, – улыбнулся я.

Бабуля моргнула, пригляделась, пытаясь разглядеть моё лицо.

– А и правда, – пробормотала она. – Не посмотрела я, старая дура… Спасибо, сынок.

И, кивнув, добавила с простодушной уверенностью:

– Сама, наверное, положила, Марат мне всегда хорошие кладёт. Он парень честный.

Старуха, не подозревая ничего, протянула продавцу деньги. А вот Марат, вернувшись к прилавку, заметил подмену. Лицо его едва заметно дёрнулось, желваки на скулах заходили. Он посмотрел на пакет, потом на старушку, потом на меня и, похоже, всё понял.

– О, Владимир! – Марат сразу растянул губы в улыбке. – Привет, брат! Как тебе апельсины, понравились?

Я улыбнулся в ответ.

– Высший сорт. Настолько вкусно, что я, пожалуй, возьму у тебя всё, что есть.

Марат замер, не сразу поверив.

– Все?.. – переспросил он, поправляя фартук. – В смысле, два килограмма? Три?

– Нет, – поправил я. – Возьму все, что есть. Абсолютно всё.

Марат засуетился, глаза загорелись, словно у собаки, которой показали мясо. Сияя, как новогодняя гирлянда, он сразу заорал куда‑то в сторону:

– Эй, Рашид! Иди сюда, брат, быстро! Тут Владимир хочет весь апельсин забрать!

Из‑за угла вынырнул второй – тот самый, что тоже вместе с Маратом и с Али был у газели.

– Всё забрать? – переспросил он, будто не поверив, но быстро сориентировался. – Это правильно, брат. У нас товар первый сорт. Только сегодня утром с базы привезли, свежачок!

Он хлопнул ладонью по ближайшему ящику на прилавке.

– Вот, гляди, апельсины как солнце! Можешь есть с кожурой – витамин на витамин.

– Верю, – заверил я. – Сколько их у тебя?

– Здесь всего ящик выставлен, но в газели ещё десять, – оживился Рашид.

– Ну и отлично, все заберу.

Марат аж подскочил от радости:

– Тогда давай решим, куда грузить? У нас тележка есть, можем помочь.

– Не стоит, – отказался я. – Сейчас джип подгоню, туда всё и сложим.

Марат переглянулся с Рашидом, и оба довольно закивали.

– Только, брат, ты ж понимаешь, там апельсинов тысяч на пятьдесят рублей, – осторожно заметил Рашид.

– Вообще отлично, – ответил я. – Мне как раз столько и надо.

Марат хлопнул в ладони, довольный, как ребёнок:

– Ну всё, Владимир, подгоняй джип!

Перед тем как двинуться за машиной, я задержался на секунду и оглядел сам ларёк. Вернее, даже не ларёк – халтура чистой воды. Накрытый тентом навес, сбитый из металлических труб, фанера внизу, полиэтилен вместо стен. Такую конструкцию можно соорудить за пару часов, лишь бы было место и наглость.

Разумеется, никакого разрешения на установку у Али не было. Это чувствовалось сразу – ни таблички, ни чека, ни кассового аппарата. Та же схема, что и с парковочным местом, которое Али когда‑то объявил своей «личной территорией».

Ну для некоторых наглость и правда второе счастье.

Я направился к машине, припаркованной в конце улицы. Щёлкнул брелоком, открыл багажник и освободил место под ящики с апельсинами. Места хватит. Влезет и десять, и двадцать ящиков, если правильно уложить.

Сел за руль, завёл двигатель и вывернул руль, глядя в зеркало на ларёк, который маячил между домами, как нарыв на асфальте.

Я подъехал вплотную, припарковался так, чтобы багажник оказался прямо напротив палатки. Вышел, хлопнул дверцей и открыл крышку багажника.

– Ну что, погнали, – я махнул рукой продавцу.

Марат сразу засиял – улыбка от уха до уха.

– Брат, ты правильное решение принял, – заулыбался он, подхватывая первый ящик. – Товар свежий, только сегодня утром с базы, всё по совести!

– Верю, – отозвался я, складывая руки в карманы и наблюдая, как он таскает ящики.

Видно было, как он радуется – двигается быстро, почти вприпрыжку, не чувствуя веса апельсинов. Ещё бы – такой покупатель! Не торговался, цену не сбивал, сразу взял всё оптом. Мечта любого барыги.

Ящики летели в багажник один за другим, глухо стукаясь друг о друга. Пока он грузил, я отметил, что последние покупатели расходятся, ларёк почти опустел.

– Всё, брат, – сказал Марат наконец, вытирая ладонью пот со лба. – Одиннадцать ящиков, как и договаривались.

Марат достал из кармана калькулятор – старенький, со стёртыми кнопками. Пока набирал цифры, я заметил, как он будто невзначай перевернул маленький пластиковый ценник на апельсины, что стоял на краю прилавка, лицом вниз.

Мелочь, но я успел заметить: 229 рублей за килограмм.

– Сейчас посчитаем, – бормотал он, щёлкая кнопками.

Щёлкай, щёлкай, арифметик… я наблюдал за тем, как Марат умножал цифры с видом бухгалтера Газпрома.

– Так, значит, ящики… по пятнадцать килограммов в каждом… выходит сто шесть едят пять кило, – бормотал он, нажимая кнопки. Потом поднял голову и улыбнулся. – Ну, по триста тридцать рублей за килограмм – пятьдесят четыре тысячи четыреста пятьдесят рублей.

Я чуть приподнял бровь.

– По триста тридцать?

– Ну да, – ответил он без малейшего смущения. – Это очень хорошая цена, брат, вообще дёшево. Сейчас всё подорожало, сам знаешь. Инфляция‑шимляция…

Я перевёл взгляд на перевёрнутый ценник, но возражать не стал.

– Понятно, – заверил я.

Марат, почувствовав лёгкое напряжение, быстро добавил, словно хотел загладить углы:

– Но ты же оптовик, брат, правильно? Я тебе по‑дружески отдам за пятьдесят тыщ! Практически без наценки.

– Благодарю, – подмигнул я. – Приятно иметь дело с честными людьми.

Этот жучара колорадский пытался меня обуть среди белого дня. Впрочем, снаружи я оставался безмятежен.

– На карту можно перевести? – уточнил я.

– Конечно, вот номер, – Марат протянул картонку, на которой был написан номер.

Я достал свой смартфон, открыл приложение банка и сделал вид, что печатаю. Пальцы скользили по экрану, но делать перевод я, разумеется, не собирался.

– Отправил, – сказал я, взглянув на Марата. – Проверь.

– Ща, брат, Али наберу. Это его номер.

Пока Марат звонил Али, я стоял рядом, слушал, как тот сбивчиво бормочет в трубку, нервничал: пришли бабки или не пришли.

– Алё, Али, смотри… проверь, пришли ли деньги?

Я между тем спокойно обошёл машину, подошёл к лебёдке с толстой стальной тросовой петлёй. Достал её, раскатал трос и без лишней спешки закрепил крюк за трубу, на которой держался весь этот импровизированный фруктовый шатёр.

– Да, перевёл, при мне прямо это сделал, – твердил Марат в телефон, оборачиваясь ко мне.

– Конечно, – подтвердил я, не отрываясь от дела. – С секунды на секунду придёт. Может, задержка.

Я закрыл крышку багажника, отряхнул руки.

Марат кивнул, сглотнул, снова приложил телефон к уху.

Я же обошёл джип, сел за руль, завёл двигатель. Мотор мягко загудел, и вся сцена выглядела бы абсолютно мирно, если бы не блестящий трос, натянутый между моей машиной и металлической трубой палатки.

– Ну что там? – спросил я, глядя на Марата через опущенное стекло. – Пришло?

– Сейчас, брат, Али говорит… что не видит пока, но может обновится…

Я улыбнулся едва заметно. Интересно, каково им будет, когда Али и вся его шайка сами попадутся на кидок?

– Брат! – крикнул Марат, когда я воткнул передачу. – Ты куда ехать собрался? Ты же не оплатил!

Я опустил стекло и посмотрел на него поверх очков.

– А я и не собирался, – я коротко пожал плечами. – Считай, теперь мы тоже квиты.

Он не успел даже осознать смысл сказанного. Я проверил зеркала – под навесом покупателей не было, только его напарник, ковырявшийся в телефоне.

Ну и дал газу.

Джип рванул вперёд, мотор заревел, колёса сорвались с места с визгом, оставив чёрные следы на асфальте. Трос мгновенно натянулся, и через секунду раздался металлический визг, переходящий в хруст.

Навес грохнулся, будто его подорвали. Металлические трубы сложились, тент рухнул, прилавок опрокинулся, и всё – апельсины, яблоки, огурцы, помидоры – покатилось в стороны. Марат и его напарник стояли в оцепенении, хлопая глазами. Один схватился за голову, другой выронил телефон прямо в грязь.

Я вышел из машины и, не спеша, будто выполняя будничную рутину, стал сматывать трос обратно на барабан лебёдки.

Из подъезда на улицу выскочил Али – в халате, на босу ногу в тапочках, волосы всклокочены, на лице смесь ярости и непонимания.

– Ты что натворил, э‑э⁈ – заорал он, размахивая руками. – Ты совсем с ума, брат, сошёл⁈

Я обернулся, глянул на него спокойно, без единой эмоции. Сказать ему может, как в своё время в «Брате»? Какой он мне брат… Так такой как этот пойдёт заявление в полицию писать.

– Извини, Али, – сказал я. – Совсем случайно получилось. Не заметил, что трос зацепился за твою палатку.

– Как это можно случайно не заметить? Ты специально!

– Может быть, – ответил я коротко. – Может быть, палатка вообще установлена не в положенном месте и без разрешения. Мне помешала – и я её убрал. И да, «случайности» бывают разные – как и иголки в апельсинах.

Али раскрыл рот, но слов не нашёл.

– Так что считай, что я устранил архитектурный мусор, – продолжил я. – Мог бы и спасибо сказать.

– Какой мусор, э‑э⁈ – Али шагнул ближе, но остановился, когда я поднял взгляд. – Ты мне бизнес поломал, ты знаешь, сколько я денег вложил?

Али стоял, глядя на груду своего «бизнеса», а я уже садился за руль.

– Ты мне апельсин заплатил? – выпалил он.

– Считай, – сказал я и посмотрел на него холодно. – Это твоя компенсация мне. Всё равно бы эти фрукты списал – кто знает, что в них ещё.

Али на мгновение остолбенел.

– Послушай меня внимательно, – продолжил я. – В следующий раз я не ларёк тебе сломаю, а тебя лично прицеплю вот этим крюком и доставлю до границы наших государств. Понял?

Али стоял весь сжавшись, глаза бегали.

Я закончил сматывать трос, защёлкнул карабин, отряхнул руки и, не произнеся больше ни слова, сел в машину.

Глава 15

Я прекрасно понимал, что на этом конфликт с Али и его родственниками – братьями‑кумовьями – не закончится. Не сторонник обострения, но если товарищи не поймут и на этот раз… что ж – будет отвечать пропорционально.

По пути в школу взгляд зацепился за мусорник у ворот. Среди выкинутого мусора валялись манекены. Старые, покоцанные, с облупившейся краской и пустыми, мертвенными глазами.

Я задумался, притормозил, вспомнив о сегодняшнем уроке по ОБЖ, и, выйдя из автомобиля, подошёл ближе. Манекен был тяжелее, чем выглядел, но я поднял его как ни в чём не бывало. Закинул в багажник и хлопнул крышкой. Определённые мысли по его использованию у меня имелись. Как раз в уголке багажника валялась забытая старыми хозяевами рабочка по размеру на манекен.

Вообще, конечно, план на сегодняшний урок у меня сложился более чем чёткий. Постараюсь удивить молодёжь, а там гляди – и получится привить любовь к предмету.

До школы я добрался с ветерком, утренние пробки уже рассосались, поэтому дорога пролетела незаметно. А вот на служебной парковке, которая всегда пустовала, если не считать моего джипа и иномарки трудовика, пришлось выгрызать себе место у молодых.

Те прямо на парковке устроили шабаш – побросали рюкзаки, куртки и носились по площадке, визжа и играя в догонялки.

Я дважды коротко нажал на клаксон, привлекая внимание. Мелкие, а это были пацаны лет по одиннадцать, обернулись.

– Молодёжь, утра! – поприветствовал я школьников, высунувшись из окна. – Рюкзаки похвастали и сдрыснули!

Секунда – и по лицам школят прошло узнавание. Через мгновение все кинулись хватать свои рюкзаки, словно под обстрелом, и разбежались кто куда.

– Вот и славно, – буркнул я, паркуясь.

Всё‑таки дисциплина, а не анархия – мать порядка.

Я открыл дверь, вылез из машины. Передо мной нарисовался мелкий. Тот самый, которого я в первый день за уши оттаскал. Он застыл, переминаясь с ноги на ногу, глаза бегают, но смотрел пацан с уважением.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, – пропищал он.

– Здорова, малявка, – ответил я, коротко кивнув.

И тут же из‑за угла выросли ещё трое. Все как по команде.

– Здравствуйте, Владимир Петрович!

– Здравствуйте, Владимир Петрович!

– Ага, здорова, мелочь!

Я уже почти дошёл до крыльца школы, когда мелкие наперебой затрындели:

– Владимир Петрович… а можно с вами сфотографироваться?

– Чего? – спросил я, вскидывая бровь. – Сфотографироваться?

– Ну… да, – подтвердил один из них.

Я остановился, поправил куртку и хмыкнул.

– Я тебе что, Сергей Жуков из «Руки вверх», чтоб со мной фотографироваться? – хмыкнул я и махнул рукой. – Всё, давайте, сдрыснули отсюда, пока ходят пароходы. И чтоб за машиной моей глаз да глаз.

Но школьники не двинулись с места. Один, тот, что пониже, достал телефон, подбежал и протянул мне экран.

– Владимир Петрович, а вы вот это видели?

Я глянул. На видео был зал торгового центра, охрана, толпа… и я, вернее, это тело, в которое меня закинуло, раздаю по заслугам хмырям. Потом нарезка с костром во дворе школы, огонь выше человеческого роста, а ученики визжат от восторга.

– Это ж вы! – с уважением сказал пацан. – Вы же там всех раскидали!

– И костёр такой жгли – ух! – поддакнул второй.

– Вы вообще самый крутой физрук, – добавил третий.

Я непроизвольно усмехнулся. Чёрт, вот уж чего не ожидал – своей, скажем так, популярности. Растрогали, блин!

– Ладно, – смягчился я. – Уговорили. Фоткайтесь, пока у меня настроение хорошее.

Пацаны оживились, стали выстраиваться вокруг меня, наперебой переговариваясь, кто где встанет. Один вытащил телефон, другой пригладил волосы, третий просто сиял от счастья. Немного, всё‑таки, надо в таком возрасте.

Мелкотня сделала несколько снимков, и все заулыбались, довольные, будто с кумиром сфотографировались.

– Всё, готово! – сказал тот, что снимал, гордо размахивая телефоном.

– Ну вот и отлично, – ответил я и положил руку на плечо одного из пацанов. – Тебя как звать?

– Валек, – представился тот.

– В курсе, что бесплатно сыр только в мышеловке, – подмигнул я. – С вас косарь за снимок.

Пацаны замерли, глаза округлились. Потом полезли по карманам, стали рыться, пересчитывать мелочь.

– У меня… только двести, Владимир Петрович…

– У меня семьдесят…

Я не выдержал и расхохотался.

– Да шучу я! Спрячьте деньги, пригодятся на булочку.

Я уже собирался идти в здание, но пацаны всё ещё стояли на месте. Снимки они сделали, довольные до ушей, но не уходили.

– А теперь что вам надо? – спросил я, глядя на них поверх очков.

Валек ответил за всех.

– Мы… э‑э… Владимир Петрович, хотим, чтобы вы нам дали погремухи.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался. Внутри аж кольнуло – вот ведь номер. С одной стороны, понимаю: малолетки. Ещё вчера играли в песочнице, а сегодня уже «бригада». Погремухи им подавай. С другой – чёрт возьми, я ведь помню, как это было в девяностые. Тогда погремуха была сродни метке, признания того, что ты чего‑то стоишь. Без погремухи ты как бы «никто», а с ним уже у тебя есть репутация. Это как у офицера звание – если взял, то должен соответствовать.

Я окинул молодёжь взглядом.

– Ну ладно, подойдите сюда.

Они тут же выстроились в ряд передо мной – ровно, как на плацу.

– Слушайте сюда, – сказал я, оглядывая строй. – Если кто себе погоняло взял, то вести себя потом надо соответственно, чтобы за каждым словом дело стояло. Поняли?

– Поняли! – хором ответили.

– Уверены, что хотите их взять? Это, пацаны, не игрушки. Погремуха, как присяга. Потом всю жизнь с ней жить.

Молодые закивали в унисон.

– Очень хотим, Владимир Петрович!

Я почесал затылок. Задачка, блин… Погремухи‑то просто так не раздавались – раньше за ними стояло что‑то реальное. Либо характер, либо поступок… а эти ещё молочные, не успели даже по‑настоящему вляпаться куда‑нибудь, чтобы оттуда имя вынести.

– Ладно, – сказал я, сдвигая брови. – Раз по делам вас ещё звать не за что, пойдем по фамилиям. Кто первый?

– Я, – поднял руку худенький парнишка в куртке на размер больше. – Волков я.

– Ну, тут и думать нечего, – сказал я. – Будешь Волк.

Пацан расправил плечи, гордый, будто ему орден повесили.

– Дальше кто?

– Демидов, – отозвался следующий, светловолосый, с веснушками.

– Ну, значит, Дёма, – кивнул я.

– А я? – вмешался третий. – У меня фамилия Сильвестров.

– Во блин… – я усмехнулся, воспоминания повеяли. – Ну, тогда будешь Сильвестр.

Я перевёл взгляд на последнего. Тот стоял чуть в стороне, переминался с ноги на ногу, глядя на асфальт.

– А ты чего молчишь? – спросил я, подходя к нему. – Фамилия какая?

Он замялся, будто собирался что‑то соврать, потом всё же выдохнул:

– Васько.

– Васько, значит… – повторил я. – Ну, тогда будешь Васёк.

Он сразу сник. Видно было, что обиделся. Щёки покраснели, глаза потускнели. Остальные переглянулись и захихикали.

– Эй, – сказал я, положив ему руку на плечо. – Не дуйся. Погремуха рабочая.

Но было видно, что ему совсем не нравится. Вообще по малолетству это нормально – пацанам редко нравятся свои имена или фамилии. Возраст такой: всё кажется не тем, всё хочется переделать под себя. Я вот всю жизнь был Вова. И, честно говоря, завидовал тем, у кого имя короткое и прямое, без всяких уменьшительно‑ласкательных соплей. Макс, например. Просто Макс – и всё. Ни тебе Вовчика, ни Володя, ни Вовки, ни Воло.

А ведь есть и те, кому с фамилией вообще не повезло. Ну Васько… ещё куда ни шло, нормальная фамилия, а вот есть же какие‑нибудь Слабодрыщенки или Козлодоевы… Или бедные Антоны – имя вроде обычное, но рифмуется со всем, что только можно.

Это потом, когда взрослеешь, понимаешь всё. Гордость за имя или фамилию приходит, а пока… можно и подыграть малолетке.

Я посмотрел на Васько – пацан сцепил зубы, обижен, но хоть не плачет, уже молодец.

– Так, ладно, – сказал я, будто принимая важное решение. – Будешь у нас Лютый. Идёт?

Он осторожно поднял на меня глаза и выдал:

– А можно лучше Элджей? – неуверенно спросил он.

– Это кто ещё такой? – уточнил я.

Пацаны дружно прыснули со смеху. Один даже сквозь хихиканье пояснил:

– Это рэпер, Владимир Петрович. У него глаза белые, волосы белые, и он крутой!

Я покачал головой. Понятно… раньше все Чак Норрисами да Ван Даммами хотели быть, а теперь вот… Элджей.

Ладно, дело хозяйское.

– Ну хочешь быть Элджеем – будь, – я коротко пожал плечами. – Но запомни: чужое имя не сделает тебя крутым. Настоящий пацан не копирует кого‑то, а делает по‑своему.

Новоиспечённый Элджей закивал, всё ещё немного смущённый, но я видел, что внутри его уже тлеет искорка.

– Крутое погоняло, Дим… то есть Элджей!

Я посмотрел на довольные физиономии пацанов и вспомнил про багажник. Точно – там же у меня целая гора апельсинов, десять ящиков. Ну а что, витамины – дело нужное. Ребятня растёт, нервы учителям треплет, силы тратит. Пусть хоть организм укрепляют.

– Так, братва, – сказал я, хлопнув ладонями. – Налетай!

Я подошёл к машине, открыл багажник.

– Вот, – сказал я, показывая на ящики. – Апельсины. Раздача от Владимира Петровича. Берите, пока добрый.

Они замерли, переглядываются, будто я сейчас проверку устрою.

– А сколько можно взять? – осторожно спросил Волк.

– Сколько унесёшь, столько и бери, – заверил я. – Не стесняйтесь.

Пацаны рванули к багажнику. Волк и Дёма взяли по одному, Сильвестр прихватил сразу три. А Элджей не стал церемониться – начал складывать в майку.

Минут через пять багажник опустел, подключились и другие школьники. Остался один ящик, который я решил оставить для учительского состава. Учителям тоже иногда нужен витамин С, а то на этой работе и без авитаминоза с ума сойдёшь.

Я взял ящик с апельсинами, манекен и закрыл багажник.

– Волк, Дёма, – я кивком подозвал пацанов.

Те, лопая апельсины, подошли.

– Ящик в руки и тащите в учительскую, – распорядился я.

Мелкие, не задавая лишних вопросов, взяли ящик и потащили. С трудом – ящик всё‑таки был нелёгкий, а сами пацаны весили килограммам по сорок. Ну ничего, нагрузка лишней не будет.

В итоге с горем пополам мы зашли на второй этаж. Я открыл дверь в учительскую и велел пацанам ставить ящик прямо на стол. За длинным столом сидели учительницы, занятые кто чем. А у окна, развалившись в кресле, дремал Глобус с красной мордой. Видно, что уже с утра «успел».

Я только шагнул через порог, как всё затихло. Учительницы одновременно подняли головы и разговоры мгновенно стихли. Одна даже встала, будто я директор с проверкой.

Пацаны поставили на стол ящик апельсинов и тотчас вышли.

– Девочки, угощайтесь, – предложил я.

Тишина продержалась ровно три секунды. А потом, как по команде, все сразу начали копаться в своих сумках.

– Ой, Владимир Петрович, а я вот как раз пирожное домашнее принесла! – сказала учительница по физике, вытаскивая из пакета коробку с кремовыми завитушками.

– А у меня торт, – добавила химичка, ставя передо мной блюдо с корявыми розочками из крема.

– Ну а я салатик приготовила, – встряла училка по русскому и литературе, вытаскивая баночку из‑под майонеза.

Всё выглядело так, будто девчата неделю репетировали, и теперь одновременно решили показать, какие они хозяйственные и заботливые. Ну, как я понял, «предварительного сговора» здесь не было, а потому соперницы встретили блюда друг друга в штыки.

– Ты лучше мужа своего корми, а то, говорят, в столовой чаще, чем дома ест, – поддела физичка химичку.

– А у тебя пирожные, между прочим, пережарены, – парировала та.

– Это потому что духовка у меня, а не микроволновка…

Я стоял, опершись на край стола, и наблюдал, как этот женский оркестр разыгрывается на полные децибелы. Смешно, конечно, но и приятно – видно, что стараются и внимание выказывают, кто как умеет.

Я наконец поднял руки, вмешиваясь в спор.

– Спасибо, девчата, от души. Но я сейчас не голоден. Позже обязательно попробую всё ваше кулинарное искусство.

– Владимир Петрович, вы как‑то похудели! – первой отозвалась училка по русскому. – Хоть одну ложечку попробуйте моего салатика.

– Да, и у меня возьмите кусочек, – подхватила физичка, пододвигая ко мне контейнер с пирожными.

– И у меня тоже…

Я улыбнулся, покачал головой.

– Спасибо, девчата, но у меня сейчас диета. Жёсткая. Решил за собой следить, а то скоро в двери даже боком не зайду.

– Да я сразу заметила! – воскликнула химичка. – Килограммов пять точно с вас ушло!

– А вы не заболели, Владимир Петрович? – насторожилась физичка.

– Нет, девчата, – сказал я, усмехнувшись. – Просто решил привести себя в форму. Так сказать, для трудовых подвигов.

И подмигнул.

Секунда, и на щеках женского коллектива вспыхнул румянец. Ну, что тут сказать – у каждого своя мера распущенности.

Я, чтобы разрядить обстановку, показал на манекен, который стоял у двери.

– А это мой новый помощник, – сказал я. – Буду на нём по ОБЖ практику показывать. На словах ведь не объяснишь, а так вполне себе наглядно.

– Ой, ну вы прямо как настоящий спасатель, – кокетливо сказала физичка.

Вообще, конечно, девчата поплыли, сразу было видно, что слава обо мне разошлась. Как всё‑таки иногда немного надо, чтобы выправить положение, которое поначалу казалось катастрофическим.

Но, увы и ах, не все относились ко мне дружелюбно. Дверь в учительскую распахнулась и вошла завуч с видом императрицы, явившаяся на бал.

Мымра окинула взглядом комнату, мгновенно заметила ящик апельсинов на столе и тут же скривилась.

– Это что ещё такое? – бросила она с ледяным презрением. – Владимир Петрович, вы, видимо, перепутали школу с базаром. Или, может быть, с колхозом?

Ясно… видимо, подумала, что я пришёл апельсинами торговать.

– Девчата, берите‑берите, – сказал я, как ни в чём не бывало.

Учительницы захихикали и начали брать апельсины. Я взял один, подкинул в воздух и несильно бросил Мымре. Она взвизгнула, но всё же поймала его, испуганно прижимая к груди, как гранату без чеки.

– Владимир Петрович! Если вы думаете, что сможете меня задобрить апельсинами, то глубоко ошибаетесь!

– Да я просто делюсь, – усмехнулся я. – Не думал, что это теперь преступление.

– Так вы не продаёте… – явно растерялась завуч.

Я развёл руками. Завуч посмотрела на апельсин, сунула его себе в сумку и гордо скинула подбородок.

– Вчера, – отчеканила она, – я, как и обещала, составила на вас служебную записку. Вас вызывают к директору после уроков.

И, не давая возразить, резко развернулась на каблуках и вышла из учительской.

– Стерва, – шепнула химичка ей вслед.

Я же, недолго думая, вышел следом за ней в коридор.

– Подожди‑ка, – сказал я, догоняя завуча. – Может, будем заканчивать с этой бессмысленной войнушкой?

Она обернулась медленно, с холодной улыбкой в уголках губ.

– Войнушкой? – переспросила она. – А вы, простите, с кем‑то воюете?

– Я‑то нет, – я засунул руки в карманы. – А вот ты, похоже, из кожи вон лезешь, лишь бы зацепить меня.

Мымра едва заметно вздрогнула, как будто я попал в точку.

– Я обращаюсь с вами ровно так, как вы того заслуживаете, Владимир Петрович, – выдала она. – Надеюсь, вас выгонят из школы и заставят вернуть деньги за программу «Сельский учитель».

Я с невозмутимым видом, держа также руки в карманах, пожал плечами.

– Вот я не пойму, – сказал я. – Вроде вчера на субботнике ты не особо напрягалась. Да и после, насколько помню, время провела весьма неплохо.

Она нахмурилась, делая вид, что не понимает, к чему я клоню.

– Что вы хотите этим сказать?

– Да ничего особенного, – ответил я, подмигнув. – Просто подумал: откуда столько недовольства? Или, может, наш трудовик со своими задачами не справляется?

Мымра вспыхнула, глаза округлились, щеки залила краска.

– Вы хам трамвайный! – прошипела она и резко развернулась.

Я не стал её останавливать – пусть идёт. Вообще, конечно, такую противную бабу ещё поискать нужно.

Я вернулся в учительскую; там на учительском столе уже устроили целый пикник и даже чай успели разлить.

– Ну что, девчата, спасибо, что так встретили, – поблагодарил я.

– Да что вы, Владимир Петрович, – сказала физичка, улыбаясь. – Всегда рады.

Остальные закивали. Я же отметил про себя, что Марины сегодня нет. А она, между прочим, из всех самая рассудительная, без этих мелких женских манёвров.

Я подошёл к расписанию, висящему у двери. Провёл пальцем по строкам.

– Так… ага, – пробормотал я. – Одиннадцатый класс, ОБЖ. Девочки, а где журнал брать? – спросил я, оборачиваясь.

– Так у нас же электронный… – смутилась училка по русскому, но потом, видимо, сама для себя объяснение нашла. – Хотя для удобства можно взять старый бумажный и потом просто перенести всё в электронный. Но я не видела ваш журнал.

Другие тоже мотали головами.

– Ясно, понятно, – хмыкнул я.

Я уже собирался идти на урок, когда передо мной выросла физичка.

– Владимир Петрович, а ключ от класса взять? – женщина протянула мне ключ.

– Ах да, запамятовал, большое спасибо, – улыбнулся я. – Я ваш должник… Лина Дмитриевна.

Имя я прочитал на её бейджике. Я взял у физички ключ, подбросил, поймал и направился к двери.

НОВИНКА ОТ ГУРОВА И СТАРОГО:

Монголы жгут Русь – вокруг пепел, трупы и пустая земля. Они думают, что сломили нас. Ошибаются. Я не сдамся без боя!

https://author.today/reader/501997

Глава 16

Кабинет ОБЖ находился на третьем этаже, но перед уроком я решил заглянуть в спортзал.

В спортзале царил полумрак. В углу валялись мячи, скамейки сдвинуты, на полу «черкаши» от резины подошв кроссовок. Ничего необычного, но взгляд у меня всегда был цепкий… и я без труда заметил на полу блёстки от хлопушек. Вчера вечером здесь явно устраивали «тренировку» в неучебном формате.

Нет, за собой прибрались, вопросов нет, другой бы и не заметил… но всё‑таки надо с вахтёром на эту тему пообщаться.

Я зашёл в подсобку, нашёл там мячик для настольного тенниса и положил в карман. Он‑то мне и был нужен.

На выходе из спортзала я заметил вахтёра с помятой мордой и красными глазами. Хорошо же он принял вчера на грудь, сидит еле живой…

– Утро доброе, – сказал я.

– Мгхм… – отозвался тот, не поднимая головы.

Я прикинул – разговаривать с ним сейчас бесполезно. Надо будет потом, когда очухается. Дамский угодник, блин… Вот только что на таких классных мероприятиях делала Марина? Судя по её вчерашнему кавалеру с огромным букетом цветов, проблем с мужским вниманием у неё в принципе не было.

Песня, короче.

Я пошёл к лестнице, поднялся на третий этаж и внимательно посмотрел на потолок. Взгляд зацепился за форсунку пожарной сигнализации.

Я остановился, огляделся и, достав зажигалку, поднёс огонь к датчику. Огонёк полыхнул, пламя колыхнулось – и ничего не произошло.

– Вот тебе и безопасность, – прошептал я, гася зажигалку.

Постоял секунду, глядя на потолок, потом сунул одну руку в карман брюк, удерживая манекен подмышкой. Другой, крутя на пальце ключ, пошёл дальше, присвистывая мелодию.

Возле двери кабинета уже толпилась молодёжь из одиннадцатого класса.

Увидев меня, они сразу притихли, но тут же послышалось хихиканье.

– Владимир Петрович, а зачем вам манекен? – спросил долговязый блондин с кудряшками, как у болонки, вместо причёски.

– Узнаешь, – заверил я.

Я сразу отметил, что он тут главный – руки в карманах, ухмылка самоуверенная. Неформальный лидер, вокруг которого всё крутится.

Я остановился перед ним и бросил пацану связку ключей.

– Открывай ворота, – пояснил я.

– А чё я? – буркнул он, но поймал ключи и, ворча, подошёл к двери.

Замок щёлкнул, дверь со скрипом отворилась.

– Потому что ты ближе всех стоял, – пояснил я, проходя мимо него.

Класс зашёл следом, начав стучать стульями и бросая рюкзаки. Молодёжь рассаживались как попало.

Я же поставил манекен у доски, снял куртку и обвёл класс взглядом.

– Так, молодёжь, – сказал я, опершись о стол. – У меня к вам один простой вопрос. Давайте сразу определимся: жить будем дружно или будем ругаться?

Пару секунд висела тишина. Потом тот самый блондин с задней парты лениво бросил:

– Да как по кайфу, так и будем жить.

Я перевёл взгляд на него.

– Как звать, напомни?

– Прохор!

– Как по кайфу, Прохор, не получится, – пояснил я.

Прохор отвёл глаза, делая вид, что ему что‑то срочно понадобилось в рюкзаке.

– Перед тем как начнём урок, – продолжил я, – договоримся о простых правилах.

Я показал классу пятерню и загнул указательный палец.

– Первое. Учитель всегда прав.

В классе послышался недовольный ропот. Я проигнорировал и загнул второй палец.

– Второе. Даже если вам кажется, что учитель не прав, а правы вы – учитель всё равно прав.

Ропот усилился.

– Ну и наконец третье. Догадываетесь, что будет третьим, или подсказать?

– Ага, – отозвался патлатый, тоже с задних рядов.

– Типа если ничего не понятно, то смотри первый пункт, что учитель всегда прав.

Я кивнул, усмехнувшись, и загнул палец.

– Кстати, хороший вариант. Возьму на вооружение.

Смех прокатился по рядам, и атмосфера чуть разрядилась. Но тут Прохор всё‑таки решил показать себя во всей красе.

– А что, Владимир Петрович, у нас нет права на собственное слово и собственное мнение?

Я посмотрел на него, медленно подошёл ближе, постукивая костяшками пальцев по столешницам парт.

– Есть, – ответил я. – Если считаешь, что я неправ, то разрешаю тебе сделать по‑своему.

Прохор растерялся – видимо, ожидал другой ответ.

– Серьёзно? – уточнил он.

– Более чем, – заверил я. – Только не забудь, что наш предмет называется «Основы безопасности жизнедеятельности». Так что каждый сможет на своей шкуре понять, где был прав, а где нет.

Пару секунд висела гробовая тишина. Я же стоял, глядя в глаза спорщику, и увидел, как в них мелькнула искра уважения.

– Ну давайте попробуем, по вашим правилам, – наконец сказал Прохор.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и улыбался дерзко, проверяя границы.

Я не стал улыбаться в ответ.

– Это не мои правила, – отрезал я. – Это правила, которые устанавливает сама жизнь. Тут всё просто: либо ты их соблюдаешь, либо рано или поздно тебе прилетает. И прилетает не в теории, а в реальности.

Прохор заёрзал на стуле. Я дал ему пару секунд переварить сказанное.

– Но чтобы это не выглядело как пустой трёп, – продолжил я, – предлагаю прямо сейчас начать первый урок. И на этом уроке вы сами во всём убедитесь.

Я вернулся к доске, нашёл мел и написал крупно:

ПОЖАРНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ.

Потом обернулся к классу.

– Итак, молодёжь, тема сегодняшнего занятия – пожарная безопасность. Кто‑нибудь может сказать, что вообще об этом знает? – спросил я.

– Ну… – протянул Прохор с задней парты. – Батя говорит, что спички детям не игрушки.

– Покупайте зажигалки! – выкрикнул патлатый, и весь класс взорвался смехом.

Я подождал, пока они перестанут хохотать.

– А если по‑серьёзному? – спросил я, когда шум стих.

– Ну там… телефон на ночь нельзя на зарядке оставлять, – добавил Прохор уже без издёвки.

– Или тополиный пух жечь…

Посыпались ещё варианты.

– Уже ближе к делу, – кивнул я. – Но вот что скажу… Вы все говорите правильно. Только чувствую, что никто из вас ещё не встречался с настоящим пожаром.

Возражений не последовало. Класс притих, ожидая, что я скажу дальше.

– И слава богу, – продолжил я. – Лучше и не встречаться. Но беда – штука подлая. Она не предупреждает и не спрашивает, удобно ли вам гореть. Беда приходит, когда ты её не ждёшь, и если ты не готов – то всё.

Я развёл руками, оглядывая класс.

– Поэтому наша задача – быть готовыми к любому раскладу. Чтобы жизнь, эта сложная штука, не смогла застать нас врасплох.

Я понимал, что для молодых всё это – слова. Но манекен я тоже тащил сюда не просто так. Я вернулся к своему столу, взял манекен и поставил посередине класса. Потом сходил в коридор и приволок следом огнетушитель, который точно был не лишним.

– Сейчас я покажу вам, как быстро горит человек, – прокомментировал я. – А заодно поймёте, сколько у вас есть времени на то, чтобы принять решение при пожаре.

На манекене была старая ветровка и штаны, сшитые, судя по ткани, из чего‑то синтетического. Самое то для демонстрации.

– За сколько он сгорит, у кого какие мысли?

Послышались разные предположения. Называли и минуту, и двадцать секунд… Я же просто достал зажигалку, щёлкнул.

– Считайте вслух, – предложил я и поджёг манекен. – Начали!

– Один… – выдохнул класс.

Пламя взялось неохотно, но спустя мгновения огонь охватил штанину, перекинулся на ветровку. И это всё до того, как сосчитали до трёх.

Класс ахнул, выдыхая.

– В огне температура доходит до тысячи градусов, – сказал я, перекрикивая потрескивание. – Ваши лёгкие сгорят быстрее, чем вы успеете добежать до двери.

Я схватил огнетушитель и, сорвав чеку, направил его на манекен. Облако белой пены с шипением потушило пламя. В воздухе повис запах гари и химии.

Школьники сидели с открытыми ртами и каменными лицами.

Я поставил огнетушитель на место и обернулся к ним.

– Пять секунд, – заверил я. – За это время человек превратился в пепел. Так что всегда думайте заранее – огонь не прощает тех, кто тянет время. Вопросы?

Вопросов не последовало.

– Ни хрена себе… – протянул сдавленно Прохор, явно впечатлённый увиденным.

– Крутяк, – подхватил патлатый.

Я улыбнулся, видя, что молодёжь втянулась. Вот теперь можно начинать урок. Нужный эффект был достигнут, и я завладел вниманием класса.

– Но! – я отволок манекен в угол, глядя на растекшуюся по полу пену. – Опасен не только огонь, но и дым. И это я вам тоже сейчас наглядно покажу.

Класс оживился, девчата и парни начали переглядываться, не понимая, что я задумал.

Я же достал из кармана теннисный мячик – тот самый, что прихватил из зала. Нашёл в ящике стола ножницы.

– Владимир Петрович, а вы что, его резать собрались? – спросил один из учеников.

– Чего не сделаешь во имя науки, – сказал я, не поднимая головы. – Кто даст лист бумаги из тетради?

Сразу несколько рук поднялось. Прохор вырвал лист, подошёл и протянул его мне. Я взял лист, разрезал мяч на мелкие куски и завернул их конвертиком в бумагу.

– Вы знаете, что такое дымовуха, молодёжь? – спросил я, обводя школьников взглядом.

– Нет, Владимир Петрович, – ответили вразнобой, но почти хором ученики.

– Ну сейчас узнаете, – хмыкнул я и поднял получившийся конвертик, чтобы все видели. – Многие думают, что при пожарах все гибнут от огня. Но девяносто процентов людей умирают от дыма. Просто не успевают выбраться и задыхаются.

Говоря, я прошёлся вдоль окон и отдёрнул шторы. Свет с улицы сразу отсёкся, класс теперь освещали только лампы на потолке.

– Предлагаю вам провести небольшой эксперимент, – продолжал я. – Чтобы вы сами поняли, что такое паника.

Школьники снова начали переглядываться, нервно хихикать и ёрзать на стульях.

Я опять достал зажигалку.

– Не бойтесь, никто не пострадает… – улыбнулся я, – хотя это не точно.

Щёлк.

Пламя вспыхнуло.

Я поднёс его к конвертику. Бумага зашипела, потом тонко закоптилась. В следующее мгновение пошёл густой чёрный дым, и я бросил самодельную дымовуху в проход между рядами.

Дым пополз быстро, стелясь по полу туманом, поднимаясь к столам. В классе зашуршали стулья. Ученики начали вскакивать. Дымовуха у меня вышла на загляденье.

– А теперь вы попробуете сделать простую вещь. Пройти к двери.

– И всё? – хмыкнул Прохор. – Да мы это с закрытыми глазами пройдём!

– Вот именно, – ответил я. – С закрытыми глазами и будете делать. В реальной ситуации света нет. Ни лампы, ни окна. Поэтому… – я подошёл к выключателю, щёлкнул, и класс погрузился в темноту. – Ну что, начали.

– А по одному идти или всем сразу? – послышался вопрос.

– Как хотите, – заверил я. – Главное – не поддаваться панике. Помните, что дверь где‑то рядом. Но если вы потеряете направление, то считайте, что потеряли жизнь.

Я услышал, как двое двинулись вперёд, стукнулись о парты, зашипели, ругаясь в губу.

– Тут ничего не видно! – послышались первые возмущения.

Дым становился гуще, полз выше. У меня уже щипало глаза и першило в горле.

По редким бликам от окна я видел силуэты школьников, мучащихся по классу. Начали грохотать парты, падать стулья…

– Вот теперь вы начинаете понимать, – комментировал я. – Пять секунд назад вы смеялись, а теперь уже не смешно.

Класс гудел и шуршал, будто пчелиный улей, в который ткнули палкой. Дым расползался, густел, забирался в лёгкие.

Да, теперь уже никто не усмехался. Простая задача – пройти пять метров к двери – вдруг оказалась непосильной. Через десять секунд половина класса потеряла направление и крутилась на месте, как в замкнутом лабиринте.

– Владимир Петрович, где дверь⁈ – выкрикнул Прохор уже с надрывом.

Я понял, что пора заканчивать. Не хватало ещё, чтобы ученики реально надышались.

Включил свет, подошёл к окну и открыл его настежь. Следом затоптал дымовуху и, взяв её, выбросил наружу.

Поток холодного воздуха влетел в класс, смешался с гарью, выветривая дым. Класс был как после боя: столы сдвинуты, стулья повалены, рюкзаки валяются тут и там. А у школьников глаза вылезли на лоб. Ни один не дошёл до двери.

– Так вот, – я развёл руками. – А это даже не настоящий дым.

Ученики молчали, переводя дыхание, да и возразить было нечего.

– В жизни, – продолжил я, – вы бы уже задохнулись.

Пока ученики дружно дышали свежим воздухом, я достал телефон, включил экран и нашёл короткое видео.

– А теперь посмотрите кое‑что, – я поднял телефон так, чтобы всем было видно.

На экране замелькали реальные кадры с одного из пожаров. Обгоревшие стены квартиры, расплавленные двери, чёрные силуэты мебели.

– Вот так бывает по‑настоящему. Хотите узнать, как и что делать, если беда придёт в ваш дом? – резюмировал я.

– Очень хотим, Владимир Петрович, – послышался хор голосов.

– Рассаживаемся: парты, стулья, рюкзаки – ставим на место!

Я выключил видео, положил телефон на стол и выждал, пока все усядутся и наведут порядок.

– Теперь давайте о сути.

Я прошёлся вдоль рядов, прихватив учебник по ОБЖ и подбирая слова.

– Всё, что написано в этом учебнике, – это не просто текст ради галочки. Каждое правило здесь – результат чужих ошибок. Людей, которые когда‑то не успели что‑то сделать или не знали, что именно делать. Многие заплатили за эти строки своими жизнями. Другие – домами, семьями и собственным здоровьем.

Класс слушал молча. Я не видел ни одного телефона в руках.

– Поэтому я вам советую, – сказал я, постучав пальцем по книге, – не поленитесь всё это прочитать. Возможно, однажды это спасёт жизнь вам и вашим близким… или сохранит имущество.

Было слышно, как кто‑то тихо сглотнул.

– Итак, на следующем уроке я хочу, чтобы этот параграф у вас от зубов отскакивал. Всё понятно?

– Да, Владимир Петрович! – снова ответили хором.

А почему? Потому что теперь все знали, зачем это нужно. После такого урока эти ребята уже не забудут, как выглядит реальное возгорание. Или что дым подчас страшнее самого пламени. И что важно – решают не теория, а первые секунды, за которые нельзя начать паниковать.

Я собирался уже заканчивать урок, как вдруг дверь кабинета распахнулась. На пороге стояла завуч с каменным лицом и выпученными глазами.

– Что здесь происходит⁈ – выкрикнула она, хватаясь за дверной косяк и с ужасом глядя то на пену на полу, то на сложенный манекен.

Я поднял ладонь, жестом прося тишины у класса, который уже начал роптать. Повернулся к Мымре, которая буквально задыхалась от возмущения.

– Да ничего особенного. Обычный урок по ОБЖ, – невозмутимо пояснил я. – Безопасную жизнедеятельность уясняем с парнями и девчатами.

– А запах? – завуч втянула воздух ноздрями, морщась. Её аж потряхивало от возмущения. – Здесь же дымом несёт! И вы огнетушитель прямо в классе…

– Вам кажется, любезная, – перебил я, не меняя выражения лица. – Никакого дыма нет и в помине.

– Как нет…

– Как есть, только наоборот, – снова перебил я. – А если бы был, то наверняка сработала бы пожарная сигнализация. Не в каменном же веке живём?

Я кивнул на потолок, где висели форсунки с красными лампочками. Ни одна, конечно, даже не мигнула, когда я палил манекен и жёг дымовуху… но полагаю, что Мымра более чем уловила мой посыл.

Завуч перевела взгляд на сигнализацию, потом снова на меня. Поняла, что возразить нечего. Система молчит, а значит, формально всё в порядке. Ну или надо признавать, что пожарная сигнализация не работает.

Непростой выбор, что тут ещё сказать.

Я едва заметно улыбнулся. Крыть завучу было нечем.

– Так что всё под контролем, – с прежней невозмутимостью заключил я.

– Владимир Петрович, я за вами глаз да глаз, – зашипела она так, чтобы не услышали школьники. – Играть в ваши игры в учебном заведении я вам не позволю!

Я помолчал. Интересно, это её так слова в коридоре зацепили? Дай волю – и она меня прямо тут сожрёт с потрохами.

– Обязательно, – ответил я с лёгкой ухмылкой.

Мымра прищурилась, буквально буровя меня глазами, но ничего не сказала. Я снова выдержал паузу и добавил:

– А теперь, если позволите, я закончу урок с ребятами. Итоги надо подвести.

Мымра шумно выдохнула, словно решила, что спорить бесполезно, и ушла, хлопнув дверью. Я обернулся к классу и развёл руками. Школьники дружно загудели, уже не сдерживая улыбок.

– Вопросы есть? – спросил я, глядя на класс.

– Нет, Владимир Петрович, всё предельно ясно, – заверил Прохор, ладонями отбивая барабанную дробь по парте.

– Ну, раз всё ясно, значит, не зря дышали дымом и манекен жгли. Прохор – и ты, – я защёлкал пальцами, указывая на патлатого.

– Федя меня зовут, – быстро смекнул пацан, что я от него хочу.

– Вы останетесь и приберётесь, – в добровольно‑принудительном порядке попросил я.

– А отказаться можно? – потянул Федя.

– Да ладно, давай поможем… – буркнул Прохор. – Норм же время провели!

– Ну ладно, – Федя спорить не стал.

В этот момент прозвенел звонок. Школьники загомонили, начали вставать. Федя и Прохор пошли за шваброй и ведром, как и обещали.

Я постоял у стола, наблюдая, как ученики выходят. На их лицах вместо равнодушия появился интерес. Мне хотелось верить, что сегодняшняя информация задержится подольше в их головах. Да, методы радикальные, но действенные.

Когда класс почти опустел, один паренёк в очках задержался у двери, переминаясь с ноги на ногу, будто не решался спросить.

– Говори, чё хотел, партизан? – первым заговорил я.

– Владимир Петрович, – сказал пацан, наконец решившись. Он забавно картавил, и я едва сдержал улыбку. – А если вдруг пожар начнётся ночью, когда спишь, и дым пойдёт… что тогда делать?

Я посмотрел на него, улыбнулся.

– Хороший вопрос, – ответил я, секунду подумав. – Первое, и, как говорится, самое верное – не пытайся искать вещи. Это точно не время для телефонов, курток, документов. Второе – сразу ищи выход. И, наконец, третье – вызывай пожарников, когда убедишься, что тебе уже ничего не угрожает.

Парень задумался, кивнул.

– Понял, – буркнул он. – А…

Он замялся, видимо подбирая слова.

– Сказал «а», говори и «б».

– Ну а если на мне только труселя? – выдал он.

– Вот и отлично, – подмигнул я. – Все бабы будут твои. Тут главное помнить, что пожар не станет ждать, когда ты выспишься или наденешь штаны.

Ученик улыбнулся краешком губ и вышел, а я остался один в классе. Через пару минут вернулись Прохор и Федя. Начали убирать пену. Чтобы как‑то поднять настроение пацанам, я сунул руку в карман и достал косарь. Положил купюру на столешницу и похлопал по ней, привлекая внимание учеников.

– Спасибо, пацаны, как уберётесь – компотик попьёте. От души.

В глазах Прохора и Феди мелькнуло восхищение.

– Ого, Владимир Петрович! А можно я после каждого урока буду так убирать? – спросил Федя.

– Тебе губозакаточную машину принести?

– Понял, Владимир Петрович, оставить губу раскатывать.

Я ещё с минуту понаблюдал, как пацаны чистят пол от пены. А потом пошёл на следующий урок. История, которую предстояло отработать на шестом классе. Та ещё головоломка, честно говоря. В 11‑м классе мозги хоть как‑то уже начинают работать, а у шестиклассников в голове белый шум.

Жаль, конечно, что не про Советский Союз урок. Там бы я разошёлся. Но ладно… феодальная раздробленность на Руси – тоже рабочая тема. Хотя, блин, не знаю, чем думает министерство образования, когда в этом возрасте даёт такие серьёзные темы. Как по мне – рановато пацанам такие темы обсуждать. Ну или, по крайней мере, не в той подаче, которая есть сейчас.

Тут ведь как – либо всё «как есть» рассказывать – ни хрена непонятно будет. А «как есть»… ну, откровенно говоря, вариант так себе. Я же не начну молодым умам вещать на тему, что на сходняках князьядруг другу глаза выкалывали.

Вот тоже – не начнёшь. Это такой юный возраст, когда всё постигается опытным путём. И не хватало ещё, чтобы пацаны начали друг на друге такие опыты ставить.

По пути к кабинету я думал, как эту тему подать мелюзге. Хотелось сделать от души, так чтобы запомнили и свои выводы сделали.

Но как?

По таблицам и датам пройтись?

Так нет… хотелось, чтобы шестиклашки поняли не «когда» это было, а «почему».

Как ни крути, а задача, прямо скажем, не из лёгких. Сам я не историк, по крайней мере не в академическом смысле. Да и феодальную раздробленность я помнил по диагонали, по основным верхам. Князья, уделы, усобицы, брат брата рубит ради трона.

Короче, конкретная суета.

Но жизнь я видел в разных проявлениях и кое‑что понял точно. Войны, будь им тысяча лет или три дня, происходят из‑за одного и того же – денег, гордыни и женщин.

Вот она, формула истории, в трёх пунктах, чистая как слеза. Просто иногда на это навешивают гербы и летописи.

С этими мыслями я вошёл в кабинет, сел за учительский стол и вытащил из рюкзака учебник. Учеников ещё не было, в коридорах шумела перемена.

Впрочем, размышления шли на пользу. У меня в голове, кирпичик за кирпичиком, уже складывалось, как объяснить пацанам и девчонкам эту древнюю чехарду.

Начнём с того, что история – это не про даты и фамилии. Это конкретно про причинно‑следственные связи. Про то, как одно слово или жадный поступок запускает целую цепочку событий. И подчас влияет не на судьбы отдельных людей, а на целые народы и государства.

И вот ради этого историю и должны учить в школе. Молодёжь должна уметь распознавать причины и видеть, к чему они ведут. А для этого не обязательно помнить, как кого звали и когда что произошло. Главное тут – понимать, почему именно всё произошло. Ну а дальше – уже понимать, как сделать так, чтобы всё хорошее происходило снова, а всё плохое не происходило никогда.

В следующий миг прозвенел звонок. Дверь класса распахнулась, и внутрь ворвалась орава шестиклашек.

– А‑а‑а!

Они неслись как угорелые, будто стая обезьян. Толкаясь, спотыкаясь, матерясь… дети, блин. Они всегда одинаковые.

Среди мелькавших силуэтов я сразу приметил уже знакомых мне ребят: Волк, Дёма, Сильвестр и Элджей.

Я дождался, пока мелкие рассядутся, успокоятся, и поднялся со стула, чтобы начать урок.

– Класс, внимание! – гаркнул я.

Молодняк тут же встал по струнке. Все замолчали, заученным движением побросали рюкзаки и поднялись, встав из‑за парт.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, – протянули они хором.

Ха! А эти куда организованнее, чем одиннадцатиклассники.

– Вольно… – я осёкся, понимая, что говорю не то. – Здорова, мелюзга, присаживайтесь.

Мелюзга села, начали вытаскивать учебники по истории, ручки, пеналы, дневники и контурные карты с атласами.

Я же встал у доски, взял мел, постучал им пару раз по краю стола, привлекая внимание.

– Ну что, юные историки, кто‑нибудь из вас знает хоть одно имя из эпохи феодальной раздробленности на Руси? – спросил я, глядя поверх голов.

Ответа не последовало.

Волк ковырял ручкой в тетради, Сильвестр зевал, а Элджей что‑то писал на парте, изображая всем своим видом скуку.

Но один ученик, паренёк с длинными волосами, забранными в хвост на макушке, потянул руку. Причём по‑правильному так, придерживая локоть тыльной стороной ладони второй руки.

– Ну‑ка, дай жару, – хмыкнул я.

– Александр Невский, Юрий Долгорукий… – начал перечислять он русских князей, как заведённый.

Я, положа руку на сердце, знал лишь некоторых – да это потому, что одноимённо назывались бойцовские клубы: Невский, Коловрат. Сами имена я, конечно, слышал, когда ещё сам на школьной скамье сидел.

– Молодец, пацан, – похвалил я.

– Даня – ботаник, – тут же послышался комментарий заднего ряда.

Длинноволосый пацанёнок снова поднял руку; я показал кивком, что он может говорить.

– Владимир Петрович, мама говорит, что они просто мне завидуют, когда ботаном обзываются, – искренне выпалил он.

– Есть такое, – я не стал отрицать. – Пусть завидуют. И ещё, молодой, ты в следующий раз, если что‑то подобное хочешь сказать, то говори – не надо ни у кого разрешения спрашивать. Понял?

– Хорошо, Владимир Петрович.

– Присаживайся.

Я поймал себя на мысли, что не всё у современной молодёжи потеряно, раз растут ребята, которые книжки умные читают. Вот только – что в моё время, что сейчас – таких на всю школу по пальцам руки можно пересчитать.

– А остальные знают Долгорукого? Невского? Боголюбского? – подкинул я варианты.

Но нет.

Остальной класс молчал, как будто я перечислял названия марок пылесосов.

– Ладно, вижу, что энтузиазма ноль. Тогда слушайте внимательно. Волк, Дёма, – я перечислил погремухи своих знакомых пацанов в этом классе. – Это, к вашему сведению, я называл погремухи князей. Только они свои погремухи потом и кровью выгрызли.

– Ого, – присвистнул Дёма. – А расскажите!

– Рассказываю: наша сегодняшняя тема – феодальная раздробленность на Руси.

– Бе‑е‑е, – отреагировал Волк, уже забыв про погремухи.

– А если я скажу, что на Руси сталкивались с теми же самыми проблемами, что и вы во дворе? – я улыбнулся. – И, изучая эту тему, вы сможете узнать, как поступать в той или иной ситуации. Когда с другими пацанами общий язык не находите, когда старшие напрягают?

Внимание было поймано мгновенно.

– А причём здесь история? – спросил Сильвестр. – Мне папа сказал, что история нужна лишь для того, чтобы лапшу на уши вешать!

Все заржали; я отдал ученикам посмеяться, а потом продолжил, когда они затихли.

– Я думаю, что твой папа изменит своё мнение, когда ты ему расскажешь, что я на уроке рассказывал, – заверил я.

Сильвестр коротко пожал плечами. Я бы, наверное, жёстче сказал, но не хочется ставить под вопрос авторитет отца моего ученика.

Глава 17

– Представьте, – продолжил я. – У нас есть один большой район с кучей дворов.

Я повернулся к доске, нарисовал большой круг и подписал его: Район.

– Вот этот район – это наша Русь.

Я подписал рядом со словом «Район» слово «Русь».

– Поехали дальше, теперь обозначим дворы, – добавил я и нарисовал внутри круга несколько поменьше. – Дворы – это, как раньше были, княжества. Вот Суздальский двор, вот Черниговский, вот Галицкий.

Я повернулся обратно к классу, видя, что мелкие наблюдают. Вряд ли они ещё поняли, куда я клоню, но интерес определённо имелся.

Дальше я объяснил, что почти в каждом дворе есть своя площадка, турники, беседки. Ученики отрывисто кивали, показывая, что понимают.

– Но есть такие места, которых конкретно у тебя, – я показал пальцем на одного из пацанов. – Или у тебя, – следом показал на второго, – попросту нет. Что это может быть? Ну‑ка, давайте накидаем варианты?

– Речка⁈

– Футбольное поле⁈

Все охотно приняли участие в дискуссии и начали называть свои варианты. Варианты были разные и, в той или иной степени, подходили все. Однако я выбрал вариант Дёмы. Это он в качестве примера назвал футбольное поле. Пожалуй, самый понятный и наглядный пример, чтобы дать дальнейшее объяснение.

– А вот это, – я нарисовал в центре прямоугольник, – футбольное поле. Дёма, возьмём твой вариант.

Мальчишки мигом оживились.

– О! Типа как у нас возле школы!

– Именно, – кивнул я. – Футбольное поле – это то, чем хочет обладать каждый двор. Вот скажи, Сильвестр, или ты, Волк, хотели бы, чтобы поле было прямо у вас во дворе?

– Канеш хотели бы, – закивали оба.

– А почему? – уточнил я.

– Тогда бы не пришлось ни с кем делиться, – признался Сильвестр.

Я подписал прямоугольник и следом сделал ещё одну надпись – княжеский стол.

– Наше поле, которым не хочется ни с кем делиться, – это как в древней Руси княжеский стол. Все его занять хотят, и делиться им никто не хочет.

Слушали внимательно.

– Идём дальше, – я, как понял, вы с такой ситуацией сталкивались, и вам будет легко представить. Так вот, представьте, что раньше все пацаны со всех дворов там нормально играли. Всем хватало времени, потому что учились в разные смены. А потом…

Я ткнул мелом в один из нарисованных кружков.

– Потом пацанов с этого двора перевели в одну смену. А в этом дворе, – я ткнул в ещё один кружок, – новый дом построили, и пацанов стало ещё больше…

– Ага, так и было, – не удержался Элджей. – У нас во дворе новый дом поставили, и теперь все, кто там живёт, приходят к нам на поле играть!

– Вот, – я щёлкнул пальцами. – И началось… Одни хотят играть, другие уже заняли поле. В итоге каждый кричит, что именно он главный и что мяч – его.

Знакомо, правда?

Некоторые отрывисто закивали. Ситуация действительно была более чем узнаваемая.

– Вот это и есть раздробленность. Только тогда вместо дворов были княжества, а вместо футбола шла борьба за княжеский стол.

Я подкинул мел в ладони, поймал. Что ж, я уловил струю, и теперь оставалось рассказать моим ученикам суть происходящего в древней Руси того времени. И, судя по заинтересованным взглядам всего класса, слушатель у меня сегодня был благодарный.

– Ну что ж, теперь к сути! – продолжил я.

– Всё просто. Был один большой район – Русь. И пока все жили мирно, всё шло как надо. Но как только каждый двор решил, что он особенный, начались ссоры, драки и делёж!

Вдохновенно продолжал вещать я, одновременно рисуя на доске зигзаги и стрелки между кружками.

– Вот так Русь и распалась на куски.

– Прикольно объясняете, Владимир Петрович…

– Давайте теперь наглядно, как это происходило. Например, вот этот двор, – продолжил я, ткнув в один из кружков. – Пацаны там решили, что им футбол надоел. Теперь они, видите ли, в баскетбол подались.

Класс внимательно слушал, теперь не осталось равнодушных ребят.

– Ну и что, – заинтересованно буркнул кто‑то с задней парты. – Пусть играют.

– Пусть‑то пусть, – согласился я. – Только поле‑то одно. И вот уже каждый хочет играть, но не у каждого получается. Потому что кто‑то должен уступить, кто‑то подождать. А уступать у нас, как известно, никто не любит.

Волк поднял руку, прося слово.

– Ну, они же могли договориться, – сказал он наивно.

Я показал ему большой палец.

– Могли. Только вот не договорились. Видите вот это? Поле – это как княжеский стол. Трон, престол, власть. А теперь представьте, что у князя было трое сыновей. Каждый считает, что именно он должен играть на этом поле. Один сидит в Киеве, другой в Суздале, третий во Владимире. Каждый в своём дворе и уверен, что он наследник, главный, первый игрок.

Сильвестр хмыкнул с таким видом, что всё понимает. Ну хотелось верить, что так и есть и не зря я ломаю голову над тем, как всё это мелким доносить.

– У каждого свой двор, своя команда и правила даже свои. И все при этом трубят, что: «Я главный! Значит, я буду играть!».

– А поле‑то одно! – воскликнул Дёма,

– Одно!

Я отложил мел, давая паузу, чтобы шестиклашки переварили информацию.

– У нас много команд, много игроков, а мяч и поле всего одни. Вот тебе и феодальная раздробленность. Все дядьки взрослые, а одни и те же проблемы, что во дворе. Просто никто не научился их решать вовремя.

Класс оживился. Волк что‑то шепнул Элджею, тот усмехнулся. Все внимательно слушали.

Я же прошёлся вдоль рядов, бросая короткие взгляды на учеников и собираясь с мыслями.

– А теперь давайте посмотрим, что бывает, когда команды начинают драться за одно поле.

Я вернулся к доске, повернулся к классу.

– Ну и вот, собрались вы, значит, своим двором, команду сколотили, мяч есть, поле свободно. Хотите просто поиграть. А тут бац… – я ударил кулаком по ладони. – Приходят пацаны с другого двора и заявляют: «Это теперь наше поле, катитесь отсюда».

– Ага, так этот придурок Витя говорит, – процедил Дёма.

– Что будете делать? Мамке побежите жаловаться? Или в полицию позвоните? – поинтересовался я.

Смех прокатился по классу.

– Да мы им сразу по ушам надаём! – выдал Сильвестр, гордо расправляя плечи.

Я щёлкнул пальцами и указал на него.

– Вот! Верно мыслишь. Только без «по ушам», конечно. Тогда вместо полиции и родителей всё решалось иначе. Знаете как?

Я дождался ответов.

– Махались? – оживился Сильвестр. – Двор на двор?

Я уже успел заметить, что парень он был боевой. Наверняка не раз и не два дрался со своими сверстниками.

– Да, верно подметил. Князья собирали своих. Команду, по сути. Толпу, если хотите.

– Дружину, – тихо подсказал ботаник Федя.

– Точно, Федя, – кивнул я. – В то время это и называлось дружина. Но суть‑то одна.

Я взял мел и написал на доске крупно: «ДРУЖИНА».

– Каждый князь звал своих пацанов. Тех, кто владел мечом и умел ездить на коне. Вот у вас как? Кто мяч гоняет, тот и в команде, а у них в команде тот, кто саблей машет. Принцип‑то один и тот же: своих зовёшь, чтоб поле отстоять. И как вы думаете, что дальше?

Ученики начали выдвигать варианты.

– Решают, кто будет играть, – сказал Волк.

– Или махаться! – Сильвестр выбросил двойку в воздух, задел локтем пенал и уронил на пол.

– Как у нас на стадионе в прошлом году… – добавил Элджей.

– Во‑во, правильно, парни мыслите, – сказал я. – Только тогда, ребята, за такое не просто синяк ставили.

За это целые города горели.

Я снова взял мел и под линией подписал: «Начало усобиц». Пацаны в классе понимающе переглянулись – слишком знакомая ситуация складывалась.

– Каждый звал друзей – своих дружинников, как тогда говорили князья. Ну, то есть тех, кто с тобой на одной стороне. Как в футболе: у каждого своя команда, своя форма, своя тактика… и опять же, вместо того чтобы играть, начинали драться!

– Владимир Петрович, а главный, ну этот… князь – это получается, как капитан в футболе? – последовал вопрос от Элджея.

– Зришь в корень, главный в футболе – тот, кто лучше всех играет, – ответил я. – В каждом дворе есть такой. Он – капитан, а в княжестве этот капитан назывался князь.

Я обернулся к доске и написал рядом: КНЯЗЬ = КАПИТАН.

– И если капитан слаб, то его быстро снимают с поста. Потому что никто не любит, когда проигрывают.

Я обвёл слово «КНЯЗЬ» и добавил стрелку к слову «БОЯРЕ». Объяснил пацанам, что бояре‑дружинники – это те же игроки.

– И вот так шла жизнь. Команды дрались между собой, спорили, кто главный и кто сильнее. Вместо того чтобы взять мяч и играть! Можно ведь было как сделать? Турнир провести, каждый бы свою игру сыграл, а если вылетел – так ничего, в следующий раз повезёт, если руки не будешь опускать. Но нет же…

Я развёл руками,

– И вот однажды приходит князьям предложение сыграть против другого района.

Я продолжил проводить аналогию, рассказал, что из‑за внутренних конфликтов никто толком не тренировался и игра другому району была проиграна подчистую.

– И вот тут наши «капитаны» поняли, что пока они спорили, кто будет играть, кто главный, они растеряли силы, – говорил я. – И тогда пришлось собираться в одну команду. Потому что, когда к вам приходят чужие с чужими правилами, остаётся только одно – держаться вместе. Так и появилось первое понимание, что сила далеко не в том, кто громче кричит или лучше дерётся, а в том, кто умеет стоять плечом к плечу со своими друзьями.

– Типа если бы они раньше не ссорились, то этих… ну… татар не пустили бы? – предположил Волк, оказавшийся весьма смекалистым парнем.

– Именно, – согласился я. – История всегда учит тому, что разброд – это первый шаг к поражению.

Пока я увлёкся, то не заметил, как дверь класса распахнулась и в класс вошла Мымра. В руках она держала телефон, камера, похоже, была включена.

– Продолжайте, Владимир Петрович, – сказала она с холодной вежливостью, поднимая телефон и снимая происходящее.

Я чуть приподнял бровь, но ничуть не смутился.

– С удовольствием, – заверил я, не меняя тона. – Дети, вы не против, если завуч поприсутствует на уроке?

Возражений не последовало, и я повернулся обратно к классу. Ребята мгновенно притихли, а я сделал вид, что не замечаю ни Мымру, ни телефона.

– Так вот, – начал я, кладя мел на стол. – Как мы сегодня поняли, феодальная раздробленность – это не просто скучная тема из учебника. Это про то, как люди не умеют держаться вместе и находить общий язык. Мы только что сами поняли, что пока каждый двор тянет одеяло на себя и кричит, что именно он главный, то никакого толку не будет. Рано или поздно придут «чужие» и доходчиво объяснят, кто на самом деле хозяин поля.

Я сделал пару шагов вдоль доски, сложив руки за спиной.

– А сила – она в системе и в порядке. Остальное – это лишь дорога к тому, чтобы тебя учили жить по чужим правилам. Так что, ребята, не думайте, что история – это про давно умерших людей. Это про вас.

Про ваш двор, вашу улицу и вашу страну. И каждый раз, когда кто‑то говорит, что «я сам по себе», – помните, чем это кончилось тысячу лет назад для наших уважаемых князей.

На секунду воцарилась тишина.

Я повернулся к завучу, которая продолжала съёмку.

– Всё записали? – спросил я спокойно.

– Да, – процедила она.

– Отлично, – кивнул я. – Пусть потом пересмотрят на педсовете. Может, и для взрослых полезно будет. На сегодня всё, – сказал я, снова обращаясь теперь к классу. – Историю закончили.

– Как «закончили»… – вспыхнула завуч, – Ещё десять минут до звонка!

Я снова посмотрел на класс. И не успел я вернуть взгляд на завуча, как Мымра уже стояла передо мной.

– Владимир Петрович, – голос у неё был ледяной. – Я хочу с вами поговорить с глазу на глаз. Сейчас же!

– Ну пойдём пошушукаем.

Я специально использовал подобные словечки, видя, как это цепляет Мымру. Школьники остались сидеть в классе, косясь в нашу с завучом сторону. Мы же пошли в коридор и остались вдвоём.

– Тебе бы водички выпить? – предложил я. – Вся какая‑то перевозбуждённая.

Мымра подошла почти вплотную и зашипела:

– Вы вообще что творите⁈ Это же дети! Вы с ними разговариваете так, будто сидите с какими‑то хулиганами на лавочке у подъезда! Вы хоть понимаете, что я всё записала⁈

Я невозмутимо посмотрел на неё.

– А ты бы хотела, чтобы я стоял у доски и монотонно читал из учебника, как на радио? Думаешь, от этого ученики станут умнее?

– Вы обязаны соблюдать методику, – вспыхнула завуч, как спичка. – Есть учебная программа, есть утверждённые тексты и методики, а не ваши… эти… уличные примеры!

– Вот именно, что программа есть, а смысла в ней нет. Кот наплакал. Так что считайте, что у меня методика авторская.

Мымра стиснула зубы, на её скулах угрожающе заходили желваки. Впрочем, меня это нисколечко не смутило. Вообще есть что‑то в этом… когда баба на взводе.

Как бы то ни было, я продолжил, не давая Мымре вставить слово:

– Задача образования не в том, чтобы прочитать параграф. А в том, чтобы дети поняли и запомнили материал. Нет?

– Так и есть…

– И когда я рассказываю молодым про князей, это для них просто набор ничего не значащих имён и событий. А когда говорю «двор», «команда», «игра» – ученики проживают это и сравнивают со своим личным опытом…

– Это несерьёзно! – резко перебила Мымра. – Историю нельзя превращать в дворовые разговоры!

– А сухой текст, – я продолжил гнуть свою линию, отметая возражения. – Они не помнят, потому что не понимают. А вот когда сравниваешь с реальной жизнью, с тем, что им знакомо – тогда они начинают видеть, думать и запоминать.

В глазах завуча мелькнула тень сомнения, но потом вернулось привычное раздражение, и её взгляд снова сделался строгим.

– Посмотрим, что скажет на это директор, – фыркнула она. – Потому что вы совершенно не даёте детям знаний. Они так не сдадут никакие экзамены!

Говорить этой склочной бабе, что главный экзаменатор – это сама жизнь… так не поймёт.

– Проверим? – вместо этого предложил я.

– Вы про что?

– Про то – есть у мелких знания или нет, – пояснил я и взглянул на часы. – Так‑то у нас ещё целых семь минут урока.

Глаза завуча блеснули.

– А давайте!

Я открыл дверь в класс, приглашая Мымру зайти. Самому было интересно, что усвоили ученики после нашего урока.

Когда мы зашли обратно в кабинет, я увидел, что все до одного дети открыли учебники по истории и читают… надо же, как увлеклись.

Для завуча это было, мягко говоря, неожиданно. Она подошла к моему учительскому столу, схватила учебник, начала листать.

– Дети, внимание! – рявкнула она.

Класс тут же посмотрел в её сторону.

– Какая у вас была тема сегодняшнего урока?

Ответ последовал незамедлительно – феодальная раздробленность. Вряд ли Мымра не знала тему. Нет, всё она прекрасно знала, просто хотела подловить меня на банальщине – мол, смотри, Вова, твои дети даже тему урока не запомнили. Но не вышло.

Я встал возле доски, скрестил руки на груди, дожидаясь её дальнейших действий. Посмотрел на доску – на белые круги и неровные стрелки, оставленные с урока.

Честно?

Как бы завуч ни исхитрялась обвинить меня во всех смертных грехах, для меня это неважно. А вот что важно по‑настоящему – чтобы урок истории правильно поняла наша молодёжь. Не зря же один умный человек сказал, что плох тот человек, который не любит и не ценит свою историю.

Но спортивный интерес определённо присутствовал. Мне было интересно посмотреть, насколько хорошо усвоили ученики сегодняшний урок.

Завуч полистала учебник, нашла сегодняшнюю тему и перелистала конец главы, где содержались вопросы по пройденному материалу.

– Дети! – продолжила Мымра. – Сейчас я задам вам вопросы, а вы будьте добры на них ответить, поднимая руку.

Ученики хоть и были мелкие, но, как мне показалось, прекрасно понимали, что происходит. В их глазах эта нехорошая тётя пыталась обидеть меня.

Потому все до одного ученики напряглись. И по лицам было видно, что происходящее им отнюдь не нравится.

– Так… – Мымра заскользила глазами по строкам учебника. – Такой вопрос: причины феодальной раздробленности на Руси! – выдала она.

Федя оживился, поднял руку, всем видом давая понять, что знает ответ. Но Мымра его проигнорировала.

– Сильвестров! Отвечай! – велела завуч.

Сильвестр неуверенно поднялся, начал переминаться с ноги на ногу. Весь класс притих, а Мымра стояла, как надзиратель у доски, поджав губы.

– Ну это… князья не поделили княжеский стол и начали собирать эти… – Сильвестр запнулся, оглянулся на Федю.

– Дружины, – шепнул тот едва слышно.

– Фёдор, не подсказывай! – мгновенно вскинулась завуч, сверкая глазами. – Пусть он сам скажет.

Сильвестр глубоко вдохнул, продолжил:

– Ну да, и вместо того, чтобы договариваться, начали действовать каждый по‑своему. А если бы договорились, то проблем бы никаких не было.

Мымра вскинула подбородок ещё выше, будто собиралась им ткнуть в потолок.

– То есть, по‑вашему, причина раздробленности в том, что кто‑то не договорился? – произнесла она с приторно‑язвительным тоном.

– Ну… да, – кивнул Сильвестр. – Они же все хотели быть главными, а вместе не смогли.

Я наблюдал за ней, не вмешиваясь. Видел, как у неё дёрнулся уголок рта – хотела придраться, но не нашла к чему.

– Интересно, – протянула завуч, щёлкнув ногтем по обложке учебника. – А вы это из параграфа узнали или вам… кто‑то подсказал?

Сильвестр на секунду метнул в мою сторону взгляд. Я лишь подмигнул.

– Мы… – выговорил он. – По ходу урока поняли.

Завуч опешила. Видно было, что её план рушится прямо у неё на глазах.

– Так, – сказала Мымра, захлопнув учебник. – Следующий вопрос. Кто скажет, что объединяло Русь после раздробленности?

Теперь поднялись сразу три руки – Федя, Волк и даже Элджей.

– Ну? – фыркнула Мымра. – Васько, давай, блесни знаниями.

Парень привстал, почесал затылок и уверенно ответил:

– Когда стало совсем плохо, они поняли, что поодиночке никак. Что только вместе могут отбиться. Ну… типа как одна команда.

– «Одна команда» – это, по‑вашему, термин из учебника? – ехидно спросила завуч.

– Нет, – вмешался я. – Это термин из жизни. И, как ни странно, иногда он объясняет историю лучше любого параграфа.

– Смотрите, – протянула Мымра с ледяной торжественностью, – Владимир Петрович, читаю по учебнику: «Причинами феодальной раздробленности стали: первое – усиление междоусобной борьбы между князьями…»

Она подняла глаза, сверкая ими и требуя объяснений.

– А что Сильвестров сказал не так, стесняюсь спросить? – я приподнял бровь.

– Вы… – завуч запнулась, будто подавилась собственными словами. – Вы просто…

Она искала, к чему придраться, но аргументы испарялись. Мымра не хотела принимать собственное поражение. А зря. Проигрывать тоже нужно уметь.

Класс тихо хихикнул, но я лишь слегка поднял ладонь – мол, спокойно, без шоу.

Мымра, побагровев, вцепилась ногтями в обложку учебника.

– Хорошо, – процедила она сквозь зубы. – А как насчёт… «уменьшения значения Киева как политического центра Руси и укрепления позиций местного боярства»? – проскрежетала она.

– Вам знания нужны или цитаты? – уточнил я. – На все эти вопросы пацан ответил. Просто не по бумажке, а по сути.

У Мымры вздулись ноздри, дыхание стало прерывистым. Видно было, что ещё мгновение – и она взорвётся. Но тут, как по заказу, в тишине прозвенел звонок.

Класс ожил мгновенно – стулья заскрипели, тетради закрылись, учебники отправились в рюкзаки.

– Свободны, – бросил я школьникам. – Домашка – подумать, почему сила не в праве голоса, а в умении договориться.

А потом повернулся к завучу.

– Так что, методика всё‑таки работает, – сказал я, не удержавшись от подкола. – Мне кажется, ты просто нагоняла жути. Знания у пацанов, как ни крути, есть.

– Всё! С меня хватит! – Мымра замахала руками, будто отмахиваясь от роя ос. – Сейчас же пойдём к директору!

Ученики, почуяв, что гроза надвигается не на них, начали потихоньку разбегаться.

Завуч, убедившись, что аудитория тает, понизила голос, брызжа ядом.

– Вам это с рук не сойдёт. Мне, между прочим, известно, что вы сегодня заставляли учеников убираться в классе! – выпалила она с видом человека, нашедшего неопровержимую улику.

Я пожал плечами, совершенно невозмутимо.

– И? Плохо убрались?

– Нет же, убрались они хорошо… – растерялась она, на секунду сбившись с мысли.

– Так в чём тогда дело? Не слышали, что именно труд сделал из обезьяны человека?

Мымра вспыхнула, будто её облили керосином и чиркнули спичкой.

– Пойдёмте к директору! – выпалила она, уже почти крича.

– Пойдёмте, – я не стал отказываться.

От автора:Обычный скуф получил магический дар и волшебного питомца в подарок. Как он распорядится полученной силой? Новый роман в жанре фэнтези и русреал https://author.today/work/503278

Глава 18

Завуч летела по коридору, как паровоз на полном ходу, приговаривая себе под нос:

– Ну всё, Владимир Петрович, теперь‑то вы попали… Директор настроен крайне решительно… крайне!

Я шёл позади, засунув руки в карманы, с тем самым спокойствием, которое всегда сводит таких людей как Мымра с ума. Кажется, этим я раздражал её даже больше, чем всем своим «методическим саботажем».

– Ничего, Владимир Петрович, – прошипела она, оглядываясь на меня через плечо. – Сейчас вам уже будет не до улыбок!

Я молчал, глядя на её напряжённую спину. Все таки как много на свете людей, которые живут страхом перед начальством. Проблема у них не в правилах, а в податливости. Ну есть проблема – реши её. Если ты уверен в своей правоте, тебе бояться нечего. А если не уверен… ну значит, надо становиться лучше, а не пресмыкаться.

И вообще, кто додумался, что «работа» от слова «рабство»? Полная чушь. Делай своё дело так, чтобы не было стыдно – и никто к тебе не подкопается. Хоть десять завучей, хоть сто.

Бессмертные слова, между прочим, всё объясняют просто: выполнил план – можешь посылать всех к чёрту. Не выполнил – ну, сам виноват, терпи.

Так что я шёл по коридору, не спеша и уверенно, с широко расправленными плечами и поднятой головой. То, что завуч воспринимала за позёрство, было просто моей привычкой.

Мымра же, наоборот, семенила мелко и торопливо, будто спешила к алтарю, где ей вручат награду за преданность службе. Видно, что относилась она к той породе людей, которым палец в рот не клади – дай только перед начальством пресмыкаться. Что ж, каждый выбирает свою роль.

Уже возле самого кабинета директора Мымра резко остановилась, словно ударилась о невидимую стену, и с тем же запалом распахнула дверь. Причем сделала это так резко, будто хотела ею меня приложить.

Эмоции я у этой дамы вызывал явно не слабые. Внутри у неё всё бурлило и кипело, как в чайнике, доведённом до свиста.

– Проходите, Владимир Петрович, – прошипела она, почти не глядя в мою сторону.

– Дамы вперёд, а потом только кавалеры, – ответил я с невозмутимым видом, не вытаскивая рук из карманов и сохраняя лёгкую ухмылку.

Я даже услышал, как у неё скрипнули зубы. На секунду показалось, что она сейчас просто не выдержит и выдохнет дымом, как огнедышащий дракон. Но нет, блин, сдержалась. С силой втянула воздух, выдохнула и юркнула первой в предбанник директорского кабинета.

Я знал это место, все‑таки доводилось бывать на днях. Перед тем как попасть напрямую к директору, нужно было пройти через секретаршу. Девчонка, с которой мне тоже уже довелось познакомиться, сидела на своем рабочем месте.

– Нас ждут, – бросила завуч важно.

– Конвой прибыл, – хмыкнул я.

Секретарша в этот момент была занята куда более серьёзным делом – красилась, глядя в зеркальце, и одним глазом смотрела турецкий сериал на телефоне. Из динамика доносились страстные признания и плач героини – явно шла развязка серии.

Вмешиваться в этот драматический момент было бы святотатством, и я даже почувствовал лёгкое сочувствие. Вот уж действительно, не вовремя мы пришли.

Девушка вздрогнула, когда до неё дошло, что перед столом стоит завуч собственной персоной. Быстро ткнула на паузу, моргнула пару раз и залепетала:

– Да‑да, я помню… одну секундочку, София Михайловна… я Леониду Яковлевичу позвоню…

Она потянулась за телефонной трубкой, очевидно собираясь позвонить директору и сообщить, что «проблемный педагог с завучем на подходе».

Я в это время чуть наклонился, подмигнул девушке – чисто по‑товарищески, чтобы она хоть немного расслабилась. Та, кажется, едва удержалась, чтобы не улыбнуться, но, заметив ледяной взгляд Мымры, тут же снова нацепила служебное выражение лица, дожидаясь, пока директор возьмет трубку.

Завуч остановилась возле двери директора, поправила свой безупречно выглаженный брючный костюм, втянула живот и глубоко вздохнула. Готовилась она так, будто собиралась не в кабинет начальника, а на сцену перед жюри конкурса «Учитель года».

Наконец, Мымра трижды постучала. Секретарша даже рот приоткрыла, мол, подождите, я же сейчас… но Мымра, конечно, не стала ждать, пока её официально пригласят.

Эта та, которая на нарушение порядков пришла жаловаться… эх, Соня, Соня.

Постучав, завуч сама приоткрыла дверь и, моментально изменив голос, пропела медовым голоском, каким обычно общаются только с ревизорами или проверяющими из министерства:

– Можно Леонид Яковлевич?..

Судя по мягкому мужскому голосу из‑за двери, директор действительно пригласил её войти.

Мымра, повернувшись ко мне, мгновенно сбросила маску. Мед сменился на уксус. Лицо завуча снова перекосило от злости.

– Ждите. Вас вызовут, когда понадобится, – процедила Соня с холодной злобой.

И, не дожидаясь ответа, юркнула в кабинет, захлопнув дверь за собой, оставив меня в приёмной в компании секретарши и лёгкого запаха духов. Теперь в кабинете решалась моя «педагогическая судьба».

Секретарша пару секунд сидела тихо, будто оценивая, можно ли со мной говорить. Видимо приняв положительное решение, девчонка стеснительно улыбнулась.

– Владимир Петрович, вы не будете против, если я продолжу краситься?.. – она нерешительно подняла брови. – А то у меня встреча после работы, а я совсем не успеваю.

– Да ради Бога, – заверил я. – Можете и сериал свой продолжить смотреть. Мне, признаться, самому уже интересно, чем там всё закончится.

Секретарша хихикнула, расслабилась и достала зеркальце.

– Вы знаете, и правда, сериал очень интересный, – призналась она. – Всё‑таки в Турции умеют снимать про любовь. Там… страсть, ревность, вот это всё. А у нас всё какое‑то скучное.

– Может у нас сценарии пишут те, кто давно не влюблялся?

Я решил, что в ногах правды нет и присел на стул у стены.

Девчонка включила сериал, и из динамика снова послышались пылкие признания на фоне восточной музыки. Правда, громкость убавила – видимо, всё‑таки стеснялась.

Пока актёры на экране клялись в вечной любви, а секретарша продолжала краситься, я припомнил, что нас в прошлое разговор закончился не на самой приятное для девчонки ноте.

Я покосился на нее. Свет из окна мягко падал ей на лицо, выделяя аккуратные черты и свежий макияж.

– Отлично выглядишь, – сказал я.

Девчонка чуть напряглась, губы поджались. Видимо, ещё помнила мой неудачный комплимент про «укусы пчёл». Тогда, похоже, я действительно промахнулся.

Секретарша демонстративно отвернулась к зеркалу, будто вовсе не услышала. Но я решил не сдаваться.

– Слушай, – сказал я мягче. – Я в прошлый раз про пчел неудачно выразился. Не сразу понял задумку. Очень красиво выглядишь, правда.

– Правда? – сильнее смутилась она.

Но в ее голосе прозвучала та самая нотка, когда женщине хочется услышать подтверждение, но она притворяется, будто ей всё равно.

– Ага, – подтвердил я. – Скулы подчеркнула – аккуратно, со вкусом. Похожа на Клаудию Шифер…

В этот момент зеркальце у неё выскользнуло из пальцев, звякнуло о край стола и упало на пол. Девушка наклонилась, чтобы поднять, и я понял, что опять сказал не то. Видимо, слово «скулы» было не тем, что она ждала.

Ну не может же ей не понравится сравнение с Клаудией? Эх, женщины… такие женщины.

– Владимир Петрович, вообще‑то я, наоборот, хотела лицо уменьшить, – протянула секретарша, глядя на меня с лёгкой обидой. – А вы меня с пенсионеркой сравниваете…

Блин… вот засада. Что ни скажи – всё не так и не туда. Но про пенсионерку она конечно загибает, я бы такую пенсионерку… я вздохнул.

А вообще, конечно, с женщинами за базаром нужно следить внимательнее, чем при разговоре с братками. Там хотя бы всё ясно: сказал не то – получил по зубам и пошёл дальше. А тут… тут ты вроде ничего плохого не имел в виду, а женщина уже сама в голове истолковала значение твоих слов. И теперь сиди, разбирайся, где именно ты ошибся.

Так‑то враг в лице женщины – это не просто враг. Это как Кракен, пробудившийся со дна морской пучины. А мне, признаться, одного такого пробудившегося монстра в лице завуча сейчас с головой хватало.

Недолго думая, я решил исправить ситуацию.

– Я это и имел в виду, – подмигнул я, стараясь перевести всё в шутку.

Девчонка чуть смягчилась, но всё ещё сомневалась.

– Я правда не похожа лицом на сковородку? – спросила она.

Я аж поперхнулся слюной. Интересно, что её натолкнуло на такое сравнение?

– Ты красотка, каких ещё поискать, – заверил я, уже жалея, что вообще ввязался в этот разговор.

Секретарша наконец улыбнулась. Улыбка получилась чуть смущённая, зато искренняя.

Я выдохнул с облегчением. Кажется, минное поле пройдено без взрывов…

Наш разговор прервал скрип открывающейся двери. В проёме появилась Мымра.

– Заходите, Владимир Петрович, – прыснула она сквозь зубы.

– Пора? – я изобразил испуг лице.

– Шутите, шутите, Владимир Петрович, смеется тот, кто смеётся последним!

Я лишь улыбнулся.

Леня сидел за массивным столом, откинувшись на спинку кресла. В руках у него была ручка, которой он постукивал по столешнице. Отбивал размеренный ритм – не то марш, не то похоронный марш моего педагогического будущего.

Вид у него был измученный. Щёки осунулись, глаза покраснели, галстук ослаблен. Казалось, что Леню не просто замотали делами, а прокрутили пару циклов в стиральной машине вместе с отчётами, приказами и протоколами педсовета.

Человек явно уставший и, судя по выражению лица, мечтающий о тишине, покое. И, возможно, о рюмке чего‑то крепкого. Но уж точно не о разговоре с двумя такими персонажами, как я и завуч.

Можно было не сомневаться, что к нашему разговору директор уже готов. Судя по тому, как он не поднимал на меня взгляд, а Мымра стояла рядом, как школьница с доносом. За эти пару минут завуч, наверняка, прожужжала Лени все уши про «нарушения дисциплины», «недопустимые методы преподавания».

Ну и прочие страшные слова, которые педагоги используют вместо матерных.

Директор на секунду посмотрел на меня, но, встретившись глазами, тут же отвёл взгляд, подавив усталый вздох. Видно было, что разговор этот Лене не нужен – но деваться некуда, должность обязывает.

Вообще, кстати, он абсолютно правильно делает, что окружил себя заместителями‑женщинами. Я давно заметил одну простую закономерность, что если хочешь найти действительно преданного и исполнительного соратника, ищи среди женщин. У них, как ни странно, в отличие от некоторых мужчин, тоже есть яйца. Только они ими не меряются с руководителем.

Женщина, если служит, то служит по‑настоящему. Правда, беда в том, что иногда служит не делу, а самой идее служения. Как в случае с Мымрой… тут явно главное не результат, а чтобы начальство видело, что она работает без остатка.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, – буркнул Леня.

Мымра, стоявшая чуть в стороне, хмыкнула. В её картине мира здороваться со мной было излишней вежливостью – для таких, как я, по её мнению, хватит и кивка.

Соня скрестила руки на груди и уставилась га меня с таким видом, будто ждала, когда директор наконец начнёт разнос.

Я же приметил два свободных стула напротив стола директора и, не задумываясь, пододвинул их. Один оставил себе, а на второй кивнул завучу – мол, садитесь, не ломайтесь.

Рады мы друг другу, конечно, как кошка и пылесос, но за женщинами, как ни крути, нужно ухаживать.

– В ногах правды нет, – пояснил я с лёгкой улыбкой. – Да и, как я понимаю, разговор у нас будет непростой, так что присаживайтесь.

Мымра фыркнула и выдала с сарказмом:

– Обойдусь!

Уж не знаю, что именно ей не понравилось в предложенном месте, но, видимо, сам факт, что стул предложил я.

Она подошла к стене, где на старом табурете стоял цветок в облезлом глиняном горшке. С видом мученицы сняла растение, поставила горшок на подоконник. Табурет демонстративно подтащила к столу.

Села на него с таким видом, будто совершала принципиальный акт неповиновения.

Мда… каши мы с ней, это ясно, не сварим.

Я лишь пожал плечами, не видя смысла спорить. Вообще спорить с женщиной, которая уже решила быть недовольной, дело неблагодарное.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – хмыкнул я. – Ну что ж, давайте пообщаемся.

Я сел на свой стул, откинулся на спинку, положил руку на соседний – свободный.

– Вот, пришлось вам его в кабинет силком тащить, – начала завуч.

Леня мельком посмотрел на меня, потом на неё. В его взгляде на секунду мелькнуло что‑то вроде сомнения – видно, представил, как миниатюрная Мымра тащит меня, двухметрового, по коридору. Картина, честно говоря, и в самом деле получалась комичная.

– Давайте, пожалуйста, перейдём к сути проблемы, София Михайловна, – вздохнул директор устало.

В этот момент в кабинете послышалось приглушённое бурление и на столике тихо щёлкнул чайник. Леня поднялся, подошёл к столику, и стал наливать кипяток в кружку. Ложечка звякала о стенки, а по кабинету разлился запах растворимого кофе.

– Вы будете кофе? – спросил он, будто вспомнив о правилах приличия.

– Сейчас не до кофе! – отрезала Мымра, даже не посмотрев в его сторону.

– Буду, – сказал я одновременно с ней.

Леня завис на секунду, потом тихо хмыкнул и всё‑таки достал вторую кружку.

– Предложил бы сливки, но они закончились, – сказал он, наливая кипяток и помешивая ложкой.

– Не надо ему ничего предлагать, – процедила завуч.

Я взял кружку, чуть улыбнувшись.

– У меня, между прочим, принцип – никогда не отказываться от кофе накануне бури.

Директор на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь сдержать смешок. Видно, чувствовал, что этот разговор не пойдёт по шаблону. Мымра раскрыв рот вылупилась на меня.

– Я вас слушаю, София Михайловна, – напомнил Леня, чуть пригубив кофе.

– Конечно, перейдём к сути! – затараторила завуч.

Она вскочила с табуретки, словно её подбросило пружиной, и начала метаться по кабинету. Мымра размахивала руками и жестикулировала так активно, что можно было подумать, что она готовится сдать вступительный экзамен в МХАТ.

Кстати, в данном случае, Станиславский наверняка бы поверил.

Я же, наблюдая за этим театром одного актёра, поймал себя на мысли совсем не педагогического толка. В этом её рвении, в том, как ткань брюк натягивалась при каждом резком движении… интересно, эта фурия в постели такая же горячая, как в педагогических баталиях?

– Значит так! – начала завуч, не замечая моего взгляда. – Наш учитель по ОБЖ, по физкультуре и, заметьте, по истории, – выделила она. – Демонстрирует полное отсутствие компетенции! Вы знаете, я порой диву даюсь, как этот человек вообще получил педагогическое образование! Ну, или…

Соня театрально подняла руку и покрутила указательным пальцем у виска.

– После того, как он в больнице полежал, у него шарики за ролики зашли!

Леня поставил кружку на стол и закрыл глаза. Я видел, как у него дёрнулся уголок рта. Да… определённую толику терпения здесь надо было иметь.

Если бы в этой школе ставили спектакли, Мымра могла бы играть всех сразу. И, черт возьми, в каждой роли была бы убедительна.

Глава 19

Я мысленно представил, что сижу не на педагогическом разборе, а смотрю продолжение турецкого сериала из приёмной.

Я никак не реагировал на слова завуча. Сидел себе спокойно и расслабленно, чуть откинувшись на спинку стула и наблюдая, как завуч всё больше заводится.

Время от времени, будто невзначай, зевал. Естественно, специально. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось её немного подразнить. Иногда лучшее оружие против злости – спокойствие. Особенно если это бесит собеседника ещё сильнее.

Пусть выговорится, выплеснет всё накопившееся. Ну а там уже можно будет спокойно разобрать, где у неё эмоции, а где факты.

Директор молчал и только слишком долго мешал ложкой кофе в кружке. Ложка звякала, будто задавая ритм происходящему спектаклю. Я почти был уверен – это у него защитная реакция. Привычка слушать Мымру, не вслушиваясь. Видимо, не первый раз Леня наблюдает её в этом актёрском амплуа.

Впрочем, я не знал, как он поступит дальше. Поддержит ли меня или, как обычно бывает в таких случаях, выберет нейтралитет, чтобы «не обострять». Но пока мне было всё равно. Пусть сначала выговорится буря в юбке.

Что она и делала.

Завуч продолжала меня поливать словами, всё больше распаляясь.

– Давайте пройдемся по фактам! Я всю прошедшую неделю наблюдала за его работой! – она ткнула в меня пальцем. – И проблемы тянутся с самого первого дня после того, как он вышел из больницы!

Я снова зевнул в кулак. Ну хоть призналась, что «наблюдала». Теперь, наверное, следующим шагом заявит, что я представляю угрозу национальной безопасности.

Мымра начала перечислять мои «прегрешения». В её тоне сквозила убеждённость, что единственным справедливым наказанием за такие ужасы должен стать расстрел. В идеале без суда, следствия и даже последнего слова.

Завуч припомнила всё, что могла: тот самый день, когда я слегка прихватил за шиворот Волкова в коридоре. Потом вспомнила конфликт с Борзым, который выложил кусок нашего разговора в интернет.

Леня всё так же молча слушал, не меняя позы. Правда, теперь время от времени отхлёбывал кофе.

– И как вам, Леонид Яковлевич⁈ Форменное безобразие!

Мымра же, видя, что её гневный монолог не производит должного эффекта, пошла ва‑банк.

– Представляете, такой кошмар! – Соня подняла глаза к потолку. – Но это ещё цветочки! А ягоды я расскажу вам прямо сейчас!

Завуч буквально прошипела последние слова, буравя меня взглядом.

Пошёл следующий акт спектакля. Завуч достала из своих запасов «тяжёлую артиллерию» – начала рассказывать про мой конфликт в торговом центре.

– Представляете! Он устроил драку в ТЦ! И что вы думаете – прямо в присутствии наших ребят! Вернее, втянул их в драку против каких‑то хулиганов! Всё это попало на видео! Приезжала полиция! Вы же понимаете, Леонид Яковлевич, чем это могло закончиться, учитывая, что у некоторых наших учеников из 11‑го «Д» есть условные сроки!

Мымра говорила это с таким пафосом, будто я лично устроил революцию, взорвал витрину и потребовал независимости физкультурного зала от школьной администрации.

– А вы посмотрите, как он стал одеваться! – продолжала завуч, ткнув в мою сторону. – Как будто он не учитель, а какой‑то бандит! И вот в таком виде он приходит в школу!

Директор, как ни странно, сохранял спокойствие. Хлебал кофе, глядя то на неё, то на меня, словно следил за теннисным матчем. Иногда задавал уточняющие вопросы.

– Протокол полиция составила? Кто признан виновным?

– Это неважно… – завуч заметно сбавила обороты, почувствовав, что конкретика не на её стороне. – Важен сам прецедент! И если это строго не пресечь, то… то это наверняка повторится! – выдала она, запнувшись. – Вы же понимаете, да?

Леня снова промолчал, явно не спеша давать оценку. Но Мымра уже вошла в раж – глаза округлились, руки взлетели вверх.

– Но мало того! Он ещё и сегодня вычудил! Я чуть в обморок не упала! – голос завуча дрогнул, переходя на почти трагическую ноту.

– Что же такого он натворил? – поинтересовался директор, доставая из кармана носовой платок и тщательно вытирая испарину со лба.

Было видно, что температура в кабинете поднялась, раз мужика в пот бросает.

– Представляете! – возопила завуч. – Он принёс в школу апельсины! И начал давать их детям!

– Апельсины, – переспросил директор, будто уточняя, не ослышался ли.

– Да! – подтвердила Мымра с неподдельным возмущением. – Апельсины! Но ведь его не волнует, что у некоторых может быть аллергия на цитрусовые! А если у кого‑то начнётся отёк Квинке⁈ Вы понимаете, чем это могло закончиться⁈ У нас для этого есть столовая! – продолжала Соня с нажимом. – Но мало того, он ещё припёр эти апельсины в учительскую и устроил там какой‑то непонятный пикник!

Директор слегка приподнял брови.

– А что плохого в том, что он принёс апельсины, София Михайловна? – уточнил Леня, делая очередной глоток кофе.

– Вы что, считаете это нормальным⁈ – завуч выпучила глаза так, что, казалось, они сейчас выпадут.

– А что если он их прямо в школе продавал⁈ – в голосе её звучала смесь ужаса и личной обиды. – Посмотрите, какой он ушлый! Он может!

Леня выдержал паузу. Я видел, как он изо всех сил сдерживал улыбку, но дипломатично остался серьёзен.

– Я ничего не считаю, – заверил он. – Мне просто нужно разобраться до конца. Кто‑то отравился или случилось что‑то подобное?

– Нет… – неуверенно пробормотала Мымра.

– Хорошо. Тогда следующий вопрос: вы уверены, что он продавал апельсины? – уточнил директор. – Есть доказательства на этот счёт?

Завуч замерла. Вид у неё стал такой, будто вся её блистательная речь внезапно потеряла смысл.

– Ну… доказательств как таковых… – начала она мяться. – Но ведь может же быть!

Леня тяжело вздохнул.

– Понимаю. То есть не продавал, никто не отравился, но гипотетически мог.

Он перевёл взгляд на меня и впервые за всё время чуть заметно усмехнулся.

Я лишь развёл руками:

– Виноват, товарищ директор. Преступно накормил страну витамином С.

Не скажу, что Леня был на моей стороне – нет, он просто пытался разобраться. Взвесить, насколько страшно преступление «с апельсинами». Сидел, слегка нахмурившись, как судья, перед которым вдруг возник вопрос: давать ли пожизненное за витамин С.

– На данный момент мне не известно о последствиях, – продолжила Мымра. – Но, во‑первых, ещё не вечер, – добавила она с мрачным торжеством.

– А во‑вторых, повторю: даже если ничего и не случится, дети должны есть в школе только в столовой! Мы же не хотим, чтобы произошло что‑то ужасное!

Она выдержала паузу, чтобы слова произвели должный эффект.

– Ну а насчёт того, продавал он или нет, я хоть и сказать не могу, но кто же признается, если нарушает закон⁈

– Угу, – выдохнул Леня.

И снова начал мешать ложкой кофе.

В кабинете стояла тишина, нарушаемая только звоном металла о стекло и сбивчивым дыханием завуча. Мымра, похоже, и сама уже не понимала, где заканчиваются факты и начинается её собственная фантазия.

Я же молчал. Просто сидел и наблюдал – собирал информацию, так сказать, систематизировал компромат, который она накопала против меня.

Я уже приготовился, что сейчас она начнёт сыпать обвинениями про сегодняшний урок ОБЖ. Там была дымовуха и эксперимент с эвакуацией… Но нет, Мымра благоразумно этот эпизод обошла стороной.

Наверное, даже её богатая фантазия не позволила поднимать тему пожарной безопасности. Не удивлюсь, кстати, что за неё отвечала именно она. Видимо, завуч решила не стрелять себе в ногу.

Но вот про сегодняшний урок истории у 6 «Б» она, конечно, вспомнила.

– А представляете, Леонид Яковлевич, – начала она с показной возмущённостью. – Что у нас сегодня произошло на уроке истории! Детям в 6 «Б» классе следовало рассказывать о периоде феодальной раздробленности! Это же важнейшая тема, связанная с историей нашей страны!

Директор приподнял голову, отставил кружку и даже откашлялся, чтобы лучше услышать.

– И что же произошло? – спросил он.

Мне даже показалось, что в голосе Лени слышалась смесь любопытства и готовности ко всему. Не знаю, от поджога кабинета до сражения с саблями.

Мымра расправила плечи, приосанилась и вдохнула полной грудью.

– Вы же знаете, что коверкать историю нельзя! – начала она.

– Конечно нельзя, – машинально согласился директор, будто ответил по инерции. – Это преступление.

– Вот! – победно выпалила Мымра. – А Владимир Петрович сделал именно это!

Леня чуть приподнял брови и сильнее насторожился.

– Это как? – уточнил он.

– Представляете, – завуч развела руками, словно не могла подобрать слов от ужаса. – Вместо того чтобы преподавать по утверждённым методичкам, он начал… начал приводить какие‑то совершенно неуместные сравнения с… двором! Он, понимаете ли, сравнил князей с мальчишками, а феодальную раздробленность – с ссорой во дворе!

Мымра помолчала, походу решив, что этого достаточно, чтобы директор схватился за сердце. Но, не дождавшись, продолжила:

– И это ещё не всё! Он каким‑то образом приплёл сюда футбольное поле! – она почти выкрикнула это слово. – Он называл дружинников и бояр футболистами, а князя – капитаном команды.

Как по мне, то совсем немного не хватало до того, чтобы Соня вытащила учебник по истории и начала бы им размахивать, изгоняя из меня ересь.

Леня, между тем, хмурился. Он прикрыл рот рукой, будто задумался, но по глазам было видно, что он уже представил 6 «Б», где дети слушают, как князья делят футбольное поле…

Мымра же не замечала ничего – она была в ударе. В её мире я только что перевернул основы исторической науки и, вероятно, лично оскорбил память Рюриковичей.

Её пламенная речь, наконец, подошла к кульминации.

– Я прошу… нет, я требую, чтобы Владимира Петровича немедленно отстранили от занятий и уволили из школы! – тарахтела она, словно пулемёт. – Такой человек, как он, не должен работать с детьми! Ещё чего не хватало, чтобы наша школа покрылась позором из‑за того, что здесь работает такой нехороший человек!

Вот это уже было конкретно – без намёков и полуфраз. Соне не терпелось, чтобы меня наказали, публично и показательно. Возможно, с выговором, а лучше сразу с записью в трудовой. И если бы у неё была кнопка «уволить немедленно» – она бы не раздумывая нажала её двумя руками.

Директор медленно кивнул, давая понять, что услышал.

– Я вас услышал, София Михайловна, – повторил он вслух, спокойно, глядя на завуча, а потом повернулся ко мне. – Владимир Петрович, есть что сказать в своё оправдание?

В кабинете снова повисла тишина. Мымра стояла сбоку, едва дыша от торжества, ожидая, что я начну мямлить, оправдываться и униженно объясняться.

– А что он скажет! – попыталась снова завестись завуч.

Но Леня поднял глаза и посмотрел на Мымру так, что даже мне стало немного неловко за неё. Взгляд был не злой, но предельно строгий.

– Дайте Владимиру Петровичу высказаться, – мягко попросил он.

Мымра всё‑таки замолчала. Уперлась взглядом в пол, стиснув руки. Я заметил, как от возмущения слегка подрагивали уголки её губ.

– Владимир Петрович, – Леня повернулся ко мне.

– Я хочу вас послушать. Вам есть что сказать?

– Послушаем, как он будет оправдываться, – не удержалась завуч, но тут же осеклась, увидев, как директор снова на неё посмотрел.

Она сделала жест рукой, будто повесила себе на рот замок, и отступила к стене.

– Возразить нечего, – я коротко пожал плечами. – Не по форме, но по сути она права. Так всё и было.

Леня чуть не поперхнулся кофе, который в этот момент пил. Ложка выпала из его руки, звякнула о столешницу. Ну а Мымра, похоже, на секунду перестала дышать от восторга – не ожидала такой подачи.

– Вы вопрос задайте, а я поясню, – продолжил я. – Я думаю, вы понимаете, что у палки бывают два конца.

– Понимаю, – нехотя согласился Леня. – Ну вот это вот всё, что только что говорила нам София Михайловна… как вы можете это прокомментировать?

– Вы на него посмотрите! – не удержалась снова Мымра, всплеснув руками. – Он теперь делает вид, что не понимает, о чём речь!

– Вы же понимаете, что это кошмар… – начал директор, как мне показалось, распаляясь. – Так быть не должно.

Леня вдруг поднялся из‑за стола и начал ходить по кабинету, сложив руки за спиной.

– Всё, что я услышал – совершенно неприемлемо. Это противоречит нормам воспитания, правилам педагогики… И, честно говоря, я даже не знаю, чем для себя это объяснить. Но ясно, что школа не может это терпеть! Вы… вы… совершенно не понимаете, что натворили!

– Не стоит, – пресек я, понимая, что директор пытается меня отчитывать. – Обороты сбавь.

– Вот! – мгновенно вспыхнула завуч, словно ждала сигнала. – Видите! Он ещё и на «ты» общается! Совершенно никакой субординации! Указывает вам, что делать! Никакого уважения к руководству!

Но директор поднял руку, прерывая её.

– Достаточно, – сказал он. – Пожалуйста, выйдите из кабинета.

– Но я… – начала завуч, пуча глаза.

– Пожалуйста, – повторил Леня, и в этот раз в его голосе появилась твёрдость. – Нам с Владимиром Петровичем нужно поговорить с глазу на глаз. Как мужчина с мужчиной.

Тон был таким, что даже Мымра сразу поняла, что разговор окончен.

– Надеюсь, вы примете все необходимые меры, – процедила она.

Соня, подняв подбородок, направилась к двери. Уже выходя, она поначалу собиралась демонстративно захлопнуть дверь, но в последний момент передумала.

Просто аккуратно прикрыла дверь, почти беззвучно.

Я был готов спорить, что если бы не секретарша, Мымра наверняка прислонила бы ухо к щели. Ну и стояла бы так, пока не услышала бы хоть что‑то, что можно потом перекрутить.

Однако я немного недооценил её – и Леню, кстати, тоже.

Стоило двери закрыться, как директор снял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер.

– Проследите, пожалуйста, чтобы наша завуч вышла совсем…

Секретарша, судя по голосу в трубке, ответила коротким «поняла». Директор положил трубку, на секунду прикрыл глаза и выдохнул, словно сбросил мешок кирпичей с плеч.

Потом посмотрел на меня уже совсем другим взглядом – человеческим.

– Извините, Владимир Петрович, – сказал он. – За резкий тон в вашу сторону… но это было необходимо. Нужно было, чтобы у нас появилась возможность спокойно поговорить без посторонних ушей.

Глава 20

С первых слов Лени я понял, что весь спектакль до этого был постановкой. Директор просто играл роль перед завучем, чтобы дать ей выговориться и выставить себя «на стороне порядка». Классика жанра – политика внутри школы мало чем отличается от большой.

– Владимир Петрович, мы оба прекрасно знаем, что наша завуч – женщина взрывная. Ей свойственно… ну, скажем так, преувеличивать некоторые моменты.

Он вздохнул, опустив взгляд в кружку.

– Но по части того, что я услышал… у меня волосы на затылке зашевелились.

Леня внимательно посмотрел на меня поверх очков.

– Неужели это правда, что вы применяли физическую силу к ученикам? Что вы приводили, как она говорит, «совершенно неуместные примеры» нашим детям?

Я молчал, глядя прямо на него.

– Да, завуч человек эмоциональный, – продолжил директор. – Но она болеет делом. И если уж говорит в таком тоне, то, согласитесь, не на пустом месте.

Он помолчал, уселся поудобнее и, сложив руки на столешнице, чуть подался вперёд.

– Не желаете ли вы мне объяснить, что на самом деле происходит? Ведь вы, если мне память не изменяет, номинировались на «Учителя года»…

Я невольно усмехнулся. Вот так всплывают неожиданные биографические подробности о самом себе. Задумался на секунду. Пойти по пунктам обвинения? Разбирать одно за другим, как будто признавая их значимость? Нет.

Тогда я автоматически стану в позу оправдывающегося, а это последнее, что я собирался делать. Оправдываться я точно не собирался. Есть такие золотые слова: сила в правде. Кто прав – за тем и сила.

Хотя многие, и в девяностые, и теперь, всё время пытаются перевернуть это правило. И сделать наоборот: кто сильный, тот и прав. Но я видел, чем это кончается – и на улицах, и в кабинетах, и в жизни… Когда правда умирает, сила быстро становится просто дубиной.

Я продолжил говорить с директором на «ты». Он чуть дёрнулся, не привык, видимо, к такому тону в этих стенах, но не остановил. Принял. Молча кивнул, соглашаясь на формат мужского разговора без показного официоза.

– Вот смотри, – невозмутимо начал я. – Ситуация простая и понятная, как пять копеек. Если убрать все эти ахи, вздохи и обвинения, всё становится предельно ясно.

Леня слушал, не перебивая, лишь слегка кивая, подавая знак продолжать.

– Я, насколько понимаю, ты девяностые застал? – спросил я, глядя ему в глаза.

– Застал, – ответил он, чуть нахмурившись. – Но не понимаю, какое это имеет отношение к происходящему.

– Самое прямое, – пояснил я. – Девяностые научили нас одной прописной истине. Своих бросать нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Я подождал, пока директор переварит смысл, который я вложил в эти слова.

– Надо костьми ложиться, но своих девчат и парней, тех, кто тебе доверился, надо поддерживать, выручать, – продолжил я. – А если учитель не способен стать для своих ребят тем, кто стоит рядом, а не сверху, то значит, он вообще не учитель.

И дальше я начал объяснение, как видел и считал правильным.

– Вот ты сейчас сидишь и слушаешь, как завуч тебе лапшу на уши наворачивает. А ты не задумывался о том, что если всё делать, как она предлагает, то толку от этого не будет вообще никакого?

– Почему? – уточнил директор, насторожившись.

– К чему всё вот это ваше «добро» привело? – ответил я, сдерживая раздражение. – Ваши методики, инструкции, отчётность, бумажки и «планы воспитательной работы»…

– К чему?

– Да к тому, что школу твою собираются закрывать, – отрезал я. – И, поверь, закроют.

Леня вздрогнул, но постарался не подать вида, что его зацепило.

– Владимир Петрович, вы сгущаете краски…

– Да? – я чуть подался вперёд. – Или ты думаешь, что этот твой бизнесмен, который приедет на следующей неделе, реально попытается что‑то изменить? Реально даст тебе денег на финансирование?

– Ну… у нас же есть договорённости, – было возразил Леня.

– Договорённости, – хмыкнул я. – Я тебя огорчу. Он приезжает только для того, чтобы потом к нему со стороны прокуратуры или других органов вопросов не было. Когда начнёт землю твою отжимать.

Повисла тишина.

Леня замер, потом нервно провёл рукой по столу, переставляя ручку, и отвёл взгляд.

– Это… серьёзное обвинение, – выдавил он наконец.

– Это не обвинение, – возразил я. – Это факт, который ты сам узнаешь, когда будет поздно.

Директор заёрзал на стуле. Впервые за весь разговор в его лице мелькнула тревога.

– Ты что, не видишь, что у этого твоего «инвестора» рожа криминальная? – спросил я, вскинув бровь. – Он же бандит, таких за версту видно.

Леня молчал. Сидел, глядя куда‑то на край стола. Хотелось верить, что он всё понимал. Но вид у него был такой, словно человек внутри себя пытается не признать очевидное.

Я решил не останавливаться – добить нужно было не человека, а его иллюзии.

– Мне тут птичка на хвосте донесла, – продолжил я, – что ваш этот уважаемый бизнесмен – никто иной, как Аля Крещёный. Если это имя тебе о чём‑то говорит.

Леня побледнел. Да, он знал. Кто такой Аля Крещёный, он не мог не знать по определению. Мы с Алей в своё время, когда вот этот вот мужик, который сейчас сидел передо мной, ещё был мелким, часто брали его на рыбалку.

Я видел, как Леня попытался сделать вид, будто ничего страшного не услышал. Но пальцы всё‑таки сжались в кулак. Старая память не подводила… а я уверен, что после моей смерти дядя Аля стал совершенно другим человеком. В том числе по отношению к этому пацану, которому он когда‑то приносил вкусняшки.

– Понимаю, – продолжил я. – Ты, наверное, думал, что всё это давно в прошлом. Что малиновые пиджаки растворились, остались только галстуки и презентации. Но нет, друг мой. Этот человек просто сменил костюм. Малиновый – на серый, а порты заменил протоколами. Вот только сколько волка ни корми, а он всё в лес смотрит.

Я коротко объяснил ему, что бандит навсегда бандитом останется. Только теперь играет по закону, потому что понял, что закон – это новая форма крышевания.

– Так что не строй иллюзий. А что касается твоих обычных норм, то они признали 11 «Д» неблагополучным классом, так?

– Не совсем… – попытался возразить Леня, но я не дал ему договорить.

– Не совсем, – повторил я, перебивая. – А по сути – именно так. Твои эти нормы, бумажки, методички сделали этот класс таким. Вместо того чтобы понять ребят, вы, ты, завуч и вся ваша педагогическая свора поступили по‑другому.

– Вы о чём? – у Лени аж защитный рефлекс сработал, и он время от времени переходил со мной обратно на «вы».

– О главном, о том, – сказал я жёстко. – Что гораздо проще поставить на этих ребятах крест, чем попробовать их вытянуть. Проще записать их в «трудных», в «социально запущенных», в «группу риска». Поставить галочку и выдохнуть. А дальше пусть катятся, да?

– Владимир Петрович…

– Я‑то Владимир Петрович, – отрезал я. – А вот ты кто, Леня? Пора бы определиться, кто ты такой по жизни – директор или просто человек, который подписывает бумаги, чтобы сверху не ругали.

Леня замотал головой, откинулся на спинку кресла, лицо у него побледнело и пошло пятнами. Но я не останавливался.

– Сейчас вы сделали выбор, – продолжил я холодно. – Вы решили ныть, разводить руками и прикрываться правилами. «Мы не можем, нам не положено, так написано». Ты выбрал наблюдать, как вместе с 11 «Д» вы ставите крест на всех остальных. Потому что если сегодня вы отвернулись от этих парней, завтра отвернётесь и от остальных.

Помолчали. Леня не смотрел на меня, уткнулся лицом в ладони и тихо выдохнул. Я наблюдал, понимая, что за эти несколько минут он, наконец, услышал правду, которую все знали, но боялись произнести.

Леня долго молчал. Я видел, как в его глазах шла борьба между должностью и человеком. Между тем, что ему велят делать бумажки и отчёты, и тем, что он ещё не совсем утратил способность видеть людей за этими бумагами.

Наконец он медленно поднял голову.

– Я понимаю тебя, Володя. Ты горячо говоришь, и в этих словах есть правда. Но у меня есть и обязанности.

Я не отводил взгляда, чувствуя, что сейчас либо он встанет рядом, либо последует отказ.

– Если ты боишься потерять пост, чтобы угодить кому‑то сверху, ты уже проиграл. Если же ты думаешь, что можно быть честным и по бумагам, и по делу, то докажи это. Это минимум, который ты можешь сделать как человек и как директор.

В кабинете повисла очередная пауза, в которой слышалось только тиканье часов. Видно было, как мои слова попали в самую больную точку.

– Вы… ты говоришь прямо, – прошептал Леня. – Я… прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду…

– Если сейчас ты отвернёшься от ребят, они не получат опору и пойдут по наклонной.

Леня на этот раз не отвёл глаз. В них было что‑то от усталого человека, который всё ещё пытается сохранить лицо и не хочет предать совесть.

– Володя, я не могу публично выступить против проверок. Я не могу остановить инвестора. Но я не подпишу распоряжение о твоём увольнении без служебной проверки. И я проведу педсовет для выяснения всех фактов. Ты подготовишь свои аргументы, документы, свидетелей – я дам тебе слово на заседании. Понимаешь?

Я понимал, что директор пытается выкрутиться и переложить ответственность, а заодно закруглить разговор. Я выдержал его взгляд.

– Подготовлю‑то я подготовлю, – ответил я. – Если понадобится. Вот только разговор сейчас не об этом.

Леня кивнул медленно, взвешенно.

– Володя… – он на секунду замялся, словно подбирал слова. – Спасибо, что не дал мне закрыться бумагами. Мне это нужно было услышать. Ты прав, нельзя сдаваться.

Такой настрой директора мне уже нравился куда больше.

– Знаешь, – продолжил Леня. – Сначала я подумал, что тот наш первый разговор был… ну, ради красного словца. Что ты не собираешься ничего делать, а просто взял себе дополнительную ставку. Хотел подзаработать, пока всё окончательно не рухнуло. Ну а что, ещё неделю назад никто из этих ребят вообще не появлялся на уроках. Я думал, что школа им до лампочки. Что и ты… ну, просто очередной герой на один день. Но… они начали ходить. Каждый день.

Я внимательно слушал это «откровение».

– Не знаю, как тебе это удалось. Что ты сделал, что сказал… но это факт. Они ходят. И субботник… – Леня качнул головой. – Меньше всего я ожидал, что на субботник придёт именно 11 «Д». Если бы мне кто сказал, я бы не поверил.

Он на секунду задумался, опёрся локтями о стол, сцепив пальцы.

– Так что теперь я вижу, что ты настроен решительно. Ты ведь правда готов идти до конца, да?

Я чуть кивнул.

– А я не умею иначе, – ответил я.

Леня снова молчал, долго. Видно было, что в голове у него уже крутятся мысли о том, что делать дальше. Планировать, думать, выстраивать шаги.

Я видел по глазам, что директору было тяжело. Вся его внутренняя борьба сейчас читалась как на ладони. Он не был плохим человеком, просто за годы работы научился выживать в системе, где выживают только те, кто не высовывается.

Должность директора – это ведь не просто кресло. Это тёплое место, пригретое, аккуратно выстланное отчётами, бумажками, согласованиями и проверками. Тихая гавань для тех, кто хочет прожить жизнь без потрясений. Многие мечтают попасть на это место – и не потому, что хотят изменить школу, а потому, что хотят стабильности.

Я понимал, что если Леня останется в рамках правил, всё у него будет идеально. Никаких проблем… максимум – переведут в другое учебное заведение, повыше, когда эта школа закроется. Может, даже место в управлении или министерстве.

Но после того, что я сказал, директор уже не мог сделать вид, будто не понимает. Леня услышал главное – за каждую «бумажную стабильность» платят чужими судьбами. Судьбами тех ребят, которые ещё только ищут, за что зацепиться в жизни. И если Леня сейчас выберет тишину, то выберет предательство.

Наконец директор, похоже, всё переварил. Он долго крутил ручку между пальцами, что‑то взвешивал и прикидывал. Потом выдохнул, будто принял внутреннее решение:

– Я сейчас позову завуча. Попробуем поговорить все вместе. Думаю, мы сможем прийти к какому‑то консенсусу.

Слово «консенсус» в его устах прозвучало как‑то особенно наивно, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. В консенсус с Мымрой я верил примерно так же, как в то, что волк и ягнёнок смогут договориться… Консенсус – это, по сути, соглашение союзников. А завуч союзником мне не была и быть не могла. Мымра – это не человек, с которым ищут общее решение. Это человек, с которым воюют, причём на истощение.

В лучшем случае с ней можно искать компромисс, но и на компромиссы я не иду. Компромисс – это когда обе стороны по чуть‑чуть предают себя ради покоя. А я таких игр не люблю.

Глядя на её взвинченное состояние, я понимал, что даже если она вернётся в кабинет, ни о каком «договоримся» речи быть не может. Соню сейчас разрывает желание меня стереть с лица земли. И Леня, похоже, этого просто не видит, раз всё ещё надеется на педагогическую дипломатию и на возможность «всем быть довольными».

Что ж, пусть пробует. Отказываться я не стал – любая попытка урегулировать всё «мирно» в его понимании только укрепит мою позицию потом. Если не попробуешь, то не узнаешь, а если не узнаешь, то потом всю жизнь будешь думать, что компромисс был возможен. Пусть убедится сам.

Леня уже потянулся к телефону, снял трубку – и… замер. Рука застыла в воздухе, губы приоткрылись, но ни слова не последовало. Он сидел с вытянутым лицом, словно в ту же секунду понял, что звонить уже поздно.

Я нахмурился, прислушиваясь. И через мгновение стало ясно, что в приёмной, где сидела секретарша, кто‑то начал говорить на повышенных тонах.

Мы с директором переглянулись.

– Что там? – спросил я спокойно, хотя уже догадывался.

– Боюсь… ничего хорошего, Владимир Петрович, – прошептал Леня, аккуратно кладя трубку обратно на рычаг.

И почти сразу из‑за двери послышалось:

– Нельзя! Вас не вызывали! – говорила секретарша.

– Ах, не вызывали⁈ – донёсся мужской голос, звенящий от возмущения. – Да я сейчас сам войду, и посмотрим, кто здесь кого вызывает!

Дверь распахнулась, и в кабинет директора вбежал мужик. Широкий, со вздувшимися венами на шее, глаза вытаращены от ярости. Он не церемонился – огляделся и впился в меня глазами.

– Слышь, чмо, это ты Владимир Петрович?

Я вскинул бровь, поднимаясь со стула и понимая, что этот товарищ не намерен вести диалог.

Так и произошло: после моего подтверждающего кивка кабан метнулся прямо на меня с визгом.

– Да я тебя прямо тут на хрен урою!

Вон как…

Я действовал автоматически – никто в таких ситуациях не думает долго. Шаг в сторону, короткий удар в подбородок – и мужик рухнул. Тело повалилось на пол.

Леня вскочил, глаза округлились. Секретарша вздрогнула, в горле застрял невнятный крик.

Я наклонился, проверил пульс у человека на полу – есть, сердце вполне себе бьётся. Он в глубоком нокауте, но дышит ровно, а значит, сознание вернётся.

– Кто это? – сухо спросил директор.

Секретарша, дрожа, выдавила едва слышно:

– Это… это папа Валентина Волкова из 6 «Б»…

Твою же мать, у меня внутри все похолодело.

Глава 21

Леня с выпученными глазами глядел то на меня, то на тело, растянувшееся на полу. Секретарша, побледневшая до синевы, хлопала ресницами.

Я понимал их реакцию. Острые ощущения у них сейчас были – дай бог каждому. Всё‑таки не каждый день учитель вырубает родителя ученика прямо в директорском кабинете.

Понять бы ещё, чего он так завёлся?

Если память не изменяет, именно этот папаша называл историю «наукой ни о чём». Теперь мужик сам стал живым примером того, как история «любит» тех, кто её недооценивает.

Проверив его дыхание, я осторожно перевернул мужика на бок, чтобы не заглотил язык.

– Дышит, – сказал я спокойно, хотя руки у всех, кроме меня, уже дрожали.

Леня всё ещё не двигался. Только взгляд метался от мужчины на полу к двери.

– А где завуч? – выдавил он дрожащим голосом.

Я мгновенно понял ход его мыслей. Если Мымра сейчас войдёт и увидит это зрелище – скандала уже не избежать. Хотя, если быть честным, и без неё дела были хуже некуда.

Учитель вырубил родителя – даже если по делу и в пределах самообороны… ничего хорошего ждать не стоит.

– За ребёнком пошла, – пробормотала секретарша запинающимся голосом, глядя на лежащего мужчину. – Скоро София Михайловна вернется…

– А что случилось‑то? – спросил директор. – Из‑за чего вообще начался скандал?

Секретарша перевела взгляд на меня. В нём было что‑то вроде извинения, словно она заранее просила прощения за то, что сейчас скажет.

Я кивнул ей – мол, говори. Самому было предельно интересно, что произошло.

– Это отец Вали Волкова, – начала девчонка. – Ну из шестого класса… Он говорит, что Владимир Петрович давал школьникам клички.

Леня вздрогнул.

– Что? – выдохнул он. – Это правда?

– Правда, – ответил я без тени колебания. – Так и было.

Директор открыл рот, но слов не нашёл.

Я видел, как внутри Лени борются два человека. С одной стороны – бюрократ, который уже мысленно пишет рапорт, с другой – мужик, который чувствует, что сейчас лучше дослушать до конца.

Я же добавил так же спокойно и даже невозмутимо:

– Только я не оскорблял их. Я давал им погремухи, чтобы они перестали стесняться себя и научились принимать друг друга.

Леня тяжело сел на кресло, даже скорее стек, схватился руками за голову.

– Погремухи… – выдавил он, уставившись на «тело» отца Волкова. – Владимир Петрович… и что же теперь делать?.. Мы приплыли…

– Для начала дверь закрой, – попросил я секретаршу.

Она послушно прикрыла дверь.

– А ещё, милочка, проследи, чтобы наша завуч сейчас сюда нежданно‑негаданно не влетела. Сможешь её задержать хоть на пару минут?

Секретарша растерянно кивнула.

– Я постараюсь, Владимир Петрович, – прошептала она, не отрывая взгляда от мужчины на полу. – А может быть, всё‑таки скорую вызвать? Ну мало ли…

Я посмотрел на лежащего. Дыхание у него было ровное, пульс нормальный.

– Обойдёмся пока без скорой, – ответил я. – Очнётся и поговорим.

Секретарша выдохнула, но в её глазах всё ещё стоял страх. Она прошмыгнула в коридор.

Папаша Волков лежал на полу без движения.

Я снова присел рядом на корточки, внимательно посмотрел на него и сразу поморщился. От него несло перегаром так, что хоть спички зажигай. Тяжёлый, густой, въедливый запах дешёвой водки – такой, будто он неделю пил, не просыхая. Шлейф стоял такой, что даже директор отпрянул.

– Ну вот, – выдохнул я. – Теперь всё ясно. Его не только удар, но и градус свалил.

Я хлопнул его ладонью по щеке.

– Эй… очнись. Давай, мужик, не позорь семью.

Ноль реакции. Я похлопал сильнее, потом встряхнул его за плечо – без толку. Такой товарищ, судя по всему, ещё не скоро вернётся в реальность.

Леня стоял в стороне, бледный, и нервно крутил ручку в пальцах.

– Он… он что, совсем?

– Нет, – сказал я. – Просто хорошо зашёл. Когда очнётся, вряд ли сразу вспомнит, где находится. Может, и вообще не вспомнит.

– Синька – зло, но пить не брошу, – Леня перекрестился.

– Что‑то вроде того, – я выпрямился, выдохнул и бросил взгляд на дверь.

Я уже прекрасно понимал, что время пошло на минуты. Если сейчас сюда ввалится Мымра – а она ввалится – то вариантов нет. Начнётся шоу федерального масштаба.

Полиция, камеры, вопли о «рукоприкладстве» и «аморальном поведении педагога».

Она ведь такого шанса не упустит. Надо было действовать быстро. И аккуратно.

Я прикинул варианты. Если оставить тушу лежать – то всё, приехали. Нужна была хитрость. Пара секунд – и решение нашлось. Я подошёл к отцу Волкова, подцепил его подмышки, потянул вверх. Тело было тяжёлое, ватное, мужик был как мешок картошки. Я аккуратно усадил его на ближайший стул, придерживая, чтобы не завалился.

Пахло всё так же жутко – водкой и чем‑то кислым. Но я стиснул зубы и довёл дело до конца: выровнял «тело», зафиксировал руку на подлокотнике, другой рукой подпер голову, чтобы он не клюнул носом в грудь.

Я отступил на шаг, критически осмотрел результат и выдохнул.

– Вы… что ты делаешь? – наконец выдавил Леня. – Он же… он же без сознания!

Я не ответил сразу. Только жестом подозвал его ближе. Директор подошёл, и я коротко, почти шёпотом, объяснил ему, что нужно делать дальше.

План был прост, но требовал точности и выдержки. По мере того как я излагал идею, глаза директора становились всё больше.

Леня слушал, медленно бледнея, и я видел, как его внутренний чиновник в ужасе сжимает папку с отчётами.

– Кошмар какой… – прошептал он.

Я пожал плечами.

– Ну, или есть второй вариант, – пояснил я. – Мы даём этому делу ход. Скандал, прессинг сверху, комиссия, родители, СМИ… и школу тогда закроют быстрее, чем ты успееешь переписать табличку на двери.

Леня шумно сглотнул.

– Ты ведь не хочешь, чтобы школу закрыли, верно? – надавил я.

– Не хочу, – пробормотал Леня. – Но, Володя… вы уверены, что это хорошая затея?

Я усмехнулся, опершись ладонями на стол.

– Мы всегда уверены, – заверил я. – А вот тебя я спрашиваю – поддержишь меня?

Он посмотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на отца Волкова, сидящего с закрытыми глазами, будто спящего после тяжёлого дня.

Помолчал ещё немного, потом коротко кивнул.

– А если всё пойдёт не так…

– Тогда я возьму всё на себя, – ответил я. – И ты это знаешь.

– С учётом того, что вы ставите меня в безвыходное положение, – медленно, с явным внутренним сопротивлением зашептал Леня, – я вынужден… согласиться.

По лицу было видно – ему это всё категорически не нравится. Но вариантов у Лени, действительно, не было. Нравится, не нравится – спи, моя красавица.

– Так… ещё раз, Владимир. Что именно мне нужно делать?

Он стал пересказывать то, что я ему объяснил ранее, будто проверяя, всё ли запомнил.

Я кивал, слушая, и поправлял детали.

– Да, всё правильно понял, – подтвердил я, когда он закончил. – Именно так. Главное – уверенность и спокойствие.

Я похлопал Леню по плечу.

– Ну что, тогда начали?

– Начали.

Я вышел в коридор, сунув руки в карманы, и посмотрел на секретаршу. Она всё ещё дрожала, пытаясь справиться с эмоциями.

– Всё будет в порядке, слушай меня, но не «Голос Америки», – подмигнул я.

Она коротко кивнула в ответ.

– Хорошо.

Села за стол и сделала выражение лица «всё под контролем».

– Я сделаю всё, что в моих силах, – пообещала девчонка.

Через несколько секунд в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и в проём влетела Мымра с лицом, которое аж блестело от возбуждения. Она смерила меня взглядом сверху вниз с таким выражением, будто я не человек. Нет, просто мусор, случайно занесённый ветром в святое образовательное царство.

Я видел по глазам, что это Мымра привела отца Волкова. И да, она была уверена, что только что собственноручно подписала мне профессиональный смертный приговор.

– Где отец нашего ученика? – наконец спросила она.

Голос у Мымры был ледяной, но дрожь в нём выдавала азарт хищницы, которая чувствует запах крови.

Секретарша среагировала мгновенно – прямо по инструкции, которую мы проговорили. В тот же миг встала, причмокнула губами:

– Простите, отец Волкова сейчас у директора. Владимир Петрович… э‑э, вышел, чтобы не мешать разговору. Директор просил никого не впускать, пока они беседуют с родителем, – выдала она с деланой вежливостью.

Мымра на мгновение зависла, и в её глазах мелькнуло раздражение.

– Мне можно! – рявкнула она.

Я ловко перехватил инициативу:

– Лучше не торопиться, я тоже жду – вот вместе и подождём.

Она фыркнула и задумалась на долю секунды. Секретарша улыбнулась победоносно и легонько подтолкнула Мымру в сторону кресла:

– Присаживайтесь, София Михайловна.

Мымра замерла на секунду и наконец опомнилась.

– Значит, у нас теперь частные разговоры? Без участия завуча? Интересно, кто это придумал? – Она шагнула к двери, намереваясь войти в кабинет.

– Прошу вас, – мягко, но с нажимом сказала секретарша, чуть прикрывая ей проход. – Директор категорически просил не входить. Разговор серьёзный, он хотел бы разобраться спокойно, без давления.

– Давления⁈ – взвилась завуч. – Я, между прочим, заместитель директора по учебной работе! Мне положено быть там! – она резко дёрнула ручку двери.

Но дверь не поддалась – я как бы случайно подставил ногу.

– Леонид Яковлевич попросил подождать – значит, ждём, – улыбнулся я.

Она обернулась ко мне, губы дрогнули от злости.

– Вы… вы вообще кто такой, чтобы мне указывать⁈ – почти прорычала завуч. – Вы не понимаете, что натворили, и ещё смеете меня поучать⁈

Я пожал плечами:

– Возможно. Но пока директор с отцом ребёнка внутри, вмешиваться не стоит. Если вы хотите, чтобы вас пригласили – ждите вызова.

Мымра сжала кулаки, минуту стояла, дышала тяжело. Я сделал вид, что лениво опёрся на стену, будто мне всё происходящее уже порядком надоело. Завуч топталась напротив, готовая сорваться с места. На её лице застыло сплошное раздражение. А ещё – подозрительность, как у собаки, которая чует подвох, но не понимает, откуда именно.

– Почему ты такая нетерпеливая? Подождала бы пару минут, – подмигнул ей я.

– Потому что я заместитель директора! – вспыхнула Мымра. – И я не собираюсь стоять тут, как девочка у порога, когда в кабинете решается вопрос дисциплины и педагогической этики! Отойдите немедленно!

Я пожал плечами, изображая покорность:

– Ну… раз слово директора вам не указ – что ж, я же не сторож, чтобы преграждать путь. Проходите, пожалуйста. Только потом не говорите, что я не предупреждал.

Я отошёл в сторону, делая вид, что растерян и напуган. Завуч, окрылённая ощущением собственного триумфа, прошла мимо меня с торжествующим видом и рванула на себя ручку двери.

Рывок, дверь с треском распахивается – и завуч делает шаг внутрь.

Я лишь проводил её взглядом, скрестив руки на груди. Дверь хлопнула о стену, и в коридор ворвался спертый воздух из кабинета – запах дешёвого кофе и… водки. Мымра замерла в проёме, и в следующую секунду я уже видел, как выражение её лица меняется.

Перед ней возникла картина маслом.

Директор стоял у стола, размахивая руками, голос у него был нарочито возмущённый – даже громче, чем требовалось.

– Да, да! Это совершенно недопустимо! Подобное поведение выходит за рамки всех педагогических норм! Мы, как коллектив, категорически не разделяем таких методов!

На стуле, спиной к двери, сидел отец Волкова. Голова чуть опущена, рука на подлокотнике.

Для неопытного взгляда всё выглядело правдоподобно: строгий разговор директора с возмущённым родителем.

Завуч на секунду потеряла дар речи. Она, похоже, даже не заметила, что «собеседник» не отвечает.

Леня сработал безупречно – взгляд суровый, интонация возмущённая.

– Мы не допустим повторения подобных случаев! – продолжал он, стуча кулаком по столу.

Завуч раскрыла рот, потом снова закрыла. Даже растерялась, не зная, как себя вести.

– Простите… я думала… – начала она неуверенно.

Леня махнул рукой, не глядя в её сторону:

– Позже зайдите! – он снова повернулся к отцу Волкова, театрально повысив голос: – Наказание будет самым строгим из всех возможных!

Завуч едва заметно кивнула. Видя, что всё идёт именно так, как она планировала, она почувствовала удовлетворение. Даже губы дрогнули в самодовольной улыбке.

– Ну… если так, – сказала она с оттенком ложного участия, – не буду мешать.

Она аккуратно закрыла дверь, и в коридоре снова повисла тишина. Взгляд завуча снова впился в меня.

– Ваша песенка спета, Владимир Петрович. Я в первый раз вижу директора таким злым! – довольно выдала Мымра.

Она была уверена, что держит ситуацию в своих руках.

– Допрыгались, Владимир Петрович, – прошипела она. – Насколько мне известно, отец Волкова вовсе не простой человек, а отставной офицер. У него остались связи. Вам не избежать крупных неприятностей – это уже уголовная статья. Теперь понимаете, с какими проблемами вам придётся столкнуться?

Я встретил её выпад с настороженным и испуганным лицом.

– Боюсь, сил нет…

Завуч не снизила градуса.

– Сейчас я приведу мальчика. Я просто хотела удостовериться, что его отец уже пришёл. Валя расскажет отцу, как так получилось, что вы дали ребятам клички.

– Какой же я дурак… – я демонстративно закатил глаза.

Мымра, уходя, продолжала сыпать угрозами. На ходу, не оборачиваясь, она бросила секретарше надменно:

– Милая, проследите, чтобы он никуда не ушёл.

Дверь за завучем захлопнулась, и только тогда я позволил себе коротко выдохнуть.

– Ну что, – прошептал я, – операция прошла успешно.

Секретарша смотрела на меня с открытым ртом, потом – не выдержала и закрыла лицо руками, чтобы не расхохотаться.

– Как… как вы это сделали? – спросила она. – Вы же… обвели её вокруг пальца.

– Как видишь, – ответил я, поправляя рукав и бросая взгляд на дверь кабинета, – из каждой ситуации есть выход. Главное – не паниковать, когда кажется, что выхода нет.

– Вы… невероятны.

Я встретился с ней взглядом. Она покраснела, опустила глаза. Приятно, конечно, слышать комплименты, особенно от красивых женщин, но сейчас не время. Нужно переходить ко второй части плана.

Я толкнул дверь и вошёл в кабинет. Леня, услышав скрип петель, даже не посмотрел – подумал, что вернулась завуч. Он продолжал отыгрывать сцену, размахивая руками перед «отцом Волкова», который по‑прежнему сидел, безвольно свесив голову.

– Да‑да, вы совершенно правы! – громогласно говорил Леня. – Мы не потерпим подобного поведения! Учитель будет наказан самым строгим образом, вплоть до лишения премии и дисциплинарного взыскания!

Я прикрыл за собой дверь и облокотился на косяк, глядя на это представление. Леня заметил меня не сразу – ещё пару секунд гремел словами, потом вдруг осёкся и обернулся.

Лицо его вытянулось. Он побледнел и зашипел сквозь зубы:

– Господи, Владимир Петрович… ты⁈ Я думал, это опять она… Мы пропали! Зря я тебе поверил, зря ввязался, это же чистой воды авантюра!

– Не боись, всё будет хорошо.

– Хорошо⁈ – директор всплеснул руками, стараясь не смотреть на тело, которое по‑прежнему сидело, как восковая фигура. – Ты не понимаешь, он до сих пор не пришёл в себя! Если у него, не дай бог, инсульт – что мы будем делать? Ты хоть понимаешь, чем это нам грозит?

Я наклонился, проверил дыхание и пульс – ровные, стабильные.

– Инсульт вряд ли. А вот белочку он, судя по всему, поймал. Ты разве не поняли, что он явился сюда в нетрезвом состоянии?

– Не… в трезвом, – пробормотал он, запнувшись.

– Ты, конечно, сволочь, Владимир Петрович… но, чёрт возьми, это сработало. Но что теперь делать?

Глава 22

Я вышел в предбанник. Секретарша изо всех сил старалась выглядеть спокойной, хотя по лицу девчонки было видно, что её нервы на пределе. Да и нижняя губа, та самая, которая производила пчелиный эффект, была безбожно покусана. Ну надо было хоть куда‑то помещать свои эмоции.

Но, кстати, спрашивать она ничего не спрашивала.

– У тебя тут аптечка есть? – первым спросил я.

Она кивнула быстро, словно ждала любого поручения, лишь бы не сидеть без дела.

– Конечно, Владимир Петрович, – секретарша вытащила из нижнего ящика стола белую коробку с красным крестом. – Вот, пожалуйста… все, что у нас есть.

Она чуть подвинула аптечку к краю стола, ко мне.

Я взял коробок, сразу открыл и начал перебирать его содержимое. Бинты, зелёнка, йод, какие‑то таблетки, ножницы… не то.

Нужный маленький пузырёк с жёлтой крышкой оказался на самом дне.

– Отлично, – сказал я, вытаскивая нашатырь. – Это как раз то, что доктор прописал.

Секретарша с облегчением улыбнулась, хотя всё ещё выглядела напряжённой.

– Ему… сильно плохо? – наконец, спросила девчонка неуверенно.

– Сейчас узнаем, – невозмутимо ответил я. – Главное, что дышит, а остальное поправимо.

Я взял немного ваты и направился обратно в кабинет директора. Леня вздрогнул, поднял голову, когда я вошёл, и сразу вскочил, будто ожидал худшего.

– Что это у вас? – спросил он тревожно, косясь на мои руки.

Я показал ему ватку и пузырёк.

– Вот нашатырь нашёл. Сейчас нашего незатейливого папашу приведём в чувства, – пояснил я. – Работает безотказно.

Я тотчас подошёл к «пациенту», который всё так же сидел, как брошенный манекен. Правда, теперь завалился щекой в столешницу и совершено растерял «товарный» вид, который у него был, а во время появления Сони…

Я смочил вату посильнее, готовя ударную дозу.

– Ну, батя, пора просыпаться. Шоу без тебя скучает, – шепнул я.

Запах от нашатыря был ядрёный и, пожалуй, поднял бы и мёртвого.

– Володя, – Леня заметно нервничал, наблюдая за моими манипуляциями. – Что ты собрался делать? Ты же не врач…

– Приводить в чувство этого кадра, – ответил я. – Врачом для этого быть не нужно.

– Может, не стоит? – продолжал беспокоиться директор. – Вдруг ему хуже станет?

– От нашатыря? – усмехнулся я и протянул Лене ватку. – Хочешь понюхать?

Он отпрянул, поморщился и быстро замахал руками:

– Ну нет уж… обойдусь! Мне только этого сейчас не хватало!

– Как знаешь, – я присел на присядки перед «папашей». – Тогда перестань под руку глагольствлвать.

Леня замолчал, видимо решив пустить все на самотек. Гляди ж так и научиться принимать решения по жизни, навык, между прочим, очень полезный.

Я же аккуратно поднёс ватку, пропитанную нашатырём, к его носу. Реакция последовала мгновенно. Мужик дёрнулся, плечи вздрогнули, лицо исказилось.

– Убери, – прохрипел он, морщась и пытаясь отмахнуться.

– Ну нет, дружок, пора тебе просыпаться.

Я поднёс ватку ближе, почти коснувшись кончика его носа. Папаша вдохнул, выдохнул и наконец открыл глаза. Мутные, но уже с признаками жизни. Сначала во взгляде застыло непонимание, потом появилась слабая попытка сфокусировать взгляд.

Я недолго думая снова сунул ему ватку под нос. Ну чтобы помочь ему скорее придти в себя.

Сработало.

– Где… я?.. – промычал он, оглядываясь глазами по пять копеек.

Леня на заднем фоне перекрестился. Я же убрал ватку, посмотрел на мужика.

– Доброе утро, герой семейного фронта. Проснулся, а это уже половина победы.

Мужик начал растерянно оглядываться, все также выпученными глазами. Он явно не понимал, где находится и что с ним произошло. Взгляд метался то на меня, то на Леню, словно пытался собрать в голове обрывки воспоминаний в одну картину. Получалось дрянно, он нахмурился, сдвинув кустистые брови.

– Что случилось? – прохрипел Волков старший.

Леня замялся, явно не зная, что ответить.

– Владимир Петрович, расскажите гражданину, что случилось, – попросил директор, снова переваливая ответственность.

Я сел напротив мужика на корточки, пару секунд просто смотрел, а потом только заговорил.

– Упали, уважаемый. Вон порожек, – я кивнул на вход, где действительно был небольшой порог. – Споткнулись. Видимо, не заметили, да? Глаза не туда глядели? Бывает.

Мужик нахмурился ещё сильнее и брови превратились в одну черную закорючку в форме галочки. По лицу было видно, что память к нему возвращается.

И, судя по тому, как перекосило его лицо, незадачливый папаша вспомнил, зачем пришёл. Завуч, разумеется, успела его накрутить, подлить масла в огонь, и теперь раздражение снова вспыхнуло в глазах «отца года».

– Это ты… – начал он, подаваясь вперёд. – Это ты урод издевался над детьми⁈

Мужик резко дёрнулся, будто собирался снова встать и кинуться на меня, но я лишь слегка приподнял ладонь.

– Осторожнее, – предупредил я. – А то снова можете на порожек наткнуться.

Мужик замер, задумавшись над значением моих слов.

– Рекомендую вам отказаться от подобных способов решения проблемы. Сейчас я говорю вам устное замечание, но могу сделать и физическое. Так что хорошо подумайте.

Мужик моргнул, осел обратно на стул и только тогда выдохнул. Леня тоже не выдержал и провёл рукой по лбу.

Дверь кабинета вдруг распахнулась, и на пороге появилась завуч, держа за плечо мальчика. Валёк, получивший от меня погремуху Волк, выглядел растерянным. Пацан явно не понимал, зачем его сюда притащили.

Завуч, напротив, сияла удовлетворением – на её лице читалась уверенность, что вот‑вот и Соня поставит жирную точку в нашем конфликте.

– Так, – начала она торжественно. – Очень хорошо, что мы теперь все в сборе!

Мымра буквально придвинула Валю ближе к столу.

– Валентин, – продолжила она строго. – Я хочу, чтобы ты рассказал нам, как Владимир Петрович дал тебе эту ужасную кличку. Как какому‑нибудь… уголовнику.

Мальчик потупил взгляд. А его отец, услышав это, оживился и попытался поддержать «линию обвинения».

– Да что это такое! – выкрикнул он.

Но голос дрогнул, а взгляд невольно покосился на меня. Волков старший явно избегал прямого контакта. Чувствовалось, что он теперь уже не так уверен в своей правоте.

Валя же стоял, не поднимая головы, но что‑то в его позе… было не так. Ни стыда, ни страха, а скорее… раздражение. Я видел, как пацан украдкой покосился на отца, и в этом взгляде промелькнула неприязнь.

– Зачем ты пришёл? – вырвалось у пацана. – Мне твоя помощь не нужна.

Завуч резко повернулась к мальчику, поражённая таким тоном, тот сжал губы и отвёл взгляд.

Я отметил про себя, что отношения между папой и сыном натянуты до предела. Обычная история: отец, который приходит «разбираться» не ради ребёнка, а ради собственного самолюбия. И сын, который давно перестал видеть в нём защиту.

– Так, Валентин, я напоминаю, что мы ждём твоего рассказа, как ты получил эту ужасную кличку!

И вдруг произошло то, чего не ожидал никто.

Валя поднял голову, в глазах вспыхнуло упрямство.

– Клички у собак, а у нас – погремухи! – выдал пацан. – И вообще‑то я горжусь тем, что Владимир Петрович дал мне мою погремуху. Тем более мы сами с пацанами просили его это сделать!

Завуч аж отшатнулась, глаза Мымры округлились, а лицо побагровело.

– И вообще, – продолжил Валя. – Благодаря Владимиру Петровичу я заинтересовался историей! Погремухи даже у князей на Древней Руси были, и я тоже хочу! – добавил с вызовом.

А потом пацан посмотрел на меня каким‑то мольбой взгляде, как будто просил помощи.

Леня моргнул, не зная, что сказать. По его лицу было видно, что происходящее рушит все привычные шаблоны. Он перевёл взгляд на меня, будто ища объяснения.

– Да что это такое⁈ – взвизгнула Мымра. – Да что вы себе позволяете! Вот, Владимир Петрович! – она повернулась ко мне, кипя от негодования. – И что вы думаете на этот счёт, Денис Игоревич? – бросила она, обращаясь к отцу мальчика.

Я уловил момент и коротким кивком дал директору понять, что хочу остаться один на один с отцом ученика. Леня сразу всё понял: поднялся, кашлянул для вида.

– София Михайловна, давайте‑ка мы выйдем, пожалуйста. Вместе с Валентином.

– Но я… – начала было завуч. – Но зачем…

Однако директор посмотрел на неё так, что дальнейших слов не потребовалось.

– Прошу, – повторил Леня. – Денису Игоревичу и Владимиру Петровичу нужно поговорить вдвоём.

Сохраняя вид подчеркнутой вежливости, Леня подошёл к Мымре. Она ещё пыталась что‑то возразить, но он мягко взял её под локоток и буквально сопроводил к двери.

Теперь в кабинете остались только я и Волков старший.

Я взял стул, поставил напротив мужика, спинка вперёд. И сел, сложив руки на спинке. Волков старший сидел неловко, потирая затылок.

– Ты знаешь, – начал я. – Как я уже сказал твоему сыну, история – это наука причинно‑следственных связей.

Мужик нахмурился, не сразу понимая, куда я клоню.

– И то, что ты споткнулся о порожек, – это следствие той причины, что не надо налетать на людей с кулаками. В следующий раз просто не создавай такую причину, и тогда не будет последствий. Понимаешь теперь, почему историю надо учить и как она работает?

Мужик пару секунд молчал, потом всё‑таки ответил:

– Ага…

– Ну вот и хорошо, – кивнул я. – Я очень надеюсь, что сейчас у тебя хватит мозгов развернуться и уйти спокойно. На данный момент я тебя отпускаю. А чуть позже поговорю с твоим сыном и выясню, почему он тебя шарахается.

Наверное, не так надо было разговаривать с родителями. Но по взгляду пацана я всё понял. Он явно просил меня спасти его от этого человека.

Глаза у Волкова старшего забегали. А потом он сказал ровно то, что лишь подтвердило надобность подобного поведения с этим мужиком.

– Хорошо… только мне… бутылку обещали за то, что я приду.

Я приподнял бровь, удивившись.

– Вот даже как? А кто обещал?

Мужик замолчал и поморщился, будто понял, что сболтнул лишнего.

– Вы не так поняли… – он пытался юлить. – Мне вообще ничего не обещали…

Я покосился на дверь, а потом резко схватил его за шиворот.

– Шутить надумал? – процедил я. – Говори быстро, кто и что тебе обещал.

Волков старший закашлялся, глаза заметались по сторонам, но ответа не последовало. Тогда я взял степлер со стола и клацнул прямо перед его рожей.

– Как ты смотришь на то, что я тебе прямо сейчас совершенно случайно вгоню парочку скоб тебе в палец? – уточнил я.

– Да вы не так поняли… – мужик опять начал искать оправдания.

Я схватил его за палку и поднёс степлер. Он вскинул руку, пытаясь отдёрнуть, но я держал крепко.

– Ладно, свой выбор ты сделал…

Я начал давить на степлер, и когда скоба уже почти вошла в кожу, он заверещал.

– Погоди! Я всё скажу!

– Говори побыстрее, – я не спешил убирать степлер. – А то мне самому уже интересно, что будет, если тебе в руку скобу вогнать.

– Всё, всё, всё… Короче… Мымряева… – выдавил он. – Она мне предложила бутылку водки, если я приду в школу и начну предъявлять физруку претензии за клички.

Я внимательно слушал. Крайне интересное заявление.

– Доказательства? – сухо спросил я. – Откуда я знаю, может, ты решил оболгать нашего великолепного завуча? Я, как понял, ты на многое способен.

Мужик замотал головой.

– Хочешь, поклянусь! Или зуб даю!

Я поморщился, медленно покачал головой.

– Нет, клясться не надо…

Я смотрел на него и понимал, что врёт этот товарищ крайне плохо. Слишком он примитивен, чтобы выдумывать такую историю. Значит, говорит правду.

Что ж, интересно складывается ситуация.

Выходит, это завуч всё подстроила – сама натравила этого пьянчугу, чтобы устроить скандал. Вот уж точно Мымра, блин.

Я усмехнулся, положил степлер обратно на стол. Несколько секунд молчал, обдумывая всё услышанное.

Вариантов было немало. Можно было прямо сейчас закатить скандал, можно было притвориться, что ничего не знаю… Но ни то, ни другое не дало бы результата.

Здесь нужен был ход точный, с запасом прочности. Проучить Мымряеву – да. Но главное – получить на неё компромат, чтобы в будущем она десять раз подумала, прежде чем снова плести интриги.

Я достал телефон из кармана, включил камеру и посмотрел на Волкова старшего.

– Смотри, дружок, – сказал я. – Вместо всяких твоих клятв, которые мне не нужны, я предлагаю тебе всё это повторить на камеру. Чётко и по существу.

Он замер, глаза округлились.

– Сказать?.. Прямо… на камеру?

– А ты думал, я тебе на слово поверю? Говори.

Мужик торопливо кивнул, видно было, что страх полностью задавил остатки гордости.

– Ладно, ладно… скажу… – пробормотал он.

Я направил на него камеру и включил запись.

Волков старший, выдавливая слова, заговорил:

– Меня… Мымряева попросила… ну то есть предложила… бутылку водки, если я приду в школу и предъявлю претензии физруку. За клички, мол.

Я дождался, пока он договорит, и остановил запись. Видео получилось коротким, но более чем достаточным.

Теперь у меня в руках было всё, что нужно.

Я опустил телефон и посмотрел на Волкова старшего холодно, почти с презрением.

– А тебе самому не стремно, а? Это ведь твой сын. Какой пример ты ему подаёшь своим поведением?

– Да какой он мне сын, – отмахнулся мужик, брезгливо поджимая губы.

Опачки… а вот это уже по‑настоящему интересно.

– А кто? – уточнил я.

– Кто‑кто… конь в пальто, – буркнул мужик.

Теперь я уже не был уверен, что он вообще в принципе Волков.

– Слышь, чучело, ты говори, а не заговаривай, кто ты для Вали?

– Я с Викой, ну то есть с его мамкой, живу… у неё, в смысле… – последовало признание.

– Расписаны?

– Да какой там…

Стало окончательно ясно, что этот человек вовсе не отец Валька. Он оказался лишь сожителем матери, даже не отчимом.

– Не слышал, что отец не тот, кто родил, а тот, кто растил и воспитывал?

Мужик промолчал. Ему просто не было что возразить. В его глазах застыл испуг и какая‑то позорная пустота.

Обидно даже за пацана. Валя‑то толковый парень, а взрослые рядом с ним – люди непутёвые. Любовь всё‑таки штука обманчивая, и она не освобождает от ответственности его мать. Если у тебя есть малолетний ребёнок, то выбор партнёра должен учитывать прежде всего его благополучие.

Но надеюсь, что для Вали эти испытания обернутся пользой – он уже сейчас выглядел взрослее, чем многие вокруг. А вот сделать так, чтобы его совместное проживание с этим ублюдком стало комфортнее… в этом я могу пацану помочь.

Мужик же, пока я переваривал услышанное, видимо, воспринял моё молчание за слабость.

– Володька! – вкрадчиво начал он. – Слушай, а давай ты мне бутылку дашь – и я отвяну? Вообще меня больше не увидишь никогда.

– Не доводи до греха, – брезгливо фыркнул я.

Он побледнел, поморщился, но слова свои повторить не осмелился. Мужик поспешно встал, потупив взгляд, и попятился к двери.

– Простите… извините, – пробормотал он. – Не подумал я… голова совсем не соображает… можно я пойду?

Он уже собирался выйти, но я остановил его коротким жестом.

– Погоди. Я не шутил, когда говорил, что поговорю с Валей. И если узнаю, что ты его обижаешь – пеняй на себя. Понял?

Мужик отрывисто кивнул.

– И да. Теперь Валя будет говорить мне, как ты себя дома ведёшь. Так что будь уверен – я всё узнаю.

Мужик снова кивнул.

– Всё понял… принял… не обижу… тварью буду…

– Вот и хорошо, что ты оказался понятливый, – я подошёл и похлопал его по плечу. – Ну что, пойдём, объяснимся перед остальными.

Он вздохнул, ссутулился, и мы вместе вышли в приёмник. Там нас уже ждали директор, Валя и секретарша.

Леня выглядел напряжённым, похоже, он всё время прислушивался, не случилось ли внутри чего нехорошего.

Валя стоял чуть в стороне, глядя на нас настороженно, а секретарша пыталась угадать по выражениям лиц, чем всё закончилось.

Завуча нигде не было, что не могло не настораживать.

Глава 23

– Ну что, – первым заговорил Лёня. – Всё решилось?

Директор по прежнему беспокоился, хотя надо отдать ему должное, Лени практически удалось взять себя в руки.

Я лишь кивнул на мужичка, который стоял чуть позади с таким видом, будто готов был провалиться сквозь землю. Именно мужичка, называть его мужчиной как‑то не поворачивался язык.

– Полагаю, что вопросов у товарища нет. Да, товарищ? – повернулся я к нему. – Вам слово, вещайте.

Мужичок быстро закивал, косясь на меня, как будто спрашивая одобрения на то, чтобы начать говорить. Вот тебе и результаты сделанного мной физического замечания. Сразу как шелковый стал. Вот почему сразу нельзя было так… впрочем, вопрос философский.

– Да… вопросов никаких нет, – заверил он. – Инцидент исчерпан более чем полностью.

Лёня всё понял без объяснений – кашлянул, стараясь сгладить неловкость.

– Ну… раз конфликт улажен, думаю, можно закрывать вопрос, – охотно заключил он.

Я перевёл взгляд на директора.

– Кстати, Леонид Яковлевич, а где наша дорогая София Михайловна? Было бы не лишним, если бы она увидела, что вопрос урегулирован.

Директор замялся, не зная, стоит ли сейчас звать Мымряеву обратно. Но, как говорится, вспомнишь кое‑что – и кое‑что сразу появляется. Вот и Мымра долго ждать себя не заставила, словно специально стояла за дверью.

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетела завуч, уже привычно с глазами на выкат.

– Леонид Яковлевич… уважаемый бизнесмен приедет неожиданно раньше, чем планировал, – выдала она с порога, как выплюнула.

Мымра хотела ещё что‑то сказать, но запнулась. Взгляд наткнулся на неожиданную картину: «отец» Волкова стоял напротив меня и неловко тянул руку в знак примирения. Видимо, впечатлившись нашим разговором, мужик попытался проявить инициативу. Ну и показать миролюбие, потому для наглядности протянул мне руку.

Я посмотрел на ладонь и медленно покачал головой. Сказать ничего не сказал, но смысл был предельно ясен: руку такому человеку я не подаю. Уважения к нему я не испытываю и испытывать не собираюсь.

Лицо завуч перекосило. Она замерла, с раскрытым ртом, моргала, не веря своим глазам.

– Как… так? – просипела она, наконец.

– Мы с Владимиром Петровичем поговорили, и у меня не осталось к нему никаких претензий, – сказал мужичок, стыдливо опуская руку, а вслед за рукой взгляд.

– Как нет вопросов⁈ – почти выкрикнула завуч. – Как это у вас претензий не осталось? Вы же говорили, что пойдёте до конца, что добьётесь наказания для него! Я ничего не понимаю!

Я встал между ними, как рефери между двумя бойцами, но вместо «брейк» сказал:

– А вот так, София Михайловна. У матросов нет вопросов.

Завуч молчала, бледная, не в силах сразу сообразить, что только что произошло. Но я уже достаточно хорошо знал эту даму, поэтому понимал, что вулкан затих ненадолго и скоро будет новое извержение.

Директор быстро оценил ситуацию и тоже понял, что воздух снова начинает искрить. Ну и среагировал превентивно.

– Пойдёмте ка, я вас провожу, – сказал он «папаше» и мальчику. – Хорошо, что вопрос удалось урегулировать и все остались довольными.

– Но… – начала завуч, пытаясь таки вернуть инициативу.

Видно было, что такой исход Мымру категорически не устраивает. Она ведь рассчитывала на совсем другое – на скандал и мое показательное наказание, причем прилюдно. А тут вместо грозы получилось тихое перемирие.

– Повторяю, София Михайловна, что вопрос удалось урегулировать и все остались довольны, – повторил Лёня.

Повторил с такой интонацией, что даже завуч, уверенная в своём влиянии, невольно отступила на шаг.

– Но Леонид Яковлевич…

– Потом!

Лёня «пристегнул яйца» и метнул на Мымру взгляд полный решимости. После, не дожидаясь ответа, направился к двери. За ним последовали «папаша» и Валя.

Мымра промолчала, хотя злилась так, что пар едва не из ушей шел. Когда дверь наконец закрылась, секретарша, стоявшая всё это время в стороне, неловко сказала:

– Я, с вашего позволения, тоже пойду. У меня закончился рабочий день.

– Конечно, иди, – согласился я, опережая Мымру, уже раскрывшую рот.

Девчонка быстро собралась и почти неслышно выскользнула за дверь. В кабинете остались только мы с Мымрой.

Завуч же едва дождалась, пока закроется дверь, и сразу сорвалась.

– Да вы понимаете, что вы устроили⁈ – зашипела она. – Это превышение полномочий, это непрофессионально, вы себя ведёте совершенно неподобающим образом…

– Я думаю, не стоит кочегарить, – перебил я, не повышая голоса. – Уважаемая, мы с этим товарищем уже поговорили и все обсудили. И, увы, но сегодня он останется без заслуженной бутылки, которую вы ему обещали.

Я не стал ходить вокруг да около, завуча было пора поставить на место. И желательно сделать это жестко, так чтобы понятно стало сразу. Завуч замерла, на миг Мымру будто парализовало.

– Что? – выдавила она, побледнев. – Я ему ничего не обещала! Да что вы такое говорите! Это клевета! О чем вы вообще⁈

Я молча достал телефон из кармана, включил экран и пролистал до нужного файла. Ткнул в видео.

– Тогда, пожалуй, послушаем, что говорит сам товарищ, – я повернул экран, почти сунув мобильник в ее лицо.

На экране началось видео: пьяненький «папаша» говорил прямо в камеру, что Мымряева предложила ему бутылку водки, если он придёт в школу и предъявит претензии физруку… Звук был чистый, а слова предельно ясные и отрицать что либо было бесполезно.

У завуча от увиденного глаза полезли тут же на лоб. Она открыла рот, но слова застряли в горле, а по лицу пробежала вся гамма эмоций: от негодования до ужаса.

Факты были налицо – и отрицать их было бессмысленно.

– Так вот, дорогая, – продолжил я, не убирая телефона. – Если ты сейчас же не перестанешь поднимать вот эту вот бучу, то видео окажется и в родительском чате, и в министерстве. Да и везде, где только можно. Не благодари, – я холодно улыбнулся.

Я видел, что внутри Мымры всё клокотало, но возразить было нечего. Как говорится, с волками жить – по‑волчьи выть. И эта женщина иначе не поймёт. Ей нужны были жёсткие, ясные правила. Шаг влево, шаг вправо – и тебе прилетает ответка.

– В опасную игру вы играете, Владимир Петрович, – процедила она сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Я усмехнулся, понимая, что я ее полностью обезоружил.

– Опасную, не опасную – я просто принял те правила, по которым ты сама захотела со мной сыграть. Только вот вышло так, что я в твоей игре у тебя выиграл.

Завуч молчала. Теперь оставалось одно – понять, примет ли она своё поражение или попробует сделать вид, что ничего не случилось.

Дверь снова приоткрылась, и в кабинет вошёл Лёня, потирая руки.

– Всех проводил, – торопливо сказал он. – Это какое‑то жуткое недоразумение! Я вам всё объясню, София Михайловна, тут всё не так, как кажется!

Он явно ожидал, что завуч снова взорвётся, снова начнёт громить меня и требовать разбирательства. Но Мымра стояла неподвижно.

– Не стоит, – сухо заявила она. – Вопросов к Владимиру Петровичу у меня больше нет.

Лёня аж моргнул, явно сбитый с толку. Завучу же эти слова дали непросто.

– Как нет? – растерянно переспросил директор.

– Нет, – повторила завуч уже твёрже. – Всё решено.

Ага, значит, приняла всё‑таки своё поражение. Завуч повернулась к двери, крутанувшись на каблуках.

– Пойду собирать всех учителей, – сказала она, избегая смотреть в мою сторону. – У нас не так много времени, чтобы встретить дорогого гостя.

В её голосе не осталось ни уверенности, ни прежнего яда. Мымра вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Лёня стоял совершенно растерянный, будто не до конца верил, что всё действительно закончилось.

– Я вообще не понимаю, – выдохнул он. – Как так? Она же обычно… впивается, как пиявка. Пока не доведёт до конца, никого не отпускает.

Я лишь развёл руками.

– Ну вот видишь, Лёнь, как подчас меняется мнение о людях.

– Ты что ей сказал? – директор покосился на меня.

– Разве что сказал, что она сегодня хорошо выглядит, – ответил я невозмутимо.

Лёня не удержался от улыбки.

– Ну, слава Богу, что всё обошлось.

Директор наконец выдохнул. Видно было, что всё это время он держал напряжение, боясь нового витка скандала.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – согласился я. – Пойдёмте, что ли, в учительскую. Там ведь сейчас будет собрание по поводу встречи вашего, лично мною не уважаемого, бизнесмена.

Директор замялся, подбирая нужные слова.

– Владимир Петрович, я очень вас прошу, – сказал он с мольбой в голосе. – Давайте сегодня обойдёмся без фокусов.

Я лишь пожал плечами.

– А это уже как получится.

Лёня покачал головой и махнул рукой:

– Ну, тогда пойдёмте…

Мы вместе вышли в коридор и направились в сторону учительской. Директор шагал чуть впереди, всё ещё что‑то бормотал себе под нос. Видно, что не мог отойти от пережитого. У самой двери учительской он вдруг остановился и хлопнул себя по лбу:

– Телефон! Я ж его на столе оставил! – и, не дожидаясь моей реакции, развернулся и почти бегом направился обратно. – Я сейчас вернусь!

Я остался один и подошёл к двери учительской. Изнутри уже доносились голоса.

– Так, девочки, – звучал напряжённый голос завуч. – Нам географа надо срочно куда‑то деть! Он в зюзю пьяный! Вы представляете, что подумают о школе, если его кто‑нибудь увидит?

– Да ну, подумаешь, гость, – донёсся мужской голос, тянущий слова. – Обещаю вести себя… достойно! – и тут же раздалось громкое «ик!»

Я приподнял брови.

– Девочки, ну что делать⁈ – почти взвизгнула завуч. – Он же позорит нас перед всеми!

Я толкнул дверь и вошёл. Картина перед глазами была достойна пера Гоголя. За столом, навалившись щекой на журнал, сидел географ. В мятой рубашке, с галстуком, сбившимся набок. Рядом стояла кружка – вроде как с чаем, но пахло крепким перегаром. Глаза Глобуса были закрыты, рот приоткрыт, а из груди доносилось сонное посапывание.

Мымра стояла рядом, красная как рак, скрестив руки на груди. Остальные учительницы сгрудились у стены, не зная, смеяться им или бежать за директором.

Стоило мне переступить через порог, как Глобус шевельнулся во сне. Он потянулся рукой и со звоном уронил на пол свою чекушку.

Стекло разбилось, и по линолеуму растеклась характерная янтарная лужица с тяжелым запахом спиртного.

Завуч едва не вскрикнула.

– Девочки, быстро уберите! – скомандовала Мымра, в панике бегая глазами по комнате. – Нам ещё не хватало, чтобы здесь эта вонь стояла! Чтобы все подумали, что у нас педагогический состав пьющий!

Она была растеряна и не знала, что делать. Ещё немного – и сама бы расплакалась.

– Что же делать… что делать… – зашептала Мымра себе под нос.

– Помощь нужна? – уточнил я, опершись плечом о дверной косяк.

– Да не нужна мне ваша помощь! – резко отрезала Соня, но в голосе не было уверенности.

Завуч заметалась, хватаясь то за тряпку, то за салфетку, не зная, с чего начать. Остальные учительницы переглянулись, и одна из них осторожно сказала:

– София Михайловна, ну пусть Владимир Петрович поможет. Что вы, в самом деле… быстрее же управимся.

Несколько других согласно закивали. Завуч остановилась и опустила плечи – видно было, что сдалась.

– Ладно… – шепнула Мымра, всё ещё делая вид, что решение даётся ей тяжело. – Раз уж вы хотите помочь, хотя я лично сомневаюсь, что от этого будет хоть какой‑то толк… то так уж и быть – помогите.

– А «пожалуйста» сказать? – ухмыльнулся я.

Завуч поморщилась, но всё‑таки, сквозь зубы, процедила:

– Пожалуйста.

– Ну вот, так бы сразу, – подмигнул я. – Сейчас обязательно что‑нибудь придумаем.

Я быстро окинул взглядом учительскую. Алкоголь растёкся по полу, девчонки‑учительницы дружно вытирали лужу шваброй, принесённой из подсобки. А Глобус сидел в углу, покачиваясь, тихо бормоча что‑то себе под нос.

Действовать следовало быстро. Я посмотрел на приоткрытую дверь подсобного помещения, оценил её размеры. Идеальное место, чтобы временно «припарковать» нетрезвого педагога.

– Так, девочки, – я захлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание. – Поскольку у нас географ глобус пропил, предлагаю передать его на временное ответственное хранение швабре и ведру.

Завуч недоумённо уставилась на меня.

– Это вы что предлагаете?.. – уточнила она.

Я решительно направился к нашему герою географических широт. Подошёл, взял его под мышки, приподнял. Глобус что‑то промычал в знак протеста, замахал руками, но силы были неравные.

– Тихо‑тихо, Колумб недоделанный, – пробормотал я. – Сейчас отправим тебя в экспедицию в глубокие воды…

Я закинул его на плечо, как мешок картошки, и направился к подсобке. Учительницы, вытирающие пол, замерли, глядя на эту картину, а потом разом ахнули.

– Вот это да! – восхищённо сказала химичка. – Никогда не думала, что Владимир Петрович такой сильный!

– Мужчина мечты, – добавила кто‑то с придыханием.

Завуч же стояла в стороне, наблюдая за происходящим, как каменная статуя.

– Это… очень плохая затея, – зашептала она. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я остановился у двери подсобки, держа Глобуса на плече.

– София Михайловна, – ответил я. – Если вам не нравится моя затея, я могу прямо сейчас вернуть вашего географа на диван. Пусть спит посреди кабинета, почему нет?

Мымра виновато опустила глаза, словно понимала, что иного выбора у неё нет.

– Молчание – знак согласия, – подвёл я итог и занёс Глобуса в подсобку.

Осторожно уложил его на мешки с тряпками, убедился, что тот хоть как‑то устроился, и притворил дверь.

– Вот так, – сказал я, оглянувшись на остальных. – Думаю, географу сейчас здоровый сон точно не повредит.

Учительская к этому моменту уже превратилась в миниатюрный улей. Все были на ушах. Физичка, раскрасневшаяся, обмахивала себя тетрадью. Химичка торопливо поправляла перед зеркалом причёску, готовясь к приезду важного гостя. Училка по русскому нервно вытирала стол салфетками, хотя на нём и пылинки не было.

Я перевёл взгляд на завуч, которая всё ещё стояла неподвижно, будто не знала, как реагировать.

– София Михайловна, – я расплылся в улыбке. – А мы, случайно, таким образом не нарушили никакие протоколы?

Завуч хмыкнула, перекрестив руки на груди, но так и не ответила.

В учительскую вошёл директор. Взъерошенный, в мятой рубашке… По тому, как он держался, было видно, как день вымотал Лёню подчистую. Но и не мудрено: всё‑таки слишком много событий для одной школы произошло за последние несколько часов. К тому же Аля Крещёный решил заявиться тогда, когда его никто не ждал. Естественно, без звонков и предупреждений, как снег на голову.

А у нас в России ведь как обычно встречают тех, кого «нужно встретить»? За сутки успевают покрасить траву в зелёный цвет, заменить таблички и выдать всем одинаковые улыбки. А тут… ни покраски, ни репетиции. Полный кавардак. И я прекрасно понимал, зачем Аля это сделал. Он никогда ничего не делал просто так. Его цель была очевидна: застать всех врасплох, не дать школе подготовиться, а потом ткнуть пальцем в любую мелочь. Ну и заявить, что учреждение не готово и финансирование нецелесообразно.

Может, сейчас Аля и будет мил – походит, поулыбается, пожмёт руки. А потом, когда придёт время решений, просто достанет свои наблюдения как козырь и использует всё это против школы. Ничего, там, где Аля учился, я преподавал.

Директор тем временем остановился посреди учительской с глазами, полными усталой решимости.

– Девочки, я думаю, вы уже все в курсе, что у нас ЧП… – он развёл руками с обречённостью на лице.

В ответ послышалось коллективное аханье.

– Есть у кого какие идеи, что нам делать?.. – Лёня, совершенно раздавленный, озирался по сторонам.

Глава 24

– Есть у кого какие идеи, что нам делать…?

Голос директора прозвучал жалобно. И с той ноткой безысходности, когда человек уже понимает, что помощь ждать неоткуда, но всё же надеется на чудо.

Лёня обвёл взглядом учительскую, словно надеялся, что кто‑то решится заговорить. Но в ответ… тишина. Никто даже не кашлянул, чтобы, не дай бог, не привлечь к себе внимание. Физичка теребила ручку, химичка рассматривала ногти, а училка по русскому стояла у окна и подглаживала листки денежного дерева.

Сейчас все ждали одного – кто возьмёт на себя инициативу. Но дело‑то тонкое: любая инициатива наказуема. Проявил – и потом отвечай за результат. А результат, если, не дай бог, что‑то пойдёт не так, тут же превратится в коллективную катастрофу. И виноватым, естественно, назначат инициатора.

Поэтому все молчали. Даже Лёня, почувствовав безответную тишину, переминался с ноги на ногу. Сам не зная, как выкрутиться. Молчала и Мымряева – видно, решила, что в этот раз лучше отсидеться в тени.

Я посмотрел на них всех, на этот растерявшийся коллектив, который умел только бояться и изображать бурную деятельность. И сразу понял, что если никто не двинется, то они так и будут стоять до приезда «высокого гостя».

– Коллеги! – все головы повернулись в мою сторону. – Если ни у кого нет идей, то я выскажу свои мысли на этот счёт.

Взгляды тотчас устремились на меня.

– Конечно, Владимир Петрович, – послышались голоса из разных углов. – Возможно, вы знаете, что делать.

Я пожал плечами. – Я‑то знаю, – заверил я. – Но, что называется, не люблю лезть поперёк батьки в пекло. Не люблю давать советы, когда их не просят.

Я сделал паузу и перевёл взгляд на завуча. – София Михайловна, может, у вас есть какие‑то мысли? – спросил я с подчеркнутой вежливостью. – Епархия‑то ваша.

Мымра тут же начала оправдываться: – Нет, это не находится в зоне моих компетенций, – пробормотала она, складывая руки на груди.

Директор посмотрел на меня с мольбой: – Владимир Петрович, говорите. Богом прошу. У нас совершенно нет времени.

– Понял, ну, есть у меня определённые мысли на тему, как встретить нашего уважаемого бизнесмена. Но сначала скажите: сколько у нас времени до его приезда?

Директор посмотрел на часы, нахмурился. – Около часа. Не больше…

Я задумался, машинально постукивая пальцами по столу. Час – это ничто, особенно для таких мероприятий. Но другого выхода нет. Значит, придётся укладываться в жёсткие лимиты и действовать быстро.

Учительницы снова заахали и заохали.

– Хорошо, – я поднял руку, призывая всех к тишине. – Прежде чем что‑то обсуждать, хочу сразу удостовериться, что все присутствующие готовы делать то, что я скажу.

Коллектив замолчал, слушая, что я скажу дальше.

– Без самодеятельности, без «а давайте попробуем по‑другому». Работать будем чётко, как одна команда, – выдвинул я свои требования.

Лёня нетерпеливо махнул рукой: – Да ладно уж, не церемоньтесь, Владимир Петрович. Время у нас тает на глазах. Все согласны? Все готовы слушать Владимира Петровича?

Учительницы закивали в унисон.

Я понимал, что без дисциплины этот коллектив мгновенно превратится в хаотичную толпу. В отличие от всех здесь присутствующих, я прекрасно знал привычки своего старого знакомого – Али Крещёного. Сколько лет мы шли бок о бок… чего только не было.

Я знал, как он думает, куда смотрит, на что обращает внимание и где может подловить, а где, наоборот, похвалит. И это знание давало мне преимущество, которое грех было не использовать.

Я обвёл коллектив взглядом и остановился на завуче.

– София Михайловна, а вы готовы меня слушать? – спросил я.

– Готова, – прошипела она, не поднимая глаз.

– Вот и прекрасно, – сказал я. – Тогда внимательно слушайте.

Учительская снова замолкла, и всё внимание теперь было приковано ко мне.

Я начал излагать план чётко, шаг за шагом. Кто что делает, кто отвечает за встречу, кто сопровождает, а кто обеспечивает показушную «активность коллектива». Я говорил, а учительницы кивали, физичка даже записывала в блокнот.

Завуч поначалу молчала, но к концу всё‑таки не выдержала.

– Леонид Яковлевич, мне кажется, это уже перебор!

Директор не ответил сразу. Нахмурился, посмотрел на меня пристально, видно было – взвешивает. Решения‑то я предлагал нестандартные, мягко говоря.

– Мы пообещали Владимиру Петровичу, что сделаем ровно то, что он скажет. И, честно говоря, ни на что другое у нас уже просто не хватит времени, – заключил Лёня.

– Как скажете… – фыркнула Мымра.

– Вот и отлично, – подхватил я. – Тогда, дамы и господа, у нас остаётся ровно пятьдесят минут, чтобы реализовать всё то, что я только что вам проговорил. Что стоите, на меня смотрите? Начинаем!

Учителя мгновенно пришли в движение, и учительская ожила. За пару минут шум, суета и хаотичные крики превратились в управляемый хаос.

– София Михайловна, – обратился я к завучу, которая не спешила включаться в процесс. – Надеюсь, сейчас вы проявите все те организаторские способности, которые так и рвутся наружу последние дни.

Мымра фыркнула, смерила меня взглядом.

– Вы за себя беспокойтесь…

Но обострять не стала, видимо, решив не нарываться. Пошла вместе с остальными выполнять поручения.

Через минуту учительская опустела, и мы остались с Лёней вдвоём. Он смотрел на меня с каким‑то новым выражением на лице. Смесь уважения, удивления и лёгкого недоверия.

– Это что‑то невероятное, Володя. Как тебе удалось так быстро найти язык с Мымрой?

– Для каждой женщины есть свой подход, – хмыкнул я.

– Первый раз вижу, чтобы хоть кто‑то нашёл подход к этой… женщине, – пробормотал он, явно всё ещё под впечатлением.

– Ну‑у… есть как есть, Лень. Но мне лично наш женский коллектив нравится, – я подмигнул директору.

– Да наши женщины хороши… – протянул Лёня.

И по его лицу было видно, что он крепко задумался.

Достал телефон из кармана, глянул на экран. – Интересно, а где наш учитель географии? – сказал он, уже набирая номер.

В тишине вдруг раздался глухой, вибрирующий звук. Мобильник Глобуса заиграл короткую, противную мелодию. Лёня удивлённо вскинул голову и посмотрел на меня.

– Ты слышишь? – спросил он, растерянно крутясь на месте. – Или мне показалось, что телефон звонит где‑то здесь?

– Показалось, наверное, – я пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимость.

– Секундочку…

И Лёня сделал повторный вызов.

Телефон зазвонил снова – громче, настойчивее, будто нарочно издевался. Директор растерялся. – Да нет же, не показалось, – сказал он, уже раздражённо.

– Это точно звонит где‑то здесь! Он что, мобильник специально в учительской оставил⁈

Лёня пошёл вдоль стены, заглядывая под стол, за шкаф, потом посмотрел на меня:

– Я не понимаю… Представляешь, какой! Забыл свой телефон в учительской, а самого его где чёрт носит?

Я только улыбнулся. Сейчас, по ходу, придётся объясняться перед Лёней, как Глобус оказался в подсобке.

Директор тем временем подошёл к подсобке. Потянул за ручку, дверь скрипнула, открылась и… изнутри донеслось громкое сопение.

Лёня застыл на пороге, вытаращив глаза.

– Господи… – выдохнул он, глядя внутрь. – Ну как так‑то⁈

Ответом стал сдавленный храп и глухое «ик». В подсобке, уютно устроившись между ведром и ящиком с тряпками, мирно спал Глобус. На коленях у него покоился телефон, который всё ещё вибрировал, озаряя пол тусклым светом.

– Владимир Петрович… – Лёня аж прикрыл рот рукой, с перепуга снова перейдя со мной на «вы». – Вы это видели? Нам только этого не хватало в преддверии проверки!

– Видел, – я не стал отрицать.

Стоя у двери, я наблюдал за этой трогательной картиной.

– Вот поэтому я его туда и засунул. Чтобы не мельтешил перед глазами и не позорил школу перед гостем.

– Какой кошмар… – простонал директор, глядя на спящего географа.

– Не переживай, – улыбнулся я. – Всё с Софией Михайловной согласовано.

– И что, – Лёня моргнул, – она согласилась засунуть туда Глобуса?

– Что‑то вроде того, – невозмутимо заверил я.

Директор задумался, почесал затылок – видно, не знал, как реагировать. Между ужасом и восхищением его качало, как маятник.

– Есть, конечно, еще один вариант, – продолжил я.

– Но я сначала предлагаю те, что наиболее приемлемы.

– И какой же этот вариант? – осторожно спросил директор, словно заранее опасаясь ответа.

– Ну смотри, Лёня, второй вариант – это мы с тобой прямо сейчас берём его на руки, несём к моей машине и кладём в багажник.

Директор покачал головой.

– Ясно‑ясно, – пробубнил он. – Нет, это точно не подойдёт. Представляешь, что будет, если нас увидят школьники, когда мы будем нести этого забулдыгу на руках? Вся эта шутка разлетится по интернету за пятнадцать минут. Снимут на телефоны – и привет репутация!

– Логично, – согласился я. – Именно поэтому я и говорю, что второй вариант нам не подходит.

Директор задумался, повёл пальцем по губам.

– Можно, конечно, сказать, что нашему географу внезапно стало плохо и мы собираемся везти его в больницу, – начал рассуждать вслух. Но через секунду махнул рукой. – Нет. Оставить его здесь – действительно лучший вариант.

Я только пожал плечами.

Лёня аккуратно прикрыл дверь подсобки, где мирно спал Глобус, и щёлкнул замком. – Ох, надеюсь, он не проснётся раньше времени, – он вытер пот со лба. – По моим расчётам, часа три у нас есть… ну, по крайней мере, в прошлый раз было именно так. Но тогда вроде у него спирт какой‑то палёный попался…

– Угу, – кивнул я, но взгляд мой уже был направлен в угол комнаты.

Там, в мусорном ведре, валялась разбитая бутылка самогонки. Та самая, которую географ сам же разбил. Такие «бутылки» я уже видел – именно в них вахтёр торговал своим «фирменным» напитком.

Я хмыкнул, покачав головой. Если после этой дряни Глобуса так унесло, что тот вырубился посреди рабочего дня, значит, партия действительно была палёная.

Вот и ещё один довод в копилочку того, что с нашим вахтёром нужно срочно поговорить.

– Володя, – отвлёк меня от мыслей директор. – Почему ты думаешь, что‑то, что ты предлагаешь, подействует?

– Я не думаю, а делаю, – ответил я. – Давай просто сделаем это и посмотрим, что выйдет.

Директор на мгновение помолчал, взвешивая риски. – Ну да… всё равно других вариантов нет.

– Пойдём тогда помогать трудовому коллективу!

Оставшихся пятидесяти минут хватило ровно впритык. Да, конечно, будь у нас хоть немного больше времени – подготовились бы куда тщательнее. Но и сейчас сделано было немало.

– Ну что, коллеги, – сказал я, оглядывая учительскую, где все собрались после подготовки. – Работа проделана. Теперь давайте пожелаем друг другу удачи.

– Удачи нам! – ответили учителя хором, училка по русскому даже попыталась хлопнуть в ладоши.

Я посмотрел на часы – стрелки показывали без пяти минут до приезда бизнесмена. Пунктуальность у Али Крещёного была легендарная. Если он сказал, что приедет к шести, значит, ровно в шесть его автомобиль появится у школьных ворот. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

– Ну что, коллеги, пойдёмте встречать нашего уважаемого бизнесмена! – предложил директор.

Мы вышли в коридор, я шёл первым, а за мной тянулась целая делегация из учителей. По лицам было видно, что все нервничают. И не зря. Визит важного человека – это всегда стресс, особенно когда от его впечатления зависит финансирование школы.

Краем уха я уловил разговор между физичкой и химичкой.

– Таня, ну как я выгляжу? – спросила химичка, поправляя юбку.

– Да какая разница, – буркнула физичка. – Тоже скажешь – какая разница! Это ты по жизни пристроена, у тебя муж есть, а у меня никого. Мало ли, этот бизнесмен холостой…

Я едва удержался, чтобы не усмехнуться. Эх, бабы, бабы… падкие на бабки. Считают, что если у человека деньги есть – значит, и как мужчина он чего‑то стоит.

Хотя я‑то знал, что деньги не делают мужчину. Бывают такие, у кого их кот наплакал, а женщину они способны сделать счастливой. А бывают, когда с кошельком потолще, да характером… беда.

Али Крещёный как раз из таких.

Он может обратить внимание на любую – и учительницу, и официантку, и случайную попутчицу. Может даже зайти дальше, если настроение позволит. Но всё это у него одноразово, без души.

Да и рука у него тяжёлая, особенно после рюмки‑другой. Нет, женщин Али любил, но по‑своему. Как собственность, а не как людей.

Я слушал женский лепет за спиной и понимал, что рассказывать об этом учительницам нет смысла. Каждый сам делает выбор и сам потом платит за него. Я же переключился на училку по русскому и литературе, которая шла по левую руку от меня и от волнения облизывала губы.

– Так, Лидия Васильевна, ты актовый зал подготовила? – спросил я на ходу.

– Подготовила, – заверила она. – Всё готово, как вы сказали.

– Отлично, а сколько ребят сегодня на продлёнке?

– Шесть человек… Вам не кажется, что наш уважаемый гость почует подвох?

– Не почует, – отмахнулся я.

Конечно, шесть человек – это неполный класс, но Аля Крещёный в школе‑то, по сути, и не учился. С шестого класса уже прогуливал, потом была малолетка, девяностые… криминал, тюрьма, связи. Он и не поймёт, в чём подвох.

– А если спросит, где остальные дети? – неуверенно уточнила Лида.

– Скажем, что остальные на больничном, – ответил я.

– Ох, Владимир Петрович, опасные вы, конечно, эксперименты ставите…

– Ну, кто не рискует, тот не пьёт шампанское!

Лида, заслышав о шампанском, вдруг оживилась.

– Ой, вы знаете, а у меня дома как раз есть одна бутылочка шампанского. Если хотите, как‑нибудь загляните – попробуем вместе.

– Посмотрим, Лидия Васильевна, предложение заманчивое, – я улыбнулся краем губ.

– А когда, Владимир… – Лида стрельнула глазками. – Что насчёт сегодня?

Честно говоря, мне не особенно хотелось продолжать этот разговор с Лидой. Она, конечно, женщина видная, но разговоры с намёками… Совсем не то, чем хотелось заниматься за пять минут до приезда Крещёного.

И как по заказу, в этот момент я уловил знакомый запах – приторный, густой, с ноткой чего‑то химического. Такой аромат я уже чувствовал тогда на субботнике от Афанасьевой. Только теперь запах доносился со стороны мужского туалета.

– Одну секундочку, Лидия Васильевна, я отлучусь, – сказал я и направился по коридору.

– Владимир Петрович, а вы куда? – спросила за спиной завуч.

Блин… она что, следит за мной? Я замер, медленно выдохнул и, не оборачиваясь, пошёл дальше.

– Приспичило, София Михайловна, – ответил я. – Что‑то живот прихватило.

– Вам, может, помочь? – с ядовитой заботой уточнила она. – А то как‑то нехорошо получается. Мы все идём встречать уважаемого гостя, а вы с темы соскакиваете.

– Не, ну если хочешь – можешь помочь, – я медленно обернулся и подмигнул. – Но думаю, справлюсь сам.

Завуч вспыхнула мгновенно, щёки залило краской, и она резко зашагала дальше, делая вид, что не услышала.

Я же, глядя ей вслед, хмыкнул. Посмотри, как возбудилась. Точно на личном фронте дела идут неважно… по крайней мере, не так, как бы ей хотелось.

Я подошёл к двери мужского туалета, стараясь сделать это максимально тихо. Изнутри тянуло тем самым сладковатым ароматом, будто кто‑то распылил фруктовый сироп вперемешку с дымом. Я толкнул дверь плечом, приоткрыл и заглянул внутрь. В туалете стоял густой туман. Сладкий, с нотками клубники и чего‑то ещё химического.

У умывальника стоял пацан из продлёнки – лет десяти, перепачканный в голубой краске по локти. На щеках и лбу тоже пятна – последствия подготовки к встрече неуважаемого гостя.

Увидев меня, он вздрогнул, попытался сделать вид, что ничего особенного не происходит.

– Здрасьте, Владимир Петрович, – буркнул он и, опустив глаза, метнулся к выходу.

Я вовремя перехватил его за ручку портфеля.

– Эй, октябрёнок, а ты куда лыжи намазал?

– Так у нас же в актовом зале представление будет, – заторопился он, картавя. – Вот туда я и иду!

– Успеешь, – ответил я, пристально глядя на него.

– А ну‑ка, покажи, что у тебя в руке.

Мальчишка замотал головой.

– Да ничё…

– Покажи, – повторил я твёрже.

Он вздохнул, понял, что выкрутиться не выйдет, и протянул руку. На ладони лежала прямоугольная пластиковая штука, похожая на футуристическую соску – блестящая, с мигающим огоньком на боку.

– Где взял? – спросил я.

Пацан молчал, переминаясь с ноги на ногу, а я уже знал ответ, просто хотел услышать его из его уст.

Глава 25

Мальчишка стоял, глядя в пол, и явно не собирался отвечать. Партизан, блин.

– Ну? – строго спросил я. – Где взял эту сосалку?

– Я… это… нашёл, – промямлил он наконец, ковыряя носком плитку на полу.

– Нашёл? – я приподнял бровь. – А где, если не секрет?

– Да я с утра в школу шёл, – начал он торопливо. – Глядь, а под забором палисадника лежит. Я подумал, наверное, кто‑то потерял… ну я и подобрал. Ну знаете, Владимир Петрович, чтобы никто не украл и владельцу вернуть…

Говорил он быстро, на одном дыхании, и по глазам было видно, что пацан врёт напропалую, сочиняет на ходу.

– Благородно, наверное, объявление хотел повесить по школе? – полагал я пацану.

У него глаза загорелись, какую шикарную идею я ему подкинул.

– Ну да… хотел, уже даже текст объявления начал продумывать, – на полном серьёзе заявил он.

Замолчал и посмотрел на меня украдкой – пытаясь оценить, поведусь я или нет.

– Ясно, – заверил я. – Только лапшу мне на уши вешать не нужно.

– Слово пацана! – выкрикнул он, будто это должно было всё изменить.

Я не сдержался и улыбнулся кончиками губ. Знал бы мелкий, что значит дать слово пацана, и не разбрасывался такими вот словами.

– Ты, мой юный друг, запомни, – сухо сказал я, глядя ему в глаза. – Слово пацана надо давать только тогда, когда уверен, что говоришь правду. А ты мне даже не то что правду не говоришь – ты конкретно лжёшь.

Пацан занервничал, отвёл взгляд, потом снова попробовал выкрутиться. Вообще, конечно, изворотливости ему было не занимать. Ушлый мелкий… далеко пойдёт, как уж на сковородке вертится.

Мальчонка тотчас попробовал найти другое оправдание, как ему наверняка казалось – более действенное.

– Ну… в общем, Владимир Петрович, я не хотел вам всю правду рассказывать, но придётся, – он медленно набрал полную грудь воздуха и начал вещать. – В общем, меня это кое‑кто из старших попросил взять на хранение! Говорит: «Посторожи пока». Ну я же не буду отказывать, как‑то неудобно, когда по‑человечески просят.

– И что за старший попросил, – уточнил я.

– Ну из 11 «Д» класса… – прищурился Парнок, делая вид, что пытается припомнить. – Имя не знаю, но такой высокий, взгляд строгий, такому в просьбе не откажешь…

– Значит, 11 «Д», говоришь? – уточнил я.

Я смотрел на пацана. Изворотливый какой. Легенды лепит одна за другой – видно, что голова как надо работает. И ведь по‑своему он прав… если уж попался на чём‑то, на чём попадаться нельзя, то отрицай всё до конца. Как мужик, которого жена застукала с любовницей. Там ведь тоже, даже если он в этот момент на любовницу залез, даже тогда он должен отрицать всё. Главное – держать линию до конца, пока есть хоть малейший шанс выкрутиться.

Хотя в остальном было понятно, что никакой пацан из 11 «Д» ничего ему не давал. Он просто ездит мне по ушам, спасая шкуру. И, судя по тому, что он это делает ловко, не первый раз выкручивается.

Глядя на него, я вспомнил случай из своей молодости, ещё из девяностых. Тогда я на правах государства рассматривал за дворовыми пацанами. И как‑то раз поймал одного с карманами, полными сигаретных бычков.

Время тогда было тяжёлое: не каждый взрослый мог себе позволить купить сигареты. Ну а пацаны и вовсе ходили по дворам, под балконами, и собирали недокуренные бычки. Потом их докуривали втихаря…

Так вот я тогда спросил его – откуда всё это добро? И он, не моргнув глазом, выдал ту же песню:

«Мне старшие поручили подержать, я просто храню».

Вот уж действительно – времена меняются, а детская логика остаётся прежней. Я посмотрел на пацана внимательнее. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в руках свою «соску».

– Слушай, – предложил я. – Твоей мамке или папке я ничего рассказывать не собираюсь. Мне от тебя нужно только одно – чтобы ты был со мной честен. Понимаешь?

Пацанёнок нахмурился, уставился на плитку под ногами, замолчал.

– Давай так, – продолжил я. – Ты сейчас говоришь, где взял свою эту приблуду, и спокойно идёшь своей дорогой. Я никому ни слова не скажу.

Пацан задумался. Глаза забегали, пальцы сильнее стиснули сосалку.

– Ну ладно, – я демонстративно достал из кармана мобильник. – Сейчас напишу в чат пацанам из 11 «Д», и попрошу, чтобы тот, кто тебе дал это, сам пришёл за своей приблудой.

Я кивнул на электронную соску.

– Не надо писать! – выпалил пацанёнок испуганно.

– Тогда отвечай честно, – отрезал я. – Откуда взял?

Мелкий аж сжался весь, посмотрел на меня виновато и наконец сказал правду:

– Я… купил это у дяди Миши.

– У дяди Миши, значит, – медленно повторил я. – Это у нашего вахтёра, верно?

– Да, – кивнул малой.

Я медленно выдохнул, глядя на пацана. М‑да… дядя Миша, значит. Вот ты, Миша, и засветился, старый делец. Хотя тут даже не «делец» подходит, а, конкретно, – подлец.

Вот и так человек мази для похудения толкает под видом «чудодейственного средства». Духи продаёт для женской половины коллектива. И мужиков подкармливает самогоном из своего «неофициального магазина» возле спортзала.

Но теперь оказалось, что ассортимент у него расширился – добрался и до детской аудитории. Вот только это уже, как говорится, совсем другой расклад. Торговать мазями – ладно, на это можно закрыть глаза, пока никто не жаловался. Духи – тем более, мелочь. Самогон, с грехом пополам, тоже ладно…

Но вот толкать детям вот эти сосалки, или как их там сейчас зовут, – это уже не просто наглость, это мерзость. Надо же хоть немного голову включать, за такие дела можно и по шапке получить…

Я крепко задумался.

Что ж, значит, придётся провести с дядей Мишей разъяснительную беседу. На тему, что делать можно, а что категорически нельзя.

Он, похоже, буквально выпрашивает, чтобы ему это объяснили доступно, чётко и, возможно, с практической частью.

А если вспомнить, что этот самый дядя Миша ещё и «арендует» спортзал… хрен знает зачем. То и вопросов к вахтёру становится всё больше. Вахтёр, мать его, с предпринимательской жилкой.

– Владимир Петрович, можно я пойду? – робко спросил малой, выдёргивая меня из размышлений.

– Шуруй, – согласился я. – Только сосалку свою оставь.

– Я на неё все карманные деньги за неделю потратил, – пробубнил пацан жалостливо, прижимая пластик к груди.

– Ничего страшного. Дуй давай, пока я не передумал.

Он колебался секунду, затем с несчастливым вздохом протянул руку и отдал прибор.

Мальчишка быстро ушёл, а я взглянул на «сосалку», сжал в ладони. Надо будет подумать, как прищучить этого распоясавшегося вахтёра. Он явно перепутал берега.

Я вышел из туалета, убирая пластиковую хрень в карман, и сразу заметил завуча. Мымра стояла неподалёку, будто случайно. Но вот взгляд у неё был привычно цепкий, выжидающий.

– Сами справились? – спросила она, делая вид, что просто проходила мимо.

– А ты за мной следишь? – подмигнул я.

– Естественно, – ответила она раздражённо, даже не став этого отрицать.

Всё‑таки были у этой бабы качества, за которые её можно уважать…

– А то мне показалось, что вы… нет, ты! – продолжила она. – Собрался избежать встречи с бизнесменом и хочешь меня подставить.

– Тебя не затруднит объяснить, как ты к таким выводам пришла, – дружелюбно улыбнулся я.

– Не затруднит! Ты, Владимир Петрович, чёрт знает что напридумывал, директора заставил поверить во всю эту авантюру…

Она фыркнула, достала из кармана пачку таблеток и протянула мне.

– Вот, выпей. Активированный уголь. Или мезим, не знаю, что у тебя там с животом.

Я посмотрел на таблетки, прекрасно понимая, куда она клонит.

– Забота, конечно, трогательная, – усмехнулся я. – Но, Соня, пора бы тебе уже запомнить одну простую вещь.

– Это ещё какую? – завуч задрала нос.

– Ты можешь меня любить, можешь ненавидеть, можешь даже ставить мне палки в колёса, – сухо начал я. – Но своих я не бросаю.

Я взял таблетки, подбросил в руке, ловко поймал и вернул ей обратно.

– Обойдусь.

Мымра замялась, пытаясь что‑то сказать в своё оправдание, но получился лишь нелепый набор слов.

– Пойдём уже, – сказал я, не давая ей времени на новые отговорки. – У нас не так много времени до того, как приедет товарищ бизнесмен.

И пошёл вперёд, чувствуя, как завуч вынужденно двинулась следом, тихо ругаясь себе под нос.

Мы вышли во двор – там нас уже ждал весь педагогический коллектив во главе с директором.

– Мы вас заждались! – сказала Лидия Васильевна, глядя на нас с облегчением.

Я заметил, как несколько учительниц зашушукались между собой при нашем с Мымрой появлении.

– Я вас уверяю, девочки, я это сразу поняла, – заявила физичка.

– Говорят, любовь зла – полюбишь и козла, – добавила математичка, тихо хихикая. – А тут, похоже, полюбишь и козочку.

Завуч всё это тоже, естественно, слышала и мгновенно вспыхнула. Щёки, как по щелчку пальцев, залились румянцем. Она бросила на них взгляд – короткий, ледяной.

Шёпот смолк тут же.

Учительницы замолчали, но было видно, что сплетня о нашей с Мымрой близости уже пошла гулять по школе.

– Так, девочки, – сказал я с усмешкой. – Не ссорьтесь, мои хорошие. Лучше нацепите на себя миловидные улыбки – гость‑то вот‑вот появится.

Ровно так и поступили, а училка по математике фыркнула:

– И что вы в ней нашли, Владимир Петрович, в этой Софии…

Я заметил, как на ее скулах ходят желваки. Ревнует, что ли? Рыжая бестия, блин! Я повернул к ней голову и мило улыбнулся.

– Эльвира Сергеевна, нашёл не в ней, а в дисциплине. А дисциплина, между прочим, украшает любую женщину.

Математичка прикусила язык. Завуч стояла рядом, стараясь сохранить невозмутимость, и сделав вид, что не услышала слов математички. Но я заметил, как краешком губ Мымра всё‑таки улыбнулась.

– Ну что, все помнят, кто что говорит? – спросил я, обводя взглядом коллектив.

– Да! – хором ответили учителя.

Надо отдать должное, девчата старались выглядеть бодро, хотя в глазах у многих всё ещё стояла нервная дрожь.

– Отлично, – кивнул я. – Тогда давайте отрепетируем, как мы будем гостя встречать. Начали!

– Здра‑а‑авствуйте! – дружно произнесли учительницы на распев.

Даже улыбки на их лицах вышли вполне убедительными.

– Леонид Яковлевич, вас это тоже касается, – напомнил я директору.

– Владимир Петрович, ну ей Богу, что я буду как мальчишка какой‑то… – попытался отвертеться Лёня.

– Работа у вас такая, Леонид Яковлевич, – подмигнул я.

Лёня, видимо, вспомнив о наших договорённостях, вздохнул и кивком показал, что тоже готов принять участие в репетиции.

– Ещё раз!

– Здра‑а‑авствуйте!

На этот раз в нашем учительском хоре принял участие и директор.

– Хорошо звучим! – я показал большой палец. – Так, а хлеб‑соль у нас готовы?

– Готовы, конечно же, – Лёня с довольным видом показал на подоконник школы.

Там на подносе лежал наш каравай. Ну или то, что должно будет его изображать.

– Вот, по доставке заказали, как договаривались… – директор, говоря, явно чувствовал себя не в своей тарелке.

На подносе лежал торт из вафельных коржей, промазанных сгущёнкой и украшенных парой кремовых цветочков. Рядом была солонка, доверху наполненная солью.

– Владимир Петрович, – с сомнением произнесла одна из учительниц. – А вы уверены, что это понравится нашему уважаемому гостю?

– Уверен, – подтвердил я.

Уверенность действительно была. Я посмотрел на «кулинарное чудо» с лёгкой ностальгией. Потому что я‑то знал, что Аля Крещёный обожал такие торты со сгущёнкой. Правда, раньше они были домашние, с характерным запахом подгоревшей корочки и тёплым привкусом детства, но сойдёт и этот магазинный вариант.

Ну и да… Аля абсолютно везде добавлял соль. И иногда в тему, иногда совершенно не в тему, как в случае с тортом со сгущёнкой.

Так что да, я был уверен почти на все сто, что Аля это точно оценит. Старые привычки не выветриваются.

Ко мне подошёл директор, сияя какой‑то тревожной бодростью. Видимо, окончательно вошёл в раж организационной активности.

– Володя, – начал он, понижая голос. – Ну что, я прислушался к твоему пожеланию, что здесь должен присутствовать весь наш педагогический состав. Поэтому сразу вызвал бывшего физрука, а также нашего трудовика.

– Кого‑кого ты вызвал? – уточнил я, не веря собственным ушам.

– Ну как же! – оживлённо продолжал директор. – Ну Кирилла Игнатьевича… которого ты по физкультуре замещаешь! Он обещал подойти, благо ему недалеко идти. Правда, он на костылях, но ничего страшного – пусть разминает ногу! Сам говорит, что ему доктор рекомендовал…

Видя, что я смотрю на него с удивлением, Лёня осёкся.

– Наверное, Кирилла Игнатьевича не надо было звать…

– Наверное, человек на больничном, что его почём зря дёргать, – согласился я. – Но раз ему доктор сказал – пусть уже приходит.

Мне не особо хотелось сейчас нервировать Лёню, а у бывшего физрука всё‑таки своя голова на плечах есть. Мог бы и отказаться.

– А вот наш трудовик… хоть и занятой человек, но тоже пообещал подъехать и поддержать родную школу, – директор сменил тему. – Так что теперь у нас полный состав, можно сказать!

Про трудовика он говорил с таким энтузиазмом, будто только что открыл секрет успешной встречи делегаций ООН. Вообще, конечно, к этому козлу, ну в смысле к трудовику, в школе какое‑то особое отношение.

Положа руку на сердце, я хотел, чтобы в школу выдернули именно его, всего такого занятого. Уважаемый человек, блин… я с такими «уважаемыми» на одном клочке земли не сяду… впрочем, без подробностей.

– Так, – директор посмотрел на часы. – С минуты на минуту гость уж прибудет!

Я, признаться, уже не слушал Лёню, потому что посмотрел в сторону ворот школьного забора и вздрогнул от неожиданности. Потому что увидел там знакомую фигуру. Она, не заходя во двор, стояла у забора и смотрела на мобильник, покусывая губы – явно нервничала.

Аня…

Ни фига себе, что она тут делает?

Меня пришла искать?

Или что‑то случилось?

Я задумался, перебирая в голове варианты. Самый очевидный лежал на поверхности – Аня узнала про ту чёртову фотографию с Пончиком, что снимок был не настоящий. Вот и прилетела.

Что ж… если так – то это беда. У кого‑то, в смысле у меня, намечаются крупные неприятности. И главное – совсем не вовремя. Сейчас, когда через пару минут сюда приедет Аля Крещёный, мне меньше всего нужен личный разбор полётов.

И ведь не объяснишь девчонке, что я по уши в делах, что всё это не то, что она могла себе надумать.

Я быстро прикинул варианты и решил, что если не подойду, то она сама сюда ворвётся. А вот это будет вариант «так себе».

– Лёня, я на минутку отлучусь, – перебил я директора, который продолжал мне что‑то рассказывать. – Чтобы ты потом не начал меня искать по всей школе и не думал, что я сбежал.

– Ты же ненадолго, Володя? – настороженно спросил он.

– Нет, буквально пару минут, – заверил я. – Пойду, выясню один вопрос и вернусь.

И, не дожидаясь ответа, направился к забору.

Я шёл быстрым шагом, поймав себя на мысли, что странно, почему Аня мне не позвонила. Ну если уж пришла меня искать.

Аня стояла, глядя в телефон, вся сосредоточенная, будто ждала сообщение, которое решит судьбу мира.

– Какие люди в Голливуде, – сказал я, подходя ближе.

Она вздрогнула, подняла голову, и мне на миг показалось, что в её глазах промелькнула вина.

– Меня ищешь? – спросил я, сразу переходя к сути дела.

– И да, и нет… – ответила она, запинаясь.

Вот как.

Если бы дело было в собаке, она бы уже орала на полрайона. Значит, пришла не из‑за какой‑то мелочи. Что‑то другое… осталось понять, насколько серьёзное.

– Это как понимать – «и да, и нет»? – уточнил я.

Глава 26

Аня перевела взгляд на экран мобильника, избегая моего прямого взгляда.

– В общем, Вов… мы с Котей решили съехать чуть пораньше, – призналась она наконец. – Котя снимет мне квартиру.

– А сюда ты зачем приехала? – удивился я.

– Затем, что хотела отдать тебе ключи. Ну и… чтобы ты посмотрел квартиру. Чтобы потом никаких претензий не было, – ответила теперь уже, похоже, моя бывшая сожительница, всё так же избегая моего взгляда.

– Ясно, – сказал я. – Всё‑таки за мной приехала. И где твой Котя?

Аня не ответила, только опустила глаза.

– Ну, скажем так, я сейчас самую малость занят, – сказал я, когда понял, что молчание затянулось.

Было отчётливое убеждение, что Аня что‑то явно от меня скрывает. И дело тут не только в нежелании того, чтобы мы с её ухажёром хоть как‑то пересекались. Нет, было и что‑то ещё. Брехушка, блин, малолетняя. Её бы познакомить с Мариной – были бы два сапога пара.

Но, как я уже понял, открываться передо мной девчонка не собиралась. Я же не собирался заставлять её это делать.

– Так что тебе и твоему Коте либо придётся подождать, либо забирайте вещи и съезжайте без меня.

Аня вздохнула, нервно сжимая ремешок сумки.

– К нам сейчас «ревизор» едет, и когда всё это закончится – одному богу известно. Ключи оставишь под ковриком. Я тебе доверяю, – заключил я.

– Ясно… – шепнула она.

Молча посмотрела на меня ещё пару секунд, потом отвела взгляд – в сторону школы, где толпился педагогический коллектив перед приездом Крещёного.

Мне показалось, что она‑таки что‑то хочет сказать, но никак не решается. Мне же некогда было мять булки. Я хорошо видел, что директор не находит себе места и, нет‑нет, а поглядывает в мою сторону.

И я уже собирался вернуться к остальным, как вдруг из‑за поворота показался чёрный джип. Я мгновенно насторожился: джип был тонирован «в круг». Ещё в девяностые Аля Крещёный ездил только на чёрных внедорожниках, причём непременно тонированных вкруговую. Неважно, какой был год, какие указы выходили, – он всегда считал, что законы для других.

Я перевёл взгляд на номера.

ХАН 001.

Ну конечно… всё в его духе.

Когда‑то Аля любил понты так, как другие любят женщин, и, судя по всему, с возрастом ни капли не изменился. Разве что поседел, да, возможно, стал чуть тяжелее в движениях, но манера была прежней и хорошо узнаваемой.

Такой же понторез, как и был.

Машина проехала чуть дальше, чтобы там развернуться и въехать во двор школы. Я стоял, глядя на тёмные стёкла и вызывающие номера.

Ну что ж, Аля, наконец‑то мы снова увидимся.

– Так, ладно, Ань, мне пора… – бросил я, развернулся и пошёл обратно на школьный двор.

– Ты только сразу скажи, как освободишься, Володь, – спохватилась она.

– Обязательно сообщу, – пообещал я и, не дожидаясь ответа, пошёл дальше.

Возвращаясь к школьному двору, я сразу заметил знакомые фигуры. Хромого физрука, который, несмотря на костыли, успел доковылять до школьного двора. И трудовика, натянутого «с иголочки» в деловой костюм. Он стоял чуть отстранённо от остальных с выражением пренебрежения на лице.

– Так, у нас готовность – минута, – сообщил я, подходя к директору.

– Едет? – спросил он, мигом побледнев.

– Едет, – подтвердил я.

В ту же секунду послышался низкий рокот двигателя. Тяжёлый чёрный джип медленно подкатывал к воротам школы. Все взгляды нашего педагогического коллектива тотчас устремились на блестящий кузов и тёмные стёкла, за которыми сидел Аля Крещёный.

– Готовность номер один! – оживился директор, едва сдерживая дрожь в голосе.

Учителя тут же выстроились в ряд, вытянулись по стойке «смирно». Мгновенно подобрались, будто перед настоящим строевым смотром.

Аля ведь тоже проходил через чеченскую кампанию, как и я. И привычки у него остались те самые – дисциплина, подчинение… ещё с девяностых он это ценил и уважал. Поэтому я хотел таким образом его сразу расположить и настроить на нужный лад.

Джип замедлил ход и, наконец, остановился прямо перед крыльцом. Водителю, похоже, было совершенно плевать на то, что колесом он наехал на цветочную клумбу. Завуч, увидев это, аж вздрогнула, но возмущаться не стала – рот держала на замке. Понимала, что сейчас явно не тот случай, чтобы высказывать своё возмущение.

Из машины первым вышел здоровяк с бычьей шеей – лет тридцати, в тёмном пиджаке и коротко стриженный. Сразу видно – и водитель, и телохранитель в одном лице. Тоже, кстати, старая привычка Али родом из прошлого – один он никуда не ходил. Я раньше не понимал почему, а теперь понял. За спиной Аля проворачивал грязные делишки…

Оно ведь как: кто во всех отношениях одинаково честен и не имеет «скелетов в шкафу», тому и телохранители не нужны.

Телохранитель прошёл к пассажирской двери. Я усмехнулся про себя. Интересно, а руку он Але тоже подаст? Шутка, конечно, но в каждой шутке…

Дверь джипа мягко распахнулась.

И из машины выбрался Аля Крещёный. Волосы с проседью, дорогой плащ поверх костюма. Да, лицо постаревшее, но взгляд… тот самый – тяжёлый, уверенный, цепкий.

Он остановился на секунду, посмотрел на школу, потом на выстроившихся учителей. Скользнул глазами по мне, но, естественно, не узнал.

Я подметил, что, несмотря на далеко не солнечную погоду, Аля носит солнцезащитные очки.

Подметил я и ещё один «привет» из прошлого. Шрам на щеке Али был заметен даже издалека. Даже скорее ожог. След того инцидента в машине, который когда‑то разорвал его лицо и жизнь на «до» и «после».

Я вздрогнул, потому что этот шрам возвращал воспоминания. Внутри закипало отвращение и ярость. На секунду мне захотелось довершить то, что должно было закончиться ещё несколько десятилетий тому назад. Потянуло задушить эту суку…

Но я сжал зубы и оттеснил наваждение. Я понимал, что сейчас не время для мести. Здесь – школа, дети и цепочка последствий… нет, я слишком хорошо понимал, что бодаться с Алей на равных я прямо сейчас не могу. Телохранитель этого урода попросту расстреляет меня к чёртовой матери, как только я рыпнусь.

Сейчас мы с Алей находились на разных этажах, в разных весовых категориях. И как бы мне ни хотелось обратного, это был факт. Как фактом было и то, что расправа не решит задач, которые стояли передо мной. Сейчас мне была нужна холодная голова – нужна гораздо больше, чем стиснутые кулаки.

А в остальном… такие, как Аля, действительно не должны были ходить по земле.

Аля прошёлся взглядом по рядам, будто проверяя подчинённых. Я же взял на себя режиссирование того спектакля, который подготовил для встречи «дорогого» гостя.

Как только Аля вышел из джипа, я начал отсчёт. Тихо, но так, чтобы это слышал весь учительский коллектив.

На счёт «три» весь наш педагогический состав шагнул вперёд и хором крикнул:

– Здравствуйте, добро пожаловать в нашу школу, для нас это большая честь!

Получилось довольно синхронно, не зря всё‑таки репетировали. Правда, трудовую повинность решили нести не все. Трудовик, как белая ворона в нашей стае, промолчал.

Я заметил, как завуч буквально тянется к нему – всё время старается стоять рядом, ловит взгляд, поправляет волосы, будто случайно. Но он, наоборот, держался от неё подальше, будто между ними прошёл холод. Интересно, поссорились? А может, просто устал от её интриг.

Но желчь, которая разве что не текла из ушей трудовика, никуда не делась. Он стоял чуть в стороне, косясь на меня с нескрываемой усмешкой на своей лощёной физиономии.

– Слышь, Вован, это ты народ на эту тему подбил? – хмыкнул он.

– Тебе же некогда родную школу спасать, вот мне и приходится за тебя вкалывать, – сухо ответил я. – Либо помогаешь коллективу, либо закрой рот.

Трудовику не понравилось, он фыркнул, но промолчал. Разумно, кстати. У меня внутри всё кипело.

Тем временем директор, стараясь выглядеть торжественно, взял приготовленный торт, заменяющий каравай. Понёс его на вытянутых руках прямо к Але Крещёному. Вид у него был как у служителя, несущего дар идолу.

Аля усмехнулся. Ему явно нравилось происходящее. Ещё бы – он всегда любил, когда перед ним пресмыкаются и готовы плясать по его правилам. Если я всегда ставил себя первым среди равных, то Аля неизменно ставил себя выше всех. За это его никогда по‑настоящему не любили – только боялись.

Директор приближался с тортом, а рядом, чуть позади, шла завуч. Она держала в руках солонку. И чем ближе они подходили к Крещёному, тем сильнее я чувствовал, как внутри вновь поднимается тошнотворная волна – смесь злости, презрения и памяти.

Передо мной стояла вся суть Али: внешне – ухоженный бизнесмен, в душе же просто мелкий пакостный людишка. Назвать его человеком даже не поворачивался язык…

Мысли оборвались. Потому что в этот момент Лёня, уже открывший рот, чтобы приветствовать гостя, вдруг споткнулся. Торт выскользнул из его рук. Время будто бы остановилось, боковым зрением я заметил, как от испуга вытянулись лица учителей. Было отчего – мгновение разделяло момент, когда вся эта вафельно‑сгущённая милота должна была оказаться на груди Али Крещёного.

Я среагировал мгновенно. Трудовик стоял рядом, но, к моему удивлению, даже не шелохнулся. Я же подскочил, перехватил падающий торт и удержал его на весу. Схватил коробку: коржи чуть смялись, но падения не произошло.

Глаза Али округлились. Он, похоже, уже мысленно видел, как «каравай» впечатывается в его рубашку.

Лицо Лёни было пунцовым от смущения. Вышло неловко, но главное – я успел. Торт был спасён, и теперь именно я, а не директор, стоял перед Крещёным с этим импровизированным «караваем». Всё внимание переключилось на меня, как будто так и должно было быть.

Аля посмотрел на меня внимательнее и усмехнулся.

– Ловкий ты, оказывается, паренёк, – сказал он.

– Добро пожаловать в нашу школу, – ответил я, изобразив вежливую улыбку.

Мышцы лица свело, но я удержал выражение – нельзя выдать ни капли настоящего чувства. Одной рукой я держал этот проклятый торт, а другой… хотелось врезать прямо в ухмыляющуюся рожу Али.

Завуч, заметно побледнев, тут же протянула гостю солонку. Пальцы дрожали, в глазах читался страх и неуверенность. Мымра была убеждена, что я придумал полнейший бред. И понять её было можно – подать сладкий торт и соль одновременно… В глазах завуча это моветон, провал и позор перед «уважаемым гостем».

Так‑то оно так, но я знал Алю, а Соня видела его впервые.

– Угощайтесь, – предложил я, протягивая Крещёному торт.

Аля посмотрел на торт со сгущёнкой, потом перевёл взгляд на соль и приподнял бровь. По выражению его лица сначала можно было подумать, что он раздражён, почти обижен самим фактом такого приёма.

– А кому в голову пришла эта идея – встречать меня сладким тортом и солью? – спросил он с металлической ноткой в голосе.

– Это… это всё идея нашего учителя физкультуры, Владимира Петровича, – запинаясь, сдала меня с потрохами Мымра, ткнув в мою сторону пальцем.

Аля перевёл взгляд на меня.

– Тебе, значит, в голову пришло? – хмыкнул он.

– Мне, – подтвердил я, не отводя взгляд.

Повисла короткая пауза, как натянутая струна. Потом Аля медленно взял ложку, отломил кусочек торта, обмакнул его в соль и спокойно отправил в рот.

Все вокруг замерли.

Я видел, как у Мымры от удивления глаза полезли на лоб. Но Аля проглотил солёный торт, вытер губы салфеткой.

– Отличная идея, светлая, – сказал Крещёный, глядя на меня. – Такая же, как и голова, в которой она родилась.

Он чуть повернулся к остальным и продолжил уже громче, чтобы все слышали:

– И вообще, я уважаю, когда в наше время помнят традиции предков. Не забывают, как встречали гостей раньше. Молодцы.

Пронёсся сдавленный вздох, явно облегчения. Директор, который трясся как осиновый лист, теперь расправил плечи. Завуч стояла рядом, не в силах поверить, что всё обернулось не скандалом, а комплиментом. Глаза Мымры бегали от Али ко мне, в них застыла растерянность и досада одновременно.

Аля же, наслаждаясь моментом, взял ещё один кусочек торта, обмакнул его в соль и, как ни в чём не бывало, протянул завучу.

– Попробуйте, – предложил он с легкой ухмылкой. – За компанию.

По лицу Мымры было видно, что такая перспектива её не радует. Но отказаться она не могла. Всё‑таки перед ней стоял человек, от которого зависела судьба школы.

Соня уже протянула руку, чтобы взять у него ложку, но Аля чуть приподнял бровь и, едва заметно качнув головой, сам поднёс ложку ближе.

– Нет, – сказал он почти ласково. – Я сам.

Завуч застыла.

Аля с демонстративной медлительностью поднёс ложку прямо к её губам. Завуч дрожащими губами попробовала торт – сгущёнку с солью, – с трудом улыбнулась.

Аля с лёгкой улыбкой, будто между делом, вытер краешек её губ салфеткой. Но сделал это как‑то слишком медленно, нарочито. Завуч застыла, щека у неё дёрнулась, глаза на мгновение округлились.

– Ну как тебе, понравилось? – спросил он у завуча.

Она отрывисто кивнула и прошептала:

– Очень… вкусно.

– Вот видишь, – Аля усмехнулся. – Главное – не бояться новых ощущений.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как внутри колотится от ярости. Мне так и хотелось взять оставшийся кусок торта и запихать его этому мерзавцу в рот, чтобы он подавился, а следом высыпать туда всю солонку. Но я сжал зубы и оттолкнул мысль прочь. Сейчас нельзя было позволить себе потерять голову.

– Ну что ж, пойдёмте. Покажите мне свою школу, – велел Аля.

Директор, нацепив вежливую улыбку, проявил инициативу:

– Разрешите, я вам всё подробно покажу.

Я взял себя в руки, выровнял осанку и пошёл следом. Сейчас моя роль – встречающего, и надо ей соответствовать. Более того, я собираюсь разыграть эту роль на все сто. Не зря же мы с коллегами готовились к этой встрече.

Поднимаясь по ступенькам школьного крыльца, я оглянулся на вход. Там у забора всё так же стояла Аня… понять бы ещё, что она тут трётся и почему Котя, пфу, прости господи, кобель, не приезжает.

Физрук: на своей волне 3

Глава 1

Мы вошли в коридор, и директор снова принялся вещать об истории школы – о первом камне, о заслуженных учителях, о щитах и знамёнах. Я слушал вполуха, потому что в голове уже промерял следующий ход. Чем скучнее будет начало, тем ярче сработает кульминация.

Аля шёл, сдержанно зевая и время от времени поглядывая в телефон. Ему действительно казалось важнее то, что там писали, чем рассказы Лени об истории учебного заведения.

– Владимир Петрович, мы можем начинать? – шепнула мне физичка.

– Начинаем, – кивнул я.

Физичка прикрыла рот кулаком и кашлянула. Это был наш завуалированный сигнал.

Директор заговорил про достижения:

– Наша школа выиграла немало олимпиад, в советские времена у нас учились…

И всё в таком духе. Набор формальных фраз по заученной канве.

В этот момент из дверей одного из школьных кабинетов вышла математичка. Мне пришлось малость поуговаривать Эльвиру во время подготовки, чтобы она подключилась к представлению. Уговаривать пришлось не потому, что она не хотела участвовать, нет. Препона возникла из‑за внешнего вида училки… и надо признать, выглядела она эффектно!

На Эльвире были лосины и короткий топ, явно не из педагогического гардероба.

Конечно, килограммов двадцать лишних у неё имелось, но грудь была – будь здоров, а филейная часть могла бы стать примером женской уверенности.

На плече Эльвира несла полотенце, волосы собраны в пучок, походка решительная, а на лице – невозмутимое выражение.

– Также наш педагогический коллектив неоднократно признавался лучшим как на районе, так и в городе, – продолжал между тем Лёня.

Теперь его точно никто не слушал, в школе появилась новая звезда. Математичка шла прямо к нам навстречу, будто не замечая делегации.

Аля, который до этого демонстративно скучал, поглядывал в телефон, вдруг краем глаза заметил Эльвиру. Поднял взгляд, мельком увидел её фигуру и на секунду даже замер. Потом снова опустил глаза в телефон, но уже не так уверенно. Экран мигал, вибрировал, но теперь он отвлекался всё чаще.

Я видел, как угол его рта чуть дёрнулся – Аля явно клюнул и заглотил крючок. Нужен был контраст, и мы его дали.

Аля аж задержал дыхание и даже перестал притворяться, что интересуется телефоном.

Экран погас, а взгляд буквально прирос к Эльвире. Жадный, прожигающий – тот самый, который я видел у него не раз в девяностые.

Я‑то прекрасно знал его вкусы.

Рыжие‑бестыжые, пышные, с формами, которые не спрячешь никакой одеждой. Такие женщины действовали на него, как приманка на зверя – выключали голову напрочь. И сейчас всё совпало: цвет волос, фигура, даже манера двигаться. Математичка шла уверенно, чуть покачивая бёдрами, и Аля просто не мог отвести взгляд.

Откуда у него пошла эта тяга – можно было только гадать. Но, по моим наблюдениям, всё началось ещё тогда, когда один наш партнёр, человек серьёзный и состоятельный, привёл на встречу жену. Рыжая, с осанкой, с таким взглядом, что Аля потом неделю ходил как под током. Он тогда сорвался на пустом месте, едва не устроил драку… А всё потому, что не мог смириться с тем, что такая женщина досталась другому.

С тех пор он словно потерял покой. Искал таких повсюду, под копирку, будто хотел доказать себе, что теперь он «тоже может».

И вот теперь перед ним стояло живое напоминание.

Только не жена партнёра, а наша математичка, ставшая «орудием» в моей игре. Аля смотрел, а я видел, как его пальцы медленно сжимаются в кулак.

Да, всё шло именно так, как я задумал.

Крещенный буквально свернул шею, провожая взглядом Эльвиру. Она жевала жвачку, листала что‑то в телефоне и даже не посмотрела в сторону делегации.

Я видел, как Аля сглотнул и провёл языком по губам. Когда дверь спортзала за ней закрылась, он вздрогнул, будто из сна вынырнул.

– Слышь, Леонид Яковлевич, – вдруг защёлкал он пальцами, обращаясь к директору.

Голос у него стал деловым, но в глазах по‑прежнему хищно блестело, я хорошо помнил этот блеск.

Аля, кстати, прекрасно знал Леню. Но до сих пор делал вид, что видит его впервые. Не скажу – узнал ли Крещенный Леню, которого помнил ещё пацаном. Хотя… не мог не узнать.

Директор мгновенно вытянулся по струнке.

– Да‑да, слушаю внимательно, – выпалил он.

– Куда мы сейчас идём?

– Э‑э… ну, мы как раз планировали пройти в столовую, – начал лепетать Лёня. – Чтобы… так сказать… накормить вас, а заодно показать наше меню для детишек…

Аля хмыкнул и расплылся в улыбке.

– Это, конечно, всё правильно, – сказал он, – кормить людей надо. Но можно и подождать. Ничего страшного, если остынет – подогреем.

– Конечно, – тут же закивал директор, – без проблем…

– А вот там у вас что?

Все, как по команде, повернули головы туда, куда кивнул Аля. Он указывал на дверь спортзала.

Я не удержался от внутренней усмешки. Всё шло, как по нотам.

– Это… спортзал у нас, – пробормотал Лёня, видимо до сих пор не веривший, что моя приманка сработала. – Там проходят уроки физической культуры.

Директор растерянно вытирал ладонью пот со лба.

Я почувствовал на себе взгляд завуча – цепкий, настороженный, почти ревнивый. Стоило мне повернуться, как Мымра поспешно отвела глаза, будто рассматривала что‑то на полу.

Да, Соня понимала, что всё идёт именно так, как я и рассчитывал. Но признать это? Никогда. Для неё проще было проглотить собственную указку, чем признать, что «этот хам» оказался прав.

– Ну и отлично, – сказал Аля, почти по‑дружески хлопнув Лёню по плечу. – Давай тогда туда для начала и заглянем. А то потом ещё круги нарезать по вашей школе.

Улыбка у Али была вроде бы добродушная, но я видел, как директор напрягся, как будто его пригласили не в спортзал, а на расстрел.

Лёня судорожно облизнул губы и мельком взглянул на меня.

– Конечно, пойдёмте, – заискивающе сказал он, нервно поправляя галстук. – У нас, правда, в спортзале ремонт не делался уже давно… Но это нисколько не мешает детям активно заниматься физкультурой. В разные годы здесь учились призёры районных соревнований, правда… они, э‑э… были освобождены от физры, – сбивчиво добавил Лёня, пытаясь сгладить неловкость.

Но Аля его уже не слушал. Он будто, пружиня от пола, двинулся к спортзалу. Я видел по его лицу, что интерес у него теперь был совершенно другой.

Мы вошли в спортзал.

И вот тут начался второй акт моего действа… прямо посреди зала занималась наша математичка. Из телефона Эльвиры громко пел Том Джонс – хрипел на весь зал свою легендарную Sex Bomb.

Математичка же лежала на гимнастическом мате, поднимала и опускала таз, выгибаясь медленно, с нарочитой плавностью. Топ натянулся на груди, лосины блестели, а волосы, выбившиеся из пучка, прилипали к вспотевшей шее.

Аля остановился как вкопанный. Я даже услышал, как он втянул воздух – коротко, шумно, будто ударили под дых. Глаза впились в Эльвиру на мате.

Наконец, Аля закашлялся и пошёл густым румянцем. Математичка, услышав шаги, подскочила с мата и сделала вид, будто ужасно смутилась.

– Ой, я… я не знала, что сюда кто‑то зайдёт, – затараторила она, торопливо хватая полотенце. – Простите, пожалуйста, если мешаю, я сейчас… уйду…

И начала вытираться – неторопливо, с тем самым наигранным стыдом, который только сильнее притягивает внимание. Эльвира вытирала шею, ключицы, потом, будто случайно, провела полотенцем по груди. Её рука замедлилась…

Аля сглотнул, опустив глаза, потом снова поднял и уставился взглядом, в котором читалось чистое, животное желание.

– Что вы, милая, – прохрипел он, – вы нисколько нам не мешаете… Я, признаться, не знал, что у вас прямо сейчас проходят занятия. Можете… продолжать, конечно.

Директор выдавил натянутую улыбку. Что ж… а крючок‑то вцепился глубже, чем я ожидал!

Я видел, как остальные учительницы, стоявшие чуть поодаль, едва сдерживали смешки. Им‑то уже всё было известно – план, детали, даже то, как именно должна себя вести Эльвира. И сейчас каждая из них отчаянно пыталась сохранить на лице выражение вежливого интереса, но уголки губ всё равно дрожали.

– Продолжайте, Леонид Яковлевич, – сказал Аля, не сводя взгляда с нашей рыжей приманки.

Математичка, едва заметно подмигнув мне, улыбнулась. Ну и грациозно двинулась к гимнастическим козлам. Там Эльвира начала делать растяжку, аккуратно выгибаясь именно так, как я ей и объяснял на репетиции.

Выгибалась она с чувством, с толком, с расстановкой, подчёркивая каждое движение. И, конечно, свои манящие формы.

– Вот, – наконец продолжил директор дрожащим голосом. – У нас, как видите, просторный спортзал. Занятия проходят регулярно, дети довольны…

Он достал платок и стал вытирать вспотевший лоб, будто стоял не в спортзале, а в сауне.

– Дадим слово нашему замечательному преподавателю физкультуры, Владимиру Петровичу, – Лёня кивнул в мою сторону.

Аля перевёл взгляд на меня, чуть вскинул бровь. Его глаз я не видел из‑за солнцезащитных очков, которые он не снимал.

– Так это ты физрук, значит? – протянул он с лёгкой усмешкой, скользя по мне взглядом, будто оценивал.

– Да. Я, – ответил я.

Разумеется, любой здравомыслящий человек на месте Али должен был испытать лёгкий когнитивный диссонанс. Толстоватый паренёк и преподаватель физкультуры? Да уж, в моём облике было куда больше от участника соревнований по поеданию пончиков, чем от учителя физры.

– Между прочим, – с напускной гордостью добавил Лёня, – именно Владимир Петрович готовит наш 11 «Д» класс к предстоящей олимпиаде. Очень талантливый педагог, с прекрасными результатами.

Я еле удержался, чтобы не фыркнуть. Лёня‑то, похоже, всерьёз решил, что если громче хвалить, то Аля проникнется любовью к школе. Наивный. Крещенному было глубоко наплевать и на школу, и на весь наш коллектив.

Я, честно говоря, думал, что Аля вообще не слушает директора. Однако при словах про олимпиаду он едва заметно дёрнулся. Медленно повернулся ко мне, и во взгляде Крещенного мелькнуло лёгкое беспокойство.

– Олимпиаду, говоришь? – уточнил он.

Аля смерил меня тяжёлым, прожигающим взглядом. И на этот раз в его глазах мелькнул хищный отблеск, что всегда появлялся у Крещенного перед тем, как начиналось настоящее месиво. Тогда, в девяностые, я видел это выражение десятки раз… Примерно за секунду до того, как он доставал ствол и решал, кто будет жить, а кто нет.

– И как проходит подготовка, Владимир Петрович? – спросил он холодно.

– Лучше всех, – спокойно ответил я.

Директор зачем‑то решил вставить слово, будто его кто‑то спрашивал.

– Ну… не совсем… то есть… подготовка пока только начинается, но мы, я вас уверяю, сделаем всё возможное…

– Ясно, – отрезал Аля, пресекая блеяния Лени. – Я правильно понимаю, что 11 «Д» – это у вас тот самый экспериментальный класс?

– Да, – подтвердил я.

Аля молча снял свои чёрные очки, в которых щеголял с самого начала встречи. И я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок.

Левый глаз у Али был полностью выгоревшим, с мутной радужкой. Тот самый взрыв в машине, когда я бросил гранату… тогда ему просто чертовски повезло.

Мы встретились взглядами. Второй, живой глаз Крещенного буквально смотрел мне прямо в душу.

Я не отвёл взгляда.

Секунда, две… и воздух будто сгустился между нами, натянулся как струна.

– Ну… удачи вам с подготовкой, – сухо бросил Аля с ленивой издёвкой.

Понятно, что никакой удачи он мне не желал. Эта фраза звучала так же искренне, как благословение от палача. По глазам Али было видно, что он не верит ни на грош. Ни в меня, ни в школу, ни тем более в то, что я способен добиться чего‑то значимого с экспериментальным классом. Для него я был просто ещё один неудачник, которого Крещенный проглотит даже не жуя.

Мне же было забавно происходящее. Аля ведь не понимал, кто перед ним… Он ведь даже не догадывается, что сейчас стоит лицом к лицу с Володей из девяностых.

Тем, кого он предал и кого считал мёртвым.

Честно?

Жаль, что я тогда не добил Крещенного. Он оказался живучий, как крыса. Хотя, пожалуй, сравнение даже мягкое и для крысы оскорбительное.

Но ничего… Так‑то на каждую крысу найдётся своя ловушка.

Быстро потеряв ко мне малейший интерес, Аля снова начал бросать взгляды в сторону математички.

– А можно я скажу, Леонид Яковлевич? – вдруг подала голос завуч.

Директор приоткрыл рот, явно собираясь вежливо отказать Мымре, чтобы не сболтнула лишнего. Но Аля опередил Лёню буквально на долю секунды, чуть приподняв ладонь:

– Говорите, – разрешил он.

Завуч будто расцвела от предоставленной возможности.

– Вы знаете, – затараторила она, – наш спортзал, конечно, требует ремонта. Мы стараемся, поддерживаем как можем, но без финансирования… ну посмотрите сами!

Мымра сделала выразительный жест рукой, обведя спортзал по периметру.

– Этот паркет… хотя паркетом язык не повернётся назвать! Доски здесь лежат с конца восьмидесятых! Мы их красим, подновляем, шпатлюем, но они уже прогибаются, ходят ходуном! А дети ведь здесь бегают, прыгают… один неосторожный шаг – и можно получить травму.

Я покосился на неё, поражаясь тому, как ловко завуч выстроила речь, словно готовила её заранее. Конечно, интересно она всё‑таки баба, своевольная. Я ведь просил никому не открывать рот…

Ну да ладно. Мымра, похоже, нюхом чуяла, где власть. Ну и стоило появиться кошельку в лице Али, и тут она как лиса перед курятником начала заискивать перед ним…

Аля, между тем, слушал и не перебивал.

– А ещё посмотрите на наши баскетбольные кольца, – не унималась завуч. – Они давно нуждаются в замене! Сетки так уже лет десять оборваны, щиты треснутые, а ведь дети занимаются ежедневно!

Мымра всплеснула руками, показывая своё искреннее возмущение этим «безобразием».

Аля продолжал делать вид, что слушает. Стоял, слегка покачиваясь, сунув руки в карманы. Но по выражению его физиономии мне было видно, что Крещенному чхать на школьные проблемы. Ему вообще не до школы.

Но завуч, словно не замечая этого, продолжала тарахтеть. Упрямая баба.

У неё этот внутренний стержень, или, как она сама говорила, «гражданская позиция», срабатывал в любой ситуации. Даже когда напротив стоит человек, который одним движением пальца может оставить Мымру без работы, а то и без здоровья.

Наконец Соня закончила свой монолог пафосно, как на педсовете:

– В общем, я вас очень прошу, по возможности, выделить финансирование для нашего спортзала. Оно действительно необходимо, сами видите.

Аля помолчал секунду, смотря на Мымру своим живым глазом. И снова надел очки.

Тишина висела слишком долго, и чтобы хоть как‑то её разрядить, наша физичка неловко закашлялась.

Наконец Аля ответил, чуть растягивая слова:

– Ну… если школа выиграет олимпиаду, – он медленно перевёл взгляд на меня, – то, конечно, финансирование появится. И всё будет. И паркет вам поменяют, и кольца, и даже потолок подкрасят. Обещаю.

Вот тут, судя по тону Али, он начал закипать, и Соне следовало бы заткнуться. О чём, кстати, ей вовсю сигнализировал директор, хмуря брови. Но завуч девчонка непослушная и восприняла «обещаю» Али как зелёный свет.

– Вы только представьте, – снова затараторила завуч, не замечая, как у Али на лице всё явственнее проступает раздражение. – У нас даже футбольное поле… вернее, одно его название! Там ведь и уроки проводить невозможно! Вся трава вытоптана, одна глина. Настолько спрессованная, что уже годами ничего не растёт! А асфальт на беговых дорожках весь пошёл трещинами, дети спотыкаются, падают…

Аля слушал молча, пока в его глазах не появилась лёгкая скука, смешанная с брезгливостью. Потом коротко махнул рукой:

– Я вас услышал, – процедил он. – Как я уже сказал: если выиграете олимпиаду – получите финансирование. Всё будет. И поле, и трава, и асфальт новый постелим, хоть резиновый.

Он сделал паузу, а потом добавил с ядовитой ухмылкой:

– А если не выиграете… ну, тоже ничего страшного не произойдёт. Всех ваших детей распределят по другим школам.

Завуч вздрогнула, видимо наконец поняв, что добродетель из этого урода так себе.

Причём сказаны были эти заверения с таким тоном, будто Аля, улыбаясь, вытер ноги о Мымру.

Всё как двадцать лет назад.

Только теперь Крещенный делал это в строгом костюме, а не в малиновом пиджаке.

Друзья, не забывайте ставить лайки, пожалуйста!

Вам не сложно, а мне приятно!

Глава 2

Я, понимая, что Алю надо отвлечь, подмигнул Эльвире, подавая сигнал к началу следующего акта нашей постановки. Да, рановато, конечно… но кто ж знал, что Мымра влезет туда, куда влезать её никто не просил?

Математичка прекратила растяжку, гордо подняла подбородок и направилась к выходу из спортзала. Шла как актриса, покидающая сцену под завистливые взгляды зрителей.

Аля быстро переключился с завуча на свою жертву и проводил Эльвиру взглядом, ничуть не стесняясь окружающих.

Эльвира, кстати, отыгрывала свою роль исправно. Математичке явно нравилось такое внимание Али к своей персоне. Почти любая женщина в её положении вела бы себя точно так же – успешный мужчина, уверенный, с деньгами, и смотрит именно на неё.

После долгих лет жизни с мужем‑алкоголиком, который, по рассказам коллег, неделями валялся под телевизором и забывал поздравить жену с днём рождения… это внимание было сродни приговору старой жизни и обещания новой.

Директор, тоже пытаясь сгладить ситуацию, быстро вернул разговор к «официальной повестке»:

– На самом деле школа у нас со спортивными традициями. Наши ученики неоднократно становились призёрами районных и городских соревнований!

Аля кивнул, вроде как слушая, но его взгляд всё ещё был прикован к двери, через которую только что вышла математичка. Естественно, как только дверь за Эльвирой закрылась, интерес к спортзалу у Али мгновенно иссяк.

– Леонид Яковлевич, понятно всё. Давай дальше, что там у нас по расписанию?

– Но я ещё хотел показать вам гимнастические снаряды…