ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир.

Глава 1

ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир

Утро в таверне «Два шахтёра» выдалось суматошным, по-настоящему суматошным, с налётом дешёвого цирка и предпраздничного психоза. Всё началось ещё затемно, когда Паль принялась носиться по залу с таким видом, будто подожгла собственные штаны. В воздухе, пропахшем прокисшим элем, луковой шелухой и засохшей кровью на половицах, витала та самая липкая, щекочущая ноздри атмосфера, какая бывает только перед большим приключением, или перед массовой дракой, что для их команды, в общем-то, одно и то же.

Паль, словно пчела, не медоносная, а какая-то взбешённая шершневая дрянь, вилась вокруг Марика, обрушивая на него поток бесконечных вопросов. Она сыпала ими с частотой пулемётной очереди, и каждый новый «а почему?», «а куда?», «а надолго ли?» влетал в уши Марика, будто мелкие, но болезненные дробинки. Сергей вдруг отчётливо понял: для Паль всё это было нечто новое и необычное. Свежее, как первый снег на помойке. Марик никогда ранее не оставлял своё заведение на такой долгий срок: ни на неделю, ни даже на три дня, а тут, похоже, речь шла о чём-то куда более серьёзном. Может, о месяце. А может, и о большем.

Филис, устроившись в уютном уголке, там где пружины сиденья продавились ровно по форме её тощего зада, наблюдала за происходящим со стороны. В её колючем взгляде, узком и хищном, сквозил интерес вперемешку с искренним удивлением. Возможно, раньше она не наблюдала лёгкой перепалки между членами отряда, не видела, как родные люди могут кидаться словами, будто мятыми тряпками, и при этом не стремиться зарезать друг друга ложкой. Для неё, привыкшей к другим нравам, это зрелище было почти этнографической диковинкой.

Крас, тоже увлечённо наблюдая за знатным спектаклем. А Паль с Мариком уже разошлись не на шутку, жестикулируя так, будто дирижировали невидимым оркестром. Герой невольно погрузился в воспоминания. Липкие, тёплые, с привкусом топлёного молока и сосновой пыльцы. О своём детстве. О том времени, когда он, будучи долговязым прыщавым подростком с вечно сбитыми костяшками, подобно Филис становился свидетелем дружеских перепалок своих родителей. Как отец, вернувшись с работы, кидал на стол рюкзак и хохотал, рассказывая очередную байку, а мать гоняла его тряпкой за грязные сапоги на чистом полу. Всё это сейчас, спустя годы и миры, вдруг напомнило ему о доме. О том дурацком, щемящем чувстве принадлежности, когда ты часть живого, дышащего, ругающегося и любящего организма. О том, как важно ценить моменты, не героические сражения и великие победы, а вот эту мелкую, житейскую, такую уродливую и прекрасную возню.

Только здоровяк Кожи, (огромный, как амбар, и внушающий уважение одним фактом своего существования), занимал отдельный столик в углу. Он медленно, с каким-то ритуальным упорством, поглощал содержимое своего бокала с грогом. Жидкость была тёмной, как дёготь, и пахла так, будто в неё добавили жжёной резины и отчаяния. Его взгляд, тяжёлый и застывший, был устремлён куда-то вдаль, сквозь мутное, не мытое стекло, сквозь крыши соседних лачуг, а может, и сквозь саму реальность. Можно было только догадываться, о чём мечтает молчаливый гигант в преддверии долгожданной экспедиции. О богатстве? О славе? Или просто о том, чтобы его наконец перестали доставать глупыми вопросами?

— Кожи, о чём задумался? — поинтересовался Крас, подходя поближе и присаживаясь на край соседней лавки. — Как я понял, мы уходим в довольно опасный поход, а ты будто весь светишься изнутри, ёлки-палки. Прямо лампа накаливания.

— Хан… — Кожи медленно повернул голову, и в его глубоко посаженных глазах блеснуло что-то живое, человеческое. — Ты что, не понимаешь? — Голос его звучал глухо, как камнепад в дальней шахте. — Это же первая экспедиция с того самого… происшествия. — Он выделил последнее слово так, словно говорил о проклятии или о неизлечимой болезни. — Я очень соскучился по таким вылазкам. Это же… это невероятно интересно. Ох, Хан, ты даже не представляешь, как я ждал сего момента.

В его голосе, обычно ровном и утробном, вдруг задрожали странные нотки: волнение и нетерпение сплелись в тугой узел, от которого перехватывало горло.

— Эта экспедиция… она не просто поход, — продолжил Кожи, и его огромные ладони сомкнулись вокруг бокала так, что заскрипела глина. — Это возвращение к жизни. К тем самым приключениям, какие мы когда-то так любили. До зубного скрежета любили, Хан. — Он шумно вздохнул, и в этом вздохе послышалось нечто похожее на всхлип. — После того трагического дня, когда мы потеряли…

Его голос на мгновение дрогнул, сломался, будто наступил на больную мозоль, но он быстро взял себя в руки, сглотнул ком, застрявший в горле.

— После того… всё изменилось. — Кожи замолчал, уставившись в свою кружку. — Но сейчас, кажется, ветер перемен дует в наши паруса, — добавил он почти шёпотом, с неожиданной поэтичностью. — И я не могу дождаться, когда мы снова окунёмся в неизведанное. В эту сладкую, опасную, выворачивающую душу наизнанку пропасть.

Крас посмотрел на Кожи, пытаясь прочитать в его глазах ту самую скрытую историю, которая заставила мускулистого гиганта (гору мышц и сухожилий) так сильно измениться. Обычно невозмутимый, как скала, Кожи сейчас напоминал перегретый котёл: снаружи всё ещё крепкий, но внутри уже всё бурлит и плещется через край. В его взгляде читалась мечта, странная, почти детская; надежда хрупкая, как стекло, и совсем чуть-чуть тоски по утраченным дням славы и приключений. Когда они были моложе, глупее и жили так, будто смерть — это просто неприятность, которая случается с кем-то другим.

— С какого такого происшествия? — торопливо спросил Крас. Сердце ёкнуло! Он кожей чувствовал, что касается чего-то очень важного и значимого для их маленькой, сбившейся в кучу команды. Какой-то их общей раны, которую они до сих пор не зализали до конца.

— А… это… ну как там… — гигант Кожи внезапно утратил свою твёрдость и несокрушимую уверенность. Он заёрзал на лавке, заскрёб ногтями по столешнице, и весь его могучий вид выражал сейчас одно: адский внутренний конфликт. Он балансировал между жгучим желанием поделиться. Выплеснуть засевшую внутри занозу, под каким-то немым, железным запретом. — Короче… — он с силой почесал затылок, так что короткие кожа захрустела. — Я не могу тебе сказать, — наконец сделал он выбор, и на его широком, грубоватом лице отразилось облегчение пополам с досадой. — Хоть это

— Марик раньше был… — Кожи понизил голос до доверительного рыка, — самым знаменитым открывателем залежей полезных ископаемых.

Его голос наполнился тёплым, сияющим восхищением, когда он заговорил о прошлом своего неформального лидера. И Крас вдруг ясно представил другого времени Марика: молодой и дерзкий, с картой в одной руке и киркой в другой.

— Это, правда, было не основное его занятие, а вроде хобби… но он в этом очень хорош.

В этих словах, сказанных с какой-то особенной интонацией, чувствовалась ностальгия по тем временам, когда приключения и открытия были для них не риском, а образом жизни. Чем-то особенным, желанным и почти запретным.

— Короче, сам его расспросишь, — закончил Кожи и, словно отряхиваясь от липких, сладковатых воспоминаний, встряхнул головой. Он обрёл прежнюю уверенность, прежнюю каменную невозмутимость. Звякнул металлом в голосе: — Пора выдвигаться. Они почти закончили перепалку.

Его последние слова прозвучали как команда к действию. Как призыв оставить позади все эти бесконечные вопросы, грызущие сомнения и дурацкую, липкую рефлексию и двигаться вперёд. К новым приключениям. К новым испытаниям. А возможно к новой могиле, но об этом гигант благоразумно умолчал.

Когда Марик повёл их к выходу из таверны, распахнул тяжёлую, скрипучую дверь, впуская внутрь утренний холодок и вонь конского навоза с улицы, Сергей вдруг остро, почти болезненно почувствовал себя частью чего-то большего. Чем просто путешествие. Он стал участником истории, которая только начинала раскрываться перед ним, сворачиваясь спиралью, готовясь ужалить. Истории о дружбе, такой, за которую не жалко и морду набить, о преданности, почти животной, безрассудной, и о той дурацкой, неуёмной жажде нового, которая поднимает людей с насиженных мест и швыряет в неизвестность, будто щенков в прорубь.

«Опять секреты, — думал Крас, шагая к выходу и чувствуя себя так, будто его затягивает в самую гущу водоворота из тайн и интриг. — Такое ощущение, что я тут единственный, кто ничего не понимает. Единственный лох в цирке уродов,» — мысль была горькой и злой. — «Втянули меня в какие-то мутные авантюры. Строят планы на революцию с вождём в моём лице… тащат в какую-то непонятную и явно смертельно опасную экспедицию,»

Его мысли текли неспешно, вязко, как смола, и каждая новая ложилась на сердце тяжестью свинцовой гирьки.

«И почему у меня липкое ощущение, что я всё больше отдаляюсь от своей основной задачи? — задал он себе вопрос, на который не ждал ответа. — Интересно, как там мои на Земле? Всё ли в порядке с родителями? Не развалился ли отряд? Достроили ли они, чёрт возьми, эту базу? Как выступает на турнире Лис?» — его мысли, будто испуганные птицы, вдруг рванули с места и улетели на родную планету. К тем людям, к тем местам, что были ему так дороги, что от одного воспоминания сводило скулы. В тягучих размышлениях, тёплых и щемящих, была только тоска. Только глухая, беспросветная тоска и робкая, как мышь, надежда на благополучие близких, на успехи друзей.

«Эх, одни вопросы, — с грустью констатировал он, чувствуя, как каждая неразрешённая загадка ложится на душу тяжким, давящим грузом, от которого хочется выть. — Одни вопросы, на которые я, скорее всего, нескоро получу ответов».

Но потом, собравшись с силами, а для этого пришлось сделать глубокий, почти медитативный вдох, и отогнав мрачные мысли, он постарался настроить себя на позитивный лад. Позитив, правда, получился с гнильцой, но другого у него в запасе не было.

— Ладно, Холпек, — прошептал он одними губами, переступая порог таверны. — Встречай меня. Пора раздвигать горизонты исследования этой… — он запнулся, подбирая слово. — … этой замечательной планеты.

Отряд под руководством Марика, как вскоре выяснилось, направлялся к вратам переноса. Месту, которое Сергей про себя уже окрестил чем-то почти мистическим. Оно было окутано ореолом тайны такой густоты, что хоть ножом режь. Крас впервые в жизни слышал о таком чуде техники, или магии? — как врата переноса. Никто, впрочем, не мог ему внятно объяснить, как загадочная штуковина работает. Кожи, молчаливый как утёс, оказался скуп на слова до зубовного скрежета. Он лишь буркнул, что это место, откуда можно мгновенно переместиться в любую точку уровня, разрывая пространство, а потом добавил с загадочной, почти зловещей улыбкой: «Лучше всё увидеть своими глазами». И замолчал, будто воды в рот набрал. Или грога.

Предвкушая необычные события(а по спине уже бегали мурашки размером с тараканов), Крас почувствовал настоящий всплеск адреналина. Кровь застучала в висках с такой силой, будто внутри поселился отбойный молоток. Поход к вратам переноса казался ему маленьким приключением внутри большого путешествия. Матрёшка какая-то, только вместо куклы, смертельный риск. Отряд шагал по извилистым тротуарам Предела, петляющим меж убогих лачуг и редких каменных строений. Мимо шли, стояли, торговали и просто глазели местные жители. Они бросали на проходящих долгие, заинтересованные взгляды, липкие, как патока, и тяжёлые, словно свинцовые гири. Будто чувствовали важность той миссии, что висела на плечах пёстрой компании. А может, просто пялились от нечего делать. В Пределе, похоже, с развлечениями было туго.

Каждый шаг, шаркающий, пыльный, выбивающий облачка серой взвеси, приближал их к цели. А воображение Краса, это вечно голодное и неуёмное чудовище, уже рисовало картины далёких и опасных земель. Тех самых, что скоро предстанут перед ними во всей своей неприглядной, кровавой красе. Сердце билось чаще, тук-тук-тук, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать вперёд, разведать обстановку. Он не мог дождаться того самого момента, когда переступит порог врат переноса. Магический воображаемый рубеж между «здесь» и «там», и окажется в неизведанном. Там, где каждый камень и каждая капля воды, как ему наивно казалось, готовы рассказать ему свои истории. Истории о крови, предательстве и, возможно, о чём-то более весёлом, например, о том, как не сдохнуть в первый же день.

Двигаясь к назначенному месту, Крас не забывал и о тренировках. Он упорно, с занудством примерного школьника, развивал свой навык сканирования. Внимая совету Марика (а тот, чёрт возьми, в таких делах понимал больше, чем весь отряд, вместе взятый), Хан сканировал каждого встречного. Он пытался разглядеть их внутренние возможности по

Ещё Хан заметил одну занятную деталь: его окружало огромное количество энергоконструктов. Буквально во всех механизмах, встреченных по пути, будь то телега без лошади, но с наглым самоходным ходом, либо мини-печь, где на углу жарили какую-то подозрительную снедь, а запах тянулся на весь квартал. Вместо привычных источников питания выступали энергокристаллы. Они тускло мерцали, вставленные в дерево и металл, словно глаза какого-то механического зверя. Технология, которую на Земле сочли бы чудом. Здесь же она была обыденностью, такой же скучной, как утренняя чистка зубов.

Забавным оказался тот факт, что поначалу для запуска сканирования герою приходилось постоянно останавливаться и концентрироваться. Выглядело это, надо признать, глуповато. Особенно комично было, когда Хан что-то увлечённо рассказывал на ходу, жестикулировал, улыбался, травил байку, а затем, завидев очередного незнакомца, вставал как вкопанный и замолкал на несколько секунд. Прямо посреди фразы. С открытым ртом. Отряд даже сначала не понял, в чём дело. Подумали, что с Ханом приключился некий недуг. Может, старый привет от той самой сатисфакции, о которой ходило столько слухов. Или его сознание помутилось, перемкнуло, как дешёвый провод. Но Марик быстро объяснил друзьям, что всё в порядке и их товарищ лишь учится новым фокусам.

— Не пугайтесь, — сказал он, усмехнувшись в губы. — Он просто умнеет на глазах. Процесс, знаете ли, болезненный.

К удивлению самого Краса, он очень быстро овладел навыком сканирования. До уровня, достаточного, чтобы не останавливаться каждый раз, как старый, больной мул. Спустя буквально сотню сканов, а может, чуть больше, он уже мог делать это на подсознательном уровне. Нога идёт, глаз смотрит, язык болтает, а где-то там, на задворках сознания, работает тонкая, почти неощутимая механика. Нужно было лишь отдавать мысленный посыл на начало и окончание процесса, короткий, чёткий приказ самому себе. «Сканирую. Стоп. Следующий». Просто, как плевок в стену.

Пройдя сквозь сердце Предела (через рыночную площадь, где торговали вонючей рыбой и ещё более вонючими идеями), они подошли к южным воротам. За ними начинался внушительный каменный лабиринт. Он окружал поселение, словно древний, облезлый страж, у которого давно закончилась пенсия и сгинула всякая мотивация. Шаги отряда эхом отдавались в запутанных переходах. Где-то глухо, где-то звонко, будто кто-то играл на костях. Стены смыкались, нависали, давили на психику. Но постепенно, петляя среди одинаковых поворотов, они приблизились к выходу из каменного чрева. За ним их ждал туннель, выдолбленный прямо в горе. Ко входу в эту дыру стекались сотни людей. Мрачных, молчаливых, одетых в серое и коричневое шахтёров. Казалось, сама гора притягивала их к себе, как магнит железные опилки.

Мрачный проход встретил их светящимся мхом на стенах. Мох струился бледно-зелёным фосфоресцирующим светом, больная, нездоровая красота, от которой начинало рябить в глазах. Внутри царил таинственный полумрак. Сырой, тяжёлый, пропитанный запахами земли, прелой листвы и чего-то древнего, давно мёртвого, но так и не собравшегося разлагаться до конца.

Протопав метров пятьсот ноги загудели, лёгкие пылали от спёртого воздуха, они вышли на открытую круглую площадку. Её заливал яркий, почти неестественный свет, бьющий непонятно откуда. Отсюда открывалась панорама, вызывающая трепет и восхищение! Так ребёнок впервые видит море и не может вымолвить ни слова. Площадь, огромная по своим размерам, раскинулась перед ними, словно древний амфитеатр, построенный безумным архитектором с гигантоманией. Она предлагала каждому погрузиться в мир приключений или в мир скорой и мучительной смерти, тут уж кому как повезёт.

Справа и слева, начиная от выхода из туннеля, извилистые дорожки из каменных уступов шириной в десятки метров устремлялись вверх. Они вились вдоль отвесной скалы, рискованно нависая над пропастью. Залитые светом и наполненные гудением голосов, сотни, а то и тысячи людей переговаривались, спорили, смеялись нервным смехом. Запутанные дорожки вели каждого, кто осмеливался по ним пройти, к началу великого путешествия. А заодно к концу собственной беспечности.

Но что действительно захватывало дух до хрипа, до нервного смешка, и вызывало неподдельное, почти детское изумление, так это то, что скрывалось внутри каменных стен вдоль всего маршрута. Это и были те самые порталы. Мистические врата, о которых Сергей прежде только читал в фантастических романах, лёжа на диване с чипсами и думая, что такое бывает только в кино. Огромные чёрные круги: их диаметр колебался от двух до десяти метров, были обрамлены светящейся белой окантовкой. Словно кто-то вырезал в реальности идеальные дыры и обвёл их светящимся маркером для наглядности. Люди: обычные, грязные, усталые, но с горящие глазами, один за другим бесстрашно шагали в сверкающие круги. И мгновенно исчезали из виду, словно их проглатывало само пространство. Ни звука, ни вспышки. Раз — и нет человека. Только пустота и мерцание белой каймы.

Глава 2

Сюрреалистическая картина оказалась настолько волшебной и одновременно настолько непостижимой, уродливой в своей неестественности, что Сергей на мгновение забыл обо всём на свете. Он стоял, раскрыв рот, погружённый в наблюдение, как безмозглый турист у пирамид. Порталы, словно звёздные врата из дешёвого сериала, открывали перед людьми двери в неизвестность. Они обещали храбрым искателям приключений неведомые места и испытания. А ещё обещали смерть, увечья, потерю рассудка и полное разочарование в жизни. Но про это почему-то никто не говорил вслух.

Стоя у подножия этого чуда техники, или магии, или того, что идёт следом за магией, когда та напивается в стельку, Крас почувствовал себя частью чего-то великого и необъяснимого. Частью механизма, работавшего независимо от его желания. Частью толпы муравьёв, снующих по своим муравьиным делам.

«Вокзал», — так назвал мистическое место Сергей, и в голове само собой щёлкнуло, вставая на нужную полку. У каждого волшебного круга дежурила строгая охрана, хмурые ребята в лёгкой броне, с оружием на поясах и с лицами людей, видевших слишком много глупостей. Они внимательно осматривали каждого смельчака, приближавшегося к порталу. Их действия больше всего напоминали Красу работу таможенников или проводников: тот же скучающий взгляд, те же отработанные жесты, то же «следующий, быстро» в голосе. Поэтому в его сознании это место мгновенно трансформировалось во что-то знакомое, почти домашнее. Воскресило в

Каменные уступы, по которым люди двигались к отверстиям порталов (осторожно, бочком, а иные и вовсе с молитвой на устах), были ничем иным, как самыми настоящими перронами. Перронами, откуда путешественники отправлялись в самые отдалённые уголки подземного мира, туда, где не ступала нога разумного, а если и ступала, то обратно уже не вернулась. А эти чёрные врата в неизведанное, холодные, пульсирующие белой каймой, словно автобусы или поезда, были готовы унести своих пассажиров к новым местам и испытаниям. С той лишь разницей, что опоздавших здесь не ждали, а кондукторам было плевать на судьбы клиентов до последнего вздоха пассажира.

В центре оживлённого места, где людской гул стоял такой, будто рой рассерженных шмелей заперли в банке, обнаружились и кассы. Длинные, грубо сколоченные столы из тёмного дерева, протёртые до блеска тысячами локтей. Возле них скапливались небольшие очереди желающих приобрести заветные квитки. Народ, типичная публика: грязные искатели приключений, потрёпанные наёмники с пустыми кошельками и полными надежд глазами, редкие дамы в потёртых плащах с кинжалами под юбками, ну и конечно же сотни шахтёров. Эти столы, надо признать, были самым настоящим сердцем «вокзала». Тем местом, где начиналось путешествие каждого обитателя Холпека, от мелкого воришки до бывалого героя. Вокруг царила густая, почти осязаемая атмосфера: терпкий запах ожидания, горьковатый привкус надежды и пряный аромат бесконечных возможностей. Всё это делало данный уголок подземного мира поистине волшебным и неповторимым. И, разумеется, смертельно опасным для кошелька.

В одну из очередей и встал отряд Сергея. Люди впереди сменялись быстро. Кассиры, надо отдать им должное, работали с завидной скоростью. Никто не чесал затылок, не пересчитывал монеты по три раза и не торговался за каждый медяк. Обслуживали очень шустро, так что долго ждать не пришлось. Прошло всего несколько минут, а очередь уже подползла к финишу. Когда перед ними обилетился огромный бугай с киркой классического вида за спиной (такую кирку на Земле показывают в учебниках истории, а здесь она была обычным рабочим инструментом), подошла очередь Марика.

И вот тут-то случилось неожиданное.

Увидев, кто именно сидит на месте кассира, Сергей буквально обомлел. Челюсть его отвисла с такой силой, что едва не вывихнула суставы. Это был кобольд. Самый настоящий, живой кобольд. Не на картинке в бестиарии, не в страшной сказке у костра, а вот он, собственной персоной. Крас стоял и разглядывал его с открытым ртом, позабыв обо всём на свете, об осторожности, о приличиях и о том, что пялиться на окружающих неприлично. В голове шумело: «Кобольд. Бляха-муха, кобольд. Настоящий».

Марик кивнул кобольду, легонько, по-свойски, будто здоровался со старым знакомым, и тот ответил тем же. Несмотря на свой невысокий рост, метр с кепкой, не больше, кобольд ловко и быстро обслуживал клиентов. Его короткие пальцы мелькали с такой скоростью, что за ними невозможно было уследить. Одет он был в яркий жилет, переливающийся всеми цветами радуги,красным, синим, зелёным, жёлтым, и всеми оттенками между ними. В мрачном, сероватом мире Холпека это выглядело настолько дико и вызывающе, что привлекало взгляды даже самых безразличных прохожих. Жилет лишь подчёркивал его экзотичность в подземном царстве, делал его живым, цветным пятном на унылом полотне. Маленькие красные глазки кобольда, два уголька, раскалённые умом и хитростью, искрились и поблёскивали. Руки буквально порхали над столешницей, ловко обращаясь с монетами и билетами: щёлк-щёлк, звяк-звяк, и очередной пассажир уже отходил от стола, сжимая в кулаке заветную бумажку.

Сергей, всё ещё стоящий с открытым ртом, в который уже вот-вот грозила залететь какая-нибудь мелкая мошкара, снова подумал о том, как много неизведанного и удивительного существует на Холпеке. Сколько ещё странных тварей и удивительных существ прячется в тёмных углах, ожидая своего часа. Маленький, но проворный кобольд в роли кассира был ярким тому подтверждением, живым, дышащим доказательством того, что реальность толще и страннее любой выдумки. Это существо, казалось, воплощало в себе весь колорит подземного мира: его загадочность, когда не знаешь, кого встретишь за следующим поворотом; разнообразие обитателей от милых зверушек до кровожадных монстров; и удивительные, порой пугающие возможности, которые мрачный мир предоставлял каждому, кто осмеливался в него сунуться.

— Йоу, Марик, дружище!

Воскликнул кобольд, и голос у него оказался скрипучим, как несмазанная тачка, но при этом удивительно мелодичным. Он с нескрываемым любопытством разглядывал команду бармена, сверля каждого острым, как игла, взглядом.

— Сколько лет, сколько зим! Я, конечно, слышал о твоих предстоящих похождениях… тут уши вянут от слухов, знаешь ли, но думал, что это всего лишь пустая трепотня и враньё. Сплетни старых баб у колодца. Значит, решился всё-таки тряхнуть стариной и размять кости? Рискнуть, так сказать, своим драгоценным здоровьем?

— Привет, Угл, давно не виделись!

Приветливо, с лёгкой улыбкой на губах ответил Марик. В его взгляде, тёплом и чуть прищуренном, читалась лёгкая ностальгия по прошлым приключениям, тем временам, когда он сам, возможно, стоял в таких же очередях, сжимая в потной ладони последние монеты.

— Да, вот решил проверить, на что ещё способен этот старый хрыч. Пока ноги ходят — надо ходить.

— Вас всего трое? — Угл прищурился, и его красные глазки стали похожи на две злые точки. — Не маловато ли, учитывая, что один из вас даун или имбицил? Не пойму с первого взгляда, — он с недоверием и едва заметной, но острой как бритва насмешкой уставился на Краса. — Ну, либо новичок в этих делах, либо просто не в курсе, чего ожидать от такого путешествия, — грубо, но с некоторой долей чёрного юмора добавил кобольд, его взгляд то и дело перескакивал с одного члена команды Марика на другого, словно он искал среди них ещё каких-нибудь уродов.

— Почему ты решил, что он даун? — Марик нахмурился, и на лбу его прорезалась глубокая складка. — У тебя, конечно, очень скверный характер, Угл. Ты это и сам знаешь. Но ты не будешь оскорблять человека без причины, тем более незнакомца. Ты всегда был груб, но не бессмысленно жесток, — его взгляд пронзал кобольда насквозь, словно Марик пытался заглянуть в самую суть маленького кассира.

— А ты посмотри на этого дурачка, — Угл махнул лапой в сторону Сергея, и в этом жесте было столько презрительного превосходства, что хоть вешайся. — Он разинул рот, словно увидел чудо небесное.

— А-ха-ха! — Марик расхохотался — громко, искренне, так, что эхо покатилось по всему «вокзалу». — Угл, ты, возможно, прав. Как всегда, прав, чёрт тебя дери. Наш новичок действительно впервые сталкивается с кобольдом. Он совсем недавно оказался на Холпеке, можно сказать, свалился как снег на голову. И, представь себе, задолжал мне немалую сумму, — бармен хитро прищурился и понизил голос до доверительного шёпота, — так что я решил взять его в поход, пусть отрабатывает. В прямом смысле слова. А насчёт слюней… — Марик махнул рукой, — так это последствия недавней весьма серьёзной травмы. Битьём лечили. Говорят, полезно для мозгов. Не помогло, как видишь.

С Красом действительно в последнее время случались странные вещи, одна другой чуднее. После тяжёлой борьбы за своё здоровье, той самой, где на кону стояла не просто пара синяков, а сама жизнь, его тело начало вдруг стремиться к той форме, какая была у Сергея в его далёкой земной жизни. Сознание, этот капризный и своенравный хозяин, помнило прежние черты своего носителя: форму носа, разрез глаз, овал лица. И пыталось, упрямо и настойчиво, воссоздать утраченное. Буквально по кирпичику, по клеточке, по миллиметру кожи и плоти. Вот только строительный процесс порой приводил к забавным, а иногда и унизительным оказиям. Особенно заметными оказывались изменения его губ. Они, вернувшись к былому облику в момент глубокого отключения, (когда Крас проваливался в такое забытьё, где не мог контролировать процесс регенерации), казались чужими, инородными на новом лице. Будто на одну физиономию натянули губы от другой, более удачливой.

Это безобразие порой вызывало у него неконтролируемый поток слюней. Они текли, проклятые, сами собой, помимо всякой воли. И тогда Крас впадал в ступор: стоял, выпучив глаза, и чувствовал, как по подбородку ползёт холодная, мокрая дорожка. Марик, его верный спутник и наставник в новом, жестоком мире, лишь улыбался, глядя на отчаянные попытки Сергея вытереться и сделать вид, что ничего не случилось.

«Времени на подобные мелочи нет», — сказал Марик, и голос его звучал мягко, но твёрдо, как у человека, который привык отмерять жизнь не минутами, а ударами сердца. — «Но в предстоящей экспедиции найдётся возможность… для изменений». Эта фраза, сказанная с лёгкой, загадочной полуулыбкой, заставила Краса крепко задуматься. А не стремится ли Марик покинуть Предел так скоро, как только можно? Что вообще могло вызвать такую спешку, почти панику, скрытую за слоем показного спокойствия? Неужели у бармена были свои, тайные счёты с этими стенами? Или кто-то конкретный, от кого хотелось быть подальше?

— Вам куда, в «Хладные Края» или на «Ледяные пустыни»? — спросил кобольд, и в голосе его прозвучала такая будничная интонация, будто он предлагал чай или кофе. Словно других вариантов для безрассудных самоубийц просто не существовало в природе. Или он просто хотел поскорее избавиться от странной компании.

— Три билета на «Мёрзлый фронтир!» — с ноткой гордости и воодушевления в голосе ответил Марик. В мрачном слове «Мёрзлый» слышался не просто географический ориентир, а вызов. Плевок в лицо судьбе. И комок льда, опускающийся в желудок.

— Эй! — Угл аж привстал на своём сиденье, и его яркий жилет вспыхнул всеми цветами радуги. — Ты сразу решил начать с самоубийственной миссии? — В его скрипучем голосе плескалось искреннее изумление, смешанное с недоверием к рассудку старого знакомого. — Там же, в самой тёплой шахте, где, говорят, от добытчиков не протолкнуться, минус пятнадцать! Вы там и недели не протянете даже с хорошей, дорогой экипировкой! — Его маленькие красные глазки расширились, и в них затаился немой вопрос: «Ты совсем рехнулся, старый? Или решил подыскать своим людям красивую ледяную могилу?»

— Друг, ну сам посуди, — Марик подался вперёд, опираясь локтями на прилавок, и его голос зазвучал доверительно, почти заговорщически. — В более комфортных местах уже всё до дна исследовано и прошарено вдоль и поперёк. Каждый закуток изучен, каждый камень перевёрнут. И найти там что-то ценнее простого серебра или золота уже большая удача, почти чудо. А в популярные среди шахтёров локации, на эти прикормленные, облизанные со всех сторон местечки, нас просто так никто не допустит. Местные воровские кланы уже всё поделили. — Он выпрямился и развёл руками. — Так что перед нами стоит выбор: либо рискнуть всем — здоровьем, кошельком, репутацией, — либо упустить возможность открытия века. А я, знаешь ли, не из тех, кто сидит и ждёт, пока удача сама в рот упадёт. — Голос Марика был полон азарта — того самого, почти болезненного предвкушения приключений, от которого у нормальных людей подкашиваются колени.

— А не боишься моих хладостойких братьев? — Угл склонил голову набок, и на его узкой морде проступило выражение почти звериного интереса. — Поговаривают, они стали частенько делать вылазки на охоту за пришлыми. За теми, кто суётся туда, куда не следует. Сдирают шкуру и вешают на торосах, знаешь ли. Хорошее развлечение у них в последнее время.

— Да, ты прав, мародёры участили набеги на бригады шахтёров, — кивнул Марик, и его лицо на мгновение стало серьёзным, почти суровым. — Это не новости, Угл. Но ты, похоже, забыл одну маленькую, но важную деталь. — Бармен медленно, почти театрально, повернулся и указал рукой на здоровяка, стоявшего позади него, как гранитная скала. — С нами идёт Кожи. Он сам по себе — целая армия. Небольшое, но очень эффективное подразделение, способное устроить охоту на кого угодно. Даже на твоих шустрых братцев, если те вдруг решат проявить глупость. — В голосе Марика звучала усмешка и гордость, полная уверенность в своих спутниках. — И не забывай, мы же собрались в самые дикие места. Глухие, заброшенные, забытые всеми богами и чертями. Туда редко забредают путешественники, а значит, и поживиться там особо нечем. Ни золота, ни тёплых штанов. Соответственно, и мародёров там, кот наплакал. Да и те, кто есть, скорее всего, уже замёрзли насмерть по собственной глупости. А если вдруг на нас специально откроют охоту… —

— Ладно, — Угл отвёл взгляд первым — маленькая, но важная победа. — Не задерживайте очередь. С вас три золотых. И… удачного похода. — Сказал как отрезал: ни желания, ни тепла, простая формальность. Кобольд взял с Марика плату. Три монеты тускло блеснули, перекочевав из одной ладони в другую. Затем он провёл своей шустрой лапой над тремя продолговатыми листочками бумаги. И на них, будто по мановению волшебной палочки или какого-то более мрачного артефакта, выступили светящиеся надписи. Символы, похожие на переплетение змей и паутины, на незнакомом Красу языке. Билеты кассир передал своему старому товарищу, и в этом жесте чувствовалось нечто почтительное:

«Держи, старик. И не помри там. Хотя бы ради того, чтобы вернуть мне должок».

Путь к порталу, ведущему к локации под названием «Мёрзлый фронтир», оказался длинным и изнурительным. Ноги гудели, спина ныла, лёгкие работали как кузнечные мехи, выдувая горячий, спёртый воздух. По словам Марика, это место не пользовалось особой популярностью среди добытчиков и исследователей. Слишком холодно, слишком опасно, слишком бесполезно. Именно этим и объяснялось их одинокое восхождение к портальной площадке. Редкий прохожий, редкая тень на каменных стенах.

По мере подъёма по змеевидной, извивающейся тропе, (каждая ступенька была выбита в скале вековым трудом), Сергей заметил, что воздух становится прохладнее. Сначала чуть-чуть, потом ощутимее. Студёное дыхание неизвестности касалось лица. Шум и гам толпы рабочих, этот вечный, мозгодробительный гул, постепенно стихал, таял за спиной, словно его накрывали толстым одеялом.

Шаги отряда эхом отдавались в каменной пустоте: гулко, одиноко, почти траурно. В конце пути их ожидала лишь пара охранников. Двое скучающих парней в потёртых доспехах, с лицами, выражающими глубокую, вселенскую тоску. Их кислые физиономии только подтверждали заброшенность дальнего портала. Сюда никто не ходил. Никто, кроме самоубийц и совсем уж отчаявшихся идиотов.

Стражи врат, заметив отряд издалека, сначала оживились, хоть какое-то развлечение в серой рутине. Но, приглядевшись, обменялись удивлёнными взглядами: мол, это что за чудики? Словно не верили, что кто-то осмелился выбрать для своего путешествия именно этот забытый, всеми брошенный, малоиспользуемый портал. Обычно сюда даже бомжи не заходят — холодно и неуютно. Марик без лишних слов, не тратя время на вежливости и объяснения, протянул охранникам билеты. Те приняли их с лёгким недоверием, повертели в руках, изучили на просвет, словно искали подвох. Может, фальшивка? Но билеты оказались настоящими. После быстрого, почти формального осмотра стражи расступились, открывая путь в неизведанные дали. За их спинами пульсировала чернота, огромный овал, обрамлённый белым светом.

С непроницаемым, каменным выражением лица бармен уверенно вошёл в эту пульсирующую черноту портала. Шаг и его поглотило, словно Марика никогда и не было. За ним, не колеблясь ни секунды, последовал Кожи. Огромная фигура на мгновение перекрыла вход в локацию, заслонив собой свет, а затем и она исчезла в чёрной пасти. Крас же, оказавшись перед лицом неведомого, вдруг застыл на пороге, как вкопанный. Ноги его отказывались двигаться, будто приросли к каменному полу. Он стоял, погружённый в тяжёлые раздумья, и вглядывался в глубины чёрного круга. В эту густую, непроглядную темноту, в которой мерцали какие-то искры, или галлюцинации? Словно искал ответы на тысячи вопросов, роящихся и жалящих в его голове.

«А что там? А не сдохну ли я? А не зря ли я вообще во всё это ввязался?». Охранники переглянулись между собой, и на их лицах отразилось искреннее недоумение. Один даже пожал плечами, мол, ещё один псих. В этот самый момент из недр портала, как из самого сердца тьмы, высунулась могучая, мускулистая рука Кожи. Пальцы здоровяка сомкнулись на груди Краса с силой стальных тисков. И рука эта, словно щупальце гигантского осьминога, или механический манипулятор какого-то подземного божества, решительно, без малейшего намёка на нежность, втянула Сергея внутрь.

Перед глазами всё померкло. А потом наступила тишина… такая полная, что заложило уши.

Глава 3

Шагнув в портал, Крас почувствовал себя так, словно его окунули в чан с вязкой, непроглядно чёрной субстанцией: ни начала, ни конца, ни верха, ни низа. Только одна крошечная точка вдалеке сияла, словно далёкая, равнодушная звезда в конце бесконечного тоннеля. Она обещала выход из мистического, пульсирующего пространства, манила к себе, как свет в окне родного дома, которого у Краса, впрочем, уже не было.

«Твою мать, — вспыхнула в голове паническая мысль, острая и колючая, — они что, на тот свет меня утащили?» Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Крас на миг представил себя перешагнувшим грань жизни и смерти, угодившим прямиком в чистилище. Однако, обернувшись назад, движение далось с трудом, словно он поворачивался в смоле, парень с удивлением обнаружил, что снаружи ничего не исчезло. Яркое сияние искусственного солнца над площадкой врат переноса по-прежнему заливало всё вокруг своим немигающим, слегка тошнотворным светом. Каменный уступ, с которого они только что шагнули в эту темень, торчал, как высунутый язык. Далеко позади виднелись смутные контуры каменной стены, ограничивающей Вокзал, и две маленькие фигурки стражников, которые неохотно, с видом людей, отбывших тяжёлую повинность, возвращались к своему посту у входа в червоточину.

Снова повернув голову, на этот раз вперёд, Крас сумел разглядеть размытые, дрожащие очертания фигур своих спутников. Они шли впереди, как призраки в тумане, растворяясь и проявляясь вновь. Переключаясь на различные спектры зрения, (навык, который он нарабатывал с таким трудом, теперь пригодился как нельзя кстати), Хан впервые ощутил себя этаким исследователем неизведанных глубин космоса. Только вот вместо звёздных скоплений и величественных галактик его здесь ожидало хаотичное, пугающее своей сложностью переплетение энергетических потоков.

Каждый тонкий ручеёк энергии, каждая толстая, пульсирующая жила переливалась всеми мыслимыми оттенками спектра: от багрового до фиолетового, от ядовито-зелёного до ослепительно-белого. Вся эта феерия создавала уникальную, ни на что не похожую архитектуру жутковатого места. Потоки взаимодействовали, сталкивались, расходились, создавая сложную и в то же время удивительно гармоничную структуру тоннеля. Он казался живым: пульсировал, дышал, переливался, словно кишечник гигантского неведомого зверя. Энергетические линии, переплетаясь в затейливые узоры, формировали не просто путь вперёд, они выстраивали некую картину, в которой каждый изгиб, каждое пересечение линий несло в себе частицу большой, вероятно, страшной тайны.

Крас ощутил, как его

Наконец он пересилил себя и двинулся вслед за удаляющимися фигурами Кожи и Марика. По мере продвижения свет в конце тоннеля становился всё более ярким, из едва заметной звёздочки он превратился в ослепительный проблеск. Пройдя часть пути, сколько времени это заняло, секунды или вечность, Крас не смог бы сказать, герой ещё раз обернулся, на этот раз для проверки. И его взор встретила кромешная, беспросветная тьма. Лишь один малый, жалкий лучик света пробивался в той далёкой точке, где остался вход в портал. Маленькое напоминание о покинутом мире, оставленном позади.

Дойдя до выхода из тоннеля (ноги несли сами, тело чувствовало приближение свободы), Сергей уже отчётливо представлял, что его ждёт. И всё равно реальность превзошла ожидания. Его взору открылось захватывающее, леденящее душу зрелище: заледенелые каменные стены пещеры, покрытые причудливыми разводами инея; величественные сталактиты, похожие на каменные кинжалы, застывшие в ожидании броска. Кое-где попадались целые застывшие водопады, когда-то вода текла по камню, а теперь намертво скованная льдом. Мягкий, молочный свет, исходящий от светящегося мха, кое-где разросшегося по стенам, рассеивал мрак. Он окутывал всё вокруг призрачным, нездоровым сиянием, от которого глаза начинали слезиться. Этого тусклого, размытого света едва хватало, чтобы различать дорогу, но он придавал пещере загадочную и в то же время странно-уютную атмосферу. Словно ты оказался внутри старой, забытой сказки.

Потолок, усеянный сверкающими, остроугольными кристаллами льда, преломлял слабый свет и создавал иллюзию звёздного неба. Только скрытого глубоко под землёй, там, куда не проникает солнце. А сама пещера со стенами, покрытыми мохнатым инеем, была подобна величественному храму собственной персоной. Храму, который создала природа-мать в одном из своих самых мрачных и прекрасных настроений.

И тут Крас увидел Марика. Тот уже преодолел пелену выхода из портала, шагнул сквозь неё, как сквозь водную гладь, и теперь, словно заправский фокусник или бывалый исследователь, эффектно доставал из неведомых глубин своего пространственного кармана снаряжение.

Один за другим на каменный пол, покрытый инием, падали аккуратные свёртки, какие-то мешки, чехлы. Такое богатство могло вызвать зависть у любого заслуженного альпиниста с Земли. Рядом лежали стопки тёплой одежды, шерсть, мех, плотная ткань, готовой защитить их от зловещего, пронизывающего холода. Всё это, аккуратно разложенное, предназначалось для успешного (или хотя бы не мгновенно смертельного) похода.

Кожи, не отставая от командира, извлёк из своего кармана два сверкающих меча. Лезвия излучали ровный, холодный свет, словно лучи утреннего солнца, пойманные и навечно заключённые в сталь. Здоровяк с любовью провёл пальцем по острию, проверяя заточку, и довольно хмыкнул.

Сергей тоже шагнул в пещеру, переступил невидимую черту, и моментально ощутил на своей шее, на лице, на каждой незащищённой щепотке кожи её ледяное, злобное дыхание. Он словно погрузился в океан морозного воздуха, который пронизывал до самых костей, до мозга, до той самой сути, что прячется глубоко внутри. Дышать стало трудно, пальцы мгновенно онемели.

Убедившись, что Крас наконец-то переступил порог мрачного, обволакивающего холодом пространства и не застыл на месте, как истукан, Марик обратился к нему. В голосе бармена слышалась лёгкая, почти отеческая насмешка:

— А мы уж думали, ты решил вернуться. — И метнул в сторону Краса тугой свёрток с одеждой, да так, что тот едва успел поймать. Проверка на ловкость, мать её. — Пора избавиться от твоей лёгкой походной одежды и надеть что-то более подходящее для этих замороженных просторов. А ещё не забудь о костюме вылазчика, — добавил он, кивая на плечо Сергея.

Крас развернул свёрток дрожащими, уже плохо слушающимися пальцами. Сначала его взгляду предстало нечто, отдалённо напоминающее шерстяной спортивный костюм: плотное, колючее на ощупь термобельё стального цвета. К нему комплектом шли меховые штаны, тяжёлые, пахнущие зверем и кровью; лёгкая, но на вид очень плотная шуба из какого-то белого меха; мягкие, почти пуховые рукавицы и пушистая, с длинными ушами, шапка из того же материала. Всё это создавалось специально для защиты от самых жестоких морозов, тех, какие только можно встретить в безжалостном, античеловечном мире.

— Сапоги, насколько я помню, у тебя и так знатные, лучше их мы всё равно не нашли бы, — продолжил Марик, и в голосе его прозвучала искренняя, хоть и сдержанная нотка восхищения. — Настоящее произведение искусства. К тому же способное выдержать даже самые экстремальные условия, проверено на личном опыте, так что не переживай. — Затем его взгляд скользнул за спину Краса, туда, где висела невидимая котомка. — Котомкой научился пользоваться? — спросил Марик, желая убедиться, что новобранец хорошо освоился с необычным, но крайне полезным аксессуаром. — Доставай своё барахло и облачайся. Иначе, если медлить, можно очень быстро покрыться инеем, — вроде бы пошутил, но голос звучал вполне серьёзно, даже зловеще. — Здесь самое тёплое место на всём маршруте нашей экспедиции. Температура окружающей среды примерно минус пять. Почти курорт, блин. — Он усмехнулся краешком рта. — Но через час мы выйдем на поверхность, и тебя ожидает настоящее испытание морозом. Около сотни ниже нуля. Так что будь к этому готов, — закончил он без тени паники в голосе, просто подчёркивая всю опасность предстоящего пути. Констатация факта: ты идёшь в мясорубку, не жалуйся.

Кожи, этот внушительный, как скала, гигант, легко прокрутил в своих ручищах необычное оружие. Мечи сверкнули, расписав воздух серебряными дугами. Он словно привыкал заново к их весу и балансу, к тому, как ложится в ладонь рукоять. Видимо, здоровяк давненько не практиковался в фехтовании, раз даже ощущение увесистого меча в руках вызвало у него настолько положительные, почти детские эмоции. Затем он аккуратно убрал клинки обратно в невидимую сумку и извлёк оттуда точно такой же комплект тёплой одежды как у командира, благоразумный наборчик выживальщика.

Крас, в свою очередь, сосредоточился на своём внутреннем интерфейсе. Он вызвал знакомую, уже почти родную голограмму в сознании. Парень мысленно отдал команду на активацию костюма вылазчика, и тот, будто живое существо, мягко, с лёгким шелестом, обволок его тело. На сей раз процесс прошёл без единого сбоя, ни заминки, ни противного покалывания. Костюм сел как вторая кожа, идеально, чувствительно отзываясь на малейшее движение, словно был не отдельным предметом амуниции, а частью его самого, продолжением мышц и сухожилий.

Теперь каждый участник похода, облачённый в свой уникальный наряд (у Марика был свой, поношенный и надёжный, у Кожи новый, с иголочки),

Отряд не стал задерживаться на портальной площадке. Холод пробирался даже сквозь тёплую одежду, торопил, подгонял. Марик, на ходу поправляя воротник, поделился с товарищами своими опасениями, самыми серьёзными, какие только можно было представить в данной ситуации. Он упомянул, что в суровых заснеженных просторах, где белоснежный покров маскирует все мыслимые и немыслимые опасности, кобольды-мародёры и изменённые белые медведи — самые грозные хищники диких мест. Твари, жаждущие человеческого мяса и тёплой крови, могут оказаться смертельной, почти неминуемой угрозой для неподготовленных путешественников.

Крас, внимательно выслушав наставления Марика, впитывал информацию как губка, потому что от неё зависела жизнь. Парень поинтересовался отсутствием охраны у портала. Это место казалось ему самым уязвимым для внезапного нападения: темнота, узкий выход, идеальная засада. Однако Марик объяснил, что охрана здесь не нужна. Билеты, действующие как ключи к магическим вратам переноса, работали в обе стороны, обеспечивали возврат домой без дополнительных затрат для владельца. Остроумный способ позволил сократить расходы на обеспечение безопасности и бесперебойного функционирования портала даже в таких удалённых и неприветливых локациях, как «Мёрзлый фронтир». И засаду здесь практически невозможно устроить хотя бы потому, что из портала, со стороны выхода, просматривается вся пещера, от ниши до ниши. Ни одной слепой зоны.

Как и говорил лидер отряда, они двигались внутри пещеры примерно час. Шли молча, не тратя силы на разговоры, только хрустел под ногами мелкий ледок, да где-то вдалеке капала замерзающая вода. Мерный, гипнотический звук. После долгого пути отряд наконец-то выбрался наружу, и перед ними раскинулась захватывающая дух панорама.

Бескрайние, до самого горизонта, просторы ледяной пустыни. Каждый сантиметр чуждой негостеприимной земли был покрыт толстым, многовековым слоем вечного льда. Лёд переливался всеми оттенками голубого и серебристого: от нежно-бирюзового до густого, почти чёрного в трещинах, и словно подсвеченного изнутри каким-то холодным, фосфоресцирующим огнём. Небо над головой было кристально ясным, ни облачка, ни пятнышка, ни намёка. Привычных источников света не наблюдалось, но Крас уже знал: сам воздух здесь обеспечивал освещение, преломляясь в мириадах ледяных кристаллов. Вдали виднелись многочисленные торосы — глыбы льда, напоминающие замёрзшие волны внезапно остановившегося океана. Они возвышались на десятки метров, создавая неповторимый и в то же время грозный, враждебный пейзаж. Красоту эту хотелось рассматривать, но мозг не переставал посылать сигнал тревоги: «Опасно! Холодно! Смертельно!»

Температура, как и предупреждал Марик, оказалась настолько низкой, что даже воздух казался застывшим, превратившимся в студень. Каждый вдох наполнял лёгкие ледяными иголками. Тысячами маленьких, острых, болезненных уколов. Чтобы защититься от лютого морозного кошмара, Крас активировал систему энергетического подогрева, вшитую в костюм вылазчика. Система моментально отозвалась: вокруг тела создался защитный тёплый кокон, невидимая, но ощутимая оболочка. Проходя сквозь тёплую преграду, морозный воздух уже не представлял угрозы для лёгких. Марик, по всей видимости, пользовался той же техникой. От него тоже тянуло едва заметным теплом. А вот Кожи, иномирный чудак, напялил странного вида респиратор. Нечто среднее между намордником и противогазом, с торчащими по бокам трубками. Как он потом объяснил, это хитрое устройство обволакивает лёгкие специальным раствором, вступая в реакцию с холодным воздухом и подогревая его. Такой вот местный хай-тэк.

— Не отставайте, — бросил Марик через плечо, и его голос прозвучал глухо, искажённо из-за плотной тепловой завесы, пульсирующей вокруг его тела. — Впереди, на мёртвой земле, нас ждёт ещё целая куча сюрпризов, и далеко не все они будут приятными.

Пройдя несколько выматывающих километров по бескрайней, ослепительно-белой заснеженной равнине, где не было ни единого ориентира, кроме собственных следов, отряд наконец обнаружил вход в новую пещеру. Она была искусно скрыта среди нагромождения скал и причудливых ледяных торосов, обточенных за тысячелетия ледяными ветрами. Заледеневший проход представлял собой широкий, зияющий проём, словно пасть древнего чудовища, обрамлённый свисающими сверху сталактитами, искрившимися на скудном свету бесчисленными ледяными кристаллами, отбрасывая причудливые, танцующие тени на стены.

Тишина здесь казалась абсолютной, неестественной, словно сам воздух застыл в ожидании. Даже звуки их собственных шагов, хруст льда под подошвами, казалось, поглощались окружающей пустотой, не находя выхода, а лишь беспомощно умирая в крайнем ледяном царстве. Не теряя ни минуты драгоценного времени, отряд, ведомый невозмутимым Мариком, скользнул внутрь, в спасительный полумрак.

— Так, здесь, по моим ощущениям, около минус двадцати по вашему Цельсию, — Марик снял перчатку и подставил ладонь под сквозняк, словно пробуя воздух на вкус. — Для небольшого привала, чтобы перевести дух, вполне годно, даже комфортно по сравнению с тем, что творится снаружи. Сегодня нас, если не будем задерживаться, ждёт ещё три таких же изнурительных перехода.

По сравнению с ледяным, беспощадным адом на поверхности, где даже мысль замерзала на лету, в тайной пещере и правда казалось вполне сносно, почти уютно. Здесь не было мерзкого, пронизывающего до костей ветра, сдирающего кожу, как наждак.

— На поверхности находиться дольше одного непрерывного часа я настоятельно не рекомендую, — напомнил Марик, строго оглядывая своих спутников. — Иначе вы моментально превратитесь в ледяную статую, в сосульку, не успев даже понять, что случилось. И главное, запомните раз и навсегда: почаще посматривайте вверх, на небо, если его можно так назвать. Смотрите на движение облаков, на мерцание звёзд. Дабы случайно не попасть в область так называемого нулевого давления, ибо это верная и мучительная моментальная смерть, хуже, чем любой мороз.

Он указал куда-то вверх, на невидимую, коварную угрозу, скрытую среди величественного, но обманчивого спокойствия замёрзших, безжизненных пейзажей. И холодом повеяло не только от ледяных стен пещеры, но и от леденящего душу осознания всех смертельных опасностей, что подстерегали их на каждом шагу в безжалостном, чужом мире, не предназначенном для жизни людей.

— И как же понять обычному человеку, что она, проклятая, приближается, чтобы вовремя унести ноги и не попасть в эту ловушку? — спросил Сергей, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего с температурой за бортом.

— Это, к сожалению, невозможно понять наверняка, пока ты там, внутри, не окажешься по самую макушку, — Марик развёл руками, показывая бессилие науки перед капризами местной природы. — Когда это случится, воздух вокруг тебя резко станет неподвижным, липким, как кисель. Моментально прекратится малейшее движение вокруг, даже снежинки, летевшие в воздухе, застынут на месте, повиснув в невесомости. Атмосферное освещение, если оно было, резко усилится, станет неестественно ярким, а дышать станет практически невозможно, словно кто-то сдавил твои лёгкие гигантским прессом. В таком случае не мешкай ни секунды, не

Марик наставлял их спокойным, чуть насмешливым тоном, но каждое его слово, как тяжёлый камень, падало в душу, и эхом, многократно усиленным, гуляло по сводам мрачной пещеры, пугая и одновременно заставляя концентрироваться.

После подробного инструктажа он предложил своим замёрзшим и уставшим товарищам располагаться на краткий отдых, располагаться поудобнее, кто на камнях, кто на рюкзаках. Но, судя по его настороженному, собранному тону и тому, как он то и дело поглядывал на выход, особо расслабляться, развалившись и закрыв глаза, всё же не стоило, враг или стихия могли нагрянуть в любую секунду.

Затем Марик, чуть расслабившись, достал из внутреннего кармана своей походной куртки старинную, видавшую виды курительную трубку из тёмного дерева, искусно украшенную серебром. Он не спеша, с каким-то ритуальным спокойствием, заполнил её чашу ароматным, пряным табаком из кожаного кисета, зажёг от небольшой горелки и начал выпускать в прохладный воздух пещеры неторопливые, замысловатые клубы дыма.

Тёплый, чуть сладковатый аромат расползся по всей пещере, наполняя воздух уютом и каким-то умиротворяющим спокойствием, создавая неожиданный, почти домашний уют даже в этой ледяной, негостеприимной пустоши, куда не ступала нога человека долгие эпохи.

— Итак, отдыхаем ровно в течение одного часа, по моему таймеру, — громко определился Марик, пыхнув душистым дымом. — Затем, без лишних проволочек, двигаемся дальше, в самое сердце холода…. Как тебе наш героический проход через Пустоту, Хан? — внезапно спросил он, обращаясь к Сергею по вымышленному позывному, словно пытаясь переключить его затуманенный переживаниями разум, отвлечь от грядущих, ещё более суровых трудностей хотя бы на одно короткое, драгоценное мгновение. — Есть какие-нибудь вопросы по пройденному этапу?

Глава 4

— Пустоты — это, как я понимаю, те самые легендарные, загадочные порталы, способные мгновенно переносить живое существо через невообразимые пространства, да? — Сергей оживился, в его глазах загорелся азарт исследователя, заново переживающего яркие, почти мистические впечатления от увиденного. — Да у меня после такого не один вопрос, а целый миллион, и все они ждут ответа! Я хочу знать решительно всё про древнюю, непостижимую магию, которая с лёгкостью перекраивает законы физики!

Он говорил быстро, взахлёб, словно опасаясь, что его перебьют.

— Честно говоря, я просто охренел, когда попал внутрь жуткого пространства. Думал, честно, штаны от страха и удивления обделаю от такой внезапной, сюрреалистичной смены обстановки и полной потери ориентиров. Это был не просто переход из точки А в точку Б, — восторженно продолжал он, жестикулируя. — Это было похоже на настоящее путешествие сквозь саму эфирную суть Холпека, в самое его энергетическое сердце. Я чувствовал кожей, каждой клеточкой, как в каждую частицу моего бренного существа проникает бесконечный, всепроникающий поток грубой, нефильтрованной энергии, переполняя меня до краёв и грозя разорвать изнутри. А ещё меня постоянно, неотступно, преследовала дикая, выворачивающая тошнота, и меня не покидало ужасное ощущение полной и безвозвратной потери ориентации в пространстве, будто моего тела вообще больше не существует в привычном понимании.

Он не скрывал своего искреннего, почти детского удивления и невольного, первобытного трепета перед новым, неведомым измерением реальности.

— Такое странное, противоречивое чувство, словно я каким-то чудом оказался в самом центре загадочной, вечно пульсирующей вселенной, только гораздо более странной и враждебной, чем та, что мы видим в телескопы. Но вот это дурацкое, непреходящее ожидание того, что меня сейчас стошнит, и я наблюю прямо в скафандр… Это наталкивало на невесёлые мысли о том, что моё жалкое физическое тело просто на просто пыталось изо всех сил сопротивляться противоестественному, насильственному путешествию, отторгало его как чужеродное.

Сергей закончил свой эмоциональный монолог и выжидательно уставился на Марика, надеясь, что сумел передать всю сложную гамму неоднозначных, противоречивых впечатлений от пережитого экзистенциального опыта на грани разрыва шаблона.

— Это абсолютно нормально, первый раз через пустоту идти, дело нелёгкое и даже жуткое, — Марик говорил с необоримой уверенностью бывалого путешественника, словно рассказывал о прогулке по городскому парку, а не о смертельно опасном переходе сквозь мистические порталы. — Потом, когда освоишься, привыкнешь к сложным ощущениям, перестанешь обращать внимание. Чем дальше и чаще будешь путешествовать, тем легче и привычнее будет переноситься.

Он выпустил очередное густое, ароматное кольцо дыма, которое медленно, словно нехотя, поплыло к высокому, обледеневшему потолку пещеры.

— Помнишь свои первые, яркие ощущения, когда ты, будучи зелёным новичком, впервые съезжал с высокой водной горки в аквапарке? Вот примерно так же обстоят дела и с нашими пустотами. Первый раз, он всегда самый запоминающийся, самый рвотный и самый эпичный, — Марик загадочно улыбнулся краешками губ, мысленно возвращаясь в те далёкие времена, когда он сам впервые испытал странный, выворачивающий наизнанку опыт. — Потом станет гораздо проще и обыденнее, как чистить зубы по утрам.

— То есть пустоты — это своего рода порталы, которые перемещают нас с вами исключительно внутри одного уровня, да? — уточнил Сергей.

— Именно так, Хан. На нижних, более глубоких ярусах Холпека их называют «проходками», по-простому, — кивнул Марик. — И они настоящее чудо нашего сурового, неуютного мира. Пустоты сокращают расстояния совершенно невообразимым, умопомрачительным образом! Представь себе такую картину: мы с тобой только что, можно сказать, за мгновение ока, за пару секунд, преодолели расстояние в шесть с половиной тысяч километров, разделяющих Предел и Северный полюс. Ни один корабль, ни одна повозка не смогла бы преодолеть столь длинный путь быстрее, чем за несколько месяцев.

Марик наблюдал, как табачный дым медленно рассеивается в холодном, спёртом воздухе пещеры, и продолжал:

— «Мёрзлый фронтир», куда мы только что благополучно прибыли, это, пожалуй, самое холодное и негостеприимное место во всём обозримом Холпеке. Сюда суют свой любопытный нос лишь самые отчаянные и безбашенные разумные, и то не по своей воле. Дальше, за этой линией, простирается только бескрайняя, мёртвая ледяная пустыня, где не выживает ни одно живое существо. Там даже легендарные ледяные медведи, способные выдержать любую стужу, не водятся, сдыхают от холода и пустоты.

Он задумчиво покосился на Краса, словно оценивая его реакцию на пугающие откровения, и добавил:

— Местные сумасшедшие, так называемые «выкидыши» — те, кто пострадал от неправильного копирования тел, — поговаривают, что в тех ледяных глубинах обитают какие-то древние, неведомые энергетические сущности. Но

— Очень интересно, — Крас подался вперёд, горя желанием узнать больше. — Продолжай, пожалуйста, не останавливайся на самом интересном!

— Не перебивай меня, бездарь, — Марик поморщился, явно недовольный неуместной поспешностью. — Кажется, я тебе уже говорил, что я очень не люблю, когда перебивают старших. Имей терпение, молодой человек.

«Бездарь? — мелькнуло в голове у Сергея. — Где-то я это оскорбительное словечко уже совсем недавно слышал. Ладно, он прав, и правда некрасиво получилось с моей стороны, перебивать человека».

— Ладно, проехали, — Марик сменил гнев на милость. — Так вот, о строителях. Пустоты строят кобольды: маленькие, юркие, крайне неприятные создания, похожие на помесь обезьяны и дохлого человека, с очень острыми зубами. Мне самому до конца неведом и непонятен их технологический процесс, они ревностно хранят свои секреты. Единственное, что мне достоверно известно, это то, что само Равновесие Вселенной в незапамятные времена наделило их уникальной, божественной способностью сворачивать пространство.

Марик сидел, отрешённо уставившись в одну точку на противоположной стене. Казалось, он не столько отвечал на заданный вопрос, сколько пытался сам, вслух, разобраться в хитросплетениях мироздания.

— Представь себе, Хан, что пустоты, это нечто вроде гигантских, скоростных магистралей, прорытых сквозь само живое сердце нашего мира. А кобольды — их вечные, трудолюбивые строители и надёжные смотрители. Это какая-то непостижимая уму пространственно-энергетическая технология, а сами пустоты по сути, мосты-трансформеры между разрозненными островами суши, соединяющие самые далёкие и отдалённые уголки Холпека в единую сеть.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и уже более увлечённо, активно жестикулируя, продолжил:

— Местные одарённые разумные умеют находить такие «тёплые» места с истончённой реальностью поблизости от крупных поселений и строят там прибыльные логистические центры, арендуют порталы, устанавливают контроль. Выходы же, сами порталы, были раскиданы по всей планете ещё древними цивилизациями. Пользоваться ими, в принципе, можно и без услуг кобольдов-проводников, но без абсолютной гарантии того, что ты выйдешь именно там, куда изначально собирался, а не на сотни километров в сторону.

Марик усмехнулся собственной шутке:

— Это всё равно что пытаться переплыть ночной океан на лодчонке вырезанной из ствола дерева и без компаса, карты и даже без единой звезды над головой. Только кобольды-проводники способны гарантировать точность точки выхода, они словно чувствуют нити пространства. А без их услуг можно легко и непринуждённо заблудиться в бесконечных, петляющих пространственных коридорах, войти не в ту дверь и никогда, уже до скончания веков, не найти дорогу обратно к светлому миру живых.

Марик ненадолго замолчал, обдумывая дальнейшую, не менее познавательную часть своей лекции, затем продолжил уже более деловым тоном:

— Это, кстати, самый дешёвый и самый быстрый способ перемещения по поверхности уровня, который только существует на Холпеке. Дешевле только пешком, но пешком столько не пройдёшь, замерзнешь или с голоду помрёшь, не дойдя и до половины. Ах да, есть ещё один важный нюанс, который тебе необходимо знать.

Он поднял указательный палец:

— Важно помнить, что эти магические порталы связывают меж собой лишь пространства в пределах одного и того же энергетического уровня. Если же ты захочешь спуститься глубже, поближе к горячему, раскалённому ядру Холпека, к его главным тайнам и неразгаданным загадкам, тогда тебе придётся воспользоваться более прозаичными, классическими способами — старыми добрыми механическими лифтами или же топать ножками бесконечными серпантинами.

Марик говорил так, словно каждый описанный им маршрут был им лично пройден и перепробован, а каждая тропинка, вдоль и поперёк исследована.

— Эти межуровневые лифты, они, по сути, тоже своего рода врата и переходы между различными, сильно отличающимися слоями нашего многослойного, как лук, мира, — добавил он с неподдельным уважением в голосе. — И я снимаю шляпу перед теми древними мудрецами, кто так грамотно и рационально организовал жизнь на Холпеке, превратив его из тюремного хаоса в систему.

Крас с лёгким недоверием взирал на Марика, в глазах которого, как ему временами начинало казаться, чудилась хитрая, довольная искорка. Что-то тут было нечисто.

— Ничего себе, «дешёвый» способ… Копейки, говоришь? — с неподдельной иронией в голосе начал Сергей, чувствуя, как воображаемые весы справедливости неожиданно и резко склонились в его сторону. — Насколько я помню, ты, даже не моргнув глазом и не торгуясь, отдал тому злобному, бородавчатому кобольду целых три сверкающих золотых! А столько монет, надо тебе сказать, в мрачном и безжалостном мире весят и стоят не меньше человеческой судьбы. И теперь, судя по твоим намёкам, мой долг перед тобой, словно снежная лавина на крутом склоне горы, обретает новую массу и размер, неумолимо увеличившись на ещё один драгоценный золотой. Я ведь прав, Марик?

Он сказал это с весёлым подначиванием и задором, но в глубине души ему хотелось расставить всё по местам, понять, сколько же он теперь должен.

Марик, расплывшись в довольной, почти отеческой улыбке, с большим удовольствием развеял сомнения Краса.

— Ах-ха-ха, насмешил! Ты абсолютно прав, мой сообразительный друг. — Он хлопнул себя по колену. — Но дело в том, что наш «Мёрзлый фронтир» является самой дальней, самой труднодоступной и, пожалуй, самой невостребованной локацией во всей туристической карте Холпека. Поэтому цена на проезд сюда так чудовищно высока. Кобольды, хоть и твари неприятные, но они отличные коммерсанты. Обычно же, в других, более обжитых местах, стоимость перехода колеблется от одной до десяти серебряных монет, что является сущими, жалкими копейками по сравнению с теми колоссальными затратами времени, сил и ресурсов, которые бы ушли на пешее путешествие на дальнюю дистанцию.

Не сказать, чтобы его слова сильно успокоили Краса, но он чувствовал, что не может не задать ещё один, мучивший его вопрос.

— Хорошо, допустим, это более-менее понятно и логично, — кивнул он. — Теперь тогда объясни мне, другую загадку: почему эти самые кобольды так спокойно и безнаказанно живут среди жителей Холпека? Ведь, насколько я успел заметить и понять, они почти постоянно воюют с поселенцами, нападают на их караваны и шахты.

Среди пронзительного, пробирающего до костей холода и мерцающего призрачного света бескрайних ледяных просторов верхнего Холпека, где каждый неосторожный шаг мог закончиться встречей с неизведанным и смертельно опасным, этот практический вопрос прозвучал особенно насущно и своевременно.

— Всё до смешного просто и цинично, — пожал плечами Марик. — Они всем нужны, вот их никто и не трогает. Пустоты, это важнейшая, системообразующая составляющая экономики

Он понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— Мелкие, противные паршивцы зашибают огромные, баснословные суммы на транспортных услугах, втихую обирая население. А местные правители, в свою очередь, значительно увеличивают объёмы добываемых ресурсов за счёт быстрого, почти мгновенного перемещения руды и артефактов из отдалённых шахт к местам их переработки и использования. Всем, понимаешь ли, выгодно, все остаются при своём интересе. Зачем мешать друг другу зарабатывать, если можно просто мирно сосуществовать и не высовываться?

Марик выпустил последнее кольцо дыма и затушил трубку о каблук сапога.

— Кстати, знаешь ли ты, Хан, что самые богатые, роскошные и охраняемые особняки в Пределе принадлежат как раз портальным кобольдам? Вот так-то. Учись, пока я жив.

— Круто! Будет что внукам рассказать, если конечно останусь жив! — Ехидно пробубнил Сергей.

Глава 5

По истечении часа, отведённого на краткий отдых и восстановление потраченных сил, Марик решительно поднялся на ноги, стряхнул с куртки невидимые пылинки и объявил, что пришло время продолжать опасный путь.

Пока отряд медленно, но верно двигался по извилистой, словно змея, ледяной тропе замёрзшего грота, где каждый шаг отдавался звонким эхом, бармен неожиданно обратился к Сергею, идущему чуть позади. В его тихом, размеренном голосе звучал неподдельный, давно назревший интерес. Чувствовалось, что вопрос этот зрел в нём очень долго и вот наконец пришёл его звёздный час.

— Итак, Хан, настал и мой черёд задать тебе пару животрепещущих вопросов, — начал Марик, не оборачиваясь. — Меня вот уже который день не на шутку интересует та самая загадочная котомка, что покоится за твоими широкими плечами. Возможно, ты уже обратил своё драгоценное внимание, что и у меня, и у Кожи имеются похожие мешки, но меня гложет прямо-таки профессиональное любопытство о тонкостях и технических особенностях именно твоего экземпляра. Всё, что выходит из искусных, золотых рук легендарных мастеров Дрога и Крога, в этом мире обладает несомненной, часто баснословной ценностью и поистине уникальными характеристиками. Так что колись, не жмись, чем именно они тебя одарили и на что, в конце концов, способен твой волшебный саквояж?

С непринуждённой, чуть усталой улыбкой, мгновенно осветившей его осунувшееся, бледное лицо, Крас отмахнулся от вопроса Марика, как от надоедливой, но неопасной пылинки.

— Да ничего в ней, по большому счёту, особенного нет, — начал он беспечно, всем своим видом показывая, что говорит о чём-то абсолютно обыденном, почти скучном. — Как доходчиво объяснил мне сам Дрог, эта скромная котомка, самая простая, самая дешёвая из тех, что пылились без дела на их захудалом, заваленном хламом складе. Не смог он, мол, отыскать что-то ещё более неприметное и примитивное для настолько «уважаемого» клиента. Начал было что-то увлечённо втирать мне о каких-то неведомых валедах и секретных чертежах, но затем, видя моё полное непонимание, быстро перешёл на язык, доступный даже необразованному школьнику.

Сергей говорил вроде бы с пренебрежением, умаляя роль котомки в своём снаряжении, но в глубине его глаз, в едва заметных искорках, откровенно сияла и переливалась неподдельная, наивная гордость тем, какую волшебную, уникальную вещь ему доверили великие мастера.

— В общем, объяснил он, что вместимость моего чудо-мешка достигает внушительных пятидесяти кубических метров полезного, абсолютно стерильного пространства, не больше и не меньше. Довольно удобная вещь в походе, спору нет, но до чего-то невероятного, прямо скажем, далековато.

С неудержимым, почти детским весельем в голосе, которое никак не вязалось с суровой ледяной обстановкой вокруг, Марик начал свой пространный рассказ, заранее предвкушая, как сейчас сочным, красочным языком развеет в пух и прах наивные заблуждения и невежество выскочки Краса.

— Хан, друг мой, твои бесхитростные слова порой столь же неожиданны и ошеломляющи для моего уха, как и самые невероятные, головокружительные чудеса этого холодного, безжалостного мира. Но, умоляю, позволь мне предупредить тебя как старший товарищ: твоя вопиющая неосведомлённость в здешних реалиях и пробелы в образовании однажды сыграют с тобой очень злую, даже смертельную шутку.

Марик остановился, развернулся и пристально посмотрел на собеседника.

— Позволь же мне сейчас, как другу, расставить все точки над всеми «i», раз и навсегда, чтобы ты наконец-то осознал, каким сокровищем владеешь. Пойми, Хан, каждый вольный или невольный шахтёр на Холпеке, даже самый ничтожный, самый забитый жизнью неудачник, носит с собой за плечами похожую котомку. И у всех у них есть одна и та же цель. Но как же невероятно, до бездны, разнятся их практические возможности!

Марик оживился, жестикулируя, и с видимым удовольствием принялся впечатлять новичка подробным описанием того истинного чуда, которым он сам уже много лет владел.

— Самые примитивные, дешёвые, так называемые «рабочие лошадки» способны с трудом уместить в себя лишь скромный, жалкий кубический метр породы. Далее, по мере удорожания и усложнения, следуют более практичные модели, изначально рассчитанные на пять кубометров. У более удачливых, богатых и одарённых ремесленников в ходу котомки на целых пятнадцать кубических метров. А у самых знатных, родовитых домов на Холпеке, такие, что могут нести в своём чреве полезный груз от двадцати пяти до сорока кубов. Вот такие котомки, являются предметом искренней гордости и жгучей зависти для всех остальных.

Голос Марика постепенно наполнился глубоким, почтительным уважением к колоссальному мастерству братьев-кузнецов, о которых он отзывался не иначе как о гениях своего дела.

— Но те артефакты, которые, по счастливому стечению обстоятельств, в настоящее время имеются у всех нас троих: у тебя, у меня и у Кожи, — это несомненная, непревзойдённая вершина инженерной и магической мысли братьев. Ниже пятнадцатого уровня лишь единицы избранных, приближённых к самому коменданту, могут похвастаться наличием подобного фантастического сокровища. Так что, мой юный, но горячо любимый друг, братья Дрог и Крог, надо полагать, намеренно и сильно преуменьшили, занизили реальные возможности твоего вещмешка, когда говорили с тобой.

Он сделал драматическую паузу.

— Или же, что также вполне вероятно, они и сами до сих пор до конца не осознали, не раскусили все потрясающие способности этого новейшего, только что созданного артефакта. Бывает и такое, технологии не стоят на месте. Но скорее первое, чем втрое.

Марик с нескрываемым удовольствием наблюдал, с какой жадностью и вниманием Хан прислушивается к каждому его слову, боясь пропустить хоть одну деталь. Довольный тем, что

— Представь себе на минуту, Хан, что наш маленький, сплочённый отряд, мы с тобой и Кожи, способен на паритетных началах переносить за плечами такой совокупный колоссальный груз, который в обычных условиях потребовал бы изнурительных усилий полутора сотен обычных, неодарённых шахтёров-тяжеловозов. Однако есть один критически важный момент, узкое место, о который разбиваются надежды многих… Понимаешь, ключ к полной и эффективной реализации фантастической способности кроется не только в заявленных характеристиках бесполезной котомки, но и в уникальном, врождённом умении человека работать с энергией, управляться с ней, слышать её. Без сокровенного знания и дара самые лучшие котомки мира становятся не более чем дорогим, блестящим, но абсолютно бесполезным хламом.

Теперь Марик говорил назидательно, менторским тоном, стараясь донести всю важность своих слов до нерадивого студента.

— Ты только вдумайся в эту горькую правду: тысячи и тысячи нищих, проклинающих свою судьбу шахтёров по всей планете складывают за спину свои жалкие надежды в виде кусков бесполезной, необработанной руды. А потом, по возвращении из шахт, они вынуждены униженно клянчить, обращаться за помощью к тем счастливчикам, кто владеет божественными способностями. Ибо они, простые работяги, тупо, по своей природной глупости, не умеют извлекать добытую с таким трудом руду из своей же собственной котомки обратно в реальный мир. И нет у них к этому ключа, хоть тресни.

Марик печально, с горечью улыбнулся краешками губ, мысленно перебирая в памяти бесчисленные образы тех трагических судеб, что встречал на своём долгом веку.

— А самое печальное, самое разорительное для такого незадачливого, вечно обманутого жизнью шахтёра заключается в том, что в результате рокового обстоятельства он может легко оказаться в убытке. Ибо, не умея взаимодействовать с энергией, он и добытую руду не умеет правильно сканировать на месте, а значит, способен притащить за плечами в пункт приёма целую груду бесполезных, ничего не стоящих камней, которые никому не нужны.

В его голосе зазвенела неподдельная тоска по тем, кто так и не смог вырваться из порочного круга.

— И вот тут, Хан, и кроется самая горькая, самая неприглядная правда жизни на Холпеке. Здесь нет ни малейшего места беспочвенным мечтаниям и пустой надежде на мгновенное, сказочное обогащение для обычных, забитых каторжников, коих миллионы и миллионы разбросано по всей холодной, враждебной планете. Их удел, влачить жалкое существование и умирать в нищете. Затем восстанавливаться на копире и снова окунаться в порочный круг безнадёги.

Марик многозначительно подмигнул и вновь развернулся к тропе.

— Но мы с тобой, Хан, и Кожи — мы, в отличие от жалких людишек, обладаем знанием, силой и несгибаемой волей, чтобы раз и навсегда изменить не только свою горемычную судьбу, но и судьбы всех тех отчаявшихся, кто когда-либо пойдёт за нами следом. Запомни это.

Он закончил свою пламенную речь и снова погрузился в молчание, таинственно, загадочно улыбаясь собственным мыслям, будто уже сейчас видел перед собой все те фантастические, невероятные возможности, которые непременно откроет для них это опасное, но такое манящее грядущее путешествие в самое сердце неизведанного.

— Охренеть! — Сергей не смог сдержать эмоций, его голос эхом разнёсся по ледяным сводам пещеры. — Да это же похоже на какой-то грандиозный, хорошо продуманный развод, а не на систему. Как я теперь понимаю, такие бедолаги-шахтёры, не умеющие обращаться с энергией, наверное, должны ещё и дополнительно платить за извлечение руды из мешка, за её сканирование? Получается, они могут запросто уйти в глубокий минус по итогам рабочей смены, остаться должными? Да на хрен такая каторжная работа вообще нужна⁈

Искры праведного негодования в глазах Сергея, казалось, грозили испепелить всё вокруг, несмотря на царивший повсюду пронизывающий холод. Он весь кипел от возмущения, как перегретый паровой котёл.

— Это просто невероятно! Марик, ты осознаёшь? — продолжал он, жестикулируя. — Такое стойкое, мерзкое ощущение, будто весь мир, этот так называемый «Холпек», с самого своего основания был хитро построен на тотальном обмане и безжалостном выкачивании жизненных соков из простых, необразованных людей. Получается, несчастные, поневоле затянутые в бесконечный круговорот тяжёлого, бессмысленного труда, должны ещё и выкладывать свои последние кровные из кармана за потенциальный «улов», который в конечном итоге может запросто оказаться не более чем грудой бесполезных, никчёмных камней, не стоящих и ломаного гроша!

Похоже, Крас уже внутренне был готов в одиночку, с голыми руками, вступить в неравную борьбу с чудовищной, всепроникающей несправедливостью этого жестокого мира.

— Да это же полный, клинический абсурд, Марик! — не унимался он, и каждое его слово звучало как суровый приговор загнившему обществу, где правят бал зло и равнодушие. — Как можно настолько беззастенчиво, по-хамски, использовать чужой каторжный труд и разбивать чужие надежды, оставляя несчастных в конечном счёте с абсолютно пустыми карманами и разбитыми в дребезги мечтами о лучшей жизни?

— Добро пожаловать на суровый, негостеприимный Холпек, Хан, — сухо кивнул Марик, и его монотонный голос, казалось, был пропитан до краёв глубоким, вселенским сожалением и щемящей тоской по навсегда утраченной справедливости. — Запомни это раз и навсегда. Здесь, в этом проклятом месте, настоящая справедливость, лишь призрачный мираж, редкая гостья, которую можно встретить на кривых улочках и в тёмных, вонючих закоулках не чаще, чем единорога.

Он немного помолчал, давая Сергею переварить услышанное, и затем продолжил, словно пытаясь подать несчастному новичку хотя бы призрачную, утлую надежду:

— Но на самом деле, если копнуть глубже, всё обстоит не настолько катастрофически плохо, как ты себе только что нарисовал в своём воспалённом воображении, — Марик слегка понизил голос, переходя на заговорщицкий тон. — Ты пойми, неодарённые шахтёры по своей воле или неволе не снуют в одиночку в поисках лучшей доли. Они просто нанимаются в организованные отряды к опытным наставникам. Их, как скот, массово отсылают в так называемые «прикормленные» шахты, в которых давным-давно провели тщательную геологоразведку профессиональные сканеры. И всем, от мала до велика, прекрасно известно, что эти конкретные жилы сказочно богаты разного рода полезными рудами и самородками.

Он махнул рукой в сторону невидимых просторов.

— Так что горе-работяги там только и делают, что машинально машут своими тяжёлыми кирками, складывают добытые камни за спину в котомку и тащат их в ближайшие пункты первичной обработки, покорно и безропотно принимая свою горькую, предопределённую свыше участь без права голоса. Их жалкая зарплата, — тут Марик заговорил с особой, надрывной горечью в голосе, —

Он вздохнул, и его выдох превратился в облачко пара.

— Такова печальная, неприглядная правда Холпека, Хан, где жизнь каждого отдельно взятого человека на рынке не стоит и ломаной медной монетки, а наивные мечты о торжестве справедливости и светлом будущем рассеиваются, как утренний туман над болотом под лучами восходящего солнца.

Его слова оставили в душе Краса глухое, тяжёлое эхо глубокой неудовлетворённости и животного протеста против жестокости мира, в котором им всем было суждено выживать, стиснув зубы.

— Слушай, Марик, а я, выходит, не самый ущербный и бесполезный на вашей негостеприимной планете? И я, получается, хоть на что-то, кроме болтовни, годен? — спросил Сергей с нотками горькой самоиронии и вместе с тем, подспудной, с трудом скрываемой гордости. Словно он прямо сейчас, сию минуту, неожиданно обнаружил в себе нечто очень ценное, что, оказывается, выгодно отличало его от унылой серой массы остальных обитателей этого безжалостного, равнодушного к чужим страданиям мира. — Вот только я пока, хоть убей, никак не могу понять, как моя первоначальная способность сканировать приближает меня к моей конечной, самой заветной цели. Где здесь причинно-следственная связь?

— Всему своё время, юноша, — не стал развивать тему Марик, его уставший голос звучал успокаивающе, как у врача, вкалывающего тяжёлому больному обезболивающее перед операцией. Несомненно, он, как обладатель глубочайших, эзотерических знаний о природе родного мира и его тёмных тайнах, мог бы пролить свет на многие вопросы, мучившие зелёного новичка. Но упрямо считал, что Хану пока рановато погружаться в столь глубокие дебри, не окреп ещё морально. — Ты очень скоро, может быть, даже раньше, чем ожидаешь, сам всё поймёшь, без чужой помощи. Тебе нужно только набраться терпения и ежедневно, упорно совершенствовать свои навыки, не лениться.

Его спокойная, чуть высокомерная уверенность и олимпийское спокойствие были, однако, заразительны. Они внушали Сергею хрупкую надежду на то, что однажды вуаль тайны, окутывающая многие аспекты бытия Холпека, обязательно будет поднята, и он наконец увидит полную картину.

— Слушай, Хан, а твоя котомка, та, что за спиной, хоть что-то умеет, помимо тупого складирования тяжёлого груза?

Неожиданно подал наконец голос до этого молчавший Кожи, и в его низком, рокочущем басе послышался живой, искренний интерес. Его интерес был далеко не простым, праздным любопытством. Он примерно, смутно, но представлял, на что вообще способны эти артефакты в умелых руках, и ему очень хотелось получить наконец твёрдое, неопровержимое подтверждение своим догадкам.

— Может, она умеет как-то расщеплять сырую руду на компоненты?

— Да вроде бы да, умеет, — Крас пожал плечами, пытаясь припомнить детали разговора с мастерами. — Там, в недрах моей котомки, хранится целая куча всевозможных чертежей: всякого оружия, разных предметов, инженерного оборудования. Причём с очень подробной, пошаговой инструкцией по их самостоятельному изготовлению, от и до. Насколько я ещё понял из его сбивчивых объяснений, она, кроме того, может волшебным образом разделять поступающие внутрь предметы и породу на первичные составляющие. Вот только для этого, по-видимому, требуется просто прорва, немереное количество энергии, которой у меня пока нет и в помине.

Он вдруг удивлённо посмотрел на своих спутников.

— А что, разве ваши волшебные котомки так не умеют?

Его вопрос был полон искреннего, неподдельного удивления и даже некоторого разочарования.

— Вот это настоящий, фантастический джекпот, Хан! — воскликнул Марик, и его обычно спокойный, размеренный голос наполнился безудержным восторгом, словно он внезапно обнаружил перед собой сундук с сокровищами, о котором мог только смутно мечтать в самых смелых своих снах. — Ты, похоже, даже не отдаёшь себе отчёта, какую поистине бесценную реликвию ты носишь сейчас на своих плечах, друг мой.

Теперь в его словах читалось неподдельное недоумение, смешанное с завистью, от того, что Сергей, обладая чем-то поистине уникальным и редчайшим, абсолютно не осознаёт этого и не умеет пользоваться.

— Хан, такие продвинутые пространственные карманы, с функцией сканирования и разделения, есть на всю планету только у считанных единиц, у глав нижних уровней. Так что ты сейчас, сам того не ведая, носишь за спиной одну из чуть более двух десятков таких же чудо-котомок во всём обозримом мире.

С каждым словом Марика Сергею становилось всё яснее, что он несёт за плечами не просто древний, рухлядный артефакт пусть даже и дорогой, а настоящий, уникальнейший ключ к невероятным возможностям и безграничному могуществу. Ключ, за который многие убили бы, не задумываясь.

— Божественные кузнецы, выходит, намеренно солгали тебе про её истинную ценность, чтобы сбить со следа, — медленно, задумчиво промолвил Марик, потирая подбородок. — И я уверен, что кое-кто из высших кругов настоятельно попросил их об этом молчать и не распространяться. Но это, Хан, никоим образом не отменяет того приятного факта, что для нашего отряда, для всех нас, задача, можно сказать, становится в разы проще и интереснее!

Он начал торопливо, взахлёб расписывать грандиозные перспективы и невероятные возможности, которые теперь сами собой открываются перед их маленьким, но амбициозным и сплочённым отрядом, из-за простого наличия у них чудо-мешка. Он строил планы один грандиознее другого, видя в будущем лишь победу и баснословную выгоду.

— Очень интересно, но ничего не понятно! Из того, что ты сейчас наговорил, кроме обычных слов! — признался Сергей в своей излюбленной, простоватой манере, разводя руками.

— Ничего страшного, юнец, потом как-нибудь на досуге, за рюмкой чая, я тебе всё популярно, на пальцах объясню. Всё, хватит нам тормозить и терять драгоценное время из-за пустых, никому не нужных бесед и пустословия! — вдруг отрезал Марик, резко меняясь в лице и становясь собранным и деловитым. — Пора двигаться дальше, пока окончательно не замёрзли.

И он решительно, пружинистым шагом повёл свой отряд на свет, к выходу из пещеры, вновь в царство холода и мрака.

Выйдя снова на замёрзшую, неуютную поверхность, где ветер завывал с новой, утроенной силой, отряд спешно, почти бегом, двинулся к следующей точке своей опасной экспедиции. Они продвигались вперёд слаженной цепочкой, только так, по словам Марика, было легче идти и экономить силы.

Первым, смело и решительно пробивая снежную целину, шёл Марик. Его тёмная, немного сгорбленная фигура отчётливо вырисовывалась на фоне бескрайних ледяных пустошей, словно надёжный, несокрушимый маяк, ведущий остальных за собой. Следом, весь окутанный морозным, обжигающим дыханием мёртвой пустыни, бодро

Вдруг, словно по злому, капризному мановению волшебной палочки, с почерневшего, низкого неба густыми, тяжёлыми хлопьями обрушился густой, липкий снег. Его сопровождал неистовый, яростный шквалистый ветер, налетевший внезапно, словно разъярённый зверь. И весь мир вокруг моментально, в считаные секунды, превратился в непроглядную, воющую, белую бездну, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Обычная видимость была практически сведена к абсолютному нулю. И только благодаря своим чудодейственным защитным очкам Крас всё ещё мог хоть что-то с трудом разглядеть в этой лихорадочной, мельтешащей белой мути.

Марик, обладающий, видимо, каким-то шестым чувством, почуяв приближение невидимой, но смертельной опасности, резко, на ходу, вскинул вверх правую руку, призывая отряд к максимальной бдительности и полной остановке. Замерли все. Тишина стала звенящей.

В напряжённой, гнетущей тишине, окутанные белоснежным, непроглядным коконом бурана, где сливались небо и земля, каждый член маленького отряда остро ощущал нарастающее, давящее на психику напряжение, готовое вот-вот прорваться наружу. И вот из-под белоснежного, слепящего покрывала, словно призрак, родившийся в ледяных глубинах ада, прямо перед ними возникла огромная, неестественно массивная фигура белого медведя. Его грозный, раскатистый рёв прорезал морозный воздух, словно острый нож, а его поистине чудовищные размеры заставили даже закалённых в боях ветеранов отряда на долю секунды замереть в немом изумлении, оценивая шансы на выживание. Грозный монстр был почти таким же гигантом, как тот легендарный Четвёртый, с которым Крас однажды уже столкнулся лицом к лицу.

Марик, человек-гроза, не теряя ни одной драгоценной секунды, молниеносным, отработанным до автоматизма движением выхватил из своей пространственной котомки тяжёлый боевой топор. Лезвие оружия немедленно засияло ровным, мистическим фиолетовым светом, разгоняя мрак и снежную взвесь вокруг. Оно мерцало в его умелых руках, окружённое пульсирующей аурой неописуемой, древней мощи, способной крушить любую броню. Марик был полностью готов встретить яростный натиск могучего хищника и дать ему достойный отпор. Впрочем, остальные члены отряда, следуя его примеру, тоже лихорадочно готовились к предстоящей, неизбежной схватке с величественным и одновременно ужасающим существом. Живым воплощением первобытной, необузданной силы и мощи замёрзшего, враждебного человеку мира Холпека.

Крас быстро, краем глаза, взглянул через плечо и увидел, как Кожи, их непоколебимый, молчаливый воин, сжимая в каждой руке по блестящему, острому мечу, бросился на помощь Марику, чтобы прикрыть фланг. Но его героический и благородный замысел был жестоко и неожиданно прерван прямо на полпути.

Второй изменённый медведь, такое же мощное и внушительное, как и первый, существо, мгновенно материализовался из белоснежного хаоса всего в нескольких метрах от него. С неожиданной, почти неестественной для огромной туши быстротой, кровожадный хищник атаковал Кожи, нанося ему сокрушительный удар огромной лапой. Серый гигант, не ожидавший столь стремительной и коварной атаки с неосвещённой стороны, был отброшен в сторону, словно лёгкое, тряпичное пёрышко, не имеющее веса. Его массивное, мускулистое тело с глухим, хрустящим треском врезалось в торчащий из-под снега ледяной торос, и зловещее эхо этого страшного удара мгновенно разнеслось по всей округе, многократно повторяемое скалами.

Удар был настолько чудовищной силы, что Кожи, не проронив ни звука, почти мгновенно потерял сознание, его тело беспомощно сползло на твёрдый, холодный лёд и застыло в неестественной, искалеченной позе.

В тот самый миг, когда время для Краса словно замедлило свой бег, растягивая каждую секунду до бесконечности, он вдруг осознал, что остался один на один с неумолимой, первобытной природной силой. Теперь перед ним стояла нелёгкая задача: не только защитить свою собственную жизнь, но и, любой ценой, спасти Кожи, лежащего без движения на ледяном, смертном одре, не приходя в сознание.

Глава 6

«Твою мать, — пронеслось в голове у Краса, — вот тебе и тщательная, долгожданная подготовка к опасной экспедиции! Эти умники, мать их, даже не удосужились выдать мне, новичку, хоть какое-то приличное оружие, предоставив меня самому себе. Опять, в который уже раз, придётся сражаться голыми, незащищёнными руками, рискуя их переломать. Но, чёрт возьми, в этот раз я буду действовать гораздо умнее, чем прежде, не буду лезть на рожон. Старикан и Шамс, чего доброго, всё же научил меня паре эффективных, смертельных приёмов».

Он мгновенно, как учили, усилил все свои мышцы до предела, чувствуя, как по телу разливается горячая, пульсирующая сила, и, сделав глубокий вдох, стремительным, нечеловеческим рывком рванул вперёд, вслед за медведем, который уже намеревался с явным удовольствием полакомиться оглушённым, незащищённым гигантом.

Воспользовавшись тем, что косолапый не прикрывал свой широкий тыл, а был сосредоточен на беззащитной, лёгкой добыче, герой, словно огромный кузнечик, одним точным прыжком запрыгнул на мохнатую спину зверя. В ту же секунду он подал максимальный, сокрушительный энергетический посыл в свои предплечья и кисти, чувствуя, как они наливаются свинцовой тяжестью, затем резко обхватил руками голову медведя, ухватил его за обе челюсти и с невероятной, титанической силой разорвал их в стороны.

Оглушительный хруст костей разнёсся по округе, смешиваясь с рёвом ветра. Безжизненное, огромное тело зверя ещё мгновение конвульсивно дёргалось, а затем гулко, тяжело рухнуло в снег, заливая всё вокруг яркой, алой кровью, которая моментально впитывалась в белую пелену.

Крас, прекрасно помня, что смертельная битва ещё далеко не окончена, а вокруг полным-полно других опасностей, одним движением поднял с земли оброненный меч серого гиганта и, не мешкая, побежал на помощь Марику. Он был исполнен решимости не допустить победы зверя над человеком, не позволить врагу разделаться с напарником. Он нёсся вперёд, словно скоростной поезд, пробивающий себе путь сквозь плотную, непроглядную снежную пелену, не разбирая дороги.

Но его ожидала сцена, которая намертво запечатлелась в его памяти как живое воплощение непоколебимой воли к победе и истинного боевого мастерства. К его крайнему изумлению и даже некоторому смущению, жаркая битва Марика с его медведем была уже благополучно окончена, и нужды в его запоздалой помощи не было совершенно никакой.

Приблизившись поближе, Сергей увидел Марика, гордо и уверенно стоящего, поставив одну ногу на голову поверженного медведя. Огромное тело могучего существа ещё сохраняло остатки жалкого, уходящего тепла, пар поднимался от ещё дымящихся ран. В этот самый момент бармен сосредоточенно, с видимым удовольствием, аккуратно извлекал из пробитого затылка павшего зверя свой мистический топор. Искры чистой, неподдельной

Короткий, но такой значимый момент стал для Краса живым, наглядным свидетельством невероятной силы духа, выдержки и высочайшего боевого мастерства, которыми обладал его новый наставник — Марик. Волевой человек, как оказалось, был способен в одиночку одолеть такого грозного, смертельно опасного противника в жесточайших условиях, когда каждая, даже самая малая, секунда была на счету, а любая, даже самая незначительная ошибка, могла стать роковой, последней. Крас в тот миг отчётливо понял, что перед ним, не просто опытный, битый жизнью воин, но и настоящий лидер, человек, способный вдохновить одним лишь своим примером, наглядно показать, что истинная сила воли и высокое умение способны преодолеть, казалось бы, любые, самые непреодолимые препятствия на пути к заветной победе.

— Хан, ради всех богов, где Кожи? Живой? Что со вторым чёртовым медведем? — прокричал Марик, его голос был полон тревоги. Он требовал немедленного ответа от своего подопечного, но тот, к его ужасу, стоял неподвижным истуканом, полностью шокированный увиденным и явно находящийся в глубоком ступоре. — Хан, твою мать! Ты меня слышишь⁈ Доложи обстановку! Кожи жив, я тебя спрашиваю?

В тот самый момент, когда Марик, крайне озабоченный судьбой своего боевого товарища, требовал ответа от Хана, тот стоял, словно окаменелый, поглощённый неожиданным, драматичным поворотом событий и своими бурными, противоречивыми внутренними переживаниями.

Тогда бармен, недолго думая, решительно подбежал к застывшему Красу и, убедившись, что его пустой, остекленевший взгляд бессмысленно устремлён куда-то в снежную даль, а истеричный крик никакого отклика не находит, применил самое действенное, проверенное средство для мгновенного возвращения бойца из глубокого шокового состояния — со всей силы отвесил ему звонкую, чувствительную пощёчину. И это действительно сработало, будто щёлкнувший будильник посреди ночи. Крас резко, наконец-то, вернулся в суровую реальность.

— Марик, второго мишку я, считай, упокоил собственными руками, — проговорил Сергей, машинально потирая пылающую, ноющую скулу, где явно наливался синяк. — Кожи без сознания, лежит метрах в двадцати отсюда вон там, у того ледяного выступа. У него, похоже, очень серьёзная травма головы, возможно, сотрясение или хуже. Он и не виноват, косолапый, тварь, прямо из-под земли вырос, неожиданно, бесшумно и молниеносно. Что будем делать, командир? Бросать товарища нельзя, но и самим замерзать, не выход.

В голосе Сергея слышались тревожные, но далеко не истеричные, а вполне собранные и деловые нотки. Он держал себя в руках.

— Забираем Кожи любой ценой и немедленно двигаемся обратно, к нашей последней точке, — прокричал Марик в ответ, его голос заглушался разгулявшимся шквальным ветром, который нёс с собой миллионы острых, колючих ледяных кристаллов, обрушиваясь на их лица с невиданной, бешеной яростью. — Если рана настолько серьёзна, как ты говоришь, мы не сможем продолжать путь втроём. Возможно, мне придётся даже добить несчастного гиганта и отправить его, на Т-Точку, не дай бог конечно. А вдвоём мы со стопроцентной вероятностью не доберёмся до цели экспедиции, какой бы важной она ни была.

— А мы далеко от места второго запланированного привала? — прокричал в ответ Сергей, уже полностью придя в себя. Мало того, судя по его изменившемуся, сосредоточенному голосу, у него уже созрел в голове какой-то хитрый, оперативный план действий.

— Не очень, метров четыреста-пятьсот осталось, — Марик настороженно, почти подозрительно посмотрел на своего внезапно оживившегося спутника, пытаясь угадать его мысли. — А что ты задумал? Нам, в любом случае, нужно поторапливаться, иначе мы замёрзнем здесь все насмерть, никого не спасём. Времени почти впритык на обратную дорогу, ветер усиливается с каждой минутой, — он говорил быстро, взахлёб, буквально захлёбываясь словами и ледяным ветром, который с лёгкостью уносил его отчаянные крики прочь в снежную бездну.

— У меня есть одна идея, — решительно, с металлическими нотками в голосе сказал Крас. — Ты забирай тушу своего косолапого, а я вернусь за Кожи и понесу его на себе. Он, конечно, здоровяк ещё тот, чистый шкаф, но я с временным усилением, думаю, справлюсь. Двигаем как можно быстрее ко второй точке, там и решим, жить ему или умирать.

Марик на долю секунды засомневался, прикидывая возможные варианты, но затем, встретив на удивление твёрдый, непоколебимый взгляд Хана, молча кивнул, нехотя соглашаясь с его смелым, хоть и рискованным планом.

Движения бармена тут же стали чёткими, быстрыми и почти механическими, когда он принялся методично разделывать огромное, уже остывающее тело белого медведя на части. Каждый отдельный, пропитанный кровью кусок он аккуратно складывал в свой просторный пространственный карман, не глядя. Работал он быстро, слаженно, будто уже много раз, до автоматизма, превращал громадные туши поверженных зверей в набор удобных для транспортировки частей, готовых к отправке в неизведанные, таинственные глубины его магического хранилища.

— Я догадался, что ты задумал, — прокричал Марик, не отвлекаясь от своего кровавого, но крайне важного занятия. — Возможно, твоя отчаянная затея даже осуществима. И, кстати, тебе вовсе не придётся тащить Кожи в одиночестве на горбу, как мешок с картошкой. Ты, похоже, совсем забыл, Хан, что у каждого из нас за плечами, огромный, почти бездонный магический склад, куда по идее можно запихать что угодно, абсолютно не обременяя себя физически. Жаль, конечно, только, что живого человека туда, по неведомым причинам, пока что не получается закинуть.

Крас какое-то время молча, с глубоким уважением, понаблюдал за отработанными, уверенными и быстрыми действиями Марика, а затем решительно развернулся и вернулся к тому месту, где без сознания, на ледяном ветру, лежал его серокожий боевой товарищ. Он подобрал оба меча Кожи, всунул их в глубины своей волшебной котомки, и, ухватив гиганта за руки, толщиной каждая с хорошее молодое дерево, что есть силы потащил его волоком по глубокому, рыхлому снегу, ориентируясь на смутную тень Марика.

Даже с активированным усилением Красу было невероятно тяжело заниматься этой мучительной работой. Каждый сантиметр давался с боем. И теперь он, наконец, мог воочию представить себе, какой поистине чудовищной, нечеловеческой силой обладали эти проклятые белые медведи, раз они с такой пугающей лёгкостью, играючи, могли швырять по воздуху огромных, матёрых противников, как бездыханный Кожи. Сергей, остро осознавая весь груз колоссальной ответственности, лежащий на его плечах, с неимоверным, адским трудом, покрываясь ледяным потом, но неуклонно, шаг за шагом, продвигался вперёд, влекомый одной лишь животной, первобытной необходимостью спасти жизнь своего бесчувственного, беспомощного спутника любой ценой.

К моменту, когда Крас, с неимоверными усилиями преодолевая

Совместными, слаженными усилиями они подхватили с двух сторон тяжёлое, обмякшее тело Кожи и начали свой медленный, изнурительный и утомительный путь к спасительному убежищу, с трудом волоча ноги по колючему снегу.

Добравшись до следующей пещеры, которая показалась им настоящей неприступной крепостью в морозном, враждебном мире, Марик первым делом бережно извлёк из глубин своего волшебного пространственного кармана удивительное, доселе невиданное Сергеем устройство. Оно чем-то напоминало уменьшенную, миниатюрную копию старинной буржуйки. Продукт удивительного симбиоза древнего, забытого ремесла и новых, высоких технологий.

Бармен аккуратно вставил в его самое сердце, в специальное гнездо, ярко-жёлтый, мерцающий внутренним огнём кристалл и, плавно повернув регулятор на блестящем корпусе, оживил древний реликт. Мрачный, тусклый серый цвет буржуйки в мгновение ока сменился на живительный, тёплый, пульсирующий красный, словно само устройство вдохнуло жизнь. И в холодную, затхлую пещеру пришло долгожданное ощущение тепла и уюта, мгновенно рассеивая ледяной холод и животный страх неминуемо замёрзнуть здесь, в одиночестве, не дождавшись помощи.

Марик быстро, привычными движениями, расстелил на полу большой, пушистый спальный мешок, и они вдвоём, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, уложили на него всё ещё неподвижное, безжизненное тело Кожи. Затем бармен, словно совершая древний, таинственный ритуал, аккуратно разложил вокруг него остатки поверженного белого медведя. Окровавленные куски мяса, кости, шкуру.

Его пронзительный, тяжёлый взгляд, полный множества невысказанных мыслей и тревожных, не заданных вслух вопросов, устремился на Краса, который стоял в нерешительности. Марик явно ожидал от него каких-то действий или слов, способных наконец развеять мрак напряжённой, критической минуты.

— Что смотришь, как баран на новые ворота? — наконец проговорил Марик, его голос звучал напряжённо, с металлическими нотками, и в то же время в нём чувствовалось странное, нетерпеливое оживление. — Лечи, Хан, времени нет. Потом расскажешь, как тебе это удалось. Ты ведь именно этого и хотел добиться с самого начала? Извлечь из остатков бедного медведя его живительную энергию и залатать беднягу Кожи? Только прошу тебя, поторопись, ради всех богов. Иначе проклятый, прожорливый Холпек очень быстро заберёт твой драгоценный «строительный материал» обратно, в свою ледяную утробу, и ничего не останется.

Он стоял, скрестив руки на мощной груди, словно древний маг-отшельник, готовый стать немым свидетелем давно забытого, мистического ритуала возрождения из пепла. В его глазах плясали отблески огня от импровизированной печки.

Крас не стал уточнять, каким именно образом бармен догадался о его далеко идущих, смелых намерениях. Вместо этого, он без лишних, пустых промедлений, решительно взялся за спасительное дело, от которого зависела сейчас жизнь товарища. Он полностью сосредоточился на предстоящей работе, его лицо стало сосредоточенным.

Сергей осторожно, почти ласково, положил свою разгорячённую руку на голову Кожи, укутанную тёплым, пушистым мехом спального мешка, и глубоко, внимательно просканировал все обширные внутренние повреждения здоровяка. Результат его, мягко говоря, ошеломил. Под его чуткими, сканирующими пальцами, проникающими сквозь кожу и мышцы, массивное тело гиганта неохотно раскрывало все свои сокровенные, анатомические тайны, демонстрируя поистине уникальное, шокирующее строение.

У иномирного существа, обнаружилось целых два сердца, ритмично пульсирующих в груди, и лишняя пара почек, скрывающаяся глубоко в пояснице, в глубине его мощного, как у быка, торса. Несмотря на то, что Красу до сих пор ещё не приходилось лечить представителей другой, нечеловеческой расы, он, к своему собственному удивлению, довольно быстро разобрался что к чему, безошибочно находя повреждённые органы. Его внутренний сканер работал безотказно, словно он был потомственным древним лекарем, владеющим сокровенным знанием обо всех живых существах, населяющих Вселенную.

В одной руке он держал большой, ещё сочащийся сукровицей кусок сырого медвежьего мяса, а другой продолжал ощупывать голову пациента. Затем Крас мысленно приказал своим непослушным, своенравным паразитикам немедленно забрать из тухнущего куска всю имеющуюся энергию, оставшуюся после смерти косолапого, и аккуратно перенести, перекачать её в повреждённое тело здоровяка, наполняя каждую клетку его организма новой, живительной силой.

«Заполняйте пустоты», приказал он, «чините разрывы».

Сам воздух в тесной, мрачной пещере, казалось, начал мелко вибрировать от потусторонней магии, творимой на глазах изумлённого Марика. А свет жёлтого кристалла в миниатюрной буржуйке радостно, одобрительно замерцал, становясь то ярче, то тусклее, в знак одобрения происходящего чуда исцеления на грани жизни и смерти.

Останки дикого, свирепого зверя прямо на глазах начинали иссыхать, словно многовековая мумия, превращаясь в лёгкую, невесомую пыль под умелыми, уверенными руками Краса. В отличие от мощного, колоссального источника энергии, каким обладал тот таинственный, легендарный Четвёртый, с которым Сергей столкнулся в первую свою вылазку, эти медведи, при всём их устрашающем внешнем виде, не могли похвастаться таким же внутренним резервом чистой силы. Их резервы куда как скромнее. Поэтому Красу пришлось безжалостно, до последней капли, использовать весь доступный, драгоценный «строительный материал» без остатка, дабы вдохнуть наконец здоровье и крепость в истерзанное, избитое тело своего боевого друга. Каждая мельчайшая клеточка, каждая едва уловимая искра жизни, с таким трудом взятая из тела павшего зверя, была бесценным, невосполнимым даром свыше, и Сергей старался, чтобы ни одна частица щедрости не была потрачена впустую, сгинув где-то в небытие.

Однако, проводя сложнейшую, тонкую операцию по поглощению чужеродной жизненной силы, Крас вновь, как и в прошлый раз, внезапно ощутил мощный, неудержимый прилив дикого, слепого, бурлящего в каждой жилке гнева, ярости. Прямо как тогда, в памятной стычке, когда он забирал живительную энергию из тела могучего, легендарного Четвёртого. Это ужасное, пугающее чувство бушевало сейчас в нём, как неконтролируемый, разрушительный шторм, готовый в любую секунду вырваться наружу и смести всё на своём пути, включая разум самого Краса.

Он уже был на грани полной, безвозвратной потери контроля над собой, когда в самый критический, почти фатальный момент в его судьбу неожиданно вмешался Марик. Опытный, битый жизнью воин и мудрец, каких поискать днём с огнём, он молниеносно положил свою тяжёлую, мозолистую руку на пылающую голову Хана, и из его ладони тут же истёк волшебный, мерцающий фиолетовый туман, который мягко, но властно окутал всё лицо Краса, проникая в каждую пору, в каждую клеточку мозга. Это спасительное действо мгновенно восстановило долгожданный внутренний баланс, принеся Сергею успокоение и ясность мыслей. Мирные, убаюкивающие вибрации таинственного, древнего тумана быстро развеяли непроглядную тьму животного гнева, восстанавливая душевное равновесие героя и возвращая его к спасительному состоянию спокойствия, разумности

— Что ты только что сделал со мной? — прошептал Крас, с трудно шевеля языком. — Я ведь, кажется, был готов тебя разорвать голыми руками на куски, Марик, не шучу! Я совершенно не понимаю, что со мной только что происходило, но я отчётливо помню, что в прошлый раз, когда я поглощал энергию, случилось ровно то же самое. Та же самая беспричинная, животная ярость.

Он с огромной, искренней благодарностью посмотрел на своего спасителя.

— Помнишь, я тебе давеча рассказывал про уникальную, редкостную технику поглощения живых существ? — вкрадчиво напомнил Марик, убирая руку. — Ту самую, которую во всей вселенной используют лишь единицы, да и те с крайней, вынужденной осторожностью, под страхом смерти. Вот именно из-за множества жутких, необратимых побочных эффектов её и практикуют так редко, почти никогда. Тебе, Хан, крупно повезло, что твой врождённый навык морфизма оказался настолько силён. Иначе последствия опрометчивого шага были бы совершенно непредсказуемыми и, скорее всего, плачевными. Ты мог навсегда лишиться рассудка, превратиться в бессловесное животное, или, того хуже — в неуправляемого, дикого зверя, обуянного слепой, неконтролируемой яростью, и скитался бы по миру, наводя ужас на мирных жителей.

Марик помолчал и добавил:

— Забирая грубую жизненную силу медведя, ты одновременно невольно забираешь и его эмоции, его предсмертные страдания, его вековечное чувство неукротимой, звериной ярости и всепоглощающего, вечного голода. Все эти чувства, словно вихрь урагана, сметающий всё на своём пути, врываются в твоё чистое сознание, сталкиваются с твоей человеческой сущностью и вызывают в душе настоящую бурю, с которой ты, в силу возраста и малого опыта, пока ещё не умеешь и не готов бороться в одиночку. Тем не менее, не смотря на все эти колоссальные риски, навык — исключительно ценный, почти бесценный. Он позволяет не только бездарно забирать чужую энергию, но и перенимать врождённые умения, навыки и даже физические силы поглощённого существа. Однако это очень тёмный, скользкий и опасный путь, друг мой. Использовать его следует лишь в самых крайних, безвыходных случаях и с максимальной, предельной осторожностью. Ведь каждое поглощение, рано или поздно, оставляет в твоей бессмертной душе неизгладимый, чёрный след, который уже ничем не вытравишь.

— Спасибо тебе за своевременную помощь, Марик, — искренне поблагодарил Крас. — Твоё ментальное воздействие, которое меня успокоило, похоже, является одной из уникальных, врождённых психических техник?

— Совершенно верно, — подтвердил бармен, с тёплой, ободряющей улыбкой взглянув на Сергея. — Не волнуйся, как только у нас появится немного свободного времени, я обязательно, с превеликим удовольствием, поделюсь с тобой древним, тайным искусством. Но, давай сейчас вернёмся к нашему бедняге Кожи, — Марик резко перевёл взгляд на неподвижное тело, и его голос зазвучал сдержанно, но в нём уже не скрывалось волнение. — Как он вообще себя чувствует в данный момент? Почему он до сих пор не пришёл в сознание, Хан? Ты уверен, что всё сделал правильно?

— Не волнуйся ты так, с ним всё будет в полном порядке, — уверенно, твёрдым голосом ответил Сергей, ободряюще похлопав Марика по плечу. — Я практически полностью восстановил его повреждённое тело после всех жутких травм, залатал разрывы и переломы. Но видишь ли, последствия сильнейшего сотрясения мозга и обширного отёка, к сожалению, убираются не так быстро, как хотелось бы. Тут уже одной энергией не обойтись, нужно время для естественного восстановления. Думаю, максимум часов через пять он будет как новенький, свеженький, бодрый и полностью готовый к новым, невероятным подвигам и суровым испытаниям, которые уготовил ему жестокий, но справедливый Холпек.

— Ну что ж, Хан, после такого насыщенного и полного суровых испытаний, выпавших на нашу долю, дня мы с тобой, несомненно, заслужили полноценный, заслуженный отдых, — голос Марика звучал спокойно, ровно, но в нём явственно проступали властные, командные нотки. Видно было, что человек давно привык к роли безоговорочного лидера в любых, самых экстремальных ситуациях. — Как ты, надеюсь, уже успел понять, до запланированной на сегодня конечной точки нашего опасного маршрута мы, к сожалению, уже никак не доберёмся. Слишком много потрачено сил и времени на неожиданную стычку с медведями. Так что придётся смириться и провести долгую, холодную ночь здесь, в этой пещере. Других белых медведей, я думаю, нам можно больше не опасаться, они редкие одиночки и никогда не заходят на чужую, кем-то помеченную и захваченную территорию. А единственных полноправных хозяев здешних мест мы с тобой только что благополучно упокоили. Значит, скорее всего, ночь пройдёт тихо и спокойно, без неожиданных кровавых сюрпризов.

Марик кивком указал на равномерно гудевшую миниатюрную буржуйку, от которой по пещере разливалось долгожданное, с трудом заработанное тепло.

— Энергии в кристалле, что я вставил, должно хватить, чтобы поддерживать более-менее комфортную температуру до самого утра. До тех пор, пока мы не проснёмся и не соберёмся в путь. Так что давай, Хан, не стесняйся. Доставай из своей бездонной котомки спальный мешок, устраивайся поудобнее, на сухом месте, и отдыхай, набирайся сил перед новыми подвигами. Сегодня на твои молодые, но сильные плечи свалилось немало забот и страхов.

Марик закончил свою обнадёживающую речь и вдруг заметил, что Крас стоит на месте, не двигаясь, и лишь как-то неуверенно, растерянно на него поглядывает. Он явно хотел что-то сказать, но долго не решался, переминаясь с ноги на ногу.

— Эм-м-м… Марик, тут такое дело, — наконец начал Крас, его голос звучал приглушённо, с лёгким оттенком неловкости и даже стыда. — Мне, знаете ли, даже немного неудобно просить об этом, но я, как бы это… помягче выразиться… совершенно, абсолютно ничего с собой не взял. Ни спального мешка даже самого простого, ни запасов еды и воды. Ничего!

Его щёки слегка порозовели от смущения и досады на самого себя.

— Я искренне полагал, в своей глупости, что вы, как такие опытные, бывалые путешественники, уже предусмотрели и продумали до мелочей все подобные бытовые мелочи и казусы, которые могут возникнуть в походе. А ещё мне бы, если честно, очень не помешало, не в службу, а в дружбу, какое-никакое оружие, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, — продолжил он, пытаясь отчаянно скрыть свою неловкость под наигранной маской самоиронии и лёгкого, безобидного юмора. — Честно говоря, рвать зубастые головы проклятым медведям просто голыми руками — такое себе, знаете ли, сомнительное удовольствие. И сражаться с местной, крайне агрессивной фауной, не имея при себе даже завалящего, ржавого ножичка, кажется мне не самой привлекательной и безопасной

Крас, наконец, набрался смелости и отважился поднять свой взгляд на Марика, чтобы попытаться оценить по его невозмутимому лицу, насколько его дерзкая просьба будет выполнима в этих суровых, почти безвыходных условиях.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — покачал головой бармен с напускной, но доброй укоризной. — Вечно-то за вас, беззаботных, всё нужно продумывать и тащить на своём горбу! Хорошо ещё, что я, по своей старой, вредной привычке, всегда держу про запас один лишний, сменный комплект спальных принадлежностей. Привычка, знаешь ли, сказывается, ещё с тех времён, когда по молодости со всякими растяпами в разведку ходил. А насчёт оружия, не переживай, Хан, завтра мы этот животрепещущий вопрос с тобой обязательно решим.

С добрыми словами Марик неспешно, с чувством исполненного долга, полез в свою видавшую виды пространственную котомку и через мгновение извлёк оттуда совершенно новый, пахнущий фабричной тканью и шерстью спальный мешок. Аккуратно скатанный в тугой рулон и перетянутый прочными стропами, он был передан обрадованному, приободрившемуся Красу.

Тот с благодарностью принял столь щедрый дар, и немедленно расстелил спальник прямо на холодном, твёрдом каменном полу грота, стараясь выбрать место поближе к раскалённой, ярко-красной мини-буржуйке. Затем он с наслаждением, по самые уши, залез внутрь. В спасительный, уютный кокон, защищающий от пронизывающей сырости пещеры.

Миниатюрная печка вполне годно, даже на отлично, справлялась с возложенной на неё задачей. Она умудрилась быстро, за какие-то полчаса, прогреть довольно объёмистый грот до вполне сносной, плюсовой температуры, так что лёгкий холодок остался только где-то у входа, не проникая вглубь.

Крас, воспользовавшись моментом, вытянулся во весь свой немаленький рост, с облегчением вздохнул и расслабил затёкшие мышцы. Ещё немного подумав о событиях прошедшего, такого долгого и опасного дня, когда смерть смотрела в глаза не один раз, он с огромным наслаждением, как в тёплую, ласковую воду, окунулся в спасительные, целительные объятия Морфея. Сон, как поглотительная волна, накрыл его с головой, унося прочь от всех тревог и забот.

Интерлюдия

В пещере на месте стоянки отряда.

В пещере на месте вынужденной стоянки отряда царил полумрак, разгоняемый лишь мерцающим светом от миниатюрной печки, да редкими всполохами, отражающимися от ледяных сталактитов на потолке.

После долгого и изнурительного дня, наполненного до краёв волнениями, смертельными опасностями и совершенно непредсказуемыми, дикими событиями, Крас, укутанный в тёплые, спасительные объятия пушистого спального мешка, практически мгновенно погрузился в глубокий и безмятежный, как горное озеро, сон. Он спал без задних ног, не чувствуя ни холода, ни тревог. Воздух в их временном убежище, благодаря стараниям маленькой, но невероятно мощной печки, прогрелся до приятных, почти летних десяти градусов тепла. Так что их скромная стоянка представляла собой самый настоящий оазис уюта и покоя, затерянный посреди бескрайней, ледяной и враждебной пустыни.

Марик, само воплощение многолетнего опыта, железной предусмотрительности и въедливой дотошности, с особым, прямо-таки педантичным тщанием принялся обустраивать лагерь для ночлега. Он бесшумно, крадучись, перемещался по гроту. Бармен аккуратно, с почти ювелирной точностью, разместил вокруг их спальной зоны несколько небольших, абсолютно незаметных в полумраке загадочных устройств.

Эти артефакты, едва заметно ожив от лёгкого, почти невесомого прикосновения его пальцев, мгновенно создали невидимый глазу, но физически ощутимый энергетический барьер. Полупрозрачная преграда, мерцающая в нескольких местах тонким, едва уловимым световым контуром, служила сразу для двух важнейших целей. Во-первых, она отлично сохраняла драгоценное, с таким трудом добытое тепло внутри их временного прибежища, не давая ему улетучиваться сквозь щели. А во-вторых, обеспечивала надёжную, почти абсолютную защиту от любопытных глаз, острых носов и незваных, опасных гостей, которые могли бродить в ночи. Благодаря гениальному, инновационному решению, все звуки, запахи и даже лёгкие вибрации внутри пещеры надёжно гасились. Отныне ни один хищник, даже самый чуткий, скитающийся в поисках лёгкой добычи по бескрайним, заснеженным просторам, не смог бы обнаружить их убежище.

После того как Марик завершил кропотливую, требующую полной концентрации установку защитного барьера и удовлетворённо оглядел результаты своего труда, он решил на всякий случай осторожно разведать текущую обстановку за пределами их временного убежища.

Бесшумно, словно опытный лазутчик, он подобрался к самому выходу из пещеры и осторожно выглянул наружу, в самую гущу непогоды. То, что он там увидел, заставило его нахмуриться и внутренне сжаться. Снаружи бушевал мощный, всесокрушающий разгул настоящей стихии, которая, казалось, собрала в своих безумных вихрях всю многовековую, накопленную ярость зимнего ледяного беспредела. Буран не просто продолжал своё безумное, дьявольское пиршество, он, словно живой хищник, набирал силу с каждой минутой, с каждым мгновением. Всё вокруг превращалось в беспощадный, ревущий вихрь, способный без малейшего труда стереть с лица замёрзшей земли всё живое, что осмелится высунуть нос наружу. Снежная буря, многократно усиленная ледяным, шквальным, пронизывающим до костей ветром, неистово кружила в безумном, хаотичном танце, укутывая всё вокруг в плотное, непроглядное, ватное покрывало и делая решительно невозможным даже самое кратковременное, секундное пребывание на открытом воздухе без колоссального, смертельного риска для жизни.

Марик понял, что в такой адский буран даже самая продвинутая, дорогая и тёплая экипировка, какая только существует на Холпеке, не спасла бы разумное существо от неминуемого, быстрого обморожения и последующей мучительной смерти. Он, опытный воин, повидавший многое на своём веку, встретился лицом к лицу с настоящим безумием дикой, безжалостной природы и моментально, всем своим существом, осознал всю трагическую серьёзность сложившейся ситуации. Беспощадный, ревущий ветер, уносящий миллионы снежных вихрей в непроглядную, чёрную даль, и лютый, ледяной холод, моментально проникающий до самых костей, стали для него ещё одним наглядным, леденящим душу напоминанием о том, что безжалостная природа Холпека не знает пощады и не делает ни для кого исключений.

Каждый необдуманный шаг здесь, на этой проклятой земле, вполне может стать последним в твоей жизни. Возвращаясь обратно, в спасительное тепло и относительную безопасность пещеры, он лихорадочно искал в голове способы продолжить завтра их опасное путешествие в условиях, когда даже сама окружающая среда превращается в твоего злейшего, непримиримого врага, желающего твоей скорой погибели.

Внезапно, когда Марик уже почти вернулся на своё место у печки, он всем телом, каждой клеточкой, ощутил острую, животную, почти паническую тревогу. Его обострённые инстинкты, отточенные годами выживания в жестоком мире, отчаянно предостерегали его о невидимой глазу, но реальной, как смерть, угрозе, затаившейся где-то совсем рядом, в темноте. Сердце его тревожно забилось, и он мгновенно, на автомате, приготовился к любому, самому худшему варианту

Марик ментально активировал команду своей котомке для мгновенного доступа к самому надёжному оружию, своему старому, верному топору. Затаив дыхание, он замер на месте как вкопанный, пытаясь хоть что-то разглядеть, проникнуть своим тяжёлым, испепеляющим взглядом сквозь густую, непроглядную пелену полумрака пещеры, который отделял его от потенциальной, смертельной опасности. Звенящая, неестественная тишина вокруг нарушалась лишь злым, заунывным свистом ледяного ветра снаружи, да мерным, успокаивающим гудением маленькой печки где-то в отдалении.

Марик медленно, очень медленно, повернулся на месте, его настороженный, цепкий взгляд плавно, сантиметр за сантиметром, скользил по каменным стенам и высокому, нависающему своду пещеры, отчаянно пытаясь обнаружить источник внезапной, давящей на психику тревоги, которая никак не отпускала его.

— Если бы я, голубчик, действительно хотел тебя убить прямо сейчас, ты бы, Марик, был бы уже мёртв и даже не пискнул, — внезапно раздался из самого тёмного, непроглядного угла пещеры скрипучий, старческий, но удивительно спокойный голос. — Скверно, очень скверно, дружище! Уж ты-то, старый вояка, каким я тебя знаю, должен был почувствовать опасность гораздо раньше, чем я решил объявиться. Как ты вообще, скажи на милость, мог допустить такую непростительную оплошность с глупыми медведями? Ведь они тебя чуть не порвали в клочья, как слепого котёнка! Стыдно мне за тебя, юнец, ох как стыдно!

Эти неожиданные, колкие слова в тишине ледяного грота вызвали в душе у Марика самую настоящую бурю самых разных, смешанных чувств. Тут был и первобытный, животный страх, и искреннее, глубокое удивление от того, что кто-то сумел подобраться к нему так незаметно, и жгучее, неприятное чувство вины за свою мальчишескую оплошность. Голос этот, судя по всему, принадлежал какому-то невысокому, коренастому существу, чья приземистая фигура была едва различима в сгущающемся полумраке и странно, неестественно мерцала, словно призрачное видение или наваждение.

— Кто ты такой, чёрт возьми⁈ — рявкнул Марик, стараясь придать своему голосу максимум ледяной, не терпящей возражений угрозы, хотя внутри у него всё похолодело. — Немедленно покажись и назови своё имя, трусливая тварь! Иначе, клянусь всеми богами Холпека, я изрублю тебя на мелкие, дрожащие кусочки. Никому и никогда не пристало так подло и бесшумно подкрадываться к незнакомцам в темноте!

С этими словами он усилил своё зрение насколько мог, пытаясь разглядеть хоть какие-то детали незваного гостя. Присмотревшись и оценив его примерные, весьма скромные размеры, сгорбленную спину, длинные, узловатые руки и общий, грязноватый вид, бармен довольно быстро пришёл к выводу, что перед ним, скорее всего, стоит старый, матёрый кобольд.

— Предупреждаю, мародёр! — продолжил он, уже более уверенно, хотя тревога никуда не ушла. — Внизу, в этом же гроте, прямо сейчас отдыхает мой отряд, полсотни отборных, вооружённых до зубов бойцов. Если ты, жалкое создание, задумал какую-то глупость, то настоятельно не советую тебе даже пытаться. Я тебя, падаль, лично очень быстро пущу на колбасу, даже не сомневайся!

Произнося пустые, бравадные слова, Марик одновременно, на всякий случай, незаметно использовал свою уникальную, редкую способность по ментальному воздействию на противника. Созданный им фиолетовый, густой дым мгновенно, словно волшебный, живой туман, окутал всё окружающее пространство, создавая иллюзию неимоверной, подавляющей силы, исходящей от бармена. Однако на старого, мудрого кобольда это, похоже, не произвело абсолютно никакого эффекта. Хоть бы хны. Туман попросту обтекал его странную, мерцающую фигуру, будто натыкаясь на невидимую, непреодолимую, древнюю стену, созданную неведомой магией.

— Марик, дорогой, твои дешёвые, детские фокусы на меня, уж поверь, никогда не подействуют, — скрипучий голос кобольда звучал с лёгкой, едва уловимой насмешкой, но в то же время в нём чувствовалась непоколебимая, древняя уверенность. — Да и не пристало, знаешь ли, так агрессивно и грубо встречать старых, проверенных друзей, с которыми не один пуд соли съеден. Мы ведь с тобой, если ты ещё не забыл за своими хлопотами, отлично знакомы, и не один десяток лет. А ты, кстати, молодец, ловко выкрутился со своим небольшим, но удалым отрядом. Будь я на месте какого-нибудь жадного мародёра, возможно, даже и сдрейфил бы, глядя на такого грозного воина.

Он замолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, и затем добавил уже более серьёзно:

— Но я, Марик, к сожалению или к счастью, прекрасно осведомлён, что кроме тебя, старого хрыча, внизу, в этом гроте, сейчас находятся только полутруп вергилец по кличке Кожи, да тот самый неоперившийся землянин, которого вы зовёте Красом, а посвящённые величают Морфом. Прости, но никакого отряда из пятидесяти отборных бойцов у тебя, дружище, и близко нет, не смеши мои седины.

С правдивыми словами маленькое, сгорбленное существо, до этого прятавшееся в глубокой тени, плавно, почти паря, вышло из тёмного угла и наконец-то показало своё лицо, освещённое тусклым светом печки. Его острые, словно вырезанные из скалы, черты лица и неестественно длинные, узловатые брови, казалось, были выточены самой природой из векового камня. А его маленькие, глубоко посаженные, огненно-красные глазки одновременно сверкали хитрым, проницательным умом и странной, неожиданной для низкорослого существа доброжелательностью, создавая причудливый, запоминающийся портрет необычного персонажа, в котором древняя, нечеловеческая сила и многовековая мудрость причудливо сочетались с почти детской, открытой улыбкой.

— Гироха, мать твою, какого чёрта? — мгновенно, на выдохе расслабившись и опустив топор, воскликнул Марик, и на его лице, только что искажённом гримасой ярости, расцвела широкая, искренняя улыбка узнавания. Похоже, он был искренне рад неожиданной встрече со своим старым, давним знакомым. — Как ты, старый пёс, угораздило здесь оказаться в жуткую погоду? И что тебе, собственно, нужно от нас в глухую полночь?

— Слушай, дурень, ты ведь уже, слава всем богам, давно не маленький несмышлёный юнец, и должен бы понимать элементарные вещи, — с лёгким, почти отеческим укором в голосе ответил кобольд, и его глаза на миг ярко вспыхнули красным, придавая его и без того мистическому облику ещё более зловещий, потусторонний вид. — Какой, скажи на милость, мелкий, дряхлый, кривой на оба глаза старикашка вроде меня смог бы пережить путешествие по ледяной, смертоносной поверхности Холпека на такое огромное расстояние, да ещё и в самый разгар жуткого, всепоглощающего бурана? Ну, включи ты хоть на минуту свою старую, дырявую голову, болван! Посмотри, во что я одет? Это же жалкие, грязные, дырявые лохмотья, в которых и на неприлично тёплом двадцать пятом, базарном уровне мерзляки мёрзнут, не то что на проклятом фронтире, где даже камни стонут от холода.

— Ах, вот оно что, это ты, уравнитель! — проворчал Марик, в его голосе слышалась смесь раздражения, облегчения и усталости от постоянных загадок. —

— Ты, Марик, и вправду уверен, что всё идёт своим чередом? — кобольд прищурил свои маленькие глазки, и в них заплясали зловещие, насмешливые искры. — А вот мне, если позволишь заметить, так вовсе не кажется. Давай посмотрим правде в глаза: один, можно сказать, ценный член твоего отряда лежит без сознания, как бесчувственное бревно, и неизвестно, когда очухается. А второй, землянин, практически полностью иссушил себя, истратил почти весь свой жалкий энергетический резерв ради того, чтобы вылечить твоего серого гиганта, и в итоге остался без капли живительной силы, как выжатый лимон.

Он хмыкнул и жестом указал на спящего Краса.

— Да вас сейчас, прости господи, даже грудной ребёнок сможет взять голыми руками, без всякого оружия! Или ты, Марик, всерьёз полагаешь, что сможешь в одиночку, без чьей-либо помощи, дать достойный отпор целому отряду опытных, хорошо обученных ловцов из «Праведного круга», которые уже пущены по вашему следу и находятся совсем рядом?

Уравнитель помолчал, давая своим словам улечься, и продолжил уже более спокойным, но от того не менее пугающим тоном:

— Да, дружок мой, самая обычная птичка принесла мне на хвосте нерадостную весточку, что за вами, дураками, уже выслали настоящую, хорошо подготовленную погоню. Вот не поверили наши высокопоставленные господа на нижних уровнях в то, что какой-то безродный, никчёмный олух, пустышка, мог где-то раздобыть костюм вылазчика высочайшего, почти божественного качества. А кто-то из твоих же людей, мать их, проговорился, что этот самый олух, которого вы, кстати, даже не удосужились отправить на Т-точку после того, как его знатно отколошматили в Пределе, вылечился самостоятельно. Пацан сначала был как следует обработан «браслетами Тули», а затем его добивали простыми, армейскими дубинками, не жалея сил. Интересный экземпляр для коменданта, не так ли?

Кобольд с укором покачал головой.

— Вот скажи мне, Марик, ну зачем, почему продажные девки твоей ненаглядной Паль не могут держать свои длинные языки за зубами, чтобы не трепаться о важных вещах? Зачем было разносить по всему городу опасную новость, что загадочный молодой человек, которого они видели, каким-то непостижимым образом самостоятельно, без чьей-либо помощи, восстановился после чудовищных, смертельных увечий всего за пару дней, да ещё и очень быстро, словно и не было этих травм, ушёл в поход?

Его слова эхом разнеслись по пещере, вызывая у Марика неприятное, липкое ощущение надвигающейся, неотвратимой угрозы. Тени, казалось, сгустились ещё больше.

— А мы-то, спрашивается, тут при чём? — промолвил Марик, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и безразлично, хотя внутри у него всё клокотало. — Все претензии к самовлюблённым, болтливым божественным кузнецам, которые не могут держать свои скверные рты на замке, раз уж взялись снабжать снаряжением всяких проходимцев! И какое, собственно, нам дело до того, что и кому они там наболтали?

— Какие же вы, людишки, всё-таки мелочные, мелочные и ничтожные, — с лёгкой, почти философской грустью в голосе ответил уравнитель, но в его интонациях всё равно слышались и лёгкий укор, и неподдельное разочарование в человеческой природе. — Вечно, при любой мало-мальски удобной возможности, переводите стрелки друг на друга, лишь бы не брать на себя ответственность за собственные ошибки и глупости, сотворённые по недомыслию. Не переживай ты так, Марик. Эти два олуха, проболтавшиеся кузнецы, в своё время обязательно получат по заслугам за досадную оплошность, я лично прослежу. А ты, в свою очередь, накажешь твою Паль и её глупых девок, чтобы впредь неповадно было трепаться о чужих секретах. Совсем уже, понимаешь ли, одичали людишки за последнее время, перестали думать своими головами. Нарядили неопытного новичка в костюм, который даже самый заслуженный, опытный вылазчик может себе позволить с великим трудом, и отправили его в Предел, в самое логово врага, одного, без какого-либо сопровождения и прикрытия. В прочем, ладно, хватит нам мусолить то, что уже безвозвратно случилось и прошло. Нужно, Марик, работать с тем, что у нас сейчас имеется в наличии, и строить планы на будущее.

— У тебя, старый, есть для меня какие-то новые инструкции на этот счёт? — спросил Марик, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, послышалась едва скрываемая надежда. — Наш с тобой недавний договор, надеюсь, всё ещё остаётся в силе? Я, между прочим, стараюсь изо всех своих скромных сил соблюдать свою часть непростого соглашения. Или, может быть, ты надумал предложить мне что-нибудь новенькое, взамен, так сказать?

— Размечтался, размечтался, старый ты мечтатель! — отрезал уравнитель, его голос прозвучал сурово и безапелляционно, не терпящим никаких возражений. — Всему, Марик, своё время, и время это ещё не настало. Ты, поверь мне, как только оно пробьёт, сам прекрасно поймёшь, что тебе нужно будет делать в тот самый ответственный момент, и тогда же получишь свою заслуженную, долгожданную награду сполна. А пока что мои инструкции для тебя остаются прежними, неизменными. Вот только ты, друг мой, сильно затягиваешь сроки, надо бы ускоряться, поднажать, чтобы не опоздать. Лучше скажи мне, как тебе, Марик, загадочный землянин, Кравцов? Что ты, человек опытный и повидавший виды, можешь о нём сказать, что думаешь на самом деле?

Вопрос прозвучал так, будто уравнитель искал в ответе Марика не просто праздное мнение, а подтверждение своим собственным, давно сформированным предположениям. Или же, возможно, он хотел услышать объективную оценку возможностей нового, интересного игрока, внезапно появившегося на шахматной доске Холпека.

— Забавный малый, ничего не скажешь, — чуть насмешливо, но в целом доброжелательно ответил Марик, почёсывая затылок. — Силён, чертовски силён, это я уже успел заметить. Вот только, по-моему, он немного, как бы это помягче выразиться, туповат для такой-то силы. Ты так не думаешь, старый?

— Ой, Марик, ты бы себя-то в его-то молодые годы вспомнил, — усмехнулся в ответ уравнитель, и теперь его голос зазвучал мягко, почти по-отечески, словно он обращался к неразумному, но любимому сыну. — Каким ты был бестолковым, самоуверенным и недалёким щенком в его возрасте, если мне не изменяет склероз! Сейчас парень, конечно, ещё очень неопытен, многого не знает и не умеет, во многом глуп и слеп, как новорождённый, слепой волчонок, только что выпавший из логова. Но зато, Марик, какой у него колоссальный, нераскрытый пока потенциал! И это, друг мой, твой самый настоящий, можно сказать,

Кобольд замолчал и пристально посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Сейчас он слаб, глуп и слеп, как тот самый волчонок, что я уже сказал. Но когда-нибудь, я в этом абсолютно уверен, волчонок непременно вырастет в огромного, матёрого, старого и опасного волка-вожака. И поверь мне, Марик, он будет прекрасно помнить всех, кто в трудную минуту подставил ему своё плечо, кормил его с ложечки и обучал уму-разуму. На ваш многострадальный Холпек, как мне доподлинно известно, грядут очень тёмные, можно сказать, кровавые времена. И помощь в нужный момент такого разумного, как Кравцов, которого все за глаза называют Морфом, окажется просто неоценимой, я бы даже сказал, бесценной.

— Это ты меня сейчас, часом, с какой-то заботливой, кормящей волчицей сравнил? — Марик не сдержал смеха, хриплого и искреннего, эхом разнёсшегося по ледяному гроту. Он смотрел на своего старого знакомца с лёгкой, чуть нагловатой иронией, но в глазах его плясали весёлые искорки.

— Болван, это просто метафора, неужели непонятно? — голос кобольда звучал раздражённо, даже резко, будто он объяснял прописные истины нерадивому ученику. Его маленькая, сгорбленная фигурка в тусклом мерцающем свете печки казалась ещё более тщедушной и призрачной, почти игрушечной, а узкие, хитрые глаза сверкали, как два раскалённых уголька. — Суть, Марик, в том, что этот самый Крас потенциально может многое изменить на старой, изъезженной доске Хаоса и Порядка, расставить фигуры по-новому. Он — пешка, которая может пройти в ферзи, если её правильно вести.

— Уравнитель, ты же прекрасно знаешь мою позицию, мне, по большому счёту, плевать на ваши вековые, утомительные игры с тёмными. Я — нейтрал, чёрт возьми, и у нас с тобой имеется конкретный, скреплённый словом и делом договор, от которого я не намерен отступать. Однако, знаешь, мне что-то подсказывает, что совсем не факт, что этот самый Кравцов в итоге так и останется в стане светлых. Ведь что вы ему сейчас предлагаете? В основном только кнут, и никакого пряника одни проблемы и страдания. А ты сам подумай, что может произойти, если вдруг хаоситы, которые тоже не лыком шиты, предложат ему нечто более сладкое, более заманчивое? Например, тот самый пряник, о котором он даже не смел мечтать?

Марик говорил с лукавой, хорошо знакомой кобольду ухмылкой, но в его тоне сквозила неподдельная, жёсткая серьёзность. Он давал старому интригану понять, что видит все многолетние игры насквозь, и прекрасно осознаёт простую истину: каждый сделанный выбор имеет свою, порой очень высокую, цену. И цена эта может оказаться неподъёмной.

— Не скалься, молокосос, — отрезал уравнитель, хотя в его голосе уже не было прежней резкости, скорее усталая снисходительность. — Я, поверь, отлично осведомлён о текущей ситуации, может быть, даже лучше, чем ты сам. Но другого пути, увы, нам не дано. Наш «маленький человечек», как ты его называешь, не способен, в силу своего упрямства, вырасти в защищённой, тепличной обстановке, где всё подаётся на блюдечке. А времени на его медленное, постепенное развитие у нас с тобой, повторяю, катастрофически нет, время тает, как снег весной. Поэтому, Марик, твоя первостепенная задача на ближайшее время, обеспечить ему относительный, я подчёркиваю, относительный комфорт на суровом, враждебном Холпеке. Но при этом, и это очень важное условие, он, тем не менее, должен постоянно испытывать на себе определённые, серьёзные трудности, закаляющие характер. Если говорить совсем уж просто и грубо, без экивоков, то он, понимаешь, должен страдать. И страдать не для того, чтобы кто-то потешил своё самолюбие, а для того, чтобы расти.

Кобольд говорил строго, жёстко, без капли былого юмора, ожидая от своего собеседника неукоснительного выполнения поставленных задач.

— Ты, Марик, должен устроить всё таким хитрым, незаметным образом, чтобы он, по воле случая, самостоятельно, без чьей-либо подсказки, оказывался в самом эпицентре всех возникающих проблем и невзгод. Чтобы он учился принимать решения, а не прятался за чужую спину. Это понятно? — закончил он, не сводя с бармена своих пронзительных, красных глаз.

— Допустим, — Марик задумчиво пожевал губу, не сводя взгляда с кобольда, — что я соглашусь на твои условия. И что мне, позволь узнать, за всё это будет? — в его голосе слышалось уже не шутливое любопытство, а деловой, холодный интерес, сдобренный лёгким, азартным огоньком. — Ведь это, старый плут, выходит далеко за рамки нашего первоначального договора, заключённого несколько дней назад. И требует от меня, соответственно, ещё больших усилий, временных затрат и, не побоюсь этого слова, серьёзных, оправданных рисков. Я должен знать цену, за которую я иду на новые жертвы.

— Будет тебе награда, — с лукавым прищуром и хитрой, уверенной улыбкой ответил кобольд. — И награда эта окажется щедрой. Во-первых, этот самый Крас тебя, Марик, озолотит, я тебе обещаю. Ты сможешь профинансировать свою маленькую, кровавую революцию и, наконец, свергнуть ненавистного коменданта, чего ты, как известно всем и каждому, тайно и явно жаждешь уже многие, бесконечные годы, копя в душе обиду. Мечты о великом перевороте, о торжестве справедливости для всех обитателей Холпека, наконец-то, если всё сложится удачно, могут стать самой, что ни на есть, реальностью.

Он помолчал, давая Марику переварить эту заманчивую перспективу, и добавил:

— Во-вторых, не забывай о главном. Ты получишь в верные, неразрывные союзники на будущее очень могущественную личность, чья сила и скрытые возможности со временем смогут перевернуть судьбы тысяч, миллионов. И в-третьих, я, как ты понимаешь, безусловно, на вечные времена останусь в неоплатном долгу перед тобой, Марик. А это, смею тебя заверить, само по себе представляет немалую, ни с чем не сравнимую ценность, которую нельзя измерить в золоте.

Кобольд закончил, и его фигура в полумраке, казалось, стала более значительной, даже величественной. Весь его вид показывал, что разговор с Мариком — нечто гораздо большее, чем обыденная беседа двух давно знакомых, слегка уставших друг от друга существ.

— Да, похоже, Кравцов действительно обладает каким-то весомым, может быть, даже судьбоносным значением в хаотичном, непредсказуемом мире, — задумчиво откликнулся Марик, и его голос был пронизан странной, непривычной для него смесью едкой иронии и глубочайшей, почти философской серьёзности. — Раз уж ты, уравнитель, который никогда не тратит слов понапрасну, так трепетно, я бы даже сказал, с материнской заботой, относишься к его бренной судьбе, словно самая настоящая, рачительная курица к своему единственному, драгоценному яйцу, которое только и может принести надежду. Но,

Марик говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Моя душа, уравнитель, устала от всего этого. Она, пресыщенная богатством, с трудом нажитым, и сытостью, сейчас жаждет чего-то более значимого, более возвышенного и чистого, чем очередная куча золота, на которую даже смотреть без тошноты не могу. И к тому же, — добавил он, и в его голосе зазвучало неприкрытое разочарование и усталость от бесконечных, вязких интриг и бессмысленной, жестокой борьбы за право обладать на этом проклятом, кровавом Холпеке, — моё некогда столь пылкое, почти юношеское желание любой ценой свергнуть нашего общего знакомца-коменданта давно уже угасло в моей груди, словно умирающая, догорающая звезда, которая растеряла свой былой, ослепительный блеск и обречена лишь на медленное угасание.

— Если же ты, мой старый, хитроумный друг, — Марик пристально посмотрел в глаза кобольду, — в конце концов, честно и сполна исполнишь наш с тобой договор, то я, пожалуй, наконец-то смогу покинуть вечно неспокойный, полный смертельных опасностей и жуткой несправедливости мир, ни о чём не сожалея. Я улечу, устремившись в какой-нибудь тихий, нейтральный уголок огромной вселенной, где царит покой, где никто никого не убивает за кусок хлеба, и где я смогу спокойно, в своё удовольствие, доживать свои оставшиеся дни, предаваясь лишь приятным воспоминаниям и никуда не спеша. Вот так, старый.

— Тем более, — коварно, даже как-то злорадно подмигнул кобольд в ответ, не смутившись ни на йоту, и его маленькие глазки хитро, по-змеиному сверкнули в полумраке. — Знаешь, Марик, а возможно, этот самый Кравцов ещё не удосужился рассказать тебе, в минуты откровенности, о том удивительном, прекрасном и почти потерянном мире, откуда он родом? О мире, где люди не убивают друг друга за глоток воды и кусок хлеба, а могут спокойно спать, не закрывая дверей? — он сделал многозначительную паузу. — Задай ему как-нибудь пару наводящих вопросов об этом, после того как он освоится. И кто знает, может быть, в не очень отдалённом будущем, если всё сложится удачно и ты найдёшь к нему правильный подход, он сам, по доброй воле, найдёт для тебя уютный, безопасный уголок под своей надёжной защитой в том самом, почти райском месте, о котором ты даже не смеешь мечтать. Это, коллега, по-моему, ещё одна очень весомая причина вложить свой собственный, бесценный труд и силы в его благополучие и всестороннее развитие на Холпеке.

— Хватит увиливать, старина, — голос Марика неожиданно сменил тон, став более решительным, жёстким, даже каким-то металлическим. Он перешёл к сути разговора, отбросив все лишние, пустые любезности. — Перейдём, наконец, к делу. Что, скажи милости, привело тебя сюда лично, в такую-то глушь и непогодь, зная, что ты рискуешь навлечь на свою древнюю голову праведный гнев Равновесия из-за нашего с тобой откровенного разговора?

Марик встал перед кобольдом во весь свой немалый рост, грозно нависая над сгорбленной фигуркой. — Ты ведь прекрасно, как мне кажется, понимаешь, что такие несанкционированные встречи между нами не особо-то и одобряются высшими силами. И тебе, старый проказник, может грозить весьма суровое, немалое наказание за подобную дерзкую, самовольную выходку.

— Нет, мой дорогой, неопытный друг, вот тут ты, как это часто с тобой бывает, кардинально не прав, — кобольд отвечал спокойно, даже с какой-то ленцой, но в его тихом голосе чувствовалась огромная, непоколебимая уверенность. — Спроси лучше себя, кто ты, по своей сути, в этой великой, бесконечной шахматной партии Равновесия? Правильно, дорогой мой Марик. Ты — нейтрал, как ты сам гордо себя называешь. Мастер баланса, стоящий в самом центре извечного, непримиримого противостояния света и тьмы, и не принимающий ничью сторону. А это, друг мой, значит, что я, следуя тонким, почти неуловимым правилам игры, практически не нарушаю установленные Вселенной законы. Я ведь не вмешиваюсь напрямую в чужую судьбу, не подталкиваю тебя. Я лишь делюсь с тобой информацией.

Он помолчал и добавил, со злорадной, старческой улыбкой на морщинистом, испещрённом временем лице:

— Если же ты, сохраняя благоразумие и верность нашему договору, не станешь раскрывать ему всю информацию в её первозданном, необработанном виде, а будешь делать это осторожно, дозированно… моя позиция, поверь, останется совершенно непоколебимой. И я, следовательно, ничего не потеряю. Слушай меня внимательно, Марик, и постарайся запомнить всё, что я скажу, ибо время наше ограничено.

Кобольд, словно изощрённый, хитрый стратег, давно привыкший к извилистым и коварным играм судьбы, продолжил:

— Короче, о самом главном. Этим самовлюблённым болванам, Дрогу и Крогу, было категорически запрещено мною же рассказывать Сергею обо всех тонкостях и скрытых возможностях использования их даров. Но тебе, Марик, как человеку, вхожему в курс дела, я расскажу всё, без утайки. А ты, в свою очередь, ненавязчиво, как бы невзначай, вскользь, прольёшь свет на эти тонкости самому Кравцову в процессе обучения. Ты должен будешь сделать так, чтобы он сам до всего дошёл, но с твоей помощью.

— И что же они ему такого подарили, помимо обычной котомки? — с неподдельным любопытством спросил Марик, выпуская колечко дыма.

— Они наделили его, можно сказать, с головы до ног, экипировкой, которая по своим уникальным, техническим характеристикам намного, на порядки превосходит все существующие на сегодняшний день аналоги на Холпеке. При этом сами братья, лицемерно, убедили его в обратном. Мол, это обычный, стандартный хлам, каких тысячи, не обращай внимания. Возьмём, к примеру, его костюм вылазчика. Так вот, этот, с позволения сказать, «костюмчик» способен выдержать лютую, смертельную температуру до минус ста градусов по на протяжении целых двадцати четырёх часов, короче земных суток. А если ещё учесть, что наш парень, Кравцов, умеет более-менее сносно управлять внутренним энергообогревом, он сможет, я уверен, беспрепятственно находиться на враждебной поверхности целых трое суток кряду, без особого вреда для здоровья.

Кобольд задал риторический вопрос, словно опытный преподаватель, постепенно раскрывающий перед нерадивым учеником сложные, сокровенные загадки мироздания:

— Так что же это нам, позволь тебя спросить, говорит?

— О чём говорит? О том, что он может, не побоюсь дурного слова, работать Дедом Морозом на ледяном Холпеке? — Марик не удержался от саркастичного замечания, пытаясь, как обычно, скрыть своё растущее волнение и удивление под маской шутливого, безобидного юмора.

— Тьфу ты, идиот, — кобольд аж сплюнул с досады. — Давай серьёзнее, умоляю. У меня, если ты не забыл, не так много времени.

— Да, он, кстати, уже вчера поделился со мной её сокровенными, почти безграничными возможностями, пока мы шли, — задумчиво проговорил Марик, с явной заинтересованностью и завистью. — Что-нибудь ещё, старый, или это всё?

— Конечно, не всё, — с вдохновенным, почти фанатичным нажимом в голосе ответил кобольд. — А ты что думал, я отстану от тебя так просто, с полпути? Слушай дальше и запоминай, у меня ещё много важных поручений.

Уравнитель явно пытался донести до своего собеседника всю невероятную сложность предстоящих задач, но в то же время в его скрипучем, усталом голосе слышалась непоколебимая, почти фанатичная надежда на лучшее будущее.

— Во-первых, научи его, ради всех богов, использовать проекцию души, хотя бы на начальном уровне! Он даже не имеет ни малейшего понятия, что это такое и для чего оно нужно. И если честно я тоже не осведомлён о силе его проекции, желаю лицезреть лично, либо услышат отчёт от тебя. Только не убей мальца по неосторожности. Во-вторых, в самое ближайшее время, когда представится подходящий случай и место, мы с тобой должны будем раскрыть его дремлющие, глубинные способности, снять старые, давно утерянные печати и, при необходимости, наложить несколько новых. Это критически важно, Марик, для его дальнейшего духовного и энергетического пути.

Кобольд был предельно, непривычно серьёзен. Он говорил так, будто зачитывал приговор.

— А ещё, пусть этот дуралей и балбес, наконец, освоит, как следует, работу с фиолетовой энергией ментала. Он до сих пор, по своей глупости и недомыслию, так и не осознал всех её колоссальных, поистине магических возможностей. Ты только представь: с её помощью его взгляд сможет стать острым, как у парящего в небе орла, он сможет видеть на многие километры вокруг себя. Но он, наивный, до сих пор не догадался, что нужно лишь немного усилить своё зрение, сфокусировать взгляд, и он сможет сканировать разумных на огромном расстоянии, проникать в сокровенные тайны их разума, совершенно незаметно, минуя прямой, тактильный контакт. И да, вот ещё что. Научи его, Марик, более тонким, изысканным ментальным техникам защиты и подчинения чужой воли. Пусть он, наконец, отойдёт от своего нынешнего, примитивного, грубого и чрезвычайно неэффективного метода подчинения себе подобных с помощью своих жалких паразитов, и перейдёт к более мощным и надёжным практикам.

Уравнитель сделал паузу, переводя дух.

— Но, предупреждаю сразу, он, увы, не сможет раскрыть их в полной мере на этом захолустном, всеми забытом Холпеке. Здесь, к сожалению, нет и никогда не было мастеров, способных наложить на человека печать выработки ментала высшего уровня. Ту самую, которой, между прочим, обладаешь ты. Но, чёрт возьми, хотя бы теорию, азы, основы он должен знать и понимать. Иначе ему не выжить в большом мире.

— И это, наконец, всё? — с лёгким, едва уловимым недоумением в голосе спросил Марик, у которого уже рябило в глазах от обилия информации. Его брови лениво, вопросительно приподнялись в ожидании очередного дополнения к огромному, практически невыполнимому списку задач.

— Нет, не всё, — кобольд лукаво усмехнулся, сверкнув красными глазами. — Вот, держи.

С громкими словами маленькое, хитроумное существо проворно извлекло из-за пазухи своего старого, засаленного, но чудесным образом всё ещё служащего ему верой и правдой плаща небольшой, тщательно и аккуратно завёрнутый в грубую, промасленную ткань свёрток. Он торжественно передал его Марику, и в его движениях чувствовалась какая-то неожиданная, почти церемониальная серьёзность.

— Решил немного, так сказать, упростить вам с Кравцовым задачку и ощутимо ускорить процесс добычи полезных ископаемых. Уж больно медленно вы топаете. А он, наш Кравцов, ох как нужен мне и в других местах, где его уникальные, дремлющие способности могут оказаться поистине неоценимыми.

Уравнитель довольно кивнул, заметив искреннюю, неподдельную реакцию бармена.

— В неприметном свёртке, мой друг, находятся два очень редких и очень полезных артефакта. Во-первых, портативный, ручной активатор портала. А во-вторых, координационный маяк к нему. Отрыл, представляешь, в самых глубоких, тайных подземельях древних кобольдов. Как только вы с Кравцовым найдёте в шахтах подходящее, богатое место для начала добычи, ты, Марик, незамедлительно активируешь эти предметы, и они откроют вам, так сказать, новые, невероятные горизонты возможностей. Это сократит время и усилия, необходимые для достижения целей Краса, в разы.

Кобольд понизил голос до заговорщицкого шёпота.

— Мой верный помощник, Угл, кстати, уже в курсе всей вашей ситуации. Так что, как только ты зафиксируешь на маяке точные координаты намеченного места, ты должен будешь передать эту штуку ему. А хитрый, старый кобольд, в свою очередь, внесёт все необходимые корректировки и изменения в систему большого, стационарного портала «Мёрзлого Фронтира». И тогда, Марик, запомни: только Крас, и никто другой, сможет переместиться через портал в то самое, новое, секретное место. В то время как все остальные разумные, как и прежде, будут отправляться на обычную, общую, всем известную площадку Фронтира. Остальное, я думаю, ты и сам додумаешь.

Кобольд усмехнулся.

— Да ладно, хватит слов. Зачем я, собственно, всё это тебе перечисляю? Словно объясняю всё как неопытному, зелёному новичку? Ты, Марик, и без меня, надеюсь, отлично, профессионально разбираешься во всех тонкостях и коварных подводных камнях сложнейшей, рискованной операции.

— Вот это да, уравнитель, — протянул Марик, не в силах скрыть своего изумления. — А ты вообще, часом, в курсе, что за такую волшебную, бесценную вещь наш ненаглядный комендант может целый уровень кому-нибудь продать с молотка? Она же, по сути, бесценна! И ты, не моргнув глазом, хочешь так бездарно, по-варварски, потратить её на недалёкого, никчёмного мальца, который и цены-то ей не знает? Ну вы, блин, даёте!

— Поверь мне, Марик, оно того, безусловно, стоит. И Крас, клянусь тебе, того же стоит, —

Широко улыбнувшись, и даже не дождавшись ответного, вежливого прощания, Гироха ловко, с удивительной для его возраста проворством шмыгнул обратно в тот самый чёрный, непроглядный угол, из которого и появился. И просто… пропал. Растворился в темноте, словно его там никогда и не было.

Марик ещё какое-то время постоял, глядя в никуда, глубоко задумавшись о чём-то своём, тяжёлом. Затем, бережно спрятав полученный свёрток в бездонные недра своей котомки, он медленно, усталой, развалистой походкой побрёл вглубь ледяной пещеры, к своим ничего не подозревающим, отдыхающим товарищам, всё ещё пребывая в глубоких, невесёлых раздумьях.

Глава 7

Проснувшись в своём уютном, тёплом спальном мешке, надёжно укрывавшем его от ледяного дыхания пещеры, Крас сначала даже не осознал, где находится. Сознание, только что оторвавшееся от сладких, тёплых сновидений, никак не хотело возвращаться в суровую реальность. Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь непривычным покоем, и вдруг, словно сквозь вату, до него донёсся чарующий, дразнящий и невероятно аппетитный аромат жареного мяса. Он казалось, проникал в каждую клеточку его тела, настойчиво требуя пробуждения. Похоже, именно гастрономический соблазн, этот дразнящий запах свежеприготовленной еды, и заставил его окончательно открыть глаза и вернуться в суровый мир.

Лениво потянувшись и всё ещё не до конца понимая, где находится, Сергей повернул голову в поисках источника дразнящего аромата. И тут же увидел перед собой занятную, почти сюрреалистическую сцену посреди ледяного, безжизненного царства. Кожи, их верный, надёжный товарищ, могучий, внушительный здоровяк с устойчивой к холоду, серой кожей, стоял на коленях у миниатюрной, но такой полезной печки. И эта маленькая буржуйка, ещё вчера служившая лишь источником живительного тепла, сегодня была кем-то умело модифицирована. Кто-то добавил к ней уникальные, самодельные приспособления: широкий, почерневший от копоти гриль был водружён на самый верх, а сбоку ловко примостилась удобная, металлическая полка, на которой сейчас грелся и тихо побулькивал небольшой, закопчённый чайник. Всё это превращало простую печку в самую настоящую, миниатюрную полевую кухню, способную накормить голодных путников горячей, вкусной едой.

Крас не стал долго гадать о механизме действия нехитрого чуда техники, так как его пробудившийся аппетит, разбуженный восхитительным ароматом подрумяненных, шипящих на огне сосисок и поджаренного, хрустящего хлеба, заставил его забыть обо всём на свете. У него, натурально, в сей момент потекли слюнки, и, увы, это было никак не связано с его недавним, загадочным увечьем, результаты которого он так и не удосужился проверить. Желудок радостно заурчал, требуя немедленного насыщения.

— А вот и ты, наконец, проснулся, братан! — прогудел Кожи добродушно, заметив, что Сергей открыл глаза. — Вставай давай, хватит дрыхнуть. Я тут уже небольшой завтрак организовал, так сказать, на скорую руку. Как ты предпочитаешь свой хлебушек? Мягоньким или слегка подрумяненным, до хрустящей корочки?

Он ловко, профессиональными движениями перевернул на гриле подрумянившиеся сосиски, и по пещере тут же разнеслась новая, ещё более интенсивная волна ароматов.

— И это… знаешь, Хан, я хочу тебе кое в чём признаться, — продолжил он, и голос его, обычно низкий и рокочущий, стал чуть тише и серьёзнее. — Теперь я тебе, считай, по гроб жизни должен. Должен, понимаешь? Ты ведь меня спас, не дал сгинуть здесь, под проклятым льдом, насмерть. И хотя на нашем суровом, безжалостном Холпеке жизнь разумного, даже такого, как я, ценится не так уж и высоко, по сравнению с другими мирами, я, поверь, не забываю храбрых поступков.

Он перевернул сосиски, вытер руки о передник и, повернувшись к Сергею, посмотрел ему прямо в глаза. В его тяжёлом, испещрённом шрамами лице, обычно суровом и мрачном, сейчас можно было уловить оттенок искренней, почти детской благодарности и глубочайшего уважения. Чувства, которое в жестоком, пропитанном кровью и предательством мире Холпека было такой же редкостью, как чудеса.

— Так что, считай, отныне у тебя, Хан, появился ещё один названый брат, — твёрдо заключил Кожи. — Брат, который, клянусь всеми богами, готов встать за тебя горой в любой, самой непростой и опасной ситуации. Не сомневайся во мне.

— Поджаренным, пожалуйста, до хрустящей корочки, если можно, — ответил Крас, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло от искренних, таких редких в суровом мире слов.

Он слегка смутился от столь сильного проявления чувств и не знал, куда деть глаза.

— Знаешь, Кожи, право, нет никаких причин для благодарностей, — произнёс он, стараясь говорить как можно мягче. — Ведь я твёрдо уверен, что и ты, окажись на моём месте, ни секунды не сомневаясь, поступил бы точно так же. Просто по-другому нельзя. Я бы, честно говоря, предпочёл сам погибнуть здесь, на проклятом морозе, чем оставить на произвол судьбы своих боевых товарищей, своих соратников по отряду. В конце концов, это я, можно сказать, в неоплатном долгу перед всеми вами. И, наверное, я буду ещё очень долго и упорно расплачиваться за вашу доброту. Вы меня, чужака, не только приняли в свой круг, согрели душевным теплом, но и обеспечили отличной экипировкой, и даже, рискуя собственными головами, защитили от того мерзкого, злобного деспота-старосты.

Чтобы поскорее свернуть эту неловкую, слишком сентиментальную для ледяной пещеры тему, Сергей решил перевести разговор на более практичные рельсы.

— Слушай, Кожи, — спросил он, — а тебя, если честно, совсем не волнует, что столь аппетитные, дразнящие запахи нашей стряпни могут привлечь внимание других диких, свирепых обитателей лютых мест? Мне что-то, после вчерашнего, совсем не улыбается перспектива ещё раз встретиться с кровожадными зверюгами. Как бы нас снова не застали врасплох.

— Вовсе нет, мой дорогой Хан, — Кожи успокаивающе покачал головой. — Абсолютно нет повода для какого-либо беспокойства на их счёт. Если ты присмотришься повнимательнее, то увидишь вокруг нас едва заметный мерцающий контур, это наш защитный энергетический купол. Марик, как истинный, опытнейший мастер своего дела, всегда самым тщательным и продуманным образом подходит к организации и подготовке экспедиций. Он ничего не делает просто так. Так вот, энергетический купол не только не выпускает драгоценное тепло из нашего временного убежища, экономя заряд кристалла, но и надёжно изолирует

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Что же касается белых медведей, этих грозных и могучих владык ледяных просторов, тут ты прав, они, к сожалению, представляют самую серьёзную, почти смертельную угрозу в ледяных пустошах. «Мёрзлый фронтир», знаешь ли, редко встречает гостей приветливо. На нижних, более-менее обжитых уровнях, мало найдётся дураков, которые суют свой нос в хладные дали. Именно это, кстати, и дало возможность свирепым хищникам расплодиться здесь до совершенно невиданных, чудовищных масштабов. Внизу их активно истребляют, а здесь, полная безнаказанность, вольготная жизнь.

Голос Кожи стал более мрачным, почти торжественным.

— Но самое зловещее, самое пугающее в белоснежных созданиях, Хан, кроется даже не в их чудовищной физической мощи и размерах, а в их поистине фантастической способности к существованию благодаря всепоглощающей, сырой энергии самого Холпека. Они, понимаешь, практически не нуждаются в животной пище, чтобы поддерживать свои силы. Их организм устроен так, что они могут напрямую подпитываться грубой энергией из окружающей среды. Именно таким, хитрым образом, медведи и переносят аномальные, смертельные для любого другого живого существа температуры, которые здесь царят.

Он вздохнул.

— Это само Равновесие наградило их вечным, неутолимым голодом, слепой, неконтролируемой яростью и всепоглощающей агрессией по отношению ко всему, что движется. Оно превратило их в идеальных, совершенных стражей ледяной, безжизненной пустыни. И, поверь мне, наш с тобой путь ещё не раз и не два пересечётся с ними, прежде чем мы достигнем нашей цели. К этому, брат, нужно быть готовым морально и физически.

— А что, скажи, такого ценного, такого невероятно важного есть на проклятой поверхности, если даже для охраны сей сокровищ понадобились могучие стражи? — не унимался Крас, искренне недоумевая. — Мне, например, казалось, что внутри планеты, в её недрах, гораздо проще и безопаснее добывать полезные ископаемые, не рискуя каждый раз быть разорванным на куски. Зачем лезть наверх, на верную смерть?

— На самом деле, — Кожи, продолжая помешивать сосиски, охотно вступил в диалог, — на самом деле их везде, Хан, добывать одинаково трудно. И внутри, и снаружи! Везде свои сложности и смертельные риски. Но есть нюанс. Дикие стражи, о которых ты сейчас упомянул, на самом деле охраняют не столько саму территорию, сколько несметные сокровища, что покоятся под слоем вечного, многометрового льда. Сокровища, о которых большинство обитателей Холпека даже не догадывается.

Он вытер руки о грязное полотенце, свисающее с пояса.

— Например, вылазчики и такие отчаянные идиоты, как мы с тобой, ради наживы готовы рисковать своими шкурами. Мы, между прочим, как раз сейчас одеты в специальные, очень дорогие костюмы, предназначенные именно для самого опасного промысла. Так вот, именно на поверхности, здесь, под открытым небом, опытные вылазчики заряжают свои энергокристаллы синей энергией «хол», которую, пойми, невозможно добыть в тёмных, душных подземельях. Это раз. Плюс к этому, бешеная, нездоровая конкуренция на нижних уровнях, где друг на друге теснятся сотни и тысячи мелких и крупных шахт, просто огромна. Там рудные жилы уже давно истощены, добывать руду становится всё сложнее, а её становится всё меньше и меньше.

Он сделал паузу и добавил, понизив голос почти до шёпота:

— Но это, Хан, всё, как ты понимаешь, лишь сопутствующие мелочи. Самое главное, самое ценное сокровище, о котором ты обязан знать… это метеоритное железо! Его, понимаешь, практически нет ниже пятого уровня. Чтобы его добыть, нужно лезть наверх, в ледяные пустоши. Как, надеюсь, ты сам понимаешь из названия — «метеоритное», то есть дословно — от слова «метеорит». А они, как известно, падают сверху, с неба, и лежат себе преспокойно в вечной мерзлоте под толстым слоем льда, но всё же гораздо ближе к поверхности. Это самый настоящий, звёздный дар, понимаешь? Дар, упавший на наш многострадальный Холпек с небес ещё миллионы лет назад, когда здесь никого не было. Метеориты, эти странники космических глубин, приносили с собой на своих бортах драгоценный, уникальный металл, обладающий поистине невероятными, магическими свойствами.

Кожи широко, по-дружески улыбнулся и протянул Сергею тарелку с дымящейся, аппетитной едой.

— Метеоритное железо, Хан, это невероятно ценный, можно сказать, самый дорогостоящий и дефицитный ресурс на всём Холпеке. Оно покоится под вечным льдом и терпеливо ждёт своего часа. Ждёт тех смельчаков, тех настоящих энтузиастов своего дела, таких, как мы с тобой, которые смогут его обнаружить, извлечь и достойно продать. Так-то, братан.

— Слушай, я что-то никак не могу уловить суть, — произнёс Крас озадаченно, откусывая внушительный кусок от сочного, поджаристого стейка и тщательно пережёвывая его, словно пытаясь прожевать не только мясо, но и саму эту странную, не поддающуюся логике реальность. — Судя по вашим интересным, но отрывочным рассказам, получается, что все ценные ресурсы на чёртовой планете, Холпек, генерируются каким-то, скажем так, нетрадиционным, волшебным образом. Типа сами собой, по мановению волшебной палочки, возникают из пустоты, да? Разве это, простите, не так?

Его голос звучал теперь ещё более настойчиво, а в глазах застыло искреннее, почти детское недоумение.

— Ты абсолютно прав, Хан, именно так, — кивнул Кожи, с удовольствием отхлебнув горячего, ароматного чая из своей кружки и не спеша, ставя её на импровизированный столик. Глаза его, обычно мрачные и сосредоточенные, сейчас лучились добродушием и готовностью поделиться знаниями. — Но дело всё в том, дорогой мой, что все эти процессы, вся эта, скажем так, магия переработки, подчиняются жёстким, неизменным законам и происходят по давно заданной, незыблемой матрице прошлого. Понимаешь, о чём я? Давай объясню попроще, доступным языком, без высоких, научных материй, от которых у простого смертного голова идёт кругом.

Он отставил тарелку и, жестикулируя, продолжил:

— Грубо говоря, абсолютно все ресурсы на Холпеке вырабатываются и накапливаются в тех же самых, исторических местах, где они и были в изобилии в те далёкие, легендарные времена, ещё до того, как на планету пришла ужасная, всепоглощающая вечная мерзлота. Понимаешь? Всё, что мы имеем сейчас, это лишь жалкие, бледные отголоски того былого, невероятного богатства, которое почило под толщами льда. Вот и метеоритное железо, о котором мы с тобой говорили, не исключение. Оно практически целиком и полностью, почти в неизвлекаемых глубинах, находится там, где его и оставили древние метеориты, на самой поверхности. Или, точнее сказать, под многометровым слоем вечного льда, который, словно саван, укрывает его от глаз.

Кожи

— Существует ещё один, очень важный, и, скажу я тебе, крайне неприятный нюанс, кратно, в разы увеличивающий сложность и опасность добычи проклятого метеоритного железа. Дело в том, что метеоры, эти небесные странники, падали на Холпек не абы где, а, так уж распорядилась судьба, преимущественно в районы, приближенные к его мощным, геомагнитным полюсам. А там, друг мой, как ты, наверное, уже догадываешься, даже по сравнению с этим гиблым, холодным местом, царят самые суровые, немыслимые, абсолютно смертельные для любого живого существа условия. Там двухсотградусный мороз — норма, там ветер срывает камни с места. Они-то и стали природными, неприступными хранилищами космических сокровищ.

Он внимательно посмотрел на Краса, оценивая его реакцию.

— Ещё будут какие-нибудь вопросы от тебя, Хан, или на сегодня лимит твоего любопытства исчерпан? Я, если честно, готов и дальше делиться всеми известными мне тайнами сурового, но удивительного мира.

— Да, будут, — Крас, не раздумывая, кивнул, но затем его лицо приняло несколько сконфуженное, даже болезненное выражение. Он слегка поёжился, и его желудок издал предательское, громкое урчание, но уже совсем иного, прозаического свойства. — Только сначала, Кожи, ответь мне на два сугубо практических, жизненно важных вопроса. Во-первых, где, чёрт возьми, в данный момент находится наш бесценный, вездесущий Марик? И во-вторых, скажи мне, ради всех богов, где здесь, в этой древней, ледяной пещере, можно, простите, нормально, по-человечески, посрать? — с кислой, почти трагической миной на лице спросил Крас.

Кожи не выдержал, от души, раскатисто расхохотался, хлопая себя по коленям.

— Прости, братан, — отсмеявшись, ответил он с привычной, лёгкой иронией в голосе. — Выбери любой, самый дальний закуток в нашей древней, ледяной пещере, где тебя никто не увидит. Иди и минируй её на здоровье, благо температура здесь, по сравнению с поверхностью, вполне себе комфортная, даже терпимая. Не замёрзнешь, не бойся. И вот что я тебе ещё скажу: примерно через часок-другой, когда ты уже точно закончишь свои дела, Холпек самым, что ни на есть, естественным и незаметным образом сам заберёт твои биологические отходы.

Кожи в очередной раз доказал Красу свою осведомлённость, наглядно продемонстрировав удивительную эффективность и продуманность глобальной, вековой системы рециклинга на странной планете.

— А Марик, не волнуйся, — добавил гигант успокаивающе, — он отлучился ненадолго, пошёл на небольшую разведку дальних подземелий, проверить обстановку. Думаю, он скоро вернётся. И ещё, это… Хан, — Кожи, немного замялся, почесал макушку, — будь так добр, верни мне, пожалуйста, мои верные мечи. А то я без них, как без рук, чувствую себя не в своей тарелке. Вдруг какая нечисть заявится?

— Конечно, держи, — Крас, не раздумывая, мысленно отдал чёткую команду своей волшебной котомке на немедленное извлечение оружия. Он плавно, торжественно поднял руки к плечам, и в его ладонях, прямо из воздуха, моментально, с лёгким, едва слышимым хлопком, материализовалась пара тяжёлых, искусно обработанных мечей. — Оказывается, твой Холпек, даже на говно, простите, настоящий, патологический жадюга. Ему ничего не жалко, всему найдёт применение, — задумчиво произнёс Сергей, бережно протягивая оружие обратно хозяину и вновь возвращаясь к прерванной трапезе. — А я вот всегда удивлялся, раньше, почему это, интересно, все подземелья такие чистые, почему нигде нет специфического, амбре, почему города не тонут в дерьме, почему нужники в таких заведениях, как «Два шахтёра», всегда стерильно вылизаны? А оказывается, вон оно как, всё дело в могучей, вселенской магии самоочищения природы.

Окутанный морозным воздухом и пробирающим до самых костей ледяным, коварным сквозняком, который, казалось, проникал повсюду, Крас, бережно прихватив с собой кусок хлеба, и отправился на поиски уединённого, тихого местечка, чтобы справить свою естественную, физиологическую нужду. Его осторожные, тяжеловатые шаги гулко, зловеще отдавались в пустоте древнего подземелья, придавая этому, казалось бы, прозаическому, интимному моменту даже некоторую, почти церемониальную торжественность, смешанную с гнетущим чувством одиночества посреди вечного холода.

Вернувшись обратно в лагерь, Сергей был приятно удивлён, восхищён невероятным, практически виртуозным мастерством Марика по созданию незаметного, идеального укрытия. Лагерь, на который он наткнулся почти случайно, казалось, волшебным образом, полностью сливался с мрачной, серой окружающей средой, превращаясь в недосягаемый, неразличимый для любопытных глаз и злых умыслом призрак. Энергетический купол, созданный опытной рукой бармена, был подобен тончайшему, почти невесомому, переливающемуся шёлковому покрывалу. Он надёжно, как стена, защищал находившихся внутри от всех внешних, смертельных угроз, и при этом оставался абсолютно, девяносто девять процентов невидимым для обычного человеческого глаза. Крас, обладая, к счастью, уникальной, загадочной способностью отчётливо видеть в полной, кромешной темноте, не пользовался фонариком и смог, тем не менее, лично, на практике, оценить высокую, прямо-таки поразительную эффективность этой необычной маскировки. Даже с минимально близкого расстояния, всего в каких-то двадцать метров, не было заметно даже лёгкого, едва уловимого колыхания магического энергетического полога, что говорило о высочайшем, недосягаемом классе его создателя.

Сергей, поторапливаясь, решительно шагнул вперёд. Он хотел максимально, с умом, воспользоваться сложившейся, уникальной ситуацией, пока могучий, бывалый гигант по имени Кожи по-прежнему считал себя пребывающим в неоплатном, долгу перед Красом и, благодаря этому, охотно, почти без утайки, развязывал свой язык, щедро делясь бесценными, с трудом добытыми знаниями.

Преодолев, наконец, невидимую, но физически ощутимую границу защитного купола, Крас с наслаждением смог воочию насладиться удивительным, почти домашним зрелищем того уютного, обжитого уголка, который умудрился создать, буквально из ничего, заботливый Кожи.

Перед ним предстала удивительная, сюрреалистическая для ледяного царства картина: настоящий, складной походный столик, аккуратно, сервированный на три персоны, поражал воображение разнообразием и калорийностью выставленных на обозрение блюд. Жареные до совершенной, аппетитной золотистой корочки, источающие неописуемый, божественный аромат сочные, толстые стейки; румяные, лоснящиеся от жира колбаски; хрустящие, аккуратно нарезанные тосты; свежие, маринованные овощи, которые, казалось, только что были сорваны с грядки. Всё это великолепие составляло основу их скромного, но сытного, неожиданного пиршества. А дополняло гастрономическую идиллию сладкое, фруктовое ассорти, и невероятно ароматный, пряный чай, источающий запах лета и мёда.

Жуя прямо на ходу шикарный, истекающий соком бутерброд, буквально таявший во рту, ублажая каждый из его изголодавшихся, капризных вкусовых рецепторов, Крас усиленно, лихорадочно решал, о чём бы ещё таком важном, сокровенном спросить Кожи, пока тот был настроен столь благодушно и разговорчиво. Он кожей, каждой клеточкой своего тела чувствовал, что каждый драгоценный миг, проведённый сейчас в этом необычном, таинственном месте, открывает перед ним новую, уникальную возможность обогатиться бесценными, доселе неведомыми знаниями, которые могут спасти ему жизнь в

— Слушай, Кожи, — начал он осторожно, отставляя наполовину съеденный бутерброд в сторону и пристально глядя в глаза своему собеседнику. — Мне вот один очень важный, если честно, вопрос не даёт покоя. Скажи, неужели абсолютно все, ну или почти все, разумные, кто появляется на планете, Холпек, попадают сюда точно так же, как и я? Не по своей воле, принудительно, в муках и страданиях? И если это так, то каким, скажи на милость, чудом они вообще выживают в нечеловеческих, запредельных условиях? Да это же абсолютный кошмар, хуже, чем в любом фильме ужасов, самое настоящее, жестокое, бесчеловечное испытание на физическую и моральную стойкость! Такого, клянусь, даже злейшему врагу не пожелаешь, — с глубочайшей, неподдельной горечью и обидой в голосе проговорил Крас.

Его речь звучала всё более напряжённо, взгляд потемнел, будто налился свинцом, от волнующих его, терзающих душу мрачных, тяжёлых мыслей.

— Пожалуй, на сей щекотливый, полный глубокого смысла вопрос отвечу я, — неожиданно раздался густой, раскатистый бас из-за спины Краса, отчего тот даже вздрогнул от неожиданности.

Крас круто обернулся и увидел Марика, материализовавшегося самым загадочным образом, словно из воздуха, прямо из темноты, будто всё это время стоял там, невидимый, и внимательно слушал их беседу. Бармен, ничуть не смущаясь, уверенно, хозяйским жестом присел за их импровизированный, скромный столик, не спрашивая разрешения, и, с видимым аппетитом, тут же приступил к обильному, уже почти остывшему завтраку, накладывая себе на тарелку самые лакомые куски.

— Дело в том, дорогой мой неопытный Хан, что ты у нас, знаешь ли, мальчик особенный, — он хитро, с каким-то скрытым смыслом подмигнул Сергею. — И почти всё, что с тобой случается, выходит далеко, далеко за пределы привычного, устоявшегося бытия простых смертных каторжников. Как правило, на нашей планете Холпек все заключённые-шахтёры распределяются строго по уровням, в зависимости от тяжести и степени их прегрешений. Самых злостных, опасных и неисправимых преступников, каких свет не видывал, отправляют, как ты уже, наверное, догадался, на самые нижние, страшные и жуткие уровни. А те, чьи проступки менее тяжки, оказываются наверху, поближе к более-менее сносной жизни. И запомни это.

Марик раскурил свою старую, видавшую виды трубку, выпустил в спёртый воздух пещеры густое, ароматное облако табачного дыма, и вокруг него мгновенно разлилась аура тепла и домашнего, почти забытого уюта.

— Чем глубже, Хан, твоё место пожизненного заключения, тем больше смертельных опасностей поджидает тебя там, за каждым углом. Но, знаешь, есть у дьявольского правила и своя, обратная сторона медали. Именно внизу, в этих кошмарных, кишащих монстрами глубинах, добывают настоящие сокровища Холпека. Там, на дне, можно найти палладий, осмий, легендарный мифройд, драгоценный берит, магнетит, таинственный эллериум и ещё целый сонм, целую обойму крайне редких и бесценных минералов и металлов, о существовании которых ты даже не подозреваешь. Истинных богатств жестокого, но щедрого мира.

Глаза Марика возбуждённо, почти фанатично заискрились, когда он говорил об этих несметных сокровищах, дремлющих в каменной утробе планеты.

— Верхние же уровни Холпека, — продолжил он, понижая голос, — это, если можно так выразиться, основа, фундамент всей внутренней экономики мира-тюрьмы. Слышишь, Хан? В отличие от редчайших ресурсов, что добываются в глубинах и идут на экспорт, на продажу в другие, высшие миры, золото и серебро, извлекаемые нами здесь, в относительной безопасности, остаются на Холпеке. Понимаешь? Именно из них, из этого благородного металла, чеканятся наши монеты, становясь основой всей нашей денежной системы. А ещё, почти на самой поверхности, — он таинственно понизил голос, — мы, избранные, добываем алмазы. Те самые, что идут на изготовление бесценных энергососудов. И драгоценных камней здесь, поверь мне на слово, — он игриво подмигнул, — просто невероятное, астрономическое количество, которое трудно даже вообразить.

Бармен наконец перевёл дух, отпил глоток чая и продолжил, уже не отвлекаясь на посторонние темы:

— А теперь, Хан, давай перейдём непосредственно к тебе. Мне, должен заметить, прекрасно известны все до мельчайших, мерзких деталей твоего внезапного, драматичного появления на Холпеке. На первый взгляд, всё выглядит жутко запутанным, почти мистическим, но на самом деле, если разобраться… вполне себе легко и логично объяснимо.

Он пожевал губу, собираясь с мыслями.

— Видишь ли, каждое доступное место, где потенциально могут нелегально возникнуть из пустоты новые каторжники, находится под чутким, неусыпным контролем. И, поверь мне на слово, если бы ты, Крас, возник в любом из этих официальных мест, тебя бы мгновенно, в ту же секунду, повязали и, не задавая лишних вопросов, препроводили прямиком в застенки, в мрачные казематы «Праведного круга». Ты даже пикнуть бы не успел. Именно по этой простой, прозаической причине тебя, такого ценного, аккуратно, тайно засунули в тело несчастного выкидыша, у которого не было никаких шансов на выживание. Вот так, Хан, всё просто и цинично и произошло.

Он закончил свой долгий, обстоятельный рассказ и вопросительно уставился на внимательно слушавшего Краса.

— Очень интересно, но ничего не понятно… — Крас замялся, пытаясь сформулировать мучивший его вопрос. — Ты, Марик, уже пару раз в наших беседах вскользь упоминал про каких-то «выкидышей». Я тогда не придал большого значения, думал, просто местное ругательство. Но сейчас, судя по твоим словам, это что-то вроде сумасшедших, каких-то безумцев, от которых все шарахаются? — он вопросительно уставился на бармена.

— Не совсем так, Хан, не совсем, — Марик снова улыбнулся своей загадочной, немного снисходительной улыбкой. — И сейчас я, наконец, попробую всё тебе хорошенько, популярно разъяснить, не торопясь. Итак, запоминай: «выкидыши» — это довольно специфическое, уникальное явление нашего мира, напрямую связанное с принципами работы тех самых копиров.

Он ловко, умелыми пальцами перевернул на гриле новую порцию сосисок и продолжил:

— Копиры, мой молодой друг, существуют в природе в разных модификациях, с разными характеристиками. Базовые, примитивные модели, которые здесь, на Холпеке, встречаются повсеместно, чаще всего, воссоздают физическую форму умершего человека в точности, какой она была в момент его смерти. Но есть у них один огромный, критический недостаток. Они, понимаешь, не сохраняют, не переносят в новое тело обладания теми навыками, умениями и знаниями, которые были получены усопшим уже после его прибытия на Холпек. Это значит, что если кто-то, кто прожил здесь двадцать лет и стал крутым воином, умирает, то его новый, свежеиспечённый разум возрождается в теле с тем базовым, жалким набором способностей и характеристик, с

Марик вздохнул и продолжил:

— Второй тип копиров, более продвинутая, совершенная технология, — судя по всему, бармен и в этой, сугубо технической области разбирался прекрасно. — Они, умные машины, возвращают человека в мир живых в точности таким, каким он был в самый последний миг своей смерти. Со всеми его шрамами, мозолями, морщинами. И при этом, что самое главное, сохраняют все накопленные им за долгую жизнь навыки, умения и знания, добытые непосильным трудом и кровью, включая те, что были получены на Холпеке. Такие совершенные устройства крайне редки и, как правило, находятся под неусыпным, ревностным контролем самых могущественных и влиятельных, богатых личностей мрачного мира, которые ни с кем не хотят делиться своим достоянием.

Марик театрально замолчал, смакуя момент, и, раскурив погасшую было трубку, продолжил:

— Ну, и наконец, третий, высший тип копиров, вершина инженерной мысли Холпека, истинное, непостижимое чудо технологии, которое простые смертные могут увидеть разве что в своих самых смелых снах. Уникальные аппараты способны не только мгновенно восстановить тебя в первозданном, юном виде, но и исцелить практически любые, самые тяжёлые раны, исправить уродства и увечья, а порой, при правильной, виртуозной настройке, даже вернуть утраченную молодость и былую силу, обмануть саму старость. И, разумеется, они сохраняют все твои приобретённые умения и знания без потерь. Единственное, что от тебя требуется: вовремя, не реже раза в год, обновлять свою ментальную связь с таким чудо-копиром.

Марик покачал головой.

— Эксклюзивность, уникальность редчайших устройств настолько велика, что они, к сожалению, доступны лишь избранным, единицам из единиц, самым сливкам местного общества. Они находятся под круглосуточной, усиленной охраной в самых защищённых, секретных недрах Холпека. Кстати, наши знакомые, братья Крог и Дрог, имеют в своей подземной мастерской именно такой, уникальный экземпляр. Ещё несколько редких чудес техники, по слухам, разбросаны по всей планете, — заключил он, прежде чем Крас, не выдержав потока информации, вновь нетерпеливо не вмешался в разговор, желая уточнить детали.

— Ничего себе, «коротко и ясно»! — проворчал Сергей с нескрываемой, едкой иронией, возмущённо жестикулируя руками. — Я пока, за весь твой долгий, утомительный монолог, даже слово «выкидыш» ни разу не услышал, хотя ты обещал объяснить именно про них!

— Ну вот, ты опять, юноша, меня перебил, — Марик шутливо, но с лёгкой угрозой погрозил ему пальцем. — В следующий раз, если это повторится, я действительно прибегну к старинному, испытанному методу наказания для нерадивых учеников — достану свою любимую, старую палку, и ты у меня, голубчик, получишь ею по башке… Короче, слушай дальше внимательно. Я уже почти вплотную подошёл к самой сути твоего вопроса, не отвлекай меня по пустякам. Так вот, в чём дело. Не все разумные существа, к сожалению, способны безболезненно восстановиться в первозданном, боеспособном состоянии аккурат после смерти. Со временем, проходя через бесчисленные циклы болезненного, мучительного копирования и ежедневную, каторжную работу в пыльных, опасных шахтах, они неизбежно сталкиваются с неустранимым старением и физическим износом своего организма. И когда этот критический порог перейдён, никакой, даже самый совершенный копир уже не поможет. Их продуктивная, полноценная работа по добыче полезных ископаемых становится попросту невозможной.

Марик вздохнул.

— Им, таким жалким, никому не нужным отбросам общества, остаётся либо, если есть деньги, обращаться за невероятно дорогостоящими услугами могущественных целителей и магов, либо рискнуть и попытаться возродиться на одном из элитных, закрытых копиров, что, как ты уже, наверное, понял, в глубинах Холпека практически невозможно. Билет туда стоит целое состояние. И тогда они, эти несчастные, отчаявшиеся люди, скрепя сердце, идут в выкидыши.

— А-ха-ха! — не выдержал тут Кожи, согнувшись пополам от хохота. — Марик, старый ты балагур, рассказчик из тебя сегодня, прямо скажем, так себе, никудышный! Ты за весь свой долгий, нудный базар так ни слова, по сути, и не сказал про самих выкидышей, про их жуткую судьбу! Я, честно говоря, и то лучше и понятнее, чем ты, простыми словами на пальцах объяснил бы!

— Да вашу мать, дайте же мне, наконец, дорассказать! — рявкнул Марик, начиная по-настоящему злиться от бесконечных перебиваний и нетерпения своих молодых, неопытных спутников. Его голос эхом разнёсся по ледяному гроту, заставив на мгновение даже огонь в печке испуганно моргнуть. — В общем, слушайте сюда, непоседы, и постарайтесь не перебивать больше, ибо я теряю нить повествования.

Он глубоко, шумно вздохнул, успокаиваясь, и продолжил, уже более ровным, но всё ещё твёрдым тоном:

— Чтобы, значит, обрести вожделенную молодость за бесценок, беднейший, отчаявшийся слой населения Холпека идёт на добровольное, но чудовищное жертвоприношение. Они сначала навсегда, бесповоротно отказываются от связи со своим, пусть даже и примитивным, копиром. А затем их, уже физически немощных и обречённых, убивают где-нибудь близко к поверхности, в тех проклятых местах, где расположено множество древних и самых совершенных, до сих пор работающих копиров, созданных в ту далёкую, легендарную эпоху, когда на планете ещё царило тепло, и было относительно безопасно. Понимаете, о чём я?

Марик выдержал театральную паузу, обводя взглядом своих слушателей.

— Самый ближайший, самый сильный и свободный поверхностный копир мгновенно захватывает умирающую душу и, руководствуясь древними, незыблемыми алгоритмами, возрождает несчастного старика в новом, юном, полном сил теле, таком же, в каком он когда-то впервые и прибыл на проклятый Холпек. Но вот, засада, друзья мои! И засада эта смертельна. Всё это волшебство, всё это «чудо» возрождения происходит при крайне низких, абсолютно смертельных для жизни температурах, которые царят на поверхности. Понимаете? Разумное существо, едва успев открыть глаза в своём новом, юном, беззащитном теле, мгновенно, в ту же секунду, погибает от лютого, всепроникающего холода. И такой мучительный, бесконечный цикл смерти, мук и нового возрождения может повторяться до бесконечности, доводя разум до полного помутнения.

Бармен помолчал, давая возможность своим словам как следует впитаться в сознание.

— Потом, когда локальная система перегрузки, наконец, осознаёт чудовищную аномалию, она перенаправляет блуждающую душу на другой, соседний поверхностный копир. И начинается та же самая, леденящая душу процедура с самого начала. Представьте себе, Хан, каково это — бесконечно, снова и снова, умирать в страшных муках от лютого холода и воскресать лишь для того, чтобы повторить этот

Глава 8

— Охренеть, — только и вымолвил Крас, потрясённо качая головой, его голос отражал искреннее, неподдельное удивление и немалую долю горького, сочувственного сожаления к несчастным, обречённым душам. — Действительно, незавидная, страшная участь, никому такого не пожелаешь.

Он помолчал, переваривая услышанное, и затем спросил:

— Но позволь, Марик, при чём тут то самое первое тело, в котором я очутился, тот несчастный, дрожащий от холода «выкидыш»? У того, с позволения сказать, «мешка с костями», вроде бы, срок годности не закончился, и он был вполне крепок и даже относительно молод, чтобы работать наравне с другими. Он не выглядел как обезумевший старик.

— Скорее всего, Хан, он был так называемым «принудительным выкидышем», — мягко, почти сочувственно ответил Марик, его голос был полон неожиданной симпатии к той несчастной, загубленной судьбе. — Понимаешь, его насильно, без его согласия, отвязали от личного копира и бросили умирать на поверхности за какое-то страшное преступление, — продолжил он, стараясь разложить всё по полочкам. — И сейчас тот самый настоящий хозяин тела, его истинная, бессмертная душа, возможно, до сих пор, где-то там, наверху, бесконечно мучительно возрождается на разных копирах поверхности, сходит с ума от боли и холода, а ты, Кравцов, тем временем, занял одну из его умирающих, покинутых физических оболочек. И с чего ты, собственно, взял, что он изначально не был стариком? Внешность обманчива. Ведь после возрождения на поверхностных копирах, как я уже говорил, тело магическим образом приобретает тот юный, цветущий вид, который у него был в момент его первого, исторического прибытия на Холпек. Кто знает, может быть, где-то там, в ледяной пустыне, вы даже когда-нибудь ненароком встретитесь. Вот уж действительно, неожиданность так неожиданность, — засмеялся он, пытаясь хоть как-то разрядить тяжёлую, гнетущую атмосферу.

— Короче, — подвёл он черту, — высшие силы, следящие за соблюдением Равновесия, заботливо, до мельчайших деталей, всё предусмотрели, чтобы ты, такой ценный, попал на Холпек инкогнито, минуя все ловушки и капканы, которые для тебя расставлены. Они, можно сказать, провели уникальную, многоходовую операцию.

— Охренеть, — снова повторил Сергей, но уже с совсем другой, убийственной интонацией. — Вот это я понимаю, действительно «забота» о ближнем! — с едкой, саркастической иронией в голосе отозвался он, нервно усмехнувшись. — Знаете что, друзья? Такое себе, знаете ли, сомнительное «счастье»: оказаться абсолютно голым, беззащитным и до смерти перепуганным посреди бескрайней, ледяной, чужой пустыни, да ещё и в какой-то немыслимый, сорокаградусный мороз, когда каждая секунда на счету и смерть только и ждёт твоего первого неверного шага. И как будто этого было катастрофически мало, так на меня, беспомощного, сверху, с небес, ещё и еб…чий Четвёртый сваливается, как снег на голову. Прямо вишенка на торте безумного, сюрреалистического представления под названием «моя жизнь на Холпеке»!

— Это уже, Хан, всего лишь досадные, но неизбежные детали, не более того, — парировал Марик спокойно. — Главное: ты уже здесь, живой и, худо-бедно, здоровый. Значит, всё было предусмотрено мудрым Равновесием и прошло по плану.

Судя по его усталому, раздражённому тону, он был явно утомлён долгим, затянувшимся обсуждением и не хотел больше вдаваться в болезненные подробности. Поэтому Марик решительно поднялся, отряхнул с коленей невидимые пылинки, громко, властно хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, и скомандовал:

— Всё, хватит философствовать, пора выдвигаться! Что-то мы, понимаешь ли, слишком долго засиделись в пещере, как мухи в варенье. Снаружи, к счастью, наконец-то, проклятый, затяжной буран полностью улёгся, и теперь там царит абсолютная, звенящая, обманчивая тишина. Если, не дай бог, аномальная погода продержится, к нашей радости, на протяжении всего остатка сегодняшнего дня, мы сможем двигаться вперёд гораздо быстрее, делая короткие остановки только для того, чтобы наши чудо-костюмы вылазчиков успевали набраться побольше тепла от печки и перезарядить аккумуляторы.

Он строго, предупреждающе посмотрел на обоих.

— Мне, кстати, недавно одна сизая, верная птичка на хвосте принесла очень нерадостную новость: за нами, оказывается, уже увязался целый, хорошо вооружённый отряд профессиональных ищеек и охотников за головами из «Круга горнодобытчиков». И это, друзья мои, лишь вопрос времени, когда ретивые псы нас, в конце концов, нагонят и попытаются взять тёпленькими, прямо здесь, на льду. Поэтому нам с вами срочно, жизненно необходимо увеличивать дистанцию и уходить как можно дальше и быстрее, пока они не пронюхали, куда именно мы направляемся.

Весь остаток дня, не сбавляя быстрого, размашистого шага, измотанный отряд в спешке пересекал бескрайнюю, безжизненную ледяную пустыню, которая тянулась, казалось, до самого горизонта и дальше.

Окружающие их суровые, инопланетные пейзажи были по-своему величественны и даже завораживали своей холодной, безмолвной красотой. Помимо толстого, многометрового слоя вечного, спрессованного льда, под ногами периодически оказывалась и серая, негостеприимная каменная поверхность, местами покрытая редкими, чахлыми, неведомыми растениями, чудом приспособившимися к безжизненному климату.

Марик, заметив любопытство Краса, коротко пояснил, что в этом странном месте, вероятно, есть какой-то глубинный, тёплый разлом, подземный выход от раскалённого ядра планеты, который и позволяет существовать здесь аномальной, каменистой местности, не тронутой вечной мерзлотой.

Очень часто на их извилистом пути попадались высокие, обледеневшие, неприступные горы, словно стражи, охраняющие покой забытого всеми богами места. В их склонах темнело множество глубоких, таинственных пещер, в которых путники и укрывались для коротких, десятиминутных передышек, дабы перевести дух и восстановить потраченные силы.

Если честно, то Крас до конца не понимал, для чего вообще нужны эти частые, вынужденные остановки. Ведь его ультрасовременный, дорогой костюм вылазчика, подаренный гениальными кузнецами, вполне сносно, даже на отлично, держал внутреннюю температуру тела, и он практически не расходовал свою драгоценную энергию на поддержание тепла и обогрев замёрзших конечностей. Ему нужно было лишь иногда, краткими импульсами, подпитывать те немногие участки тела, которые диковинный, неведомый материал его костюма не покрывал щитом.

Неизменная, почти медитативная красота окружающего, сурового ландшафта в гармоничном сочетании с местными, удивительными чудесами инопланетной техники дарила Сергею ощущение какого-то доселе невиданного, почти мистического спокойствия и, что самое главное, вселяла в его душу

Световой день, такой короткий в этих широтах, пролетел довольно быстро и незаметно за бесконечным, монотонным, выматывающим ходьбой. Когда густая, непроглядная тьма вновь начала стремительно опускаться на ледяные, безжизненные просторы, Марик, посовещавшись с Кожи, рассудил, что пора искать подходящее место для безопасного ночного отдыха, чтобы набраться сил перед следующим, не менее трудным переходом.

Вскоре они нашли узкий, едва заметный проход в самое сердце величественной, мрачной скалы, одиноко возвышавшейся над замёрзшей равниной, словно древний, седой страж, забывший, что он охраняет уже много тысяч лет. Осторожно, ступая очень медленно, чтобы не оступиться, спустившись по пологому, каменистому склону, вся их маленькая группа нашла достаточно просторный, уютный грот, который мог предложить им надёжное укрытие от ночных, лютых морозов и неизбежных, пронизывающих сквозняков, которые гуляли по всем щелям.

Марик, с присущей ему деловитостью, тут же достал из своего бездонного, волшебного кармана драгоценную мини-буржуйку, которая, как только он её включил, мгновенно, словно по волшебству, наполнила всё пространство ледяной пещеры спасительным, живительным теплом, рассеивая холод и непроглядную тьму по самым дальним, укромным уголкам, отступавшим с явной неохотой.

Затем он оперативно активировал защитный, мерцающий барьер, создав вокруг них невидимую, но абсолютно надёжную стену, которая отныне скрывала их присутствие от любопытных, незваных гостей и надёжно сохраняла внутри грота столь драгоценное, приятное тепло, не выпуская его наружу ни на миг.

Кожи, как настоящий профессионал своего дела, снова принялся виртуозно колдовать на своей походной, миниатюрной кухне. Он сосредоточенно, с видимым удовольствием, извлекал из глубин пространственного кармана свежие, ароматные фрукты и овощи, собранные, по его словам, в самых разных, отдалённых уголках Холпека, а так же аккуратно нарезанные, заботливо упакованные куски отборного мяса, хрустящий, только что испечённый хлеб, баночки с пряностями и специями.

Вскоре тесный, но такой спасительный грот наполнился умопомрачительными, дразнящими ароматами готовящегося сытного ужина, обещавшего не только насытить их изголодавшиеся, усталые от долгого, изнурительного пути тела, но и подарить минуты блаженного покоя и душевного равновесия перед новыми, ещё более трудными испытаниями, которые, несомненно, ждали их впереди.

Так, в глубине земли, под надёжной защитой древних каменных сводов и мерцающего энергетического купола, маленький отряд готовился провести ещё одну долгую, холодную ночь в своём бесконечном, изнурительном путешествии по ледяной пустыне Холпека. Они наслаждались краткими, драгоценными минутами покоя и простыми, почти домашними радостями, которые дарила им эта суровая, негостеприимная, но в то же время по-своему величественная и завораживающая планета.

— Хан, есть один серьёзный разговор, — неожиданно обратился Марик к Красу, откладывая в сторону свою неизменную трубку. — Можно тебя на пару минут, для приватной беседы?

— Конечно, я весь внимание, — откликнулся Сергей, с аппетитом дожёвывая большой, сочный кусок ароматного, дымящегося стейка. Его голос, после тяжёлого, полного опасностей дня, был наполнен непривычным теплом и даже некоторой расслабленностью. — Если честно, признаюсь тебе по секрету, я даже немного соскучился по нашим долгим, задушевным разговорам. Понимаешь, весь день, с самого утра и до сего момента, вокруг нас была только оглушительная, давящая на психику, звенящая тишина. Ни звука, ни шороха. Только мерный, убаюкивающий шорох наших же шагов по скрипучему, ледяному покрывалу, да едва слышное шуршание миллионов ледяных кристаллов, которые, словно в бесконечном, завораживающем танце, кружились в морозном, неподвижном воздухе. Так о чём ты хотел поговорить? — с неподдельным, живым любопытством спросил Крас, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони.

— Да нет, собственно, ничего сверхъестественного, — начал Марик, но в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, слышалось явное, гнетущее беспокойство, которое он, видимо, пытался скрыть. — Скорее, так, общее положение дел, картина маслом, так сказать, складывается… Короче, Хан, должен тебя огорчить, но наша с тобой маленькая, полная приключений экспедиция, судя по всему, затягивается на неопределённый, долгий срок, и это, признаться, вызывает в моей старой душе неподдельную тревогу.

Он замолчал на секунду, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и продолжил:

— Но, к нашему общему счастью, запасов провизии, воды и, самое главное, энергии, заботливо припрятанных в моих бездонных котомках, нам, я надеюсь, хватит, по самым скромным подсчётам, как минимум на полгода безбедного существования. А если мы будем периодически успешно охотиться на этих проклятых, живучих белых медведей и пополнять свои запасы их мясом и шкурами, то, пожалуй, сможем протянуть и пару лет, не испытывая особой нужды.

Марик тяжело вздохнул и, закинув ногу на ногу, уставился в мерцающий, причудливый полумрак пещеры, словно пытался разглядеть в нём контуры туманного, непредсказуемого будущего, которое маячило где-то там, впереди.

— Очень надеюсь, что наши боевые товарищи, оставшиеся в «Двух шахтёрах», под умелым, железным руководством Паль, смогут удержать фронт и все насиженные позиции без нас. И, дай бог, не сожгут, по своей глупости, моё любимое заведение дотла за это время, — он невесело усмехнулся своим мыслям. — Да нет, Паль, она баба прожжённая, стреляная, себе на уме. Справится, несомненно, справится. Там, я думаю, всё будет тип-топ, не о чем беспокоиться.

Он откашлялся и вернулся к главной теме:

— Так, вот о чём я, собственно. «Круг», сам понимаешь, от нас так просто, по-хорошему, не отстанет. Им позарез нужно любой ценой заполучить твою буйную голову. Они, не жалея золота и ресурсов, наймут лучших, самых опытных ищеек и охотников за головами во всём Холпеке. И грозные псы будут неумолимо, как по начертанной линии, двигаться по нашим едва заметным следам, пока не настигнут нас. Поэтому, Хан, мы должны пробраться как можно дальше, в самые глухие, негостеприимные дебри, в самую сокровенную глубину «Мёрзлого фронтира». Туда, где ртутный столбик термометра, если верить легендам, в своём отчаянном падении опускается к немыслимой, космической отметке в минус сто тридцать градусов.

Он говорил решительно, жёстко, но в его низком, раскатистом голосе всё же явственно слышалась глубинная, почти отцовская тревога за судьбу своего неопытного, но такого перспективного подопечного и за весь отряд в целом.

— В эти неприветливые, дикие, забытые богами просторы, согласись, далеко не каждый сумасшедший полезет, рискуя своей бесценной шкурой. Там каждый новый шаг — это смертельное испытание на прочность, а каждый судорожный, хриплый вдох — это отчаянная, неравная борьба за свою жизнь, в которой победитель получает… ну, просто ещё один шанс выжить.

Марик на мгновение приостановил свою пламенную, вдохновенную речь, затем медленно, пристально, с глубокой, почти философской задумчивостью в своих усталых, мудрых глазах, взглянул в сторону Краса и продолжил, чуть понизив

— За твою голову, Хан, поверь мне, назначена очень и очень солидная, просто астрономическая награда. И, клянусь всеми святыми, отморозки из «Круга» ни перед чем не остановятся на своём пути к наживе. Даже самые суровые, смертельные условия этой проклятой ледяной пустыни лишь слегка, совсем ненадолго, притормозят профессиональных, безжалостных головорезов, но никак не остановят. Поэтому, друг мой, нам с тобой предстоит проделать ещё очень и очень долгий, извилистый путь, который будет сплошь и рядом, от края до края, исполнен самых разных, непредсказуемых опасностей и жестоких сюрпризов. И мне, Хан, придётся превратить наше с тобой маленькое, скромное путешествие в экстремальный, изнурительный курс по выживанию в дикой природе и интенсивной боевой подготовке лично для тебя. Придётся ускорять процесс твоего обучения, так сказать, по всем фронтам, без поблажек. Ибо, сам понимаешь, время не ждёт, и каждый прожитый миг может стать роковым, решающим.

— Марик, — перебил его Сергей, устало, но с лёгкой усмешкой, — тебе, уважаемый, никто никогда не говорил, что ты, чёрт возьми, просто невыносимо утомляешь, когда начинаешь вот так вот, с чувством, с толком, с расстановкой, объяснять прописные истины? Нельзя ли как-нибудь покороче, по существу, без вот этих вот всех длинных, философских отступлений? А то, понимаешь, я жрать, как собака, хочу, сил уже нет терпеть манящий запах. А ещё мне, если честно, нужно срочно, прямо сейчас, отлучиться по очень важному, неотложному делу… пометить пару углов в той стороне, — он, не стесняясь, мотнул головой в сторону тёмного, дальнего угла пещеры.

— У тебя будет на это время, не волнуйся, успеешь и поесть, и сходить по своим делам, — проворчал Марик, проигнорировав колкое замечание. — Короче, слушай дальше, не перебивай. Ты уже видел, наверное, те маленькие, жёлтые кристаллы с яркой, пульсирующей энергией, которые мы, как дрова, закидываем в нашу мини-печку для обогрева. Так вот, запоминай новое, важное слово. Эти кристаллы называются «пек». И в них хранится не что иное, как чистая, концентрированная энергия тепла.

Марик методично, не обращая ни малейшего внимания на явное, нетерпеливое возмущение своего подопечного, продолжал свои нудные, но крайне важные объяснения:

— А вот когда ты, помнится, болел и валялся пластом, я приносил тебе, чтобы сбить температуру, ну и подпитать энергокаркас, совершенно другие кристаллы — ярко-синие, холодные на ощупь. Они, как ты, наверное, уже догадался, называются «хол» — от слова «холод». И в них, соответственно, заключена, аккумулирована энергия холода, столь характерная для этого негостеприимного, мёртвого мира. Оба вида энергии, Хан, универсальны. На них работают абсолютно все магические и технические устройства на Холпеке, от маленькой печки до гигантского портала. Также они повсеместно используются здесь в качестве денежной единицы, валюты. Они гораздо легче, удобнее и компактнее, чем громоздкое золото или серебро. Но при этом, стоят дороже. Где-то вровень с драгоценными, редкими камнями.

Бармен достал свою любимую, неизменную трубку, неторопливо, со вкусом раскурил её, и в воздухе, над их маленьким, уютным лагерем, разлился густой, терпкий, успокаивающий аромат хорошего, дорогого табака.

— «Пеки», эти древние, таинственные, почти эфемерные создания природы, мы пока в сторону отбросим, не будем о них говорить. И перейдём к «холам», к тем самым загадочным, манящим серебристым потокам сырой, необработанной энергии, которые, по легендам, напоминают застывшие, замёрзшие реки в безвоздушном пространстве. Так вот, энергию хол, Хан, как раз и добывают те самые смельчаки-экстремалы, которых мы называем вылазчиками. Эти отчаянные, рисковые искатели приключений и лёгкой наживы, поднимаясь на ледяную, смертоносную поверхность, пропускают через себя, через свои тела и души, дикую, необузданную энергию лютого холода. Они действуют, словно древние, могущественные шаманы, вступая в диалог с самой стихией. А затем концентрируют, спрессовывают эту гигантскую силу внутри специального, магического кристалла-накопителя, превращая их в эти маленькие, переливающиеся сосуды почти чистой, бесконечной энергии.

Он сделал паузу, наслаждаясь своей трубкой, и продолжил:

— Но, понимаешь, Хан, для того чтобы провернуть невероятный, опасный фокус, нужно иметь от природы особую, редчайшую предрасположенность к такому роду деятельности, уникальный, можно сказать, божественный дар. А ещё, и это самое главное, нужно обладать специальной, магической печатью на собственной проекции души. Это как некий ключ, активирующий скрытые, дремлющие способности человека. Ключ, который древние маги наносят прямо на ауру.

Марик секунду помолчал, собираясь с мыслями, и затем, как отрезал, огорошил Краса:

— Короче, Хан, печати этой у тебя, увы, пока что нет. Ты, так уж вышло, к тонкой, ювелирной работе пока не приспособлен. Но, несмотря на это, тебе жизненно необходимо, кровь из носу, научиться манипулировать энергией «хол», подчинять её своей воле. Вот тебе чистейший, высококачественный кристалл, — он извлёк из кармана небольшой, тускло мерцающий камешек и протянул его Сергею. — Вали на поверхность, прямо сейчас, не мешкая. И, учти, пока не заполнишь эту ёмкость до самых краёв мерцающей, холодной силой, чтобы она засветилась, как маяк… даже не смей возвращаться обратно в лагерь! — сказал, как отрезал, старый бармен, словно суровый, неподкупный судья, зачитывающий окончательный, бесповоротный приговор.

— Воу-воу-воу, стопэ, погоди-ка, Марик! Ты на меня сейчас, знаешь, просто ушат совершенно новой, незнакомой информации вылил, я же захлебнусь в потоке знаний! — возмущённо, почти с отчаянием в голосе воскликнул Крас. — Какая ещё «проекция души»? Какие-то «печати», «активации»… Мне, если честно, ни хрена не понятно из всего того, что ты сейчас наговорил! Какой-то сумбур в голове, каша. И, главное, скажи мне, ради всех богов, каким это чудом я смогу научиться профессионально работать с твоей загадочной энергией «хол», если из твоего же, только что закончившегося, рассказа я прекрасно понял, что у меня для этого нет необходимой, ключевой печати на моей душе? — озадаченно, даже растерянно спросил Крас, и на его лице выражение искреннего, живого недоверия к происходящему плавно, стремительно перетекло в самое настоящее, почти паническое отчаяние.

— Мне достоверно известно, — терпеливо, но твёрдо ответил Марик, не обращая внимания на эмоциональный всплеск подопечного, — что ты, Хан совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи и подсказок, и притом в очень короткие сроки, довольно быстро и успешно освоил искусство управления энергией праны. Для тебя она, насколько я знаю, более известна под названием ци. Та самая древняя, мифическая, загадочная энергия, которую ваши восточные мудрецы искали тысячи лет. Это, конечно, начальная, самая примитивная и простая, как уголёк, энергия, которая в основном работает только с физическим телом человека, с его плотью и костями. Но, тем не менее, твоё усердие и упорство в достижении цели,

Марик поощрительно кивнул.

— Сложный, извилистый путь познания был для тебя, словно первые неуверенные, но такие важные, решающие шаги маленького, беспомощного ребёнка, который учится ходить и познавать мир. Но ты, не сдаваясь, смог в конце концов обуздать дикую, непокорную стихию, подчинить её своей воле, заставить её работать на себя. И мало того, ты научился перерабатывать сырую, грубую энергию в универсальное топливо, словно заправский, умудрённый опытом алхимик, который из простого, невзрачного свинца, хитрыми, неведомыми манипуляциями, в конце концов получает чистое, сверкающее, совершенное золото. Вспоминай, шаг за шагом, что ты тогда делал, какие ощущения испытывал?

Он подмигнул.

— С хитрой, капризной энергией «хол», скорее всего, будет гораздо сложнее, поверь мне. Это всё равно что перейти от незатейливой, простой, трёхнотной гаммы к исполнению сложнейшей, многочастной, завоёвывающей душу симфонии великого композитора. Понимаешь? Но я, Хан, искренне верю, что ты справишься, у тебя получится. Главное условие, ключ ко всему — это активация твоей собственной, уникальной, дремлющей глубоко в душе печати. Так вот, если ты сможешь понять, как подчинить своей воле строптивую энергию холода, та самая печать сама по себе, автоматически, без всяких дополнительных усилий с твоей стороны, проявится, расцветёт на твоей проекции души. Всё, Хан, хватит пустой болтовни. Ужинай скорее и, не медля, вали отсюда на поверхность. Утром, с первыми лучами искусственного, тусклого света, я жду от тебя полностью заряженный, сияющий, переливающийся кристалл. Иначе, клянусь, завтра же, на завтрак, я лишу тебя еды. Как говорится в старой, доброй поговорке одного очень мудрого, но жестокого племени: на пустой, голодный желудок любые, даже самые сложные проблемы решаются легче и быстрее.

— Интересно, кто это так, «умно», говорит? — устало, почти безнадёжно переспросил Крас. — У нас вот, например, в моём родном мире, говорят наоборот: на хорошо набитое, сытое брюхо голова думает гораздо лучше, а когда жрать хочется, как голодному, дикому псу, так, кроме навязчивых, отупляющих мыслей о сочном, жирном, истекающем кровью куске мяса, в голову ничего не лезет, никакая мудрость.

— Ну что ж, Хан, значит, для тебя, для твоего же блага, это будет самым эффективным, дополнительным стимулом, чтобы как можно быстрее, не откладывая в долгий ящик, решить поставленную перед тобой сложную, но благородную задачу, — усмехнулся Марик. — И ещё, вот что, последний совет, — сказал он уже в спину уходящему, обиженно сопящему Красу, весело, с задором крикнул: — Не оставляй, ради бога, свои «мины» прямо на пути нашего следования, а то ещё, неровен час, сам в них ненароком вляпаешься поутру, когда выйдешь из своего тёплого спального мешка. И будешь потом до обеда отмываться, проклиная мою седую голову.

— Да пошёл ты на х… весельчак, со своими дурацкими, несмешными шутками! — пробурчал себе под нос уже окончательно разобиженный, пристыженный Сергей, отворачиваясь. — Смотри у меня, старый чёрт! Не проснись среди ночи с большой, пахучей, вонючей кучей у самой головы за такие вот непотребные, оскорбительные для моего достоинства шуточки!

С грубыми словами он с демонстративно хмурым, надутым, как у ребёнка, лицом, сердито нарезая круги, сел ужинать. Сергей с остервенением, почти механически, заталкивал в рот вкусную, ароматную еду, совершенно не чувствуя её изумительного, божественного вкуса, и лихорадочно обдумывал, как ему, чёрт возьми, справиться с новым, убийственным заданием, которое только что, с видом полнейшего, абсолютного благодушия, ему подкинул коварный, старый интриган Марик.

Глава 9

Быстро перекусив на скорую руку, почти не чувствуя вкуса пищи, Сергей собрался с духом, как заправский воин перед решающей, смертельной битвой, и решительно двинулся в сторону едва заметного выхода из их временного, ледяного укрытия. Он шёл твёрдо, чеканя шаг, внутренне предвкушая новое, неизведанное приключение, которое должно было если не убить его, то уж точно закалить характер до состояния алмаза.

Поднявшись, наконец, на ледяную, выжженную поверхность, он на собственной, драгоценной шкуре в очередной раз в полной мере ощутил суровый, не знающий пощады нрав проклятого, холодного мира по имени Холпек. Хотя погода, на удивление, и была абсолютно безветренной, без единого дуновения, что было настоящей, почти рождественской удачей, но ночью, как это всегда бывает, температура стремительно понижалась, превращая и без того враждебное пространство в ещё более опасное, смертельное место. Поэтому любые более-менее длительные переходы в тёмное время суток здесь, на поверхности, были категорически невозможны, это всё равно что пытаться в одиночку переплыть бушующий, замерзающий океан во время ледяного шторма.

Вот только для Краса это новое, суровое испытание не представляло из себя чего-то уж совсем невыносимого, непосильного, как могло бы показаться со стороны. Ведь его уникальный, ультрасовременный костюм вылазчика был настоящим, непревзойдённым чудом инопланетной инженерии и магии. Удивительная, технологичная одежда способна, как утверждал Марик, спокойно, без перенапряжения, выдерживать запредельно низкие температуры до минус ста градусов по шкале Цельсия. И даже несмотря на то, что сейчас, в этот самый момент, за бортом импровизированного убежища царила лютая, абсолютно смертельная для обычного человека стужа — градусов на сорок холоднее той, на которую был изначально рассчитан его костюм, Сергею достаточно лишь мысленно активировать внутреннюю, встроенную систему энергетического подогрева, чтобы всего через пару мгновений оказаться укутанным в невидимый, но очень эффективный, практически непробиваемый пласт спасительного, живительного тепла, позволяющий более-менее стойко, без особого вреда для организма, переносить дикий, безумный холод.

Выбравшись, наконец, из пещеры на широкое, открытое пространство, Крас настороженно, внимательно осмотрелся по сторонам, прикидывая в уме, где бы ему найти самое безопасное, укромное местечко для выполнения задания Марика. Быстро смекнув, что на ровной, как стол, заснеженной равнине, которая проглядывалась отсюда на многие километры вокруг, ему, делать абсолютно нечего. Как на ладони, слишком велик риск быть замеченным кем угодно.

Он решил попытать счастья где-нибудь повыше, в горах, где было больше укрытий от посторонних глаз и, возможно, меньше шансов наткнуться на бродячего, голодного медведя. Сергей сосредоточенно порылся в бездонных недрах своей волшебной котомки и извлёк оттуда полный комплект профессионального, надёжного альпинистского снаряжения: моток лёгкой, но невероятно прочной верёвки, набор ледовых крючьев, карабины, небольшую, удобную обвязку. Видимо, предусмотрительный Марик, словно предвидя, что эти вещи ему очень скоро, пригодятся, заботливо одолжил парню, а тот положил их на дно его заплечного чудо хранилища во время одной из последних стоянок.

Крас, с поразительной, почти цирковой ловкостью и грацией акробата, демонстрируя чудеса физической подготовки, очень быстро, буквально за считанные секунды, ловко взобрался на довольно

«И что же мне, интересно, теперь нужно делать? — подумал Сергей, обречённо вздыхая. — Опять эти дурацкие, загадочные задачки, требующие от меня самостоятельного, мучительного изобретения велосипеда, с нуля, без всякой подсказки. Господи, как же мне всё это, честно говоря, уже порядком надоело! Когда же это всё, наконец, закончится?»

Он уселся поудобнее прямо на холодный, каменистый, обледенелый выступ, скрестив ноги в позе лотоса, и полез в котомку, доставая оттуда пустой, тусклый, абсолютно бесцветный кристалл, который ему перед выходом вручил Марик. Сергей принялся подробно, шаг за шагом, восстанавливать в памяти все те давние, почти забытые события, как он когда-то, на далёком, прекрасном Фараде, под чутким, но строгим руководством мастеров, учился заполнять такие же, но гораздо более примитивные кристаллы энергией животворящей Ци, или, как её ещё называют в других мирах, праны.

Перед его мысленным взором, словно наяву, чётко и отчётливо, всплыло строгое, но такое родное лицо старого, мудрого мастера Пинга, который терпеливо, с абсолютным спокойствием, свойственным только великим учителям, объяснял свою науку нерадивым, но старательным новичкам-неофитам:

«Единственное, что от вас сегодня требуется, это крепко сжать кристалл в правой руке, войти в состояние медитации и почувствовать его. Затем вы его должны как бы принять в своё энергетическое поле. В дальнейшем, когда вы научитесь фильтровать энергию, делать её более чистой и концентрированной, вы сможете сливать излишки в сосуд для её сбора в виде этих небольших кристалликов. Но это будет нескоро. Возможно, года через два кто-то научится это делать».

Прокручивая в своей голове эти драгоценные, давние, почти стёршиеся воспоминания, Крас невольно, сам того не замечая, тепло, по-доброму улыбнулся. Его улыбка в этот момент была полна искреннего, глубокого тепла и безграничной, искренней признательности ко всем тем суровым, но бесконечно справедливым испытаниям, которые ему пришлось пройти в той, другой, далёкой жизни. Сейчас, сидя здесь, на ледяном, неприступном уступе чужой, враждебной планеты, он уже почти с ностальгической, щемящей тоской и глубоким уважением вспоминал теперь то далёкое, полное опасностей, но такое насыщенное и яркое, переломное путешествие на легендарный Фарад. Он будто перелистывал в уме одну за другой страницы старой, потрёпанной, но бесконечно дорогой книги, которая была щедро, до краёв наполнена самой настоящей, подлинной жизнью без прикрас.

Крас был безгранично, искренне благодарен тем великим мастерам — тем строгим, суровым, но по-своему справедливым учителям, которые в своё время буквально, не жалея своих нервов и сил, выбивали из него, из ленивого, неповоротливого увальня, основы боевых искусств и азов энергетики. Словно опытные, умелые кузнецы, сумевшие из сырого, необработанного, но благородного куска металла, долгим, упорным трудом и многократными ударами молота выковать, острый, прямой, безупречный меч высочайшего качества. Он отчётливо понимал, что не пройди он тогда жестокую, суровую, но такую необходимую для его выживания школу жизни, он бы, скорее всего, уже давно сгинул где-нибудь на очередном этапе турнира. Погиб, как последняя, жалкая, никому не нужная пешка, от рук того же самого ящеролюда, навсегда оставшись лишь незначительной, нелепой деталью на грандиозной, великой шахматной доске непостижимой, неумолимой судьбы.

А теперь же он, благодаря всем выпавшим на его долю невероятным, фантастическим приключениям, превратился из никчёмного, забитого жизнью, «жирного замухрышки», (каким он, возможно, так и остался бы на своей скучной, унылой, родной Земле), в настоящего, бывалого, закалённого в боях и лишениях мужика. Который, вот так запросто, между делом, путешествует по разным удивительным, параллельным мирам, впитывая в себя их тайны и опасности, как губка воду.

«Ладно, хватит ностальгировать, — одёрнул он сам себя. — Приступим, наконец, к делу, пока окончательно не замёрз. Давненько я, признаться, цигуном всерьёз не занимался, не вспоминал эту древнюю практику, мышцы уже застоялись без дела. Чёрт возьми, я в очередной раз с удивлением вынужден удостовериться, что старый, вредный Вед был, как всегда, абсолютно прав. Несмотря на все те бесчисленные, нечеловеческие тяготы и испытания, которые мне приходится изо дня в день переносить на проклятых, негостеприимных планетах, — Крас призадумался, — вот такие, по-настоящему наполненные глубоким смыслом, переломные моменты жизни, когда ты вдруг начинаешь оглядываться назад и анализировать пройденный путь, — Скупая слеза навернулась на глазах, — когда ты остаёшься наедине с самим собой и вселенной, всё это, поверьте, с лихвой перекрывают любые, самые мелкие и ничтожные радости, которыми может похвастаться среднестатистический, скучающий от безделья землянин».

Он усмехнулся собственным мыслям.

— «Ну в самом деле, чем, скажите на милость, может похвастаться тот же среднестатистический, серый и безликий землянин сию секунду? Ну, тем, что он, радостный, наконец-то, после долгих лет унизительной экономии, взял себе в ипотеку на тридцать лет какую-нибудь унылую, малогабаритную квартиру в панельном, загаженном доме? Или тем, что с горем пополам, в кредит, приобрёл себе абсолютно ненужную, блестящую игрушку — новую машину, о которой мечтал целых полжизни? А может быть, своим высшим достижением и главным событием года он считает тот факт, что раз в календарный год, выпросив у начальства пару дней отгула, он, униженно и гордо одновременно, летит в какую-нибудь дешёвую, занюханную Турцию, в трёхзвёздочный отель „всё включено“, и там самозабвенно, до потери пульса и памяти, упивается до полусмерти халявным, низкокачественным, отдающим сивухой пойлом?»

Крас снова усмехнулся, но на этот раз уже более горько и цинично.

— «А я, что я, — продолжал он свой безмолвный, философский монолог. — А я вот в данный момент сижу на до жути негостеприимной, максимально агрессивной, смертельно опасной для любого живого организма чужеродной планете, затерянной где-то в бескрайних, ледяных глубинах вселенной. Сижу, никого не трогаю, посреди бескрайней, безжизненной ледяной пустыни, в которой, я уверен, сейчас, в эту самую минуту, намного холоднее, чем даже на самом страшном, самом лютом и глубоком, девятом круге знаменитого, классического ада великого Данте Алигьери. И я, не поверите, собираюсь, как ни в чём не бывало, с комфортом, устроившись поудобнее, медитировать, расслабляться и искать свой внутренний покой, в полной гармонии с самим собой и окружающей, хоть и враждебной, но величественной природой. Да, вот такой я уникальный, парадоксальный экземпляр! В старости, если, конечно,

Тихонько, чтобы не спугнуть удачу, рассмеявшись собственным мыслям, Сергей, наконец, решительно приступил к делу, отбросив все сомнения. Войти в глубокое, очищающее состояние медитации для него сейчас, после долгих и упорных тренировок, не составляло совершенно никакого труда. Он проделывал эту внутреннюю, тонкую процедуру уже тысячи раз, и теперь, за многие годы практики, сей ритуал стал для него не просто привычкой, а естественным, жизненно необходимым состоянием души и ума, не намного более сложным и утомительным, чем обычное, спокойное дыхание. Каждый раз, погружаясь в себя, он чувствовал, как его разум и тело приходят в долгожданную, абсолютную гармонию, отбрасывая всю накопившуюся за день суету и тревоги.

Внимательно, профессионально осмотрев свой внутренний энергетический каркас, который был для него сейчас как на ладони, Сергей с некоторым огорчением, но без паники, понял, что потратил просто катастрофически, чудовищно много своей драгоценной, жизненной энергии. Она утекла вчера, когда, движимый исключительно благородными побуждениями, собственноручно, буквально по крохам, возвращал жизнь и здоровье своему новому товарищу, могучему, но такому беззащитному в тот момент гиганту Кожи.

Его руки, сами по себе, без прямого, сознательного приказа, в момент глубочайшего транса, наполнились мягким, целебным, зелёным свечением. Повинуясь какому-то древнему, глубинному инстинкту, щедро, делился своим внутренним огнём, залечивая страшные раны и повреждения того, кого считал теперь своим братом по оружию. Система автоматического, непрерывного поглощения энергии из окружающей среды, которую он с таким трудом, ценой нечеловеческих усилий и постоянной, мучительной боли, недавно, под чутким руководством Шамса, всё-таки сумел в себе развить, сейчас работала, что называется, «вполне сносно», но, увы, даже она со своим максимальным, форсированным режимом, катастрофически не успевала покрывать все те колоссальные, поистине гигантские энергопотери, которые он понёс сегодня.

Сейчас его собственный внутренний резерв был подобен небольшой, скромной, но быстрой горной речке, которая, с одной стороны, не пересыхала, но с другой была абсолютно не в силах наполнить до краёв своими водами огромное, безбрежное, глубокое озеро, каким, по своей сути, и являлся его бездонный, изголодавшийся по силе энергетический каркас.

Осознав всю глубину проблемы, Крас понял, что ему предстоит не просто какая-то лёгкая, поверхностная работа, а долгая, кропотливая и глубокая, почти медитативная деятельность по восстановлению утраченного энергетического баланса. Он внутренне приготовился использовать все знания, умения и навыки, которые с таким трудом, кровью и потом, приобрёл в своих многочисленных, полных опасностей приключениях по разным мирам. Он был полон решимости не только восстановить растраченную впустую энергию, но и, по возможности, значительно укрепить свои силы, укрепить свою внутреннюю основу. Он чувствовал себя сейчас искусным, бывалым мастером-мечником, который, не покладая рук, снова и снова, до седьмого пота, методично, с любовью, точит свой верный, видавший виды меч о точильный камень, делая его с каждым новым, тщательным, выверенным движением все острее, все надёжнее и смертоноснее для врага.

«Твою мать, — с досадой и раздражением выругался про себя Кравцов, безуспешно пытаясь нащупать хоть какую-то энергетическую связь. — Я ведь, черт возьми, даже проклятый кристалл в своей руке сейчас совершенно не чувствую! Вообще никак! Как будто это не магический артефакт, а просто бесполезный, холодный, мёртвый кусок стекла! И что же мне теперь, спрашивается, прикажете делать? Бл…ть, кажется, теперь я начинаю догадываться, почему тогда, в мастерской, хитрый старый кузнец с таким странным, многозначительным выражением лица говорил мне, что для энерго работы мне, мол, не понадобятся мои тёплые, удобные перчатки. Да уж, похоже, придётся мне, волей-неволей, держать скользкую, обледеневшую заготовку совершенно голыми, незащищёнными руками. А это, мать его, очередные, незапланированные, катастрофические энергопотери, которые мне сейчас, как воздух, совершенно ни к чему!»

Крас снова выругался, про себя отмечая, что каждый, даже самый незначительный поворот событий на проклятом Холпеке только добавляет ему лишней, изнурительной работы и забирает последние, драгоценные силы. Понимание того, что его впереди ждёт очередное, очень серьёзное и, возможно, даже опасное для жизни испытание, заставляло его и без того перегруженный, уставший мозг работать на пределе, лихорадочно перебирая все возможные и невозможные варианты, которые могли бы привести к успеху.

На пару мгновений Крас резко, словно выныривая из глубины, вышел из состояния глубокой медитации. Он быстро, но сосредоточенно подал ментальный краткий приказ на усиленный, мощный энергетический обогрев своих замёрзших, онемевших рук, чувствуя, как по ним разливается живительное тепло. Затем, не мешкая больше ни секунды, решительно, одним движением, стянул с себя тёплые, меховые перчатки и, бросив их рядом с собой на холодный, обледенелый камень, вновь вернулся в состояние полного, абсолютного покоя и внутреннего созерцания.

И вот тут, когда его голые, но уже согретые энергией ладони снова сомкнулись вокруг холодного кристалла, произошла магия. Возвращаясь в состояние медитации, с замиранием сердца, Крас вдруг с изумлением и невыразимой радостью увидел, что долгожданный, упрямый кристалл, наконец-то, появился в его энергетическом поле! Он больше не был чужеродным, враждебным предметом. Он словно ожил, засветился бледным, призрачным светом, буквально стал неотъемлемой, естественной частью самого Краса, жадно и глубоко впитав в себя его суть, его вибрации, его энергетический отпечаток. И теперь этот маленький, покорный кусочек минерала был готов безропотно, преданно служить своему новому хозяину.

«Так-то оно гораздо лучше, — облегчённо выдохнул Сергей, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Ну вот, теперь, наконец-то, можно и за дело приниматься, как следует, не отвлекаясь на мелочи».

С обнадёживающими мыслями Крас начал свои осторожные, но уверенные попытки наполнить кристалл энергией. Его движения были мягкими, плавными, почти невесомыми, словно он проводил некий древний, сакральный ритуал, посвящённый великим, давно забытым магам. К его собственному удивлению и даже некоторой тревоге, у него на удивление легко, играючи, получалось заливать в прозрачный, холодный кристалл свою собственную, привычную, универсальную энергию. И точно так же легко, без каких-либо усилий, он мог выкачать её обратно, оставляя кристалл таким же пустым и бесполезным, как и раньше.

«Но ведь это же совсем не то, — с нарастающим отчаянием и разочарованием подумал он. — Это не то, чего от меня добивается Марик. Чёрт возьми, да это даже не близко! Мне нужно было достичь совершенно иного, непостижимого состояния, нужно было найти ту самую, неуловимую, внутреннюю гармонию и идеальный, безупречный баланс. Только тогда, лишь тогда упрямый кристалл, возможно, соизволит начать заполняться энергией „хол“, а не моей собственной».

Крас продолжал упорно, не

Сей процесс, хоть и был, безусловно, спасительным и крайне полезным для организма в долгосрочной перспективе, имел свои, очень серьёзные, почти фатальные недостатки здесь и сейчас. Он был, прежде всего, невероятно медленным, просто черепашьим, и, что самое страшное, крайне энергозатратным в условиях лютого, космического холода. Грубо говоря, на то, чтобы просто поддерживать относительное, минимальное тепло в своём теле, энергии уходило катастрофически, непозволительно много — гораздо больше, чем можно было с таким адским трудом, по крохам, извлечь из ледяного, негостеприимного, мёртвого воздуха, который, казалось, сам был врагом.

А значит, делал для себя неутешительный вывод Сергей, ему предстояло найти какой-то кардинально новый, творческий подход, который позволил бы ему, наконец, сократить чудовищные, ничем не оправданные энергетические потери и, соответственно, многократно, в разы увеличить общую, убогую эффективность мучительного процесса. Более того, ему также необходимо научиться сливать излишки драгоценной, переработанной энергии, эти жалкие крохи, в кристалл, а не тратить всё на поддержание собственной жизнедеятельности. Возможно, думал он, лихорадочно перебирая варианты, ему нужно попытаться изобрести какой-то способ искусственно, насильственно усилить само поглощение, сделать его более агрессивным и мощным. Или же, как вариант, придумать, как использовать полученную, с таким трудом, энергию гораздо более экономно, рачительно, чтобы, наконец, установить тот самый, хрупкий, неуловимый баланс между колоссальными затратами и жалкой, ничтожной приобретаемой силой.

— Да твою ж мать, да что же я, спрашивается, делаю не так? — с горечью и глубочайшим разочарованием выругался Сергей, резко, рывком выходя из состояния спасительной, успокаивающей медитации.

Его усталый, надорванный голос звучал отчаянно и глухо в этой ледяной, бесконечной тишине. Он чувствовал, что с разбегу, со всего маху, упёрся лбом в какую-то невидимую, но абсолютно непреодолимую стену на своём и без того тернистом, извилистом пути.

— Ведь, кажется, я делал всё то же самое, что и когда-то, на Фараде, с этой вашей хвалёной Ци! Я вошёл в глубокую медитацию, сосредоточился так, что чуть не обосрался от напряжения и внутренней борьбы. Я, в конце концов, принял дурацкий кристалл в своё энергетическое поле, слился с ним в единое целое! И что в итоге? И ни хрена, ёлки-палки! Никакого результата, ни единого, даже самого крошечного намёка на успех! Короче, чувствую я, что так, чего доброго, с голоду здесь, на проклятом камне, и помру, — пробурчал Крас, разочарованно, бессильно свесив руки.

Сергей с горечью осознал, что его привычный, прямолинейный, отработанный до автоматизма подход, который он всегда применял до раньше, и который, казалось бы, никогда его не подводил, здесь, на враждебном Холпеке, оказался абсолютно бесполезным, негодным и даже вредным. Похоже, в совершенно новой для парня, чуждой, ледяной реальности от него требовалось нечто гораздо большее, чем просто, пусть даже и очень качественное, техническое повторение давно знакомых, заученных до автоматизма движений и шагов.

Понимание простой, но такой горькой истины медленно, но верно начинало просачиваться в его воспалённый, уставший мозг. Возможно, ему был отчаянно необходим какой-то глубинный, почти мистический внутренний инсайт, озарение свыше. Или же какое-то совершенно особенное, уникальное, интуитивное понимание самой сокровенной, неуловимой природы загадочной, коварной энергии хол, которое позволило бы ему, наконец-то, перейти на качественно иной, доселе недоступный уровень взаимодействия с грозной, первобытной силой.

Каждая новая, такая обидная, болезненная неудача и каждый новый, мучительный момент отчаяния, которые переживал сейчас Крас, вновь и вновь, с железной убедительностью и безжалостностью преподавали ему один и тот же суровый, жестокий урок, который он, похоже, никак не мог выучить до конца. Урок о том, что порой, для того чтобы, наконец, достичь своей, казалось бы, недосягаемой, манящей цели, нужно обладать не только безграничным упорством, железным терпением и выдержкой, но и, что гораздо важнее, способностью видеть дальше, глубже очевидного, способностью искать новые, нехоженые, никем не изведанные пути, которые, в конечном счёте, могут привести к самым неожиданным, парадоксальным, но при этом поразительным, фантастическим результатам.

Глава 10

Проведя всю эту бесконечную, мучительно долгую, абсолютно безрезультатную ночь в тщетных, отчаянных попытках вкачать в кристалл хотя бы одну-единственную, жалкую каплю этой проклятой энергии хол, Крас, совершенно разбитый, злой, как чёрт, до смерти уставший и дико, нечеловечески голодный, тяжело, с трудом передвигая затёкшие, одеревеневшие ноги, побрёл обратно вниз, в спасительную пещеру. Каждый его шаг был медленным, тяжёлым, словно он тащил на себе огромную, неподъёмную ношу, и каждый из них требовал от него расхода последних, драгоценных, с таким трудом сбережённых остатков физических и моральных сил.

Наконец, с трудом доковыляв до лагеря, он, неверной походкой, пересёк мерцающую, почти невидимую глазу границу энергетического барьера, и в то же мгновение, словно из ниоткуда, его утомлённые, изголодавшиеся ноздри уловили умопомрачительный, дразнящий и такой родной, невероятно аппетитный запах свежезапечённой, румяной, истекающей соком курицы, доносившийся от маленькой, чудодейственной печки Кожи. Этот божественный аромат, плывущий по пещере, был подобен спасительному, верному маяку в непроглядной, штормовой ночи, сулящему измученному, умирающему мореплавателю долгожданные тепло, покой, безопасность и сытную, горячую пищу после долгого, изнурительного, полного лишений пути.

На его бледном, осунувшемся, покрытом сетью мелких трещин от холода лице в ту же секунду моментально, сама собой, расцвела широкая, блаженная, почти детская, счастливая улыбка. От одного только предвкушения такого желанного, заслуженного, сытного и вкусного завтрака. Даже всепоглощающая, свинцовая усталость, казалось, на какое-то мгновение немного отступила, нехотя отпустив его из своих цепких, холодных объятий.

— Чё лыбишься, как ненормальный? — раздался суровый, безапелляционный голос Марика, не предвещающий ничего хорошего. Бармен поднялся из-за стола и, сверля Краса тяжёлым, пронзительным, требовательным взглядом, спросил на полном серьёзе, не сводя с него глаз: — Где мой, мать твою, кристалл? Показывай, чего ты там наколдовал за всю ночь.

— Нет его, — устало, с горечью, выдохнул Крас, отводя взгляд, — вернее, он бл…ть есть, но он сука пустой, так же как и был. У меня, Марик, ничего, совершенно

С этими печальными, полными отчаяния и злобы словами Сергей с досадой, разочарованно швырнул бесполезный, пустой, так и не зарядившийся кристалл в сторону бармена. И, не дожидаясь ответа, сгрёб со стола большой, сочный, аппетитный кусок куриной грудки, пытаясь хоть как-то, хоть чуть-чуть, заглушить звериный, сводящий с ума голод и утешить себя после унизительной, провальной ночи, полной бесплодных, изнурительных попыток.

Марик, не глядя, ловко, на лету поймал брошенный в него кристалл. Его лицо в тот момент было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из древнего, застывшего камня бесстрастная маска, скрывающая все его настоящие, бурные, кипящие мысли и чувства. Затем, не торопясь, он перевёл свой тяжёлый, немигающий взгляд с бесполезного кристалла на лицо самого Краса. В его глазах на одно короткое, мимолётное мгновение мелькнуло что-то странное, непонятное, почти неуловимое. А потом он, к всеобщему изумлению, молча, без единого слова, достал из своей бездонной волшебной котомки длинную, увесистую, видавшую виды дубовую палку, с которой он, казалось, никогда не расставался. И, неожиданно, с недюжинной, неожиданной силой, резко и хлёстко, ни слова не говоря, ударил палкой Краса по руке, чуть выше локтя.

Крас, совершенно не понимая, что, чёрт возьми, только что произошло, от неожиданности и резкой, обжигающей боли отскочил в сторону, мгновенно, на одном лишь чистом инстинкте, приняв классическую, защитную боевую стойку, готовый защищать свою жизнь от этой, казалось бы, ничем не спровоцированной агрессии. Сказывалась изнуряющая усталость после бессонной, мучительной ночи, отупляющий, сводящий с ума дикий голод. Всё это в совокупности на время напрочь затмило его разум, сознание, сделав его реакции более примитивными, инстинктивными, почти животными. Этот внезапный, болезненный поступок Марика мог означать сейчас что угодно, тысячу разных вещей, но для Краса, в его нынешнем, полубессознательном состоянии, это было лишь ещё одним, крайне неприятным, раздражающим и физически очень даже болезненным сюрпризом.

— Что, малец, решил со мной, старым, подраться? Или ты, парниша, понадеялся, что я вчера, как обычно, шутил, когда строго-настрого, железным голосом, приказал тебе, что ты не получишь ни куска, ни глотка еды, пока, наконец, не научишься правильно, как следует, добывать энергию хол? — Вызывающе, с издёвкой, с вызовом, от которого кровь стыла в жилах, произнёс Марик. Его голос был полон неприкрытой угрозы и какого-то странного, почти сладострастного предвкушения. — Ну же, давай, красавчик, покажи мне, чёрт возьми, на что ты на самом деле способен. Посмотрим, чему тебя там, на твоём хвалёном Фараде, обучали эти умники!

— Эй, вы, двое, чего вы творите, братья⁈ — не выдержал Кожи, подав, наконец, голос. — Нам не друг дружку лупцевать нужно! Что, мало вокруг нас всяких врагов и недоброжелателей? Куда мы без него дальше-то пойдём? — Он начал было неспешно, неуклюже, но решительно подниматься из-за стола, чтобы прекратить бессмысленную, глупую потасовку. Его поистине огромная, массивная, как скала, фигура внушала в этот момент неподдельное уважение и даже некоторую, почти животную опаску.

— Кожи, сидеть! — не оборачиваясь, рявкнул на него Марик, властно, не терпящим возражения голосом. Лишь мельком, исподлобья, глянув на гиганта. — Не вмешивайся в чужие разборки, когда тебя не просят. Сиди, где сидел, и ешь спокойно.

Он снова перевёл свой тяжёлый, испепеляющий взгляд на Краса, застывшего в защитной стойке.

— Пора, видно, преподать хороший, наглядный урок самоуверенному, неблагодарному молокососу, чтобы он, наконец, уяснил, где его истинное место в нашем мире. Ну же, мальчишка, чего ты ждёшь? Приглашения отдельного? Правила боя, если ты не расслышал, просты и понятны: победишь меня, старика, — наешься, как следует, до отвала, сколько влезет, ни в чём не будет отказа. А вот если проиграешь, — тут его голос стал ещё более зловещим, — то тогда, голубчик, пеняй на себя. Понесёшь меня на своей гордой, молодой спине до самой следующей стоянки. А это, поверь мне, будет очень и очень неблизкий путь, — в его жёстких, как камень, словах звучало ещё больше откровенного вызова, едкой насмешки и далеко идущих, недобрых намерений.

В тот самый миг, казалось, что само неподвижное время в ледяной, древней пещере на мгновение замерло, замедлило свой бег, сжалось в ожидании. Свистящее, почти электрическое напряжение, повисшее в воздухе, было таким плотным и густым, что его, казалось, можно было буквально потрогать руками, можно было резать его, как масло, острым ножом. Эта непростая, конфликтная, опасная ситуация, возникшая, казалось бы, на пустом месте, стала в миг настоящим, серьёзнейшим испытанием не только для одного, смертельно уставшего и измотанного Краса, но и для всех остальных, оставшихся в этой маленькой, сплочённой пещере.

Кожи, не смея перечить своему командиру, чей авторитет в отряде был непререкаем, послушно, но с явной неохотой вернулся за стол, лишь пожав своими мощными, как кузнечные меха, плечами. Этот жест красноречиво говорил: «Делайте что хотите, я умываю руки и снимаю с себя всякую ответственность», и в нём сквозило глубокое, внутреннее неодобрение происходящего. Он снова взял в руки вилку, но аппетит, казалось, пропал, и он лишь ковырял еду, с тревогой поглядывая на сцену, которая вот-вот должна была развернуться перед ним.

А Марик, не сводя с Краса своих цепких, ястребиных глаз, лениво, но с угрожающей грацией большого, сытого хищника, сделал пару плавных, скользящих шагов в сторону, освобождая себе пространство для манёвра. Он легко, почти небрежно, встал в классическую, расслабленную, но от того не менее опасную боевую стойку, которая ясно давала понять, что её хозяин много раз смотрел смерти в глаза и не привык проигрывать. Вызывающим, почти оскорбительным жестом поманил Краса к себе, слегка шевельнув пальцами, как подзывают непослушного, нашкодившего щенка. Атмосфера в и без того тесной, мрачной пещере стала ещё более напряжённой, пропиталась озоном и предчувствием бури. Казалось, даже древний, седой лёд на стенах заскрипел от нарастающего давления.

И у Сергея в этот самый миг что-то щёлкнуло, перемкнуло в голове, а потом просто-напросто снесло башню. Он не был особо вспыльчивым, но сейчас, когда его и без того шаткое психологическое равновесие подорвано бессонной ночью и голодом, его понесло. В его воспалённом, уставшем мозгу внезапно, как наяву, возникло яркое, пульсирующее воспоминание о той безграничной, чудовищной несправедливости жестокого, кровавого мира. И Марик, этот самодовольный, всезнающий бармен, со своей проклятой, давящей мудростью, теперь казался ему неотъемлемой, омерзительной частью глобальной, грязной системы угнетения. Эмоции, долго сдерживаемые,

Не думая больше ни о чём, повинуясь лишь чистому, животному инстинкту, Крас усилил своё тело энергией до предела, до такой степени, что мышцы вздулись, готовые разорвать ткань костюма. И он, словно тяжёлый, чугунный снаряд, выпущенный из гигантской, раскалённой пушки, с диким, нечленораздельным рёвом, кинулся вперёд на бармена. Это было уже не простое, физическое движение, это был настоящий взрыв клокочущей, слепой, всепоглощающей ярости, невероятной, нечеловеческой силы и бешеной, неконтролируемой скорости, направленный против того, кто посмел, кто осмелился бросить ему такой унизительный, непростительный вызов. Сергей был полон твёрдой, как алмаз, решимости разорвать своего ненавистного противника голыми, дрожащими от напряжения руками, размазать его по стенкам проклятой, ледяной пещеры, чтобы него не осталось.

Однако, увы, яростный, многообещающий бой оказался на удивление крайне скоротечным и совершенно бесславным для него. Подлетев к своей цели на всех парах, подобно метеору, Крас инстинктивно попытался обхватить руками стальное, жилистое тело Марика и, используя свою огромную, доминирующую массу и инерцию, повалить его на холодный каменный пол. Но в самый последний, критический момент, когда его пальцы уже готовы были сомкнуться на одежде врага, произошло невероятное.

Вместо ожидаемого, материального, плотного тела противника, его руки с глухим, разочарованным стуком сомкнулись вокруг чего-то совершенно бесформенного, эфемерного, неосязаемого. Они просто прошли сквозь фиолетовый, густой, как смола, дымный фантом, который на одно короткое, обманчивое мгновение принял облик человека, а затем снова рассыпался на мириады мельчайших, танцующих частиц.

Ядовитый, удушливый, неестественно яркий дым, повинуясь чьей-то злой, безжалостной воле, мгновенно, со всех сторон, плотным, непроницаемым коконом окутал тело самого Сергея, проникая в каждую пору его разгорячённой, чувствительной кожи, в каждую клеточку его обезумевшего, измученного тела.

И тут же начали проявляться первые, ни с чем не сравнимые, невыносимые, адские ощущения. Его голова в ту же секунду закружилась с такой невероятной, бешеной скоростью, будто его засунули в центрифугу и включили на максимальных оборотах. Всё тело скрутило, свело в каком-то диком, мучительном, неестественном спазме, мышцы забились в конвульсиях, не подчиняясь командам мозга. Внутренности выворачивало наизнанку жутким, спазматическим, сухим, выматывающим рвотным позывом, который накатывал снова и снова, не давая ни секунды передышки. Глаза жгло, резало, словно в них насыпали горсть мелкого, острого, как бритва, перца, и слёзы ручьём текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью. Всё вокруг, что ещё секунду назад казалось таким чётким и ясным, стало вдруг расплывчатым, неестественно ярким, неясным, дрожащим и двоящимся. А в ушах, заглушая все остальные звуки, вставал ужасающий, душераздирающий, леденящий кровь вой, то ли ветра, то ли погибающего зверя, то ли сигнал космической сирены.

Через пару мучительных, бесконечно долгих мгновений, показавшиеся Красу вечностью, его перегруженный, больной мозг, не выдержав мощнейшего, жестокого, варварского воздействия, просто отключился, как перегоревший предохранитель. И Сергей, потеряв сознание, грузно, мешком, рухнул на холодный, скользкий каменный пол. Это было не просто физическое, унизительное поражение в схватке, это был сокрушительный, мощнейший, почти смертельный удар по его и без того шаткой, болезненной самооценке.

То, что начиналось как дерзкий, отчаянный вызов и благородная, справедливая борьба за правду, закончилось для него мгновенным, катастрофическим, полным фиаско, наглядно, со всей жестокостью, демонстрируя ту огромную, непреодолимую пропасть между его юношескими, наивными ожиданиями и жестокой, кровавой, абсолютно непредсказуемой реальностью чужого, опасного, безжалостного мира. Мира, где далеко не всегда грубая физическая сила и безрассудная, слепая решимость могут гарантировать тебе победу.

Спустя, казалось бы, целую вечность, а на самом деле всего лишь два часа беспамятства, он начал потихоньку, с большим трудом, приходить в себя. Очнувшись, он лежал на чём-то твёрдом, холодном и, судя по запаху, на том же каменном полу. Сергей не торопился открывать глаза, потому что даже это простое, обыденное действие казалось сейчас непосильной, адской ношей. Его тяжёлые, неподъёмные веки будто налились расплавленным свинцом, и любая попытка пошевелить ими отдавалась острой, пульсирующей болью в висках. В его измученной, раскалывающейся голове, словно эхом в пустом, заброшенном соборе, отдавались ритмичные, глухие удары. Это пульсировала сильная, почти невыносимая, головная боль. Казалось, что там, внутри его черепной коробки, неутомимый, злой демон устроил себе весёлый, шумный барабанный круг, отбивая бешеный ритм на его напряжённых, страдающих нервных окончаниях. Все звуки, доносившиеся до него из внешнего мира, всё ещё были смазанными, глухими, искажёнными, словно он слушал их сквозь толстый, непроницаемый слой ледяной, застоявшейся воды, которая залила его уши. Но сквозь мерзкий, надоедливый гул и шум в голове, он всё же отчётливо, по отдельным словам, начинал различать сдержанный, обеспокоенный разговор своих боевых товарищей, которые, видимо, склонились над ним.

— Марик, старый ты чёрт, ты это… может, не стоило его так знатно, так жестоко прикладывать? — донёсся до него голос Кожи, полный искреннего, неподдельного беспокойства, смешанного с явным, неодобрением и даже оттенком страха. — А ну как он ещё, чего доброго, копыта здесь, у нас на глазах, отбросит? И что тогда? Вся наша многообещающая, дорогостоящая экспедиция пойдёт прямиком насмарку, коту под хвост. Ты этого хочешь?

Этот короткий, откровенный, полный внутреннего напряжения диалог между двумя старыми, бывалыми товарищами позволил Красу, который лежал с закрытыми глазами и старался не шевелиться, неожиданно по-новому, более зрело и объективно, взглянуть на свои непростые, запутанные отношения с ними. Он начал потихоньку, с болью, осознавать, что, несмотря на их внешнюю, показную суровость, жёсткость характеров и порой неоправданную жестокость, основой, краеугольным камнем их многолетнего, проверенного временем взаимодействия всегда оставались безграничная поддержка и взаимопонимание. Которые были им всем, каждому по отдельности, крайне необходимы для того, чтобы выжить и не сойти с ума в этом диком, опасном, смертельном мире.

— Да брось ты, Кожи, не переживай так, я же тебе говорю, — ответил Марик, и в его уверенном, спокойном, чуть насмешливом голосе не было ни тени сомнения или раскаяния. — Мальчишка, зараза, живучий, как тот самый, легендарный, древний кольчатый червь из сказаний старых шахтёров. Его, говорят, хоть пополам разруби, хоть на тысячу мелких кусочков, и обе половинки выживут, разбегутся в разные стороны и будут себе жить дальше, припеваючи, самостоятельно. Сейчас, вот увидишь, он быстро очухается. Я его потом, сразу, как в себя придёт, напою моей чудодейственной, целебной Омелингой, и мы, будьте уверены, спокойно, без лишних приключений, продолжим наш нелёгкий, опасный путь.

Марик был абсолютно, до зубного скрежета уверен в своём безупречном, не раз проверенном методе воспитания и в живучести подопечного, словно говорил о

— Какой ещё, простите, Омелингой? — не выдержав, подал наконец жалобный, еле слышный, дрожащий голос Крас, который всё это время с огромным трудом, но внимательно слушал их беседу, не в силах пошевелиться. — Это, надеюсь, не очередная, дурацкая настойка из половых органов какого-нибудь местного, дикого, смертельно ядовитого животного, которой меня в прошлый раз чуть не отравили до смерти? А то я, знаете ли, уже один раз, по своей юношеской глупости и неопытности, так попал, — увольте, на всю жизнь запомнил. Больше не желаю, ни за какие пряники! — В его слабом, надорванном голосе слышалась сейчас какая-то странная, нелепая смесь невыносимой, простреливающей физической боли и застарелого, затаённого душевного отвращения.

— Друг, ты, наконец, очухался! — обрадованно, искренне воскликнул Кожи, и его голос заметно потеплел на несколько тонов. — Ну наконец-то, слава всем богам, а то я уж, если честно, по-настоящему переживать начал, думал, всё, хана тебе.

Он участливо наклонился над Красом и, понизив голос до доверительного, заговорщического шёпота, посоветовал:

— Ты это, Хан, в следующий раз поосторожнее будь с нашим Мариком. Он, конечно, мужик в целом добрый и справедливый, но может, когда надо, за себя, понимаешь, очень круто постоять. У него, можно сказать, профессиональная деформация. Так что имей в виду на будущее.

— Марик, слушай… — с огромным трудом, пересиливая тошноту и дикую, разрывающую головную боль, с чувством глубочайшего, искреннего раскаяния и стыда проговорил Крас. — Это… я тогда, ну… в общем, ты уж извини меня, ради бога, молодого дурака! Честное слово, сам не понимаю, что на меня нашло, какая муха укусила. Всё как в тумане было, какая-то пелена красная перед глазами. Просто затмение какое-то нашло, прости, Христа ради, — повторил он, сам не веря, что говорит это всё вслух.

В этом сбивчивом, путаном признании сквозила не только убийственная, неподдельная усталость от пережитого, жестокого испытания, но и глубочайшее, осознание им той страшной истины, что непредсказуемые, бурные человеческие эмоции могут с лёгкостью, играючи, затмить самый холодный, рациональный рассудок. И заставить даже самого разумного, уравновешенного человека действовать абсолютно непредсказуемо, разрушительно и во вред самому себе.

— Не извиняйся, парень, я это отлично, профессионально понимаю, — ответил Марик. Голос его теперь звучал спокойно, миролюбиво, по-отечески, и в нём не было и тени прежней, ледяной угрозы или высокомерия. — Это именно я, только что, намеренно подогрел твой внутренний, дремлющий, животный гнев и заставил тебя выплеснуть избыточную, накопившуюся агрессию наружу, в открытую, необдуманную атаку. Прошу прощения за жестокость, но это была единственная возможность преподать тебе жизненно важный, экстренный урок. Запомни, парень, на всю оставшуюся жизнь: никогда, слышишь, никогда не связывайся напрямую с менталистами, если ты к этому не готов и не обучен. Это всё равно что сражаться с собственным отражением в кривом, зеркале, только ещё хуже. И, кстати, тебе, я вижу, давно уже пора начать серьёзно, вплотную обучаться простейшим, но эффективным техникам защиты от любых ментальных атак. Потому что, если бы ты был хоть чуточку подготовленным в этом плане, то сразу бы, с порога, почувствовал, понял и осознал, что я начал постепенно воздействовать на твоё сознание, как только ты, усталый и злой, переступил порог нашей пещеры и влез под защитный купол. И тогда ты бы просто не позволил себе непростительной, детской, глупой слабости.

Этот, хоть и крайне жестокий, травмирующий подход старого, умудрённого опытом Марика был, по его глубокому убеждению, направлен исключительно на долгосрочное обучение и всестороннюю, жёсткую подготовку Краса к его будущим, неотвратимым, смертельным испытаниям. Это был его метод. Он показывал, что иногда самые эффективные, самые ценные уроки в жестокой жизни бывают самыми болезненными и горькими, но они абсолютно необходимы для того, чтобы вырасти, обрести мудрость и выжить.

Однако это мудрое, спокойное объяснение ни капли не успокоило внутренне кипящего, обиженного Краса, а скорее наоборот, лишь подлило масла в огонь его и без того бурлящего, униженного самолюбия.

— Да вашу ж мать! — взорвался он, снова повышая голос до хриплого, истошного крика и сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мне что, мало было долбанной, бессонной, мучительной ночи на ледяном, проклятом ветру? Мало обмороженных, ноющих, почти мёртвых рук, которые я там чуть не отморозил, пытаясь выполнить ваше невыполнимое, идиотское задание? Так теперь, на десерт, вы ещё, с позволения сказать, друзья мои, решили отправить меня в глубокий нокаут с помощью какой-то подлой, грязной, ментальной магии? А? Красиво! Спасибо, удружили, называется! Наст…бало всё, короче, мне это всё уже поперёк горла, наст…бало до зубного скрежета! — зло, с горечью, огрызнулся он, не в силах больше сдерживать свою ярость.

— Зато теперь, дорогой мой, неблагодарный ты человек, — спокойно, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, парировал Марик, — мы с тобой наконец-то расставили все точки над всеми «i» в этом вопросе. И, что самое приятное, мне теперь, видите ли, совершенно не придётся топать своими старыми, уставшими ногами до самой следующей, дальней остановки. Весьма, знаешь ли, мне это было в лом. Сегодня, мой резвый, горячий скакун — ты. Понесёшь меня на все четыре стороны. На, выпей вот это, не капризничай.

Глава 11

Он протянул Красу небольшую, пузатую, непривычного, странного вида бутылку из очень тёмного, почти чёрного, матового стекла, которая была плотно заткнута пробкой из какого-то мягкого, пористого, пахнущего болотом дерева.

— Так о чём это я? Ах, да, об Омелинге. Омелинга — это редкое, целебное растение. Его, знаешь ли, в глубинных, тайных и тщательно охраняемых, замаскированных пещерах, в специальных, грязных, сырых инкубаторах, вдали от любопытных глаз, годами, с любовью и молитвами, выращивают. Исключительно для собственных нужд, самые старые и мудрые из кобольдов. А затем, когда растение достигает нужной, пиковой кондиции, они, по своим, древним, семейным, передающимся из поколения в поколение рецептам, делают из него чудодейственную, уникальную вытяжку. Потом, эту самую, драгоценную вытяжку они, не торопясь, настаивают на различных, редких травах и кореньях. Добавляя туда, я так думаю, ещё и своих, кобольдовских, особых, никому не ведомых ингредиентов, и получается та самая, легендарная, живительная настойка, которую я сейчас тебе даю.

Он на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание, и продолжил:

— Омелинга, парень, эта чудодейственная настойка, в одночасье придаёт тебе небывалую, мощную силу, колоссальную, неиссякаемую бодрость и великолепно работает как мягкое, природное,

Крас не послушался мудрого совета и, ослеплённый внезапным облегчением, с жадностью, почти с остервенением, сделал большой, неаккуратный глоток из бутылки, едва не поперхнувшись терпкой, обжигающей горло жидкостью. И моментально, всем своим измученным телом, каждой ноющей клеточкой, ощутил поистине чудодейственный, почти волшебный эффект таинственной настойки.

Все болевые ощущения, которые ещё секунду назад терзали его, не давая ни сосредоточиться, ни вздохнуть полной грудью, просто улетучились, испарились без следа, словно их никогда и не существовало. Голова, ещё недавно тяжёлая, мутная, раскалывающаяся на части от бессонной ночи и перенапряжения, стала на удивление чистой, ясной и свежей, будто он проспал не менее суток в идеальной тишине и покое. А то самое, изнуряющее, сводящее с ума, почти животное чувство голода, которое грызло его изнутри и предательски заявляло о себе громким, противным урчанием в желудке, тоже бесследно прошло, уступив место приятной, расслабляющей, тёплой сытости, разлившейся по всему телу. Это было настоящее волшебство, мгновенное исцеление от всех недугов и такое же быстрое, чудесное возвращение утраченных за ночь физических и душевных сил. Сергей снова, после долгого, мучительного перерыва, вновь поверил в самого себя, в свои силы и в благополучный исход их безумной авантюры.

— Отличная вещь, просто замечательная, незаменимая в хозяйстве! — воскликнул он, с наслаждением облизнув пересохшие губы. На его бледном, измождённом лице засияла настоящая, искренняя, живая улыбка. — Можно мне сразу две, для надёжности? — пошутил он, поднимая вверх два пальца, чтобы показать, что не утратил способности оставаться оптимистом и шутить даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях.

— Это тебе на неделю, если будешь расходовать экономно, по глоточку в день, не чаще. — Марик говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась железная, непреклонная уверенность. — Если раньше не научишься добывать хол и заряжать кристаллы, учти, пеняй на себя. Другой еды ты от меня не дождёшься. Будешь питаться исключительно кобольдской настойкой. Только знаешь, — он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, — у неё есть одна маленькая, но очень неприятная особенность. От неё, говорят, иногда бывают странные последствия. Например, половое бессилие, — усмехнулся он, наблюдая за тем, как вытягивается лицо Краса.

Затем бармен в одно мгновение сделался предельно серьёзным, собранным. Его голос зазвучал решительно, чётко, как армейская команда, не терпящая никаких возражений:

— А теперь хватит болтать. Собираемся. Сегодня нас ждёт очень долгий переход. Следующая остановка, через двадцать километров. Двигаться будем быстро, чтобы не замёрзнуть насмерть где-нибудь посреди этой проклятой пустыни. Вопросы?

Его тон не оставлял сомнений в важности предстоящего маршрута и необходимости для всех участников сохранять предельную бдительность и беречь свои силы.

Весь остаток дня отряд двигался по ледяной пустыне с очень большой, почти изнурительной скоростью, демонстрируя поистине удивительную, феноменальную выносливость всех участников этого опасного похода. Даже несмотря на то, что Марик, словно назло, всё это время сидел у Краса на плечах, фактически превратив его в своего рода тяглового жеребца, который тащил на себе непосильную ношу. Сергею приходилось постоянно, в автоматическом режиме, усиливать свои мышцы драгоценной энергией, чтобы не уронить живую поклажу и самому не растянуться на скользком, коварном льду. Это подвергало его и без того не безграничную физическую и ментальную выносливость серьёзнейшим, почти смертельным испытаниям.

Однако старый бармен был абсолютно непреклонен ко всем жалобным, полным отчаяния мольбам Сергея дать ему хотя бы короткую передышку. Больше того, Марик, словно издеваясь, снял с лица дыхательную маску, раскурил свою неизменную трубку и принялся постоянно, едко, зло подшучивать над Красом, называя его то «хромой кобылой», то «больной, ни на что не годной клячей». Эти обидные, хлёсткие шутки и поддразнивания, хоть и казались на первый взгляд лёгкими, почти дружескими, на самом деле требовали от Сергея колоссальной моральной стойкости, чтобы не поддаваться на провокации и сохранять, несмотря ни на что, ясную голову и предельную концентрацию.

И всё же, несмотря на дикое физическое и моральное напряжение, Крас не мог не заметить, с каким необычайным мастерством курит Марик. Каждый раз, когда бармен выпускал изо рта очередную порцию густого, ароматного дыма, с ним происходило удивительное преображение: как только тёплый дым касался лютого холода Холпека, он мгновенно превращался в густое, сверкающее ледяное облако. А затем, спустя секунду, это причудливое облако с тихим, едва слышным звоном разлеталось на тысячи мельчайших, сверкающих кристалликов, которые, словно драгоценная пыльца, медленно оседали на широкие плечи Сергея, придавая суровому, полному опасностей пути неожиданную, почти сказочную красоту.

Добравшись наконец до места ночлега, Марик дал своему «коню» небольшую передышку, а затем, когда Крас, отдышавшись, немного пришёл в себя, сурово позвал его на очень серьёзный разговор. По его напряжённому, сосредоточенному лицу и хмурому взгляду Сергей сразу понял, что лидер отряда не шутит, и предстоящая беседа будет иметь для них всех далеко идущие последствия.

— Хан, слушай меня очень внимательно, — начал Марик, пристально глядя ему в глаза. — Короче, смотри, как обстоят дела. Ты, наверное, уже в курсе, кто такие хаоситы и приверженцы порядка? И то, что они втянули тебя в свои игры, тоже знаешь? Так вот, в силу очень сложных правил, твой наставник…

Тут он внезапно прервался, заметив, каким остолбенелым взглядом уставился на него Крас.

— Не смотри на меня так, — проворчал Марик. — Да, я с ним знаком, и у нас есть договор. Я помогаю тебе, а взамен он окажет мне большую услугу. — Он на мгновение задумался, вспоминая детали, а затем продолжил: — Если честно, я бы и бесплатно всё для тебя сделал, по старой дружбе. Но получить что-то от Уравнителя и сделать его своим должником это, сам понимаешь, большое дело, — в его голосе послышались нотки неподдельной гордости. Он сообщал Сергею всю важность и значимость взаимодействия с самыми влиятельными силами вселенной, открывая перед ним глубину тех интриг, которые сплетались вокруг его судьбы.

— Короче, я не отношусь ни к одному из лагерей. Я — нейтрал. Поэтому могу тебе очень многое рассказать без страха быть наказанным, в отличие от твоего «старого», который постоянно увиливает от ответов. В общем, можешь задавать мне любые вопросы. Если я буду знать ответы, то я их дам. Единственное, не смогу помочь с саморазвитием. Если до чего-то ты должен дойти сам, тут помощи не жди, иначе навык или способность не активируются, — объяснял Марик, открывая перед Красом новые, доселе невиданные возможности.

Он замолчал, давая Сергею время переварить услышанное, а затем добавил уже более мягким, почти отеческим тоном:

— Так что давай, парень, не робей. Спрашивай, пока я добрый. Время у нас есть, а пользы от правильных вопросов будет много.

— Уравнитель! Это, ты, наверное, про Веда, которого я имел несчастье повстречать на своём пути? — Сергей скривился, словно от зубной боли, и в его голосе зазвенела неприкрытая, давно копившаяся горечь. — Этот гнусный, въедливый старикашка везде свой длинный нос суёт, куда его, между прочим, никто не зовёт. Прилепился ко мне, как пиявка ненасытная, и все соки, все жизненные силы по капле, подло и методично, из меня высасывает. Постоянно меня в какой-то блудняк втягивает, из которого потом, убей бог, не знаешь, как и выбраться живым. И да, ты прав, он очень скуп на информацию, — поделился Сергей своими наблюдениями и опытом взаимодействия с Уравнителем. — Как я понимаю, ты сможешь мне дать ответы на общие вопросы: про мироустройство вселенной, про различные миры, про механизмы всего этого бедлама. И это, согласись, само по себе уже многого стоит. А вот скажи-ка, твои слова, что ты бы и бесплатно всё сделал именно для меня, лично для меня, они как-то связаны с тем самым именем, которое мы оба не очень-то любим произносить вслух? Я имею в виду имя Хим, — поинтересовался Сергей, пытаясь пролить свет на связь между Мариком и его собственным, извилистым, полным опасностей путём.

Услышав мерзкое имя, Марик мгновенно переменился в лице. Он будто надел на себя маску гнева, боли и печали одновременно страшную, ледяную, невыносимо тяжёлую. В его глазах таилась глубокая, невыразимая, всепоглощающая тоска, от которой Красу на миг стало не по себе.

— Да, ты прав, это имя для меня как красная тряпка для разъярённого быка. Каждый раз, когда кто-то осмеливается произнести его вслух при мне, меня будто переклинивает, будто кто-то невидимый поворачивает какой-то жуткий рубильник в моей душе. И тогда я готов убить собеседника, даже самого близкого друга, голыми руками, не задумываясь ни на секунду, — ответил Марик.

Его голос был наполнен ненавистью и злобой, которые копились годами, десятилетиями, и теперь рвались наружу с разрушительной, неконтролируемой силой.

— Друг, можно поподробнее? — осторожно, мягко спросил Крас, стараясь не задеть больную тему. — Я давно заметил, что имя мерзкого пресмыкающегося на тебя отрицательно влияет, крайне негативно. Надеюсь, он не был твоим родственником или боевым товарищем, и ты не приготовил для меня какую-нибудь кару небесную? — в его вопросе слышались и искренний интерес, и настороженность, и даже лёгкая, нервная попытка пошутить.

— Нет, совсем наоборот, — Марик горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что она, казалось, могла бы растопить вековой лёд Холпека. — Чтобы ты понял, в чём дело, мне придётся поведать тебе историю своей жизни. Я не всегда был барменом и хозяином «Двух шахтёров», этого уютного прибежища для усталых душ и отчаянных искателей приключений. Раньше, в другой, давно ушедшей жизни, я служил в личной гвардии самого коменданта. Выполнял его приказы без колебаний, как верный, бездумный пёс, как хорошо отлаженный механизм, не ведающий пощады. Наш спецотряд выполнял самые грязные, самые гнусные, самые тёмные задания по всей вселенной. Как правило, это были карательные операции по должникам, тайные миссии, от которых воняло кровью и страхом, и прочие делишки, о которых говорить вслух не принято. И в силу того, что я оказался слишком правильным, с сердцем, желавшим мириться с несправедливостью, я начал задавать неудобные вопросы и саботировать работу спецотряда. Коменданту это, естественно, не понравилось, и он решил от меня избавиться. А как уничтожить человека на планете, которая сама по себе — тюрьма, лабиринт без выхода, где смерть лишь временное, досадное неудобство? — Марик задал риторический вопрос и сам на него ответил: — Его нужно либо убить окончательно, стереть в пыль, либо осадить так, чтобы он сам взмолился о смерти.

Он перевёл дух и продолжил, а Крас, не удержавшись от любопытства, перебил его:

— Постой-ка, постой, Марик. Извини, что перебиваю на самом интересном месте, но ты только что сказал, что выполнял делишки по всей вселенной. Объясни мне тогда, ради всех богов, каким чудом вы покидали пределы закрытой планеты, если отсюда, насколько мне известно, практически невозможно выбраться? — спросил он с искренним, жгучим недоумением.

— Всё очень просто, — ответил бармен без тени улыбки. — Я местный. Я родился на Холпеке, я потомок древнего рода, который жил тут ещё до наступления тёмных, кровавых времён. И поэтому я могу уйти с Холпека в любой момент, когда мне только заблагорассудится. Хан, я не преступник. Вернее, не осуждённый, хотя натворил я на своём веку, если честно, предостаточно плохих, страшных дел, за которые давно должен гореть в огненной бездне.

— Бл…ть, — только и вымолвил Сергей, потрясённо качая головой. — Ты что, мазохист? Какое удовольствие жить в этой дыре добровольно, по собственной воле, когда у тебя есть возможность свалить в любой момент? Извини, если оскорбил, но это просто за гранью моего понимания, — с недоверием и даже некоторым отвращением пробурчал он.

— Нет, ты, по сути, прав, — Марик не обиделся, лишь горько усмехнулся в ответ. — Но об этом я расскажу тебе потом, всему своё время. Ты сам всё поймёшь, когда придёт час. А теперь я продолжу свой рассказ… Так вот, этот урод комендант решил меня сломить, и у него получилось. Злодей отправил меня в очень длительную, изнурительную командировку наблюдать за одним разумным в далёком, захолустном мире на другом конце вселенной. А сам тем временем нанял Хима для самого гнусного, самого бесчеловечного, самого подлого задания, какое только можно себе вообразить. За лёгкую провинность, которую и провинностью-то назвать нельзя, его отправили на Холпек, где он сотворил своё чёрное дельце, — Марик

— Короче, он прибыл на Холпек и, пока меня не было, многократно пытал и убивал мою жену и дочь. День за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. Это продолжалось долго, очень долго, бесконечно мучительно, пока они не согласились на добровольное, рабское подчинение. Просто чтобы прекратить эту бесконечную, бессмысленную пытку. Хим заточил их души в холодные, безжизненные кристаллы, а все воспоминания: тёплые, светлые, единственные, что у них были, — отправил в ноосферу вселенной, на вечное, бесцельное хранение. Таким образом я лишился всех, кто был мне дорог, — со слезами на глазах, не скрывая их, не стыдясь, откровенничал Марик. — Я их предал и не был рядом, в самый нужный момент. Они страдали, но сдавались с надеждой на моё возврашение.

Он помолчал несколько долгих, тяжёлых секунд, вытирая непрошеную влагу, которая безостановочно текла по его глубоким морщинам, и добавил уже глухим, надломленным, почти безжизненным голосом:

— Я отыскал кристаллы с душами своих родных. Через сотню лет, а может, и больше, они снова будут свободны. Но это будут уже совсем другие люди, которые никогда, слышишь, никогда меня не узнают. Я буду для них чужим, опасным незнакомцем. Их память окажется стёртой подчистую, словно меня и не существовало. И я, старый, разбитый дурак, до конца своих дней буду жить с этой ледяной, ноющей тоской в сердце, которое я проклинаю за то, что оно вообще умеет чувствовать.

— И как я понимаю, Вед, он же Уравнитель, пообещал тебе вернуть воспоминания родственников в обмен на какую-то услугу с твоей стороны?

Сергей продолжал разговор, и его слова были наполнены искренним удивлением, смешанным с едва уловимым, но отчётливым оттенком скепсиса. Он будто пытался сложить в голове сложный, запутанный паззл, каждая новая деталь которого открывала перед ним всё более глубокие, мрачные и неожиданные пропасти в человеческой душе и в хитросплетениях судеб.

— И ты, выходит, готов ждать целую сотню лет, терпеливо, как каменное изваяние, пока они, наконец, возродятся? Это же не просто ожидание, это же целая жизнь, Марик!

— Ты абсолютно прав, Хан, — С лёгкой улыбкой подтвердил слова Сергея бармен. — Попал в самое яблочко. Всё именно так, как ты сказал, без обмана и прикрас. И эта самая услуга, которую я должен оказать Уравнителю, напрямую, неразрывно связана с тобой, с твоим появлением здесь, на Холпеке, и с твоим дальнейшим путём. И да, — он вздохнул, и этот вздох был похож на стон векового, уставшего дерева, — я готов ждать их возвращения хоть тысячу лет, если потребуется. Есть, конечно, теоретически, один способ ускорить сей процесс. Способ, который позволил бы мне увидеть их ещё раньше. Но, — он горько махнул рукой, — для этого нужна просто чудовищная прорва энергии. Такой объём, который мне не собрать и за пять веков.

Марик помолчал, собираясь с силами, и продолжил:

— Что касается «Двух шахтёров» — им управляла моя жена, Зули. А дочка, Эйрит, с детства помогала матери. Только в память о них, Хан, я не сжёг это заведение дотла в тот самый день, когда узнал о случившемся. Оставил. Сохранил. Так что за то, что ты навечно вычеркнул из Равновесия эту мразь по имени Хим, я тебе безмерно благодарен. И я навсегда останусь твоим должником, — его слова, произнесённые тихим голосом, почти шёпотом, звучали в тишине ледяной пещеры как торжественный, печальный гимн утраченному счастью.

Вспоминая о Зули и Эйрит, Марик словно стремился из последних сил удержать их образы в своей памяти если не яркими, то хотя бы просто немеркнущими. Он выражал благодарность Хану не только за содеянное, но и за то, что тот принёс в их мрачный, хаотичный мир хотя бы маленькую искру запоздалой справедливости.

Этот момент стал кульминацией всей истории Марика. Он подчёркивал горькую истину: даже в самые тёмные времена можно найти искру света, благодарность и причину продолжать бороться. И эта исповедь ставила Сергея перед моральным выбором, напоминая ему о ценности каждой жизни и о необходимости бороться за справедливость в мире, где тьма, кажется, давно и безоговорочно преобладает над светом.

— Фу-у-у-х, — Крас с шумом, облегчённо выдохнул. — Слава богам, хоть одна гора с плеч свалилась. А то меня сильно напрягала эта история с Химом. Всё боялся, что он окажется твоим родственником, а ты придумал какую-то коварную месть и тащишь меня на заклание богам холода. Тьфу-тьфу-тьфу, пронесло.

Он подмигнул Марику, и в этом подмигивании сквозила попытка разрядить накопившееся напряжение.

— Так ты говоришь, для ускорения требуется много энергии? Я подумаю над насущной проблемой, может, смогу подсобить. Не зря же у меня есть эти энергетические навыки, — сказал он, стараясь вернуть беседу в более спокойное русло.

— Хан, — Марик резко посерьёзнел. — Никогда и никому больше об этом не говори. Секретная информация очень опасна. Держи всё в строжайшей тайне. И даже не надейся. У тебя всё равно не получится набрать такое количество энергии. Ты просто не представляешь, о чём идёт речь.

Он устало вздохнул и произнёс:

— Ладно, что-то мы разоткровенничались. А у тебя впереди бессонная ночь. Надеюсь, сегодня ты наконец научишься добывать энергию хол, — с улыбкой сказал Марик. — Бессонная и голодная ночь. Всё, что сам заработаешь, то и съешь. Удачи.

Глава 12

Проведя ещё одну бессонную ночь, тягучую, как застывшая смола, в бесплодных, изнуряющих попытках вдохнуть хотя бы одну жалкую каплю морозной сущности хола в упрямый кристалл, Крас вернулся. Бледно-серебристый свет зарождающегося дня лизал каменистые осыпи, но героя не грел. Он возвращался ещё более озлобленным и глубоко расстроенным, чем накануне: под глазами сизые провалы бессонницы, в каждой мышце свинцовая усталость, в душе едкая горечь очередного поражения.

Спускаясь по извилистой тропе в пещеру, по скользким выступам, где каждый неверный шаг грозил сломанной шеей, Крас обнаружил картину почти сюрреалистичную. Лагерь не просто не замаскировали в ожидании угроз: Марик и Кожи устроили себе пиршество с раннего утра. Они беззаботно завтракали при тусклом, маслянистом свете горячей мини-печки, от которой тянуло дымком и жареным мясом, и смеялись так громко, что само эхо отзывалось в ледяных коридорах пещеры злым, каркающим хохотом. Их голоса разлетались под низкими сводами, множились, накладывались друг на друга, и весь этот каменный мешок вдруг

— Слушай, здоровяк, — голос бармена сочился елеем и сарказмом, — я как-то обучал одного новобранца, сына шишки с семнадцатого уровня. Есть такое выражение — «острый ум». Так вот у этого парня ум можно было смело сравнить с обухом мятого топора. Да что там — топор умнее. Но и тот, представь себе, тугодум смог освоить искусство извлечения хола и закачки в кристалл всего за одну ночь! А наш золотой мальчик, наш горе-гений, вот уже вторые сутки бьётся в героических потугах. Абсолютно бесполезных. С таким же успехом можно молотком по воде стучать.

Бармен громко и весело издевался над Красом. Его смех, раскатистый, жирный, заразительно-мерзкий, звучал так, будто сами стены пещеры подхватили насмешку. Сталактиты дрожали в такт, точно беззвучно ржали над героем.

— Ты прав, босс. Строит из себя мегакрутого мужика, — Кожи смачно откусил кусок мяса, прожевал, не спеша. — А по факту морально забитый, никчёмный сопляк. Как выполним уговор с уравнителем, предлагаю его кинуть. Можно я лично займусь этим задохликом? Перережу ему глотку ржавым кинжалом. Медленно. Чтобы скучал и помнил.

В голосе Кожи сквозила не просто готовность к решительным действиям. Там клокотала жажда личного участия. Ему хотелось не просто убить, а насладиться процессом, почувствовать, как хрустнет хрящ под лезвием. Его слова отдавали могильным холодом и зловещей, почти сладострастной мрачностью.

— А может, прямо сейчас это сделаешь, здоровенная серая куча дерьма? — Крас шагнул в круг света. Глаза сузились, губы скривились в оскале. — Я чувствовал, что-то не так. Но предательство… это единственное, чего я не выношу. Ненавижу. Лютой, звериной ненавистью. Похоже, на этой убогой планетке нет ни одного достойного человека. Одни мудаки да алчные пидоры. Ну давай, мутант. Сейчас я тебе задницу порву на британский флаг. На полосочками расх…чу. Будешь срать вермишелью, и вспоминать, какой бл…ть дядя Крас злопамятный.

С громкими оскроблениями Крас плавно, без лишних движений, встал в боевую стойку. Он ускорил всё тело, каждое волокно, каждый сустав. Гнев захлестнул его с головой, как ледяная волна. Руки, наполненные ошеломляющим потоком энергии, засветились изнутри, ярко и неровно, словно в венах текла не кровь, а расплавленная проволока.

Гигант Кожи расплылся в широкой, очень довольной улыбке. Не торопясь, с ленцой сытого удава, он поднялся из-за стола. Завёл руки за плечи, нашаривая в котомке древки мечей. Оружие, видимо, соскучилось по крови: лёгкий звон металла пробежал по пещере, как нервная дрожь.

Но Крас, потрясённый предательством тех, кому доверялся всей душой, тех, с кем делил хлеб и холод ночлега, не дал мутанту ни секунды. Ни единого вдоха на подготовку.

Словно стрела, выпущенная из промёрзшего лука, он совершил стремительный прыжок. Вся мощь, вся выплеснутая ярость сконцентрировалась в кулаке. Он летел вперёд с одной мыслью: сокрушить, размозжить, разрушить планы гиганта ещё до того, как эта битва начнётся по-настоящему.

Это походило на прыжок тигра, хищника, вобравшего в себя ловкость и смертоносную мощь джунглей. Крас сильно оттолкнулся ногами от холодного камня. Пол под ним, казалось, прогнулся, как пружинистый батут, только это была ярость, а не резина. Он взлетел в воздух не меньше чем на четыре метра. Оказался даже выше внушительной фигуры Кожи, серой, массивной, с широченными плечами, похожими на каменные глыбы.

Крас отвёл локоть назад. Сжал пальцы в кулак, до хруста, до белизны в костяшках. Сконцентрировал в кулаке ещё больше энергии, жгучей, дрожащей, вырывающейся наружу сквозь поры. И тогда, ударом сверху, всей тяжестью тела и всей злостью бессонных суток, он обрушил оверхенд на макушку врага.

Обычная голова треснула бы от мощнейшего удара, как переспелый арбуз: брызги, корки, розовое месиво, пустые глазницы. Но случилось иное. То, что произошло дальше, для Краса стало холодным душем посреди ада.

Его рука прошла сквозь тело Кожи. Без сопротивления. Без хруста костей. Словно сквозь призрак, сквозь дым, сквозь сон, сквозь чью-то глупую шутку. Кулак со всей накопленной силой впечатался в каменный пол. Искры брызнули во все стороны. Пальцы, все до единого, сломались с противным, мокрым треском.

«Что за…» — единственное, что успело пронестись в голове у Краса, перед тем как боль накрыла его красной волной.

Образ Кожи сначала пошёл рябью, так плывёт мираж над раскалённой пустыней, так тает лицо во сне перед пробуждением. А потом беззвучно трансформировался в фиолетовый дым. Едкий, холодный, слегка светящийся. Этот дым медленно, с ласковой жестокостью палача, обволок тело Сергея. Заполнил лёгкие, забил ноздри, залепил глаза.

И отправил его в очередной обморок. Или в странствие по сновидениям, туда, откуда не возвращаются просто так, где реальность топорщится шипами, словно ёж, и каждый шаг может стать последним.

— Ну вот и всё, — донёсся сквозь вату в ушах голос бармена. — Спокойной ночи, золотой мальчик.

Пещера в глазах Краса погасла.

— Бос, может, он и правда туповат? — голос Кожи сочился ядовитой иронией и едва сдерживаемым, почти неприличным восторгом. Серый гигант довольно оскалился, обнажив ряд неровных, подточенных временем и плохой гигиеной зубов. — Второй раз попался на один и тот же трюк. Одни и те же грабли, один и тот же результат: звон в ушах и сломанные пальцы. Боюсь, такими темпами он целым до конца экспедиции не дойдёт. Сам себя искалечит раньше, чем мы успеем найти первый приличный труп грот для добычи.

Кожи говорил медленно, смакуя каждое слово, будто жевал жилистый кусок мяса. Его низкий, рокочущий голос разлетался по пещере мелкими, злыми осколками.

— Кто бы говорил, — не менее иронично ответил Марик. Бармен даже не повернул головы, продолжая ковыряться в своей мини-печке длинной ржавой иглой. — Вспомни, как я над тобой издевался во время обучения. Ты тогда плакал. Правда, по-тихому, в углу, но я видел. И не тебе про тупость рассуждать: ты так и не научился противостоять менталу. Даже простейшую защиту поставить не можешь. Любой фиолетовый новобранец с третьего уровня вынесет твой мозг через нос, даже не вспотев.

Судя по словам Марика, обучение гиганта сопровождалось не менее трудными испытаниями и болью. Кожи тогда получил сполна: синяки, ссадины, пара недель беспамятства и одно очень обидное прозвище, которое он до сих пор ненавидел всеми фибрами своей широкой, плохо гнущейся

— Бу-бу-бу, — отмахнулся Кожи, но без прежней уверенности. — Ты же прекрасно знаешь, что у меня нет никакой предрасположенности к работе с фиолетовой энергией. Вообще никакой. Ноль. Как у кирпича. Поэтому Хан и охмурил меня тогда у барной стойки, как последнего доверчивого лося с печальными глазами. И да, я прекрасно помню твои тренировки. Особенно запомнилась та, при которой на меня постоянно нападал рой чумных мух. Не одна, не две, а целое мерзкое, жужжащее, многоглазое облако. Каждый раз, как вспомню, возникает отчётливое ощущение, будто у меня в горле кто-то копошится и откладывает яйца. Маленькие такие, склизкие, шевелящиеся. Странный ты человек, Марик. У тебя с головой точно всё в порядке? — продолжил серый гигант, потирая массивную шею, где до сих пор иногда возникали фантомные укусы.

Его слова, полные горьких воспоминаний и нескрываемого отвращения к тем мрачным моментам, всё же несли в себе странный оттенок благодарности. За то, что, несмотря на всю жестокость тренировок, а местами натуральное садистское издевательство, они сделали его сильнее. И живучее. И научили не доверять барменам с добрыми глазами.

— Ядришка-шишка, — простонал Сергей, и этот стон вырвался из самой глубины его измученной глотки. — Вы что, опять меня отрубили? Бл…ть, моя голова! А-а-а, и рука. Даже пробку вытащить не могу, твари беспробудные.

Он мучительно пытался прийти в себя после неожиданного обморока, но реальность возвращалась мелкими, болезненными уколами. Голос Краса звучал осипло и устал. Так скрипит несмазанная дверь в заброшенном склепе. Каждое слово будто выжималось из него последними остатками сил, через сломанные зубы и пересохшее горло.

Достать маленькую бутылочку с настойкой он ещё сумел: рефлексы всё ещё работали, пусть и с грубыми помехами. Скрюченными пальцами правой руки, матерясь сквозь стиснутые зубы, он выудил сосуд из закромов котомки. Теперь он отчаянно, по-дурацки боролся с пробкой, надеясь получить исцеление от физических и душевных страданий. Но пальцы не слушались. Совсем. Будто принадлежали не ему, а какому-то парализованному инвалиду с тремором в финальной стадии.

Каждое движение давалось с невероятным трудом, словно он пытался поднять одной левой рукой весь несчастный мир, лежащий на его плечах тяжёлым, равнодушным грузом. В одиночку. Безнадёжно. Борясь с собственной слабостью, которая шептала ему на ухо: «Сдавайся, герой. Полежи. Кому ты нужен».

Поняв, медленно, сквозь вату и туман, что это был очередной тест от Марика, Сергей уныло констатировал: его состояние снова прискорбно тяжёлое. Настолько тяжёлое, что даже умирать было лень. Тело зажали в ржавые, плохо смазанные тиски боли. Каждый мускул, каждая связка, каждый сустав орали дурными голосами от невыносимой усталости, словно он был марафонцем, который преодолел путь через всю вселенную, а на финише ему ещё и ноги отпилили тупой пилой. Сломанную руку жгло острой, тягучей болью. Настолько мучительной, что казалось, огонь проник в каждую клетку, каждое волокно, каждую несчастную молекулу его бренного тела. В голове царил полный, абсолютный, вселенский хаос. Иногда этот хаос принимал форму вопросительного знака: «Зачем?».

С присущим ему звериным терпением, на грани отчаяния и тупого упрямства, которое иногда спасает жизнь, Крас мгновенно погрузился в глубины своего внутреннего мира. Он закрыл глаза, отключился от внешних раздражителей и отдал чёткий, безжалостный приказ на регенерацию повреждённой кисти. Кости должны срастись. Связки соединиться. Мясо затянуться. Плевать, сколько энергии сожрёт.

Проведя беглый, профессионально-быстрый осмотр своего энергокаркаса, герой обнаружил нечто, заставившее его искренне удивиться. Настолько искренне, что он даже на секунду забыл про боль. Запас энергии уменьшался, это конечно было ожидаемо, организм тратил ресурсы на восстановление. Но сами энергетические каналы стали более плотными и прямыми. Словно кто-то взял грязные, забитые мусором трубы и прочистил их мощным потоком кипятка. Это открытие свидетельствовало о том, что он начинает, ни много ни мало, с большей эффективностью управлять своей энергией. Не как школьник с кувалдой, а как… ну, может, как студент с хорошей отвёрткой. К тому же ёмкость его энергозапаса за последние пару дней выросла примерно на пять процентов. Цифра скромная, но за ней маячил намёк на будущее величие. Или на то, что его просто хорошо кормили. Хотя нет, не кормили. Забыли.

— Марик, — застонал Сергей, пересиливая приступ тошноты и головокружения. — Дай мне, пожалуйста, настойку… из хрена дикого кабана. Тьфу, не то. Из Американки. Нет, из какой-то Омеринги… башка болит, мочи нет, разваливается на куски, словно в ней подрывник тренировался.

Его голос звучал мрачно и устало, словно сами слова с трудом прорывались наружу из-под тяжёлой плиты невыносимой головной боли. Эта путаница в названиях, (хрен дикого кабана, серьёзно?), добавила совершенно случайной, непреднамеренной юмористической нотки в общую мрачную атмосферу. Даже Кожи хмыкнул, прикрывая рот широкой ладонью. Сам Крас мысленно выругался: «Сейчас бы ещё бормотухи и вены вскрыть».

— Не омеринги, а омелинги, гербарий ты наш перелётный, — без тени усмешки, скорее с усталым терпением воспитателя в детском саду для умственно отсталых детей, ответил Марик. — На, держи, захлебнись.

С этими словами бармен, не без доли снисходительности и мрачного, почти похоронного участия, достал из своей верной котомки маленький пузырёк из тёмного стекла. Склянка была тёплой на ощупь, может, от тела, может, от внутреннего жара самого зелья. Он аккуратно, как младенцу на первом кормлении, поднёс горлышко к губам Краса и напоил. Жидкость обожгла горло, желудок, кишки, и разлилась по венам холодным, отрезвляющим пожаром.

— Хан, а ты что, свою настойку уже всю спорол? — озадаченно спросил Марик, поворачиваясь к парню. В голосе сквозила искренняя, непритворная доля упрёка, перемешанная с уважением к человеческой способности к саморазрушению. — Вот ты алкаш! Я же тебе сказал, что это на неделю. На не-де-лю. Семь дней. Ты хоть ночь-то продержался?

— Да нет, — буркнул Крас, отводя взгляд куда-то в темноту, где мерцали невидимые глазу сосульки. — Просто рука жутко болит. Не смогу сам бутылку открыть. Пальцы не слушаются, видите? — он демонстративно поднял дрожащую, перевязанную грязной тряпицей конечность. — Для чего все эти представления, в дурку меня отправить хотите? Или в цирк уродов на гастроли?

Задав вопрос, Крас получив заряд бодрости от чудодейственной настойки, и с трудом опёрся на левую, здоровую руку. Он немного приподнялся на локте, как будто каждое движение требовало от него невероятных, запредельных усилий. Словно он только что воскрес после клинической смерти и теперь отвыкал от собственного скелета. Под рёбрами противно хрустнуло, по позвоночнику прошла судорога, но Сергей не обратил внимания. Уже привык.

— Ещё бы знать, что

— Жрать-то хоть дадите сегодня? — спросил Сергей, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос звучал мрачно, но в нём уже начинали прорезаться первые, робкие, но решительные нотки. Нотки человека, который не собирается подыхать с голоду в окружении двух придурков с садистскими наклонностями. — Ведь уже двое суток. И кусочка во рту не было. Ни крошки. Ни сухаря. Ни объедка с барского стола. Если честно, у меня вчера даже появилось желание на охоту сходить и завалить косолапого. Зверя, не человека. Хотя некоторых… — он бросил выразительный взгляд в сторону Кожи, — тоже хотелось.

— Но так как вы не дали мне никакого оружия, — продолжил Крас, — с голыми руками и минимальным остатком энергии это показалось мне плохой затеей. Медведь — он не нянька. Обнимет — не отпустит. А у меня даже сил на истеричный смех не осталось.

Крас замолчал и уставился в потолок пещеры, где плясали грязные, маслянистые тени от мини-печки. Желудок издал протяжный, жалобный звук. Так скулит брошенный щенок у закрытой двери. Сергей мысленно добавил в список обид ещё один пункт: голодомор с элементами клоунады.

— Конечно нет, Хан! Ты что, ещё не понял, что я всегда держу своё слово? — Марик даже бровью не повёл, голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, привыкшего раздавать обещания левой рукой, а забирать правой. — Пока не принесёшь полный кристалл, никакой еды. Ни кусочка. Ни крошки. Ни глотка горячего бульона. Ну, либо можем поспорить. Если одолеешь Кожи в борьбе на руках, я тебя накормлю досыта. До отвала. До икоты и пятой точки, лопающейся по швам. Но если ты проиграешь…

Марик на секунду задумался, почесал подбородок грязным ногтем, потом хитро прищурился и растянул рот в улыбке, от которой у нормального человека ноги сами несли бы в противоположную сторону.

— Короче, ты у меня — иго-го-го, иго-го-го — будешь моя хромая лошадь до конца дня. Будешь ржать, копытами бить и овёс из моей ладони есть. Ах да, забыл сказать, — добавил бармен небрежно, как о погоде за окном, — можешь использовать все свои навыки. Все до единого. Даже те, о которых стыдно вспоминать по утрам.

Последняя фраза Марика воодушевила Сергея. В его уставшем, изголодавшемся мозгу вспыхнула яркая, многообещающая лампочка. Он прекрасно помнил, как быстро одолел Кожи с помощью маленьких, противных паразитиков. Тогда серый гигант корчился, как червяк на крючке, беспомощный и жалкий. «Сейчас повторится веселье», — подумал Крас, и на душе стало почти тепло.

Правда, где-то на периферии сознания заскребла противная мысль: «А не слишком ли легко? Марик просто так ничего не даёт. Подстава?». Но голодный желудок уркнул громче голоса разума. Сергей свалил все сомнения на то, что бармен всё же хочет его накормить, но не может из-за данного ранее слова. Ну а спор — дело святое. Проспорил — отдавай долг. Таким образом Марик обходил собственное обещание, не роняя при этом достоинства. Или роняя, но очень аккуратно, в специально подставленное ведро.

Крас широко, почти по-детски радостно улыбнулся. Он выставил вперёд левую руку, крепко поставил локоть на холодный каменный стол — импровизированный ринг для предстоящего мордобоя, только без морд, одни руки. Правая конечность ещё не восстановилась полностью: пальцы всё ещё болели, кисть опухла и напоминала варёную сосиску. Но герой считал, что с помощью паразитиков, маленьких, юрких, голодных тварей, он справится даже левой. Одной левой, лёжа на боку и плюясь в потолок.

Гигант не заставил себя ждать. Кожи лениво, с видом сытого удава, который знает, что мышь никуда не денется, утвердил свой могучий локоть напротив. Его рука была похожа на ствол старого дерева: корявый, узловатый, покрытый шрамами и какой-то серой, омертвевшей корой. Он обхватил кулак Сергея своей мощной лапищей, широкой, горячей, с пальцами, похожими на сардельки, только с ногтями.

Сергей взглянул в лицо Кожи. И его лёгкая, уверенная улыбка вдруг дала трещину. В глазах гиганта не было ни капли страха. Ни тени паники. Там горело холодное, спокойное, всезнающее веселье. Так смотрит кот на мышку, которой позволили поиграть с её же хвостом. Героя пронзил неприятный, липкий озноб.

«Явно что-то не так», — пронеслось в голове Краса. Медлить было нельзя. Сергей не стал тянуть с развязкой, как герой дешёвого боевика, который сначала говорит, а потом стреляет. Он моментально, одной мыслью, отдал приказ паразитикам: «Взять цель! Грызть! Душить! Не жалеть!».

Внутренняя команда ушла в пустоту.

Ничего не произошло.

Кожи как сидел, спокойно и неподвижно, так и остался сидеть. Его рука, тяжёлая, неподвижная, как бетонная плита, продолжала сжимать кулак Сергея. Ни один мускул на лице гиганта не дрогнул. Он даже не моргнул.

Крас поспешно, с нарастающей паникой, зашёл во внутренний мир. Там, в призрачном, подсвеченном тусклым фиолетовым сиянием пространстве, он увидел страшное. Кулак серокожего гиганта покрывала плотная, мерцающая пелена из чужеродной энергии. Фиолетовой. Ментальной. Непроницаемой, как стена старого банковского сейфа. Паразитики эти маленькие, юркие твари, всегда такие прожорливые и наглые, добирались до пелены, тыкались в неё голодными мордами, ударялись о непроницаемую стену и беспомощно отходили назад. Они были похожи на мух, бьющихся о чистое стекло: цель видна, но не достижима.

Крас понял всё. Полное, абсолютное, безоговорочное фиаско. Он вылетел из внутреннего мира, как пробка из бутылки шампанского, и тут же был бит. Кожи даже не напрягся. Он просто начал давить, медленно, неотвратимо, как горный обвал. Рука Сергея жалобно хрустнула, пошла вниз, коснулась холодного камня. Всё кончилось за три секунды. Тишину разорвал звук удара, глухой, как приговор.

— Иго-го, и-и-и-го-го! — весело, почти по-детски, выкрикнул Марик. Он вскочил с места, сделал движение, будто хлещет лошадь по бокам, сидя верхом на невидимом скакуне. Его ладонь со свистом рассекла воздух, изображая кнут. — А ну пошла, хромая! Но-о, родимая! Вези своего хозяина в далёкие

Бармен буквально светился счастьем. У него была мерзкая, жадная, предвкушающая улыбка человека, который только что выиграл в лотерею, даже не купив билет.

— Мошенники! — буркнул Крас с обидой в голосе, растирая затёкшую, ноющую левую руку. Он чувствовал себя идиотом. — Издеваетесь над младшими, как вам вздумается. Сначала голодом морите, потом спать укладываете без спроса, теперь вот на руках боретесь, используя грязные трюки. Ну ничего… наступит и на моей улице праздник. Когда-нибудь… Может быть… Я вам всё припомню. Каждую насмешку. Каждую сломанную кость. Каждое «иго-го».

— Думай, юноша, — ответил Марик, мгновенно посерьёзнев. Его лицо стало жёстким, по-военному сосредоточенным. — Думай и анализируй всё, что с тобой происходит. Каждый пинок. Каждое унижение. Каждую подставу. Иначе так и останешься хромой лошадью с красивым прозвищем, но без единого шанса на нормальный ужин.

Бармен оглядел пещеру, прикинул что-то в своей расчётливой, холодной голове.

— Так, мы опять засиделись. Выдвигаемся. Сегодня погода хуже, чем вчера, — он кивнул в сторону выхода, откуда тянуло сырым, ледяным сквозняком с мелкими колючими частицами. — Придётся делать больше остановок. К вечеру мы должны покрыть не меньше пятидесяти километров. Кто отстанет, тот будет догонять на четвереньках с моим сапогом на пятой точке. Вопросы? Нет. И не ждите. Пошли.

Марик развернулся и зашагал к выходу, даже не оглянувшись. Кожи поднялся следом, бросил на Краса короткий насмешливый взгляд, мол, видали мы таких чемпионов, и неторопливо потянулся к своей котомке с мечами. Крас остался сидеть на холодном камне, чувствуя себя использованным, униженным и очень, очень голодным.

«Пятьдесят километров, — подумал он мрачно. — С пустым желудком и сломанной гордостью. Прекрасное начало дня. Прямо санаторий на курорте „Зубодробительная яма“».

Этот переход оказался для Краса настоящим испытанием. Ни вчерашнее путешествие, ни даже изнурительные тренировки с Мариком не шли ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю героя сегодня. С каждым часом погода, словно сговорившись с неведомыми злыми силами, неумолимо ухудшалась. Она обрушивала на путников всё новые и новые проблемы, будто проверяя их на прочность в самом жестоком экзамене без права на пересдачу. Ветер становился всё пронзительнее: его ледяные пальцы забирались под любую одежду, насквозь пробивали самую толстую шубу и добирались до голой кожи, вызывая мурашки размером с горошины. Небо затянулось серыми, тяжёлыми, свинцовыми тучами, такими низкими и плотными, что казалось, до них можно дотянуться рукой и ощутить холодную, липкую влажность. Всё предвещало снег. Тот самый снег, от которого не спрятаться и не скрыться, даже если закопаться в сугроб с головой и молиться всем известным богам одновременно.

Марик, сидевший на плечах Краса (верхом, как на той самой несчастной хромой кобыле, про которую он любил вспоминать при каждом удобном случае), казалось, становился тяжелее с каждым шагом. Сначала он весил как мешок картошки. Потом, как два мешка. К середине пути его масса достигла габаритов небольшого трактора, а к концу перехода, полноценного бронетранспортёра с полным боекомплектом. Бармен методично, с садистским удовольствием тестировал на прочность выносливость и терпение Краса, иногда для смеха наклоняясь вперёд и заглядывая герою в лицо с дурацкой, наглой улыбкой.

Несмотря на все трудности, (ледяной ветер, тяжёлые тучи и угрозу снежного апокалипсиса), бармен оставался таким же весёлым и бодрым, как и во время прошлой обкатки Краса. Его лёгкий, заразительный смех и хлёсткие, злые шутки рассеивали уныние мрачного пейзажа, словно редкие, робкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотную завесу туч. Этот контраст между угнетающими, почти безнадёжными условиями пути и неизменно высоким, несгибаемым духом Марика лишь подчёркивал уникальность странного человека. Бармену было наплевать на погоду. Ему было наплевать на холод. Ему было наплевать на то, что его «лошадь» сейчас рухнет в сугроб без сил и, возможно, не поднимется до самой весны. Он просто получал удовольствие от процесса. «Садомазохист чёртов», — мрачно подумал Крас, переставляя ноги в очередной сугроб по колено.

Добравшись до конечной точки, запланированной на сегоднящний день, отряд разбил лагерь в очень глубокой пещере. Настоящем природном бункере, укрытом от любых ветров несколькими тоннами промёрзшей породы. Вокруг стояла гнетущая, почти могильная тишина. Её нарушали лишь мерный треск растущих ледяных кристаллов на потолке и стенах. Эти звуки напоминали чей-то тихий, зловещий шёпот и редкое шарканье ног по каменному полу. Началась привычная суета: подготовка к вкусному ужину и долгожданному, приятному отдыху.

Все, кроме Сергея, занялись своими делами, отлаженными за долгие дни совместных скитаний. Марик запалил мини-буржуйку, от которой сразу же потянуло спасительным теплом и лёгким запахом гари, и устроился поудобнее на расстеленном тряпье, положив руки за голову и закрыв глаза с видом римского патриция на вилле. Кожи начал готовить пищу: его широкие, неуклюжие на вид пальцы ловко разделывали какие-то туши, нарезали мясо и бросали его в котелок. Воздух наполнился вкуснейшими, дразнящими ароматами готовящейся еды: жареного мяса, пряных трав и чего-то ещё неведомого, но явно съедобного и очень калорийного. Запахи сулили отряду заслуженный, сытный отдых после долгого, выматывающего перехода.

В это время Сергей с кислой миной на лице и тяжёлым, свинцовым сердцем побрёл из пещеры наружу. Ему предстояло провести очередную бессонную ночь в бессмысленных, как ему казалось, потугах вкачать хотя бы одну жалкую каплю «хол» внутрь упрямого, неблагодарного кристалла. Он шёл, борясь с усталостью и разочарованием, неся на плечах невидимое, но очень ощутимое бремя. Бремя чужих насмешек, собственных неудач и холодного, липкого страха перед тем, что из всего этого ничего не выйдет. Его шаги были тяжёлыми и медленными, он влачил себя по лагерю, как приговорённого на казнь. Но не столько неудачи в освоении техники энергии хола тревожили его мысли. Нет. В его душе зрели другие, более глубокие и личные переживания. Вопросы, которые не давали ему покоя весь день, грызли его изнутри, как голодные крысы.

«Так, Серёжа, — мысленно обратился он к себе, поёживаясь на ветру у выхода из пещеры. — Похоже, в бескрайней ледяной пустыне начали понемногу замерзать и твои мозги. Ай-яй-яй. Чую, я много чего упускаю. Какого хера Марик всю дорогу вёл себя вполне нормально, если не брать во внимание его издёвки по поводу хромой кобылы, от них не отвертеться, это уже традиция. Но утром он на меня всех собак спускает! У него что, предменструальный синдром? Или фаза луны не та? Или ему просто скучно, и он развлекается, как может?»

Крас ухмыльнулся собственной шутке, но ухмылка вышла кривой и нервной. Он шагнул за порог пещеры, в неизвестность, в

Глава 13

И тут его чуть не сбил с ног шквалистый ветер. Не просто ветер, а ледяная, дикая, разъярённая стихия. Она несла миллионы мелких, острых ледяных кристаллов, которые очень больно секли открытые участки кожи, оставляя на щеках и руках тысячи мелких, кровоточащих порезов. Сергей зажмурился, пригнулся и сделал шаг назад, но потом, скрепя сердце, шагнул вперёд. Он понял: сегодняшняя ночёвка станет настоящим испытанием его силы, выносливости и умения грамотно, экономно распределять энергетические ресурсы. Одна ошибка и он превратится в ледяную статую. Красивую, но очень, очень мёртвую.

Он не стал высоко забираться по скале, сил на альпинизм не осталось. Вместо этого Крас отыскал в каменной стене небольшое углубление на высоте примерно пяти метров. Тесная, но уютная ниша, в которой мог поместиться один взрослый человек, если тот не страдал клаустрофобией и был готов провести ночь в позе эмбриона. Таким образом герой оказывался частично укрыт от суровой непогоды и, что немаловажно, защищён от голодных белых медведей. Медведи, конечно, лазают по скалам, но не на такую же высоту, правда? «Будем надеяться, что нет», — подумал Крас, втискиваясь в каменный карман.

«Ладно, — продолжил он свою мысленную речь, устраиваясь поудобнее на холодном, неровном выступе. — Что он там сказал? „Думай, юноша. Думай и анализируй“? По всей видимости, это какой-то тупой, избитый, но неизбежный тест. Ну ладно, давай проанализируем, раз больше нечем заняться. Все нападения происходят утром, после безрезультатной тренировки по зарядке кристалла. Именно в тот момент, когда я наиболее уставший, разбитый и уязвимый, как котёнок перед стаей голодных такс. А ещё он говорил, что начинает на меня воздействовать, как только я захожу в пещеру. Ага! Чую дым. Кажется, я догадался. Сегодня, пожалуй, поступлю по-другому. Не буду играть по их правилам».

С этими мыслями Крас принял соломоново решение: сегодня он не прикоснётся к кристаллу. Не будет бесполезных, изматывающих попыток. Вместо зарядки он просто плотно укутался в свою шубу, старую, драную, но невероятно тёплую, оставил лёгкую, минимальную энергетическую подпитку для обогрева, так, чтобы не замёрзнуть насмерть, но и не привлекать внимания лишними вспышками, и лёг спать. Сон пришёл мгновенно, как обморок, только без фиолетового дыма и противных голосов.

Проснувшись утром, Крас чувствовал себя очень бодрым. Невероятно, почти подозрительно бодрым. Ни один мускул не ныл, ни одна кость не скрипела. Голова была ясной, как горный ручей. Правда, имелся один маленький нюанс: он был безумно, до тошноты, до боли в желудке голоден. Казалось, его кишечник связался с мозгом и устроил забастовку с требованием немедленной выдачи провизии. Погода стояла просто замечательная… если не учитывать мелкую деталь: температура за бортом перевалила за минус сотню. Может, даже за минус сто двадцать. Сергей не был уверен, потому что все его термометры давно сломались и были сданы на металлолом.

Спрыгнув с уступа (прямо в сугроб, по пояс), Крас сделал небольшую, энергичную зарядку. Размял затёкшие мышцы, похлопал себя по щекам, чтобы восстановить кровообращение, и неспешно, даже с некоторым вызовом побрёл в пещеру. План был прост: никакого удивления, никаких обмороков, никакого фиолетового дыма. Сегодня он будет умнее. Сегодня он — охотник, а не дичь.

«Так, — размышлял он на ходу, переключая спектр зрения на энергетический режим. — В прошлый раз, когда я подходил к лагерю, он даже не был замаскирован. Как будто меня специально ждали, как гостя на собственном юбилее. И почему каждый раз я оказываюсь в объятиях фиолетового дыма? Трогательные, но очень противные объятия. Может, всё на самом деле не так, как кажется? Может, мне это только чудится из-за хронического недосыпа и голодных галлюцинаций?»

С тягостными, почти философскими мыслями Крас начал переключать спектр зрения. Он настраивал глаза на улавливание скрытых энергий, тех самых невидимых глазу потоков, что искажают обычную, привычную мирную картину. И тут его удивление не знало границ. Оно выросло до космических масштабов, заполнило всю грудную клетку и чуть не выпрыгнуло наружу вместе с сердцем. Из глубины пещеры, из тёмного, влажного зева, тянулась тонкая, едва заметная, почти призрачная струйка фиолетового дыма. Она была похожа на паутину, только ядовитую и живую.

Подойдя к струйке вплотную, движимый жгучим любопытством, но и не забывая об осторожности (пальцы-то ему уже ломали, хватит!), Крас попытался дотронуться до неё.

Идиотский поступок, конечно. Что нормальный человек делает с подозрительным фиолетовым дымом? Правильно, обходит за километр. Но Сергей не был нормальным. Сергей был героем, а герои, как известно, лезут туда, где умные люди даже не садятся.

Струйка дыма, словно безжалостный, хорошо обученный хищник, мгновенно накинулась на него. Она не спрашивала разрешения, не представлялась и не предлагала чаю. Она просто атаковала. Холодная, чужая, агрессивная, пытаясь вторгнуться в энергокаркас Краса. Ощущения были такими, словно ему внутрь залили жидкий азот: холод, пустота и полная потеря контроля.

Встревоженный, но при этом жутко заинтригованный, Крас мгновенно перешёл во внутренний мир. В это особое, сакральное место, где его сознание могло соединиться с энергетической сущностью окружающего пространства, не отвлекаясь на внешние раздражители вроде голода, холода и надоедливого смеха Марика. И тут его озарило. Так первый, долгожданный солнечный луч прогоняет ночную темноту: резко, ярко, не оставляя сомнений.

«Значит, вот как это работает! — мысленно воскликнул Крас. — Он вёл меня под дурманом от самого входа! Завладел моим рассудком ещё до того, как я увидел его рожу! А снаружи, там, где концентрация фиолетовой энергии слишком мала как капля яда в океане, мои маленькие, прожорливые паразитики вполне себе справляются. Потому что на свежем воздухе я — бог. А в пещере — мокрое место. Так, с этим разобрались. Теперь нужно понять, как фиолетовому безобразию противостоять?… И всё же я придурок. Решил, что не стоит сканировать заледенелые пустоши. Думал, что тут может быть интересного или опасного? Вокруг же ни души, одни мы да белые медведи. А вон оно как, опасность везде. Имя ей — Марик. И он прав: нужно всегда быть начеку. Даже когда кажется, что вокруг безопасно, под твоим стулом может оказаться фиолетовая бомба замедленного действия».

Находясь во внутреннем мире, там, где существовал только он и его энергокаркас, а всё остальное отсекалось безжалостной стеной, Крас начал лихорадочно искать решение проблемы. Он внимательно, со всех сторон, как ювелир бракованный бриллиант, ощупал чужеродную субстанцию и понял: фиолетовая энергия, пытавшаяся проникнуть в его ядро, была холодной и чужеродной. Ей здесь было не место.

И тогда парень сформировал в своём сознании чёткую команду. Он представил сложную, многослойную конструкцию, по типу энергетического фильтра. Тонкий, изящный, почти невидимый. Устройство, которое будет пропускать через себя чужую энергию, отсеивать всё ядовитое и враждебное, а остатки, перепрограммировать, перекраивать на свой лад, делать их собственными и дружелюбными. Как переработка мусора, только полезная и не вонючая.

«А теперь посмотрим, кто кого», — усмехнулся Крас и приступил к сборке.

«Так-так, — мысленно потёр руки Крас, чувствуя, как в груди разливается тёплая, почти пьянящая волна азарта. — Теперь распространим эффект на весь энергощит и отдадим команду на поглощение энергии из окружающей среды. Жадность не порок, а метод выживания. Отлично, теперь я могу захватывать чужую энергию. Чужую, враждебную, фиолетовую, всю, какая попадётся под руку. Так, а что делать, когда её станет очень много? Когда она повалит валом, как туристы на бесплатную раздачу сувениров? А создадим-ка мы ещё один защитный барьер. Второй. Или третий. Сколько влезет».

Вдохновлённый гениальной и, главное, собственной идеей, Крас отдал команду паразитикам. Мелким, прожорливым, вечно голодным тварям, обитавшим в глубинах его энергокаркаса. Приказал им сформировать собственный энергощит, одежду из чужеродной силы. И маленькие нахлебники послушались: они «оделись» в защитный слой из фиолетовой энергии, той самой, что Крас теперь добывал извне, как старатель золото в мутной реке. Таким образом паразитики стали менее доступны для захвата. Теперь врагу пришлось бы попотеть, чтобы выкурить их из уютных, обжитых щелей.

Защитный слой энергоядра тоже получил своё: Сергей обновил его новыми паразитиками, свеженькими, голодными и злыми. Но на этом парень не остановился. Он усилил эффект дополнительной мерой: окружил всю сферу паразитиков ещё одним щитом.На этот раз из простой, обычной фиолетовой энергии ментала. Той самой, которая после тщательной фильтрации становилась почти родной и дружелюбной, как пёс, которого ты покормил с руки.

«Так-то лучше, — Крас хищно, по-волчьи улыбнулся в темноте. — Теперь посмотрим, кто кого. Играем по моим правилам, господа хорошие. Фокусник при деньгах и при всём при параде».

С наглой, самоуверенной мыслью он начал спускаться в недра пещеры, туда, где его ждали товарищи. Те самые люди, которые устроили ему вчера цирк с конями, обмороками и фиолетовыми клоунами.

Дойдя до стоянки, Крас обнаружил, что картина разительно отличается от вчерашней. Лагерь снова был надёжно защищён барьером, той невидимой, но вполне осязаемой стеной. Она стояла глухой, непроницаемой для звуков, запахов и любых посторонних взглядов. Словно гигантский мыльный пузырь, только вместо радужных переливов, серая, унылая пелена смерти.

По мере приближения Краса концентрация фиолетового тумана только увеличивалась. Он окутывал героя со всех сторон, липкий, холодный, назойливый, занимая уже почти весь объём пещеры. Туман напоминал густой кисель, только вместо ягод там плескалась неведомая Сергею, чужая энергия. Он создавал магическую, почти потустороннюю атмосферу. Превращал обыденное место привала в сцену из другого измерения, тёмного, враждебного и слегка пьянящего. Где границы между реальностью и мистикой стирались до полной неразличимости, как старая надпись на камне.

Пройдя сквозь энергобарьер (это ощущалось как проход сквозь студенистую, холодную стену), Сергей оказался свидетелем картины, резко контрастирующей со всеми его ожиданиями. Вместо шумного лагеря с уютным обеденным столом, уставленным дымящимися мисками, его взгляду предстало нечто иное. Марик, задумчиво ковыряющийся в своей курительной трубке маленьким ржавым гвоздём, с видом человека, погружённого в глубокие, невесёлые мысли о бренности бытия, и Кожи, мирно, по-детски беззаботно храпящий в своём спальном мешке. Храп звучал на две пещеры вперёд, создавая лёгкую вибрацию пола. И всё это великолепие разворачивалось на фоне пары густых, почти твёрдых сгустков фиолетового дыма. Сгустки занимали именно то место, где обычно кипела жизнь вокруг обеденного стола: там, где обычно сидели люди, сейчас висели эти мёртвые, пульсирующие сгустки, похожие на злые, застывшие мысли.

Сменив спектр зрения на обычный, (человеческий, привычный), Сергей увидел кардинально иную картину. Сгустки дыма, словно по мановению волшебной палочки безумного фокусника, трансформировались в точные, почти идеальные копии Марика и Кожи. Двойники были настолько живыми, настолько детализированными, что в глазах рябило. Они сидели, двигались, дышали и, что самое забавное, начали оскорблять Краса. Грязно, витиевато, с фантазией, на которую способны только настоящие, живые мудаки. Словно наделённые собственной душой, чёрной, злой и очень разговорчивой. Двойники нарывались на драку, хамили, смеялись и провоцировали на ответные действия.

Эта иллюзия вызвала у Сергея целый фейерверк смешанных чувств: от глубочайшего изумления до лёгкого, щекочущего раздражения. «Ну и клоунада», — подумал он, сдерживая усмешку. — «Декорации — люкс, актёры — под стать. Осталось только попкорн достать и наблюдать за спектаклем».

Решив немного подыграть странному, почти сюрреалистическому зрелищу, Сергей вступил в словесную перепалку с иллюзорными оппонентами. Его ответы были остроумны, язвительны и точны, как хирургический скальпель. Он использовал все свои навыки в риторике, от сарказма до откровенного, неприкрытого издевательства, чтобы парировать каждый выпад фантомов. Несмотря на полную абсурдность ситуации: разговор с дымом, который принял обидную форму людей, Крас решил использовать сей момент для тренировки своего ума и реакции. Он видел в дурацком представлении не только вызов и провокацию, но и возможность укрепить свои навыки общения, контроля над собственными эмоциями и словесной эквилибристики перед лицом любых провокаций. Хорошая практика перед большой дракой. Даже если драться придётся с воздухом.

Когда же дело практически дошло до рукопашной, один из двойников (Кожи) замахнулся на Краса своей огромной серой лапищей, Сергей устал играть. Он снова сменил спектр одним быстрым, отработанным движением. Фиолетовые туманы рассеялись, двойники превратились обратно в безобидные, хоть и мерзкие сгустки. Крас ловко, по-кошачьи обогнул их, сделал шаг в сторону живого, настоящего Марика и отвесил ничего не подозревающему бармену смачный, звонкий щелбан по затылку. Палец приятно заныл от удара.

— Не ожидал, командир? — Крас ухмыльнулся во весь рот, довольный как слон после купания. — Спасибо за наводки. Типа «думай и анализируй». А то так и получал бы люлей до конца экспедиции, как боксёрская груша с ножками. Ну, где мой заслуженный завтрак? Желудок уже требует возмещения морального ущерба за последние двое суток.

— А ты хорош, юнец, — Марик потёр ушибленное место, но в его глазах не было злобы. Только холодное, профессиональное одобрение. — За два дня справился. Быстрее, чем я ожидал. Быстрее, чем большинство моих учеников. Но стой! — он поднял ладонь, останавливая ликование Краса. — Не расслабляйся раньше времени.

Бармен помолчал, внимательно осматривая Краса с ног до головы. Его взгляд

— Немного топорно, конечно, — вынес вердикт Марик. — Как из брёвен срублено. Но эффективно. Работает, и ладно. Со щитом нужно ещё поработать: подтянуть балансировку, усилить уязвимые места, сменить углы наклона. А вот теперь я могу тебе открыть пару секретов. Слушай и запоминай, потому что повторять не буду.

Он отложил трубку в сторону и посмотрел Красу прямо в глаза.

— Энергия ментала очень эффективна. Она довольно сильна и практически не расходуется. Совсем. Один раз зачерпнул, пользуйся хоть до старости. Хоть ты пока и не умеешь её вырабатывать сам, зато научился отнимать у других. И это очень похвально. В нашем мире выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет грабить прохожих с минимальными последствиями для себя. Ты же помнишь, как я тебя дурил все эти дни? Что тебе больше всего понравилось? — спросил он, хитро прищурившись.

— Ловушки в виде сгустков — ваших двойников, — восхищённо, почти по-детски, протараторил Сергей. Глаза горели, на щеках выступил румянец азарта. — Это очень эффективно и смертельно опасно. Я сначала испугался, а потом понял потенциал. Так можно легко вывести из строя любого разумного. Просто заманить в ловушку, показать родное лицо, и добить, пока жертва хлопает глазами.

В его взгляде читалось глубокое, почти интимное понимание механизмов такого воздействия на сознание. Он уже представлял, как будет использовать новый трюк на будущих врагах. Как они будут падать, ломаться и кричать.

— Ну, скажем так, — охладил его пыл Марик. — Не любого. Среднего обывателя — вполне возможно. Того мужика с семнадцатого уровня, который сынка ко мне в ученики пристроил, мы так и взяли — чисто на иллюзиях. Но серьёзный боец, подготовленный менталист, раскусит влёт. И тебе тогда придёт конец. Быстрый и не очень приятный. Но пока этот трюк тебе недоступен в силу очень высоких энергозатрат. Сожрёт весь твой запас на раз, и ты останешься голый и беспомощный. Хотя… — бармен сделал многозначительную паузу. — Я тебе скажу, что ты был близок. Очень близок. А ключевое слово тут… маскировка, — подтолкнул Марик подопечного к правильному решению, как учитель подталкивает отстающего ученика к доске мелом.

— Я понял, — сказал Крас. Голос прозвучал уверенно, твёрдо, без тени сомнения. Словно он только что нашёл недостающий кусочек сложной головоломки, который потерял под диваном пару дней назад. Затем он на мгновение погрузился в свой внутренний мир, место глубокого самоанализа и поиска ответов на самые трудные вопросы. Побыл там ровно столько, сколько нужно, чтобы всё обдумать без помех, и вернулся обратно. Обновлённый, пересобранный, полный решимости свернуть горы и перегрызть глотки всем недругам.

— Сканируй ещё раз, — бросил он, даже не открывая глаз.

Марик выполнил просьбу. Он прикрыл веки, на секунду замер, сканируя обновлённый энергокаркас Краса с чувством, напоминающим смесь любопытства зоолога и жадности мясника перед новой тушей. А потом довольно, удовлетворённо кивнул.

— Молодец, — сказал бармен, и в его голосе впервые прозвучали нотки уважения. — Накинул на энергощит маскировку. Такая штука, что при любом сканировании показывает самого обычного разумного. Без всяких задатков, талантов и признаков интеллекта. Душка, овощ, буханка хлеба. Хорошо. Искусно. Почти артистично.

Бармен потёр руки и продолжил:

— Это, конечно, не панацея. Не лекарство от всех болезней и не билет в рай. При более детальном сканировании, когда тебя начнут рассматривать под микроскопом как клопа, тебя, конечно, раскусят. Никуда не денешься. Но так ты хотя бы не будешь выделяться из толпы. Сольёшься с серой массой, как носорог в стаде антилоп. Если носорог очень постарается и присядет. Тебя будет сложнее вычислить, найти и убить. Ядро тоже хорошо защитил. Только потом поиграй с настройками защитных слоёв, ладно? Не оставляй как есть. Энергию же можно смешивать, соединять, разъединять, как коктейли, только пьют их враги, а тошнит их командира. Подкладывай врагам неожиданные ловушки, сюрпризы с запахом жареного, — подсказал Марик и хлопнул Краса по плечу.

Крас чуть не согнулся пополам, удар оказался чувствительный. Но на душе было тепло и радостно. Впервые за эти бесконечные дни кто-то сказал ему «молодец» без издёвки.

— А ты прав, — Крас кивнул, стараясь выглядеть увереннее, чем ощущал себя на самом деле, дабы совсем не упасть в глазах наставника. Не хватало ещё прослыть безмозглым мясником, который только и умеет, что ломать пальцы о каменный пол. — Скорее всего, я бы и сам догадался. До меня доходит своим умом, просто на это не было времени. Всё время уходило на то, чтобы отключаться в обморок после ваших подстав.

Крас сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил с растущим воодушевлением:

— Пожалуй, можно смешать фиолетовую с жёлтой. Такая, знаете, гремучая смесь. Жёлтая-то не просто так существует, она несёт в себе гормон ярости или уныния. Или, может быть, паники. Или всего сразу, какой там коктейль получится, такой и вливать. Тем самым при вскрытии защитного слоя нападающий ощутит целый спектр не самых приятных эмоций. От лёгкой грусти до желания наложить на себя руки прямо на месте преступления. Причём быстро, не вставая с колен, — победоносно завершил Крас, даже пристукнув кулаком по колену для убедительности. Его глаза блестели, как у маньяка, который только что придумал идеальное преступление.

— Превосходно, — Марик одобрительно хмыкнул и скрестил руки на груди. — Ты начинаешь понемногу подниматься в моих глазах. Уже не кажешься мне туповатым увальнем, который случайно зашёл в бар не в тот час. Продолжай в том же духе… и, возможно, из тебя выйдет толк. А по поводу еды… — бармен сделал театральную паузу и прищурился, как кот, заприметивший жирную мышь. — М-м-м… Где мой кристалл? — спросил он, протягивая открытую ладонь в жесте ожидания.

— Э-м-м… — Сергей замялся, потупил взгляд и принялся изучать трещины на каменном полу с видом человека, который только что разбил любимую кружку начальника. Слова выходили виноватыми, липкими, с трудом просачивались сквозь зубы. — Короче, я решил вчера не заниматься кристаллом. А немного отдохнуть. Дабы быть свежим перед утренней схваткой, потому что в прошлый раз меня уделали, как щенка. Ну, и… короче, нет кристалла.

Последняя фраза прозвучала почти шёпотом, на одном дыхании. Крас чувствовал себя школьником, которого поймали на списывании, только вместо двойки ему грозила голодная смерть.

— Ну, значит, и еды не будет, — Марик

Бармен задумался на секунду, погладил небритую щеку и добавил с напускным великодушием:

— Так и быть, в награду за твои успехи и из солидарности с тобой мы с Кожи сегодня тоже не питаемся. Пост объявляю. Добровольно-принудительный. Будем страдать вместе, как бойцы одного отряда. Единство, сплочённость, всё такое.

— Эй, — раздался возмущённый голос из угла, где Кожи уже намылил миску в предвкушении завтрака. Серый гигант аж подскочил на месте, едва не опрокинув котелок с вчерашними объедками. — Это ещё что за новости⁈ Вы-то вон энергией закинуться можете, маленький глоток чистой фиолетовой силы, и сыт на полдня. А моему молодому растущему организму требуется полноценная подпитка. В виде жиров, углеводов и, желательно, пары килограммов свежего мяса. Не птичьи ошмётки, а нормальное, мужское мясо, с кровью и жилками.

Кожи возмущённо развёл руками, и его тень на стене пещеры напоминала разгневанного медведя.

— Вы хоть представляете, сколько калорий тратит моё тело? Это вам не ваши скелеты обеспечивать, там котлета на завтрак, и хватит до ужина. А у меня мышцы, сухожилия, внутренние органы размером с холодильник. Хотите, чтоб я загнулся посреди дороги? Упал лицом в сугроб и не встал, а вы будете надо мной плакать и корить себя до конца ваших коротких и никчёмных жизней? — жалобно продолжил серый гигант, даже всхлипнув для убедительности. Его нижняя губа предательски дрогнула.

— Кожи, не прибедняйся, — Марик отмахнулся от этих стенаний, как от назойливой мухи. — Во-первых, тебе больше тысячи лет. Ты уже давно не «молодой и растущий». Ты старый, жилистый и битый жизнью матёрый волк. А во-вторых, ты в совершенстве можешь контролировать свой метаболизм. Умеешь, знаю, проверял. И замечательно обходишься без еды очень долгое время. Днями. Неделями, если сильно приспичит.

Марик усмехнулся и добавил с лёгкой издёвкой:

— Просто твой внутренний хомяк просит постоянной подпитки. Животное такое, пушистое, ненасытное… Ничего страшного. Растрясёшь немного жирок сегодня. Тебе не помешает, вон бока-то уже нависают над ремнём. Собираемся! Погода благоволит, двигаемся быстро, без ночёвок и привалов. Нам ещё полсотни километров горбатить по насту.

Бармен взял командный тон, железный, не терпящий возражений. Он и сам приступил к сборам: свернул спальник в тугую, как бревно, трубку, закинул в котомку мини-печку, проверил запас провизии (которую сегодня никто не ел, что придавало действию оттенок чёрного фарса).

Отряд собрался быстро, как хорошо отлаженный механизм, в котором каждый винтик знал своё место. Кожи, ворча и проклиная бармена всеми известными ему ругательствами (а знал он их много, на десяти языках, включая мёртвые), засунул в мешок свои пожитки. Крас, чувствуя себя виноватым перед гигантом, молча помогал, стараясь не попадаться никому на глаза.

Направившись к выходу, Марик бросил последний взгляд на Сергея. Внимательный, изучающий, словно селекционер, рассматривающий новый сорт пшеницы на предмет выживаемости в суровых условиях. Он отметил про себя, что из семян, которые он посеял в сознании парня за эти дни, начинают прорастать первые, робкие, но многообещающие ростки. Не сорняки, не чертополох, а что-то настоящее, сильное, способное выдержать бурю.

Бармен действительно был горд. Очень горд. Горд своими успехами в обучении этого несчастного, замученного жизнью парня. Беря во внимание очень юный возраст Сергея по меркам Холпека (возраст, когда большинство его сверстников ещё сосут молоко матери и боятся темноты), он всё схватывал буквально на лету. Схватывал, переваривал, перерабатывал и выдавал готовые, работающие решения. За каких-то два дня! Два дня ада, голода и унижений — и вот результат.

Сейчас Марик осознал, что уравнитель, на самом деле был прав. Прав, как всегда. Из этого оболтуса, вечно недовольного, вечно страдающего подростка, который поначалу вызывал у бармена только раздражение и желание дать пинка, может вырасти очень могущественная личность. Страшная, опасная, непредсказуемая. Такая, о которой будут слагать легенды и пугать детей на ночь.

«А ведь я это сделал, — подумал Марик с лёгким удивлением. — Я, старый грешник, собственными руками выковал оружие. Теперь бы только не нарваться на это оружие в тёмном переулке через пару десятков лет».

Он усмехнулся своим мыслям, поправил лямку котомки и шагнул в серый, холодный рассвет. За его спиной, переругиваясь и кашляя, тянулись Кожи и Крас. День обещал быть долгим, холодным и сытным; в смысле, абсолютно голодным.

Глава 14

Перед самым выходом из пещеры, где стены ещё хранили таинственный, липкий мрак, а воздух никак не мог расстаться с эхом их шагов, многократным, искажённым, похожим на чей-то злой шёпот, Марик остановил Сергея. Бармен повернулся к нему всем телом, и на его обычно жёстком, циничном лице вдруг расцвела тёплая, почти отеческая улыбка. С видом заправского заговорщика он начал разговор вполголоса, будто их могли подслушать стены:

— Слушай, раз уж ты справился с моим испытанием и открыл в себе новые способности, да так быстро, как не каждый второй может, я думаю, ты заслужил за это небольшую, но весьма значимую награду. Не сладкую конфетку, конечно, но что-то помощнее. Помнишь, ты клянчил оружие? Похоже, у меня кое-что для тебя найдётся. Я слышал, ты очень любишь орудовать миникосами? — глаза бармена сощурились в щёлочки, улыбка не сходила с лица, словно он заранее предвкушал забавное, почти цирковое представление. Он даже потирал руки, как фокусник перед главным трюком.

— Нет, нет, нет, только не косы! — взмолился Крас, и его голос звучал отчаянно и умоляюще, с такой интонацией, с какой приговорённый просит заменить виселицу на расстрел. — Я уже порядком намахался гамами на Фараде! До сих пор снятся в кошмарах: кружатся, сверкают, требуют новой порции чьих-то конечностей. Дай хоть дубинку, хоть биту, да на худой конец, столовый нож с зазубринами. Но только не косы! Пожалей мою спину и мою психику! Если это не мои косы: Анхель и Анвель, то можешь не давать ничего.

Сергей даже отступил на шаг, выставив ладони в защитном жесте. Было видно, что страх перед странным видом оружия, не шутка и не кривляние, а самая настоящая фобия, заработанная тяжёлым трудом и литрами пота.

— Хан, ты такой забавный, когда растерянный, — расхохотался

Марик понизил голос до доверительного шёпота:

— Пусть эти ублюдки и сели нам на хвост, вычислили маршрут, перекрыли пути отхода, но они достоверно ещё не знают, что ты, это именно ты. Пока не знают. Им известно лишь то, что где-то бегает какой-то оболтус с потенциально опасными задатками. А если они увидят косы, то паззл для них сложится моментально. Всё, приплыли, крышка, прощай инкогнито. Так что, выбирай: топор или кинжалы? — спросил Марик, продолжая посмеиваться. Он всё-таки любил пошутить над своими подопечными, добавляя в их суровые, пропахшие кровью и холодом отношения немного лёгкости и абсурда.

— А можно посмотреть товар перед покупкой? — моментально среагировал Крас, не желая брать кота в мешке. Особенно если этим котом окажется что-то неудобное, тяжёлое или снова с лезвиями в виде полумесяца.

— Тебе здесь не оружейная лавка, — нахмурился Марик, и улыбка на миг сползла с его лица. — Выбирай вслепую. Посмотрим, как развита твоя интуиция. Есть у тебя нюх на правильные решения или так, средненько, как у всех.

Он скрестил руки на груди и замер в ожидании, гипнотизируя Краса тяжёлым, испытывающим взглядом.

Крас погрузился в глубокие, почти медитативные размышления. Его взгляд потускнел, ушёл внутрь себя, когда он начал перебирать в памяти свой скудный, но отчаянный опыт и приобретённые умения. В голове проносились обрывки тренировок, моменты боли и редкие вспышки триумфа.

Он вспомнил, как неплохо управлялся с мини-топором по типу томагавка. «Топор — это сила, — подумал он. — Это вес, это мощь, это когда одним ударом можно разрубить проблему пополам, желательно вместе с тем, кто её создал».

Этот инструмент являлся удивительно многофункциональным: лёгкий, удобно лежащий в руке, как продолжение самого тела, он мог быть как смертоносным метательным снарядом в ближнем бою, так и незаменимым помощником в быту. Им можно и дров нарубить, и колышек для палатки заточить, и, в конце концов, консервную банку вскрыть, если сильно проголодаться.

Воспоминания о мастерстве обращения с томагавком заставили его губы невольно изогнуться в ностальгической улыбке. Но тут же холодный голос рассудка рявкнул: «Дрова? Какие, к чёрту, дрова в этом замёрзшем аду? Где ты тут лес видел, Серёжа? Сосульки колоть будешь? Ледяные кристаллы на дрова пустишь?»

Он мысленно одёрнул себя и продолжил анализ.

«Серёжа, дров ты уже достаточно наломал в своей жизни, и в переносном, и в прямом смысле. Думай головой, а не тем местом, которым дрова колют. Навык „обучаемость“ неплохо развил во мне ловкость амбидекстра. Теперь я могу управляться обеими руками одинаково, и правой, и левой, и даже, если очень надо, ногами. А он чётко сказал „кинжалы“, а не „кинжал“. Значит, их будет два, целая пара!»

Крас оживился: преимущество очевидное.

«Два — это всегда лучше, чем один. Два ствола, два глаза, две почки, два кинжала. Даже если один сломается или выбьют в драке, второй останется при тебе. И кстати, кинжалы можно метать. Я умею? Ну, научусь. А ещё я не знаю, какого размера будет топор. Достанется мне сейчас колун с мой рост, здоровенный, неуклюжий, ржавый, и маши потом этой дубиной в узкой пещере, цепляйся за стены, выбивай искры из потолка. Ну его. Всё, вопрос закрыт. Решено — кинжалы».

В его голове за долю секунды прокрутился целый калейдоскоп различных аргументов и воспоминаний, помогающих здраво взвесить все «за» и «против». Каждая мысль была маленьким кирпичиком в фундаменте окончательного выбора. Решение взять кинжалы казалось ему наиболее логичным, прагматичным и соответствующим текущим обстоятельствам, а также его собственным, пусть пока и сырым, умениям.

— Марик, знаешь, — неуверенно начал Сергей, осторожно подбирая слова, будто шёл по минному полю. — Дровосек из меня так себе, честно говоря. Никакого призвания к валке леса, даже если этим лесом окажется последний враг. И достаточно я уже дров нарубил в своей жизни… Вероятно, даже с большим запасом на следующую зиму. Пожалуй, я выберу кинжалы. Как-то они мне ближе, что ли. По душе. По руке. Не такие громоздкие.

— Йоу, малец, отличный выбор! — с восторгом и неподдельным, почти детским восхищением включился в разговор серокожий гигант. Кожи аж подпрыгнул на месте и хлопнул себя по мощным бёдрам. — Марик, если я прав, ты хочешь отдать ему клыки дракона? Те самые? Да ты даже Паль их в руки не давал! Ты же их берёг, как зеницу ока, как последнюю надежду! Что на тебя нашло? Мороз в голову ударил? Или ты решил, что твоя жизнь слишком скучна и пора её немного разнообразить?

Глаза гиганта расширились от изумления, он смотрел то на Марика, то на Краса, явно не веря в происходящее. Для него передача сокровенных артефактов была событием, равным извержению вулкана или падению метеорита.

— Ты прав, Кожи, — спокойно ответил бармен, не обращая внимания на эмоциональный всплеск гиганта. — Залежались у меня эти артефакты. Века пылятся в котомке, жирком обрастают, скучают по настоящей работе. Пора дать им немного размяться. Сталь она, как человек, без дела тупеет и обижается.

С этими словами Марик торжественно, с почти религиозным почтением полез в свою старую, надёжную котомку. Он мялся несколько долгих секунд, решая, отдавать ли Красу столь ценные артефакты, а затем медленно извлёк на свет два очень интересных кинжала.

Они блестели в полумраке пещеры, словно две звёзды, упавшие с ночного неба прямо в грязные руки бармена. Лезвия, выполненные из неизвестного, чернеющего в глубине металла, казалось, впитывали в себя свет мини-печки и отвечали ему холодным, голодным мерцанием. Рукояти были искусно выточены из кости, возможно, действительно из драконьей, как предположил Кожи, и покрыты мелкой, загадочной резьбой, смысл которой ускользал от непосвящённого взгляда. Это оружие не просто просилось в руки, оно требовало крови, обещая своему новому владельцу не только защиту, но и славу. Правда, вместе со славой, вероятно, прилагались и трупы. Много трупов.

— А Паль — девчонка, — закончил бармен, пряча улыбку в

Марик протянул кинжалы Красу рукоятями вперёд. Лезвия при этом смотрели на Сергея, словно спрашивали: «Ну что, поиграем, герой?». Крас медленно, почти благоговейно протянул руки и взял своё новое, смертоносное наследство.

Передав артефакты в руки Краса, Марик наблюдал за его реакцией с неподдельным интересом. Кинжалы, изящные и смертоносные, словно два брата, давно ждавшие своего часа, блеснули в руках молодого воина.

Как только кинжалы легли в ладони Сергея, он ощутил лёгкое, едва уловимое жжение в кистях. Словно невидимые искры мягко касались его кожи, пробуждая дремлющую силу, скрытую где-то глубоко внутри. Ощущение было странным, одновременно пугающим и притягательным: так горячая вода обжигает замёрзшие пальцы, обещая скорое спасение от холода.

Перейдя во внутренний мир, святилище своего сознания и энергии, этот уютный кабинет, где он наконец мог остаться наедине со своими мыслями, Крас с удивлением обнаружил необычные свойства новых игрушек. Кинжалы в данный момент жадно поглощали его энергию, тянули её, как иссушенная годами засухи почва, жаждущая первого, долгожданного дождя. «Нахлебники, — подумал Сергей беззлобно. — Только пригрел, а они уже тащат». А ещё он почувствовал явное, ритмичное, почти музыкальное постукивание в своём энергоядре, напомнившее ему о том, как он привязывал к себе котомку, создавая невидимую, магическую связь между собой и обычным, казалось бы, предметом.

Отдав мысленный посыл на разрешение этой привязки (впустив чужаков в свой дом по всем правилам гостеприимства), Крас осознал: кинжалы теперь стали частью его самого. Продолжением его рук, новыми союзниками в предстоящих битвах, такими же вероломными и опасными, как и те, против кого их предстояло использовать. Это осознание наполнило его сердце трепетом и новой, почти пьянящей силой. Сергей понял, что артефакты теперь будут служить ему верой и правдой (по крайней мере, пока он будет их подкармливать собственной энергией), будучи не только орудием в его руках, но и символом его связи с древними силами, заключёнными в самих кинжалах.

Выйдя из внутреннего мира, Сергей снова уставился на два кинжала. Два воплощения смертоносной красоты, два маленьких обещания большой крови. Очень острые, немного изогнутые лезвия, словно клыки хищника, всегда готовые рвать дичь. Рукоять, выполненная из очень светлой кости (человеческой или звериной, поди разбери), источала едва заметное тепло, приятно и удобно лежала в ладони, гарантируя точность каждому движению, каждому выпаду, каждому смертельному росчерку.

У основания рукояти красовался прозрачный камень; в данный момент он светился жёлтым светом, словно внутри заперли крошечный кусочек солнца и забыли выпустить. По всей видимости, это было вместилище энергии, догадался Крас, удивляясь хитроумным секретам, заложенным в это оружие древними, не слишком добрыми мастерами. Лезвия кинжалов были довольно длинными (немного не дотягивая до одинарного Помпейского гладиуса), но при этом менее широкими, что обещало лёгкость и быстроту в бою. С такими штуками не размахнёшься как попало, тут нужна точность ювелира и жестокость мясника.

Покрутив в руках кинжалы, Сергей заметил на заострённом лезвии узкий кровоток, маленькую, злую бороздку. В данный момент по ней проходила энергия, словно живая река, огибающая скалы, питающая кинжал своей могучей, безжалостной силой. У самого основания лезвия выбили таинственные руны. Они тускло светились зелёным цветом (цветом гниения или надежды, тут как посмотреть), наполняя кинжалы древней магией и силой, перед которой не устояла бы и бетонная стена.

— А ещё одна причина, почему я даю ему именно эти кинжалы, — со смешком проговорил Марик, обращаясь скорее к Кожи, чем к Сергею, — заключается в том, что даже такой дуралей, как этот, не сможет их потерять. Они уже привязались к его энергокаркасу и котомке. И даже если его убьют прежде, чем он спрячет клыки в пространственный карман, они там всё равно окажутся. Так же, как и его костюм вылазчика. А по отбытию с Холпека вернёт, куда ж денется.

Бармен хохотнул и повернулся уже к Хану:

— И это, малец, поосторожнее с ними. Они, конечно, похуже, чем Анхель и Анвель, те вообще неубиваемые гады, но тоже очень острые и опасные. Разрежут практически всё что угодно, если как следует их энергией подпитать. Вот только косы могут самостоятельно генерировать энергию, а эти малыши, наоборот, будут её из тебя выкачивать. Так что следи за уровнем, а то останешься с красивыми побрякушками и пустым корпусом.

— Что-то я не помню, чтобы мои косочки такое умели, — ответил Крас, нахмурившись. — Да, запас энергии у них был, и я мог им пользоваться. Но чтобы они сами его генерировали? Нет, это ложь. Меня не обманешь.

— Просто ты болван и слабак, — отрезал Марик без тени сочувствия. — Потом поймёшь. Когда дорастёшь. Всё, мы тут засиделись. Сегодня у нас есть лишние два часа (те, которые не придётся тратить на сон Хана), так что мы должны дойти до Трекийской горы. Это место называют точкой невозврата. Отряды дальше, как правило, поворачивают и двигаются по меридиану, а не прямиком в сторону северного полюса. Но мы пойдём именно туда. Потому что мы умные, а они трусливые бараны.

Слушая инструкции Марика, Крас решил задать один интересующий его вопрос. Вопрос, который вертелся на языке с самого начала этой странной «экскурсии»:

— Когда это я спал два часа по утрам? Я что-то пропустил? Или у нас разные представления о сне?

— Дружок, ты забыл, что каждое утро отрубался из-за моих ловушек, а потом по паре часов валялся, отходил? — Марик изогнул бровь дугой. — Этого времени было достаточно, чтобы покрыть твою дневную норму на сон. С учётом тонизирующего действия настойки, разумеется. Так что не жалуйся, тебе ещё повезло. Хватит вопросов. В путь.

В этот день отряд двигался с неожиданной лёгкостью и высокой скоростью. Красу не пришлось исполнять роль живого транспортного средства для Марика (бармен милостиво разрешил ему идти на своих двоих), а после восстановительного ночного отдыха он чувствовал себя полным сил и энергии, как огурец после баньки, только с кинжалами. Это позволило путешественникам преодолеть гораздо большее расстояние, чем планировалось изначально (Кожи даже перестал ворчать, что тоже было знаком высшего благословения), хотя

Первое испытание предстало перед ними в лице огромного белого медведя. Могучего владыки морозных просторов, который словно бетонная стена перекрыл узкий проход заледеневшего горного ущелья. Зверь был прекрасен и ужасен одновременно: шерсть переливалась серебром, когти длиной с ладонь Краса впивались в лёд, а глаза горели голодным, умным огнём. Это внушительное создание (символ суровой красоты и неукротимой мощи дикой природы) встало на их пути и заставило на мгновение замереть от удивления и восхищения. Даже Кожи присвистнул.

— У меня с этим могучим зверем свои счёты, — ворчливо заявил Кожи, отодвигая товарищей назад широкой, как лопата, рукой. — Его собрат мне в прошлый раз знатно зарядил. Я не забыл и не простил.

С лёгкостью и грацией, довольно неожиданной для его гигантских размеров (такой же можно было бы ожидать от танка, исполняющего вальс), серокожий гигант выхватил один из своих мечей. Словно исполняя древний ритуал охотника или просто хорошо отточенное движение, отработанное до автоматизма тысячами повторений, Кожи отрубил голову косолапому. Один взмах и властелин Арктики рухнул в снег, обагряя его алой, горячей кровью.

Во второй раз на их пути возникли дикие полярные волки. Внушительные и страшные создания, каждый из которых по размерам не уступал самому могучему и упитанному земному тигру. Да что там тигру — молодому бычку. Их густая белоснежная шерсть мерцала серебристым холодным светом; они были похожи на безмолвных призраков арктических пустошей, сошедших с полотен безумных художников. Каждый волк представлял собой воплощение дикой природы в её самом устрашающем и величественном проявлении: грация убийцы, холодная ярость, голодные глаза без намёка на жалость.

Сложность в противостоянии с могучими хищниками заключалась не только в их огромных размерах, каждый с лошадь, только злее и с зубами, но и в численности стаи: шесть особей, каждая готовая к битве и охоте. Шесть пар глаз буравили путников с разных сторон, окружая их полукольцом, готовясь к атаке.

— Ну вот, — вздохнул Марик. — Доигрались. Теперь придётся немного подраться. Ничего, парниша, посмотрим, на что способны твои новые игрушки. Не зря же мы их тебе дали.

Однако Марик, проявив невероятную находчивость и мастерство, (накопленные за долгие годы выживания в самых неприятных местах), быстро нашёл решение. Укрывшись за спинами своих товарищей, выбрав самое безопасное место для командира, как учил древний устав трусливых барменов, он выпустил облако загадочного фиолетового тумана. Облако действовало на волков одурманивающе, делая их сонными и неповоротливыми: хищники начинали шататься, моргать мутными глазами и теряли всякое желание кого-либо рвать. Силы покинули их под воздействием таинственного зловонья, словно каждого волка внезапно накрыла невидимая, липкая вата. Этот манёвр позволил членам отряда без проблем расправиться с хищниками, превратив опасное приключение, где можно было лишиться пары-тройки конечностей, в лёгкую разминку.

Бармен затем объяснил, что с медведями подобный трюк был бы бесполезен. У этих мохнатых громил защита от ментального воздействия развита практически до абсолютного уровня, подчёркивая уникальность и силу величественных существ. «Эволюция, мать её, — подумал тогда Крас. — Природа знает, кого защищать».

Расправившись с животными, путешественники не забыли сложить туши в котомки, запасаясь на будущее ценной провизией. Провизия могла оказаться критически важной в условиях безжалостной ледяной пустыни, где супермаркетов не построили даже самые отчаянные капиталисты.

Добравшись до назначенной точки, очередной пещеры, похожей на предыдущие, как две капли холодной воды, отряд принялся выполнять ежедневный ритуал, ставший уже традицией их сомнительного путешествия. Марик, как опытный руководитель экспедиции считай: профессиональный тунеядец, принялся за обустройство лагеря. Он распределял задачи и определял места для ночлега с такой заботой, будто каждый вечер они строили не ночлег, а личный пятизвёздочный отель во льдах. В это время Кожи доставал принадлежности для ужина и сна: в основном спальные мешки и грязные ложки, превращая пустое пространство в место, где можно было отдохнуть и восстановить силы после дневного мордобоя, вернее сложнейшего северного перехода.

Но сегодняшний вечер ознаменовался дополнительным действом. Из глубины своей бездонной котомки Кожи вывалил останки диких зверей, недавно ставших их жертвами, вернее, жертвами фиолетового тумана и быстрых мечей. Он начал невозмутимо разделывать туши, откладывая пригодные для еды части и безжалостно отшвыривая то, что есть было не принято даже в самом голодном году. Мясо пахло кровью, свежестью и жизнью, всем тем, чего Крас был лишён последние дни.

Наблюдая за этим процессом, Крас не смог удержаться от волнения, которое вызвали в нём приготовления. Густая, предательская слюна невольно скопилась во рту при виде свежего мяса: из такого куска получится вкусный, сочный, долгожданный ужин. Желудок издал протяжную, жалобную руладу, напомнившую о себе с новой силой. Сергей сглотнул и побрёл на поверхность, пытаясь отвлечься от мыслей о предстоящем кулинарном пиршестве. Не помогало. Каждый шаг давался с мыслью о котлетах.

Сегодня Крас снова не собирался заниматься закачкой энергии хола в кристалл. У него были совсем другие, более интересные планы. Обзаведясь уникальным оружием (теми самыми клыками, которые всё ещё приятно грели ладони), Сергей решил сходить на охоту. В одиночку. Без нытья, без подсказок и без Марика на плечах. Познакомившись со своими новыми кинжалами во время перехода, он обнаружил одну из их интересных возможностей. При подаче на них энергии пек, эти благородные стальные клинки превращались в инструменты для добычи огня. Выпускали короткий, но жаркий язычок пламени из своего острия, словно маленькие, ручные драконы, внезапно вспомнившие, что они умеют дышать огнём.

Это открытие наполнило его сердце восторгом, чистым, детским, почти идиотским, и жаждой немедленно приступить к экспериментам. Он попросил у Марика один кристалл с пеком, сославшись на некий таинственный опыт, мол, надо проверить теорию, очень важную для науки. На самом деле в его голове уже крутился хитроумный, немного безумный план вечерней охоты. Это был не просто план по добыче пищи. Нет. Это было испытание его собственного мастерства, возможность в полной мере раскрыть потенциал нового оружия и, возможно, открыть для себя новые грани охотничьего искусства. Или просто хорошо провести время.

Отойдя от входа в пещеру на пару сотен метров, ровно настолько, чтобы Марик не мог докричаться, но в случае чего добежал бы со своей помощью быстро, Крас нашёл подходящий уступ. Высокий, неприступный, с хорошим обзором. Забрался на него, подошёл к самому краю и, недолго думая, разрезал кинжалом свою ладонь. Больно, но терпимо: по сравнению со вчерашними сломанными пальцами, просто ласковый щипок. Затем он протянул

Крас где-то читал, в старой, потрёпанной книжке без обложки, что белые медведи чуют кровь на расстоянии в километр. Хотя возможно, это говорилось про акул, акулы тоже чуют, но в воде, а здесь лёд и снег, но герой знал другое: эти звери выслеживают раненую добычу на огромных расстояниях, руководствуясь древним, звериным инстинктом, который не обманешь биноклем. Он очень надеялся, что местные косолапые более продвинутые, они же эволюционировали в условиях суровой магии, и смогут учуять кровь даже в таких, мягко говоря, специфических условиях.

И он оказался прав. Спустя буквально час, показавшийся вечностью, у подножия раздался громкий, раскатистый рёв. Рёв был полон ярости, голода и того особого, медвежьего презрения ко всему, что двигается, но меньше размером. Крас немного свесился с края, чтобы лучше рассмотреть гостя, и начал капать кровью прямо на морду белому медведю. Красная капля упала на чёрный нос, и это стало последней нотой, в прямом смысле. Кровь привела в ярость дикого зверя.

Жажда крови, и всепоглощающий голод, свели косолапого с ума. Он утратил всякую бдительность, которую, впрочем, медведи никогда особо не жаловали, забыл об осторожности и начал карабкаться вверх за своей, как он полагал, раненой добычей. Когти скрежетали по камню, туша содрогалась от усилий, и каждые несколько секунд из медвежьей пасти вырывалось злобное, нетерпеливое фырканье.

Крас же только этого и ждал. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Как только зверь зацепился передними лапами за край уступа и его голова, огромная как бочка, с каплями крови на носу и глазами-бусинкам, появилась в поле зрения Сергея, он одним ловким, отработанным движением перерубил кинжалом шейные позвонки косолапого. А следом, перебил сонную артерию. Белый гигант широко открыл глаза в последнем, искреннем удивлении: как так, меня, царя зверей, какой-то задохлик? И издал свой последний, короткий, оборванный на полуслове рык.

Но Сергей не желал, чтобы его жертва упала к подножию горы, разбившись в лепёшку о камни. У него были свои планы, более тонкие, чем просто мясницкий труд. Так что он усилил всё своё тело, включил энергопотоки на полную мощность, заскрипел зубами, и с огромным, просто нечеловеческим трудом втащил тушу на плато. Пот заливал глаза, мышцы стонали, но он справился. Медведь лежал у его ног, всё ещё тёплый, всё ещё опасный, но уже мёртвый.

Краса не особо интересовало мясо, которое можно было использовать в пищу, хотя и мясо, честно говоря, тоже интересовало, ещё как. Но главное было другим. Сергея не давали покоя слова Марика о том, что у медведей почти абсолютная защита от ментала. Он желал выяснить, как это работает, заглянуть внутрь механизма, понять слабые места и, возможно, однажды использовать это знание против кого-то, кто защищён лучше, чем белый медведь. Скажем, против очень нервного бармена с фиолетовыми фокусами.

Глава 15

Крас сел на корточки рядом с тушей, достал кинжал и приготовился к вскрытию. «Ну-с, мишка, — мысленно обратился он к усопшему, — посмотрим, что у тебя внутри такого особенного, чего нет у обычных волков. Покажешь свои секреты?».

Подтащив тушу в центр горного плато на ровное, заснеженное место, где ничего не мешало обзору, Сергей опустился на корточки. Он взял лапу медведя в руку, тяжёлую, холодную, с когтями, похожими на изогнутые кинжалы, и переключил спектр зрения. Началось сканирование. То, что он увидел, повергло его в самый настоящий, почти детский шок.

Медведи обладали идеально сконструированным для этих суровых мест энергетическим каркасом. Природа (или тот, кто их здесь создавал) не поскупилась на инженерную мысль. Всё тело хищника покрывал мощный защитный барьер из энергии хол. Слой за слоем, словно многослойная броня средневекового рыцаря, только вместо стали чистый, морозный холод. Благодаря такой защите медведи легко переносили самые низкие температуры, которые убили бы обычного человека за пару минут. В остальном же перед Красом предстала просто обычная биомашина для убийства: мясо, кости, мех, когти и огромное желание сожрать всё, что движется.

«Теперь понятно, откуда у них постоянный голод», — осенило Сергея. Эти туши практически не получали белковой пищи в том объёме, который требовал их организм. Органика уходила в топку слишком быстро, не успевая насытить. Но за счёт мощного слияния с холодом медведи могли существовать веками, не питаясь органической плотью. Энергия хол заменяла им еду, воду и, возможно, даже сны. «Какие же вы живучи, твари», — подумал Крас с невольным уважением к такому совершенному механизму выживания.

Вот только это было не то, что искал Сергей. Не ради голода и холода он затаскивал сюда эту гору мышц и шерсти. Его интересовала ментальная защита, та самая, о которой говорил Марик. Та, что делала медведей неуязвимыми для фиолетовых фокусов бармена.

Крас взял в руки кинжал, напитал его энергией до лёгкого, приятного жжения в ладони и, словно опытный хирург, орудующий острейшим скальпелем под десятками прожекторов, разрезал синий энергощит над головой медведя. Барьер лопнул с тихим, почти музыкальным звоном, обнажив ядро. Центр управления, главный компьютер живого механизма.

Ядро оказалось очень большого размера, с кулак взрослого мужика, и явно рыхлым по консистенции. Оно напоминало старый, трухлявый гриб, а не упругий, тугой шар, каким должно быть ядро уважающего себя энергетического бойца. Такое не несло в себе ничего выдающегося в плане оперирования энергией: ни силы, ни скорости, ни контроля. А вот цвет оболочки был очень интересным. Сфера, окружавшая ядро, переливалась всеми цветами радуги: от глубокого красного до насыщенного фиолетового. Она жила своей жизнью, мерцала, сменяя тона и оттенки, словно внутри заперли северное сияние и забыли выпустить.

Сергей решил просканировать ядро в обычном режиме, но не получил никаких результатов. Глухо, как в танке. Тогда ему в голову пришла другая мысль, более хитрая и изощрённая. Кинжалом он ловко, одним точным движением, почти как Кожи, только с меньшей затратой сил, отделил голову медведя от туловища. Кровь брызнула на снег, паря в морозном воздухе. Крас закинул трофей в котомку, мысленно перешёл во внутренний мир, в свой уютный, пустой кабинет и отдал команду на открытие интерфейса пространственного кармана. Перед его глазами развернулся длинный, подробный список содержимого котомки: спальник, кристаллы, тряпки, голова медведя, ещё голова медведя, всякое барахло. Тогда он выбрал нужную позицию и запустил расщепление головы на составляющие. Эту опасную, но чрезвычайно полезную функцию, позволяющую разобрать любой объект до молекулярного уровня.

И вот тут Крас оказался абсолютно прав. Волна догадки накрыла

Он понял секрет медведей. Расщепление разобрало голову на составляющие части без остатка, как пазл, который сложили, а потом опять рассыпали. Сергей откинул органические соединения: мясо, кости, мозги, всё это вторично, и оставил только виды энергии, представленные в процентном соотношении. Чистая математика, только вместо цифр, смерть и жизнь.

Оказалось, фокус с практически абсолютной ментальной защитой заключался в строго определённом количественном смешении разных видов энергии. Не в одном камне, не в амулете, не в заклинании. А в пропорции. Если говорить проще, нужно было создать новый вид энергии, смешав между собой остальные в строго выверенных долях. Словно рецепт сложного коктейля, только вместо алкоголя — сила, разрушающая реальность. И Крас теперь знал эти пропорции. Видел их чёткими, ясными, как показания прибора. Вот только была одна беда, одна жирная, противная ложка дёгтя в бочке мёда: основным, базовым видом энергии в этом коктейле выступал «хол». Тот самый хол, которым Сергей пока не умел оперировать. Совсем. Ни грамма, ни капли.

«Твою мать!» — мысленно заорал Крас, сдерживая желание пнуть тушу медведя в раздражении. — «Вот засада! Походу, не видать мне дефа против ментала как своих ушей. Опять всё сводится к этому грёбаному холу. Хол туда, хол сюда, хол кругом. Так и придётся учиться её добывать, хочешь не хочешь. Марик там что-то говорил про активацию печати… Может, смотаться куда-нибудь и активировать её у какого-нибудь барыги за бабло? Заплатить, и дело в шляпе? Не-е-е, бред. Если бы это было так просто, думаю, он бы сам так и поступил, не мучил бы меня дебильными тренировками. Значит, я опять что-то упускаю. Опять! Когда это уже кончится?»

Крас помотал головой, отгоняя бесплодные мысли. Решив не расстраиваться по пустякам и не портить себе аппетит, парень взялся за дело с мастерством истинного выживальщика и принялся разделывать тушу. Ловко, без лишних движений, как учили старые фильмы про охотников и медведей, он отделил шкуру от мяса, вырезал внутренности, смотреть на них было не обязательно, но познавательно, и выбрал самые лакомые куски. Те, что обещали быть наиболее сочными и питательными. Глаз намётанный, рука не дрожит.

Приступил к приготовлению с использованием своей новообретённой горелки. Кинжал засветился, выпустил короткий, жаркий язык пламени, и Крас принялся обжаривать мясо прямо на камне, используя плоский выступ в качестве импровизированной сковороды. Интересный процесс оказался не из лёгких: на улице царил жуткий, свирепый мороз, высасывающий тепло быстрее, чем любой ветер. Он потратил немало энергии, стараясь поддерживать ровное пламя, чтобы обеспечить равномерное прожаривание. Руки устали, глаза слезились от дыма и холода, но он не сдавался.

А результат превзошёл все самые смелые ожидания. Голод, словно дикий, цепной зверь, бушевал в Красе, подталкивая его к действию, разрывая желудок изнутри. Хоть мясо и получилось жёстким как подошва старого ботинка, и вонючим, с привкусом мускуса и дичи, к которому его пищеварительная система была абсолютно не готова, без тонких ноток соли и ароматных специй, он поглощал стейки с такой жадностью, словно это был его первый приём пищи после месячного голодания в пустыне.

Каждый кусок, несмотря на свои отвратительные недостатки, казался ему деликатесом высшей пробы. Он жевал, глотал, не чувствуя вкуса, и лишь одно удовольствие — насыщение — разливалось по телу тёплой, расслабляющей волной.

Этот примитивный, почти животный ужин на краю света напомнил ему о старой истине: иногда для счастья нужно совсем немного. Крыша над головой, тепло у огня и, конечно, сытный, горячий ужин после долгого, трудного дня. Всего этого сейчас он был полностью лишён, кроме временного и очень хрупкого насыщения. Снег вокруг был красным от крови, небо чёрным от звёзд, а он сидел на камне, обгладывал медвежью кость и чувствовал себя почти человеком.

Закончив с поздним ужином (десерта не было, и не предвиделось), Крас заметил, что воздух начал потихоньку светлеть. За горизонтом, где-то далеко-далеко, разгоралась бледная, ничего не обещающая заря. Это указывало на то, что он слишком долго провозился со своими экспериментами и скоро наступит рассвет. Времени на сон почти не осталось. Даже не пытаясь обуздать энергию хол, парень просто лёг прямо на камни, завернулся в шубу потеплее, закрыл глаза и решил пару часов отдохнуть. Поспать. Вздремнуть. Хотя бы немного. Под открытым небом, в окружении мёртвого медведя и собственных кинжалов, под холодный, равнодушный шёпот ледяного ветра.

Проснулся он от сильного и болезненного тычка в бок. Кто-то с размаху, без всякого стеснения пнул его в рёбра, вырывая из остатков тяжёлого, беспокойного сна. Открыв глаза, Крас обнаружил, что перед ним стоит чья-то размытая, но очень знакомая фигура. Марик. Собственной персоной, с недовольной миной на лице и сложенными на груди руками.

— М-да, Хан, я не думал, что ты такой беспечный. Парень, тебе никто не говорил, что ты круглый, законченный бездарь? — спросил бармен, в его голосе не было и капли жалости, только холодная, издевательская констатация факта.

— Нет, не припомню, — Сергей отвёл взгляд в сторону, рассматривая трещины на камне с притворным интересом. — Ты первый. И, наверное, не последний.

— Вижу, ты тут развлекался вчера. Устроил себе пир горой, прямо как заправский полевой командир, — Марик кивнул на кровавые разводы на снегу и остатки медвежьей туши, которые природа ещё не успела утащить в небытие. — Похвально, конечно, что ты сам добыл себе ужин. Проявил инициативу, самостоятельность, всё такое. Но представляю, как тебе было мерзко жрать вонючее мясо дикого зверя. Да ещё несолёное, без хлеба, без гарнира, без приличного соуса. Ты потихоньку сам превращаешься в животное, Хан. Скоро начнёшь на четырёх конечностях передвигаться и выть на луну, — насмешливо сказал бармен, ухмыляясь в усы.

— Это был самый вкусный ужин в моей жизни, — зло ответил Крас, сверкнув глазами. Голодный желудок всё ещё помнил то далёкое, призрачное наслаждение, когда горячее мясо коснулось языка. — Ты бы понял, если бы три дня не жрал, кроме объедков со стола вашей милости.

— А если серьёзно, малец, — голос Марика вдруг стал жёстким, без тени улыбки. — То ты реально имбицил. Даже не так. Ты клинический, патологический, счастливый имбицил. Тебе просто повезло, что поблизости не оказалось второго медведя. И что Холпек быстро забрал останки убитого тобой, у него свои планы на мёртвую плоть, не спрашивай какие). Иначе будил бы тебя не я, а косолапый, который в этот самый момент откусывал бы тебе

Бармен наклонился ближе, заглядывая Красу в глаза:

— Ты же сам вчера убедился, что северным животным вполне под силу забираться на невысокие возвышенности. По типу этого плато, на котором ты так комфортно устроился на ночлег. Для них пять метров не преграда, а лёгкая разминка перед завтраком. Эх, молодёжь! Думай, Хан. Думай и анализируй каждый свой шаг и последствия. Каждый чих, каждую соплю, каждый неудачный прыжок. Иначе Холпек сожрёт тебя живьём и даже не подавится.

Но Сергей его практически не слушал. Слова бармена влетали в одно ухо и вылетали через другое, не задерживаясь в воспалённом, уставшем сознании. Все мысли Краса были поглощены новой, старой-новой задачей. Вернее, задача оставалась прежней, но обросла новыми, очень неудобными аспектами. Он не сможет себя защитить от ментального воздействия, не обуздав энергию хол. Ту самую хол, которую до этого считал абсолютно бесполезной, пустой тратой времени, прихотью садиста-бармена. А теперь она ему была нужна. Ой как нужна. Прямо сейчас, вчера и ещё на неделю вперёд.

«Необходимо придумать способ», — думал Крас, хмурясь и потирая ушибленный бок. — «Способ добычи. Способ приручения. Способ не сдохнуть в процессе. Всё, как всегда, в одном флаконе».

— Марик, слушай, — Крас поднял голову и посмотрел прямо в глаза наставника. — Может, не будешь меня мучить и просто расскажешь, как приручить хол? По-нормальному, без этих ваших «думай сам». Или, может, всё-таки сходим к тому, кто активирует печать? Заплатим, договоримся, что-нибудь придумаем?

— Нет и нет, — отрезал бармен, даже не раздумывая. — В первом случае, если я тебе расскажу…даже если предположить, что я знаю, как это работает, а я не знаю, ты не сможешь её активировать самостоятельно. Это не инструкция к пылесосу, это внутренний, глубоко личный процесс. А второй вариант нам просто недоступен. Мы не в силах добраться до мастера-активатора. Он находится слишком низко, на четырнадцатом уровне. «Круг горнодобытчиков» схватит нас раньше, чем мы спустимся даже на пятый. Они там как пауки в банке, только злее и с лицензией на насилие.

Марик помолчал, потом добавил тише, с каким-то странным, почти философским оттенком:

— Думаешь, у меня не было такой мысли? Неужели ты думаешь, что я не хочу решить всё быстро, просто и без лишней боли? Единственное, чем могу помочь и то — это не помощь, а так, намёк, это сказать одну старую, банальную истину: за всё приходится платить. Иногда очень высокую цену. И не всегда деньгами или кровью. Иногда — временем. Иногда — потом. Иногда — чем-то, чего ты даже не можешь назвать.

После странных слов Марик развернулся, полы его длинной шубы взметнулись, обдав Краса холодным ветром, и начал спускаться с плато. Затем, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Собирайся. Сегодня нас ждёт сложный переход. Очень сложный. Без нытья, без жалоб и без попыток улизнуть в кусты.

Крас вздохнул, поднялся, отряхнул снег с шубы и побрёл следом, чувствуя, как ноющая усталость разливается по каждой мышце.

Сложности пути оказались особенно ощутимы для Кожи. Если Марик и Крас обладали естественной предрасположенностью к управлению энергией, пусть и разной степени паршивости, и способностью подогревать свои дикартовые костюмы изнутри затрачивая на это часть резерва, то серокожий гигант был полностью лишён магической привилегии. У него не было встроенного «подогрева сиденья», как у людей.

Несмотря на его высокую природную устойчивость к холоду (спасибо тысячелетней эволюции в суровых условиях), Кожи быстро терял силы в жестоких условиях климата Мёрзлого фронтира. Мышцы деревенели, суставы скрипели, веки слипались, и серый гигант начинал напоминать огромную, медленно замерзающую статую, высеченную из гранита неизвестным скульптором-неудачником. Это вынуждало отряд делать множество незапланированных остановок. Очень много. Слишком много.

Эти короткие привалы (по пять-десять минут, не больше) были необходимы, чтобы подзарядить теплом костюм Кожи. Марик или Крас, обычно Крас, потому что бармену было лень, прикладывали руку к дикартовой ткани и пропускали через неё поток энергии, разогревая её до приемлемой температуры. Это обеспечивало гиганту возможность продолжать движение, не превращаясь в ледышку посреди дороги.

Эта забота о товарище, пусть и сопровождаемая ворчанием, руганью и проклятиями в адрес прародителей Кожи, подчёркивала крепость их странной, но вполне реальной дружбы и взаимопомощь. Те качества, что оказывались столь необходимыми в условиях суровой пустыни, где каждый член отряда зависел от других так же сильно, как и от своих собственных умений выживать. Если Кожи падал — отряд вставал. Если у Краса кончалась энергия — Марик доставал настойку. Если Марик злился — все просто терпели и ждали, когда пройдёт. И это работало. Пока работало.

Как только начало темнеть и небо налилось свинцовым, тяжёлым мраком, обещая ещё более лютый мороз, отряд нашёл себе подходящий грот, неглубокий, но широкий, с нависающим сверху каменным козырьком, защищавшим от ветра. Все расположились на ночлег. Старшие товарищи Краса начали заниматься ежедневными делами: Марик возился с мини-печкой, Кожи расстилал спальные мешки. А Крас молча стоял у входа, прислонившись плечом к холодной стене, и напряжённо обдумывал свой недавний разговор с барменом. Слова Марика про высокую плату засели в голове занозой, не давая покоя.

— Босс, можно тебя на секунду? — подал он голос, наконец решившись. — Просьба есть. Одна. Небольшая.

— Да, конечно, — Марик отложил какую-то железку и повернулся к нему всем телом. — В чём дело? Сразу говорю: еду не дам. Ты помнишь наш договор: сначала кристалл, потом жратва. Никаких исключений, даже если ты будешь пускать слюни и биться головой об пол. Но ты всегда можешь попытать счастье в борьбе на руках. Только в этот раз потащишь Кожи, сейчас он у нас слабое звено. Это будет ещё та картина, словно муравей слона несёт. По горам, по долам, на своих двоих…

И Марик громко, раскатисто рассмеялся собственной шутке. Смех его гулко отдался от каменных сводов, разбудив спящих в глубине пещеры летучих мышей (или что там обитало в этой дыре). Затем бармен успокоился, вытер выступившие слёзы и очень пристально, с хитринкой, посмотрел на Краса, ожидая его вопроса.

— Нет, есть я, конечно, хочу, — Сергей поморщился, вспомнив вчерашний медвежий стейк без соли и хлеба. — Желудок уже требует возмещения ущерба за последние дни. Но не это меня сейчас гложет. Не еда. Мне нужна твоя помощь. Можешь сегодня подстраховать меня на поверхности? Не дать замёрзнуть насмерть или не дать медведям утащить моё ещё тёплое тело в неизвестном направлении?

—

Они быстро поднялись на поверхность. Ночной воздух оказался ещё холоднее, чем днём: казалось, каждая звёздочка на небе превратилась в ледяную иглу, направленную прямо в лицо. Затем, буквально за десять минут, они выбрали подходящее место для тренировки Краса: ровную площадку на небольшом возвышении, открытую всем ветрам, но достаточно твёрдую, чтобы не провалиться в снег по колено. Расположились друг напротив друга в позе лотоса, как два древних монаха, только один был в шубе, а второй… в глубоком сомнении относительно собственного психического здоровья.

— Марик, я много думал над твоими словами, — начал Хан, закрывая глаза. Голос его звучал глухо, сосредоточенно. — О том, что за всё приходится платить. И мне в голову пришла одна дикая мысль. Очень дикая. Такая, что самому страшно.

— Я тебя понял, — перебил его Марик, не давая договорить. И широко, одобрительно улыбнулся. Он был рад, искренне, по-отечески рад, что Крас наконец нашёл свою ошибку, докопался до истины, перестал быть просто тупым солдафоном.

— Пожалуйста, — попросил Сергей, открывая глаза и глядя на бармена с непривычной серьёзностью. — Не дай мне отбросить копыта, когда я отрублюсь. Я врубаться буду, где-то глубоко внутри, но контроль над телом потеряю. Ты уж присмотри, чтобы моя тушка не окоченела до состояния ледяной статуи. Хорошо?

— Договорились, — кивнул Марик. — Давай, смелее. Посмотрим, на что ты способен, когда не боишься собственной тени.

С этими словами Крас закрыл глаза, сделал пару глубоких, размеренных вдохов, лёгкие обожгло ледяным воздухом и начал медитировать. Он отключился от внешнего мира, от холода, от страха, от голода. Зайдя в свой внутренний мир, это тихое, пустое пространство, где не было ни ветра, ни снега, ни насмешливого бармена, Сергей внимательно осмотрел энергокаркас. Всё на месте: ядро пульсирует, каналы текут, паразиты копошатся. Затем он сконцентрировал внимание на кристалле, зажатом в правой руке. Маленькая, холодная, бесполезная до этого момента стекляшка.

Держа в уме слова Марика про большую плату (не деньгами, не кровью, а чем-то большим), герой вспомнил, как именно у него получалось очень быстро расти в навыках. Вспомнил Фарад, вспомнил боль, вспомнил бессонные ночи и сломанные кости. А именно — через адскую боль, через «не могу», через «всё, хватит, я сдаюсь». Боль была лучшим учителем. Жестоким, но эффективным. Просидев так ещё несколько мгновений собираясь с духом, как перед прыжком в ледяную воду, Сергей отдал чёткий, безжалостный приказ котомке: забрать зимнюю экипировку и костюм вылазчика.

Ткани исчезли с тела за секунду, оставив его абсолютно голым. На морозе, который по ощущениям перевалил далеко за минус сто сорок градусов. Возможно, за минус сто пятьдесят. Краса бросило в дрожь, но он не открыл глаза.

Оказавшись в жутком положении (голый, беззащитный, маленький человек среди ледяного равнодушия вечности), Крас моментально почувствовал чудовищное энергетическое давление холода. Холода вокруг. Холода внутри. Холода везде. У него пошёл бешеный, неконтролируемый перерасход энергии на обогрев всего тела: организм паниковал, высасывая резервы из каждой клетки, из каждого канала. Он реально чувствовал, как хол пытается завладеть его энергокаркасом, проникнуть внутрь, подчинить себе, превратить его в ещё одну ледяную статую в галерее замёрзших неудачников. Её было так много вокруг, этой холодной, враждебной энергии, что он буквально утопал в ней, как тонущий в болоте: медленно, неумолимо, без шанса на спасение.

Сконцентрировав свой внутренний взгляд на кристалле, зажатом в руке, Крас заметил слабое, едва различимое изменение. На самом дне, у основания, появилась крошечная синеватая капля. Капля хола. Первая капля. «Получилось!» — пронеслось в голове. Но этого было слишком мало. Капля — не результат, не победа, а лишь намёк на возможность победы. Этого недостаточно, чтобы защититься от ментала, недостаточно, чтобы оправдать этот ад.

И тогда Крас решился на совершенно самоубийственный шаг. Тот самый, о котором предупреждал Марик. Тот, после которого либо пан, либо пропал, либо замёрз насмерть и кормит медведей. Он отдал своему энергокаркасу жёсткий, не подлежащий обжалованию приказ: отключить обогрев. Полностью. Никакой подпитки. Никакой защиты. Голое тело против ледяной стихии.

Миллионы клеток его кожи молниеносно, в долю секунды, почувствовали адскую боль от жгучего холода. Такая боль не сравнится ни с переломанными пальцами, ни с ожогами, ни с ударом током. Это была первичная, животная боль умирающего организма, который понял, что его убивают. Крас буквально замерзал насмерть. Каждое мгновение могло стать последним. Сознание уплывало, но он держался.

Он собрал в кулак всю свою волю, всё, что осталось от его характера, от его упрямства, от его желания выжить и всех их переиграть. И сконцентрировался на кристалле. Маленькие смерчи, обитавшие в его теле и поглощавшие энергию из окружающей среды, просто сошли с ума. Почуяв угрозу собственной гибели хозяина, они начали работать с удесятерённой силой. Они жадно, с истеричной жадностью впитывали в себя хол, пропускали через свои голодные желудки, фильтровали, превращали враждебную, чужую энергию в дружественную, пригодную для использования. Словно маленькие, злые фабрики по переработке смерти в жизнь.

Крас за какие-то секунды пропустил через себя такой бешеный поток энергии, выплёскивая её в кристалл, что тот не выдержал чудовищного напряжения. Стеклянная тюрьма треснула, разлетелась на тысячи мельчайших, холодных осколков, больно впившихся в ладонь. Но это уже не имело значения. Главное было не в кристалле.

Крас ясно видел сквозь боль, сквозь темноту, сквозь подступающий обморок, что теперь уже в его руках, в его теле, в его энергокаркасе концентрируется та самая, столь желанная, столь необходимая «хол». Она текла по его венам, смешивалась с другими энергиями, занимала своё законное место. Первое, робкое, но такое важное место. Он наконец приручил её. Взял силой, болью и голым телом на лютом морозе.

Крас осознанно не понижал болевые ощущения,это была плата, о которой говорил Марик. Он должен был заплатить сполна, каждым нервом, каждой клеткой, каждой секундой агонии. Так что его хватило ещё на несколько секунд чистого, незамутнённого страдания. А потом сознание померкло, тело обмякло, и он, истекая кровью из порезанной ладони, свалился в глубокий, беспамятный обморок. Холодный, голый, но победивший. На этот раз… победивший.

Глава 16

— А-а-а, опять боль! Сука, ох-ох-ох… — Сергей застонал, не открывая глаз. Голос был хриплым, срывающимся, будто он не пользовался им

Очнувшись, сознание возвращалось мелкими, болезненными толчками, Крас невероятным усилием воли понизил чувствительность рецепторов. Боль сразу отступила на безопасное расстояние, превратившись из всепоглощающего пожара в глухое, ноющее напоминание о том, что он всё ещё жив и всё ещё в этом теле. Он опасался, что иначе болевой шок снова отправит его в обморок. Туда, в тёплую, тёмную, манящую пустоту, откуда так не хочется возвращаться в этот холодный, жестокий мир. Сердце его стучало, как бешеный барабан в руках умалишённого, отгоняя остатки сна и навевая тревогу.

С трудом открыв глаза, веки слипались, ресницы замёрзли, пришлось отдирать их с усилием, Крас потихоньку собрался с мыслями. Картинка складывалась медленно, как пазл, в котором половина деталей потерялась. Он понял, что находится на том же самом горном плато, где начал свой смелый, граничащий с идиотизмом эксперимент по приручению энергии хола. Вокруг тот же снег, те же камни, то же звёздное небо, равнодушное к его страданиям. Но что-то изменилось. Воздух стал теплее. Или ему только казалось?

Над ним возвышался Марик, величественный, словно античная статуя, только вместо меча трубка, а вместо шлема лохматая шапка. В его руках была та самая резная трубка, из которой поднимались ароматные, пряные клубы дыма. Дым медленно окутывал пространство вокруг них, создавая иллюзию уюта, тепла и безопасности. Бармен стоял, чуть покачиваясь, и смотрел на Краса сверху вниз с выражением лёгкого, снисходительного удовольствия.

Марик казался невозмутимым, словно только что не спасал никого от неминуемой смерти, а просто наслаждался вечерним променадом. И этот контраст с состоянием Краса (измученного болью, путаницей в голове и полным отсутствием понимания происходящего) делал картину ещё более драматичной, почти театральной.

— Босс, — Сергей с трудом приподнялся на локтях, морщась от каждого движения. — Объясни, как так получилось, что всё моё тело покрыто ожогами? Я знаю, как выглядит обморожение: синяя кожа, пузыри, отваливающиеся пальцы. Это явно не то. Ты решил устроить из моей тушки барбекю? И почему мы всё ещё здесь? Это не опасно? А вдруг сюда заявится второй медведь? Или третий? Или целое семейство с медвежатами на десерт?

— Ты абсолютно прав, — Марик выпустил колечко дыма и довольно ухмыльнулся. — Я тебя прожарил. Как курицу на вертеле. Как шашлык на мангале. Как сосиску на пикнике у костра. Как…

— Я понял, — перебил Сергей. — Дальше можешь не перечислять.

— А как, по-твоему, я мог тебя спасти? — продолжил бармен, не обращая внимания на реплику. — Я сразу понял, что ты задумал, как только мы поднялись на поверхность. И как только ты начал медитировать, я разложил активаторы энергобарьера по кругу. Четыре штуки, на все стороны света, для равномерной защиты. А когда ты отрубился, эффектно, надо сказать отрубился, с закатыванием глаз и лёгким подёргиванием ног, я их моментально активировал. Но окружающая температура была очень низкой. Даже слишком. Ты бы погиб за считаные секунды. Превратился бы в ледяную статую, и никакая регенерация не помогла бы.

Марик сделал паузу, затянулся и добавил буднично, как о погоде:

— Так что мне пришлось взорвать один кристалл пек внутри барьера. Всего один, не волнуйся, я не транжира. Это сразу повысило температуру градусов на пару сотен. Может, на триста. Я не замерял, было некогда. И тебя немного поджарило. Всего лишь немного. Спина, ну, подгорела, бывает. Но ты живучий малый, видимо, тебе не впервой в подобные передряги попадать. Эпидермис восстанавливается, мышцы регенерируют, а шрамы украшают мужчину, — с усмешкой констатировал Марик.

— Бывало и похуже, — буркнул Крас, но без особой уверенности. — Слушай, у меня два вопроса. Во-первых, как мы не задохнулись в этой коптильне? Во-вторых, почему ты-то целёхонек? Ни одного подпаленного волоска, ни одного покраснения на лице? Ты что, из огня выходишь сухим, как огурец после дождя?

Крас зло глянул на наставника, подозревая какой-то подвох.

— Всё очень просто, — Марик пожал плечами. — Я же не дурак. И не валялся в беспамятстве, раскинув руки и пуская слюни. Я просто накинул на себя лёгкий энергетический покров. Самый базовый, тот, который мы проходили на первом занятии, когда ты ещё путал пек с холом. Взрыв был слабым, без повышения давления, и не нёс сильных разрушений. Никакой ударной волны, никаких разлетающихся осколков. Я специально применил чисто термический конструкт, чтобы здесь стало немного теплее. Только жар, без взрывной магии. С воздухом тоже просто: после взрыва я ослабил барьер в узком сегменте, буквально на пару сантиметров, и все продукты горения моментально высосало в атмосферу. А внутрь ворвался свежий холод и понизил температуру до приемлемой. И теперь, как видишь, тут вполне комфортно. Можно даже без шубы сидеть, если ты, конечно, идиот.

Марик говорил с непринуждённой уверенностью человека, для которого неожиданные повороты судьбы и критические ситуации являлись неотъемлемой частью жизни. Не катастрофой, не трагедией, а просто рабочим моментом, досадной неприятностью, которую нужно решить и идти дальше. Его слова текли легко, будто подобные фокусы и испытания были ему знакомы не понаслышке, а являлись ежедневной, скучной рутиной. Разбуди его ночью посреди пустыни — он объяснит, как выжить. Сбрось его с самолёта без парашюта — он приземлится и попросит добавки. В каждом его предложении, в каждом ленивом взгляде чувствовался огромный опыт, накопленный в различных уголках мира и в самых непредсказуемых обстоятельствах. Крас почувствовал нечто вроде уважения. Совсем чуть-чуть, но всё же.

— Хан, — Марик наклонился ближе, разглядывая Краса с профессиональным интересом врача или мясника, что было одно и то же в их ситуации. — Вижу, твои раны начинают потихоньку затягиваться. Кожа розовеет, пузыри спадают, запах жареного уже не такой сильный. У нас есть немного времени, пока мы не вернулись в пещеру. Может, хочешь что-то спросить? Ты же помнишь, я могу ответить на многие вопросы. Не на все, но на многие. А ещё… проведи-ка сканирование. Сам. Без моей помощи. Посмотрим, что ты там наработал за этот героический приступ самоубийства.

Выслушав наставления Марика, Крас погрузился в глубины своего внутреннего мира. В то невидимое, сакральное пространство, где каждая мысль и каждое событие в физическом мире оставляли свой чёткий, неизгладимый след.

Но главное открытие ожидало его впереди. Что-то такое, от чего перехватило дыхание.

Крас увидел, что его энергозапас увеличился кратно. Не на проценты, не в полтора раза — в несколько раз, достигнув величины, которая была присуща ему в его земном теле. Там, на Афганской базе, после долгих тренировок и изнурительных боёв. Сердце пропустило удар. «Неужели… Неужели получилось?». Это открытие было подобно лучу света в кромешной темноте, маяку, указывающему путь к новым вершинам его могущества. Оно наполнило его новым вдохновением, новой верой в себя, в свои силы, в свою безумную, самоубийственную методику обучения через боль и страдания.

Крас открыл глаза и посмотрел на Марика. В его взгляде не было прежней злобы и обиды. Только благодарность. И лёгкое, едва заметное удивление: «А ведь старый хрыч знал, что делает. Знал с самого начала».

— Круто! — Крас попытался улыбнуться, но получилась кривая, болезненная гримаса, в которой радость отчаянно мешалась с остаточной болью от недавних ожогов и обморожений. — А я и не заметил, что у меня теперь такой знатный запас энергии. Даже не верится, что всего час назад я был на грани смерти, голый на морозе. А ещё он полностью восстановлен, до последней капли. Похоже, я принял гораздо больше хола, чем мог переварить за один раз. Удивительно, что меня это не убило. Хол, должно быть, очень калорийная штука. Ну, как говорится, хорошо то, что хорошо кончается. Будем двигаться дальше.

Сергей говорил бодро, даже с вызовом, но внутри всё ещё трясся от пережитого ужаса. Он только что стоял на пороге смерти, смотрел ей в глаза, и почему-то остался жив. Не потому, что был умным, сильным или удачливым. А потому, что рядом оказался старый, опытный, циничный бармен, который знал, как взорвать кристалл пека в нужный момент, не убив при этом пациента. Крас мысленно пообещал себе когда-нибудь отблагодарить Марика. Может быть. Когда-нибудь. Если настроение будет хорошее.

— Конечно, вопросы есть, — продолжил он, морщась от того, как потянулась обожжённая кожа на спине. — Спрашивать хочется много, почти всё. Но сначала я хочу кое-что проверить. И если получится, то и похвалиться. Без скромности, без стеснения, как настоящий герой боевика после победы над главным злодеем.

Сергей, наполненный новым пониманием своих возможностей и абсолютно неоправданной уверенностью в своих силах, снова погрузился в глубины своего внутреннего мира. Он легко, как в свою квартиру, вошёл в это святилище сознания. И направил внимание к интерфейсу котомки. тому уникальному, незаменимому инструменту, который хранил в себе знания и формулы, способные преобразовать сырую энергию в мощные защитные механизмы. Цифры, схемы, пропорции, всё было перед глазами, словно инструкция по сборке шкафа из Икеи, только вместо шкафа получалась невидимая броня от ментальных атак.

В его уме уже давно, ещё со вчерашнего вечера, созрела дерзкая, почти наглая идея: создать ментальную защиту для своего энергетического ядра, подобную той невидимой броне, которой природа наделила белых медведей. Не копию, нет, а адаптированную версию, заточенную под человеческий энергокаркас, под его паразитиков, под его специфический, искорёженный тренировками организм.

Эта задача не стоила для него большого труда. Не потому, что он был гением, далеко нет, а потому, что он долго и усердно размышлял над каждым этапом процесса, прокручивал в голове возможные последствия, искал наилучшие пути реализации, пока лежал на холодном камне и ждал, когда перестанет гореть спина. Мысль работает даже тогда, когда тело отдыхает. Или страдает. Или и то, и другое одновременно.

После непродолжительных манипуляций: глубокая концентрация, смешивание процентов, подгонка фильтров, связанных с предельной сосредоточенностью, Сергей удостоверился: его энергетическое ядро надёжно покрылось ещё одним слоем защитного барьера. Тонким, почти невесомым, но невероятно прочным. Этот новый слой был словно дополнительный щит, способный отразить любое внешнее ментальное воздействие и сохранить целостность его внутреннего мира. Хрупкого, ранимого, но теперь хорошо защищённого.

Вернувшись в мир физический. Открыв глаза, увидев звёзды, снег и дымящую трубку Марика, Крас ощутил прилив сил и уверенности. Не той дешёвой, показной уверенности новичка, который нахватался вершков, а глубокой, внутренней, почти животной уверенности хищника, который знает, что теперь его не так легко убить. Эта ментальная защита стала ещё одним шагом, маленьким, но важным, к укреплению его позиции в новом, полном опасностей и подстав мире.

— Готов, — Крас посмотрел прямо в глаза Марику. Взгляд был спокойным, твёрдым, без тени страха. — Можешь попробовать сломить мою волю и подчинить мой разум? Используй всё, что у тебя есть. Не держись. И я переключил спектр зрения, так что буду видеть каждое твоё движение.

Красу действительно было любопытно, что из этого выйдет. Насколько хороша медвежья защита против барменской наглости?

Марик, вначале наблюдавший за Сергеем с неподдельным, почти зоологическим интересом, словно исследователь, столкнувшийся с удивительным, неизученным феноменом, вскоре перешёл к активным действиям. Он отложил трубку в сторону, осторожно, чтобы не потухла, поправил воротник шубы и закрыл глаза. Его лицо на мгновение затуманилось от внутренней концентрации, словно он собирался с мыслями и силами перед большим, тяжёлым рывком.

Спустя мгновение тело бармена стало источником мощного, почти осязаемого энергетического всплеска. Он выпустил в окружающее пространство огромное фиолетовое облако, плотное, липкое, живое. Марик напоминал перегретый вулкан перед долгожданным извержением, когда напряжение внутри достигает критического апогея и уже невозможно сдерживать лаву. Энергия ментала, излучаемая барменом, заволокла всё пространство внутри защитного барьера, создавая насыщенную, почти осязаемую магией атмосферу. Облако поглотило всё вокруг: снег, камни, окутало каждый уголок своим таинственным, мерцающим сиянием. Фиолетовый свет заливал плато, делая его похожим на съёмочную площадку дешёвого фантастического фильма.

Когда Марик вновь открыл глаза, они светились глубоким, тёмно-фиолетовым светом. Словно две бездны, в которых могли таиться ответы на все вопросы мироздания, а заодно и несколько неприличных шуток про уравнителя и его свиту. Бармен смотрел сквозь Краса, внутрь Краса, насквозь Краса. Это было жутковато, но Сергей держался.

Вокруг тела Краса энергия начала сгущаться, приобретая более плотную, почти вязкую консистенцию. Он наблюдал, как фиолетовый, холодный, липкий, назойливый дым покрыл всё его

Спустя несколько секунд безрезультатных, изматывающих попыток (Бармен даже вспотел от напряжения, хотя снаружи был мороз), Марик отступил. Фиолетовый дым рассеялся, глаза приобрели нормальный цвет, и бармен, шумно выдохнув, откинулся на спину, уперевшись руками в снег. Он выглядел уставшим, но довольным.

— Впечатляет, малец, — вынес вердикт Марик, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. Не к Красу как к личности, до этого ещё далеко, а к его способности учиться, адаптироваться и выживать. — Ты растёшь в моих глазах очень быстрыми темпами. Быстрее, чем любой из моих учеников за последние хрен знает сколько лет. Освоил технику медведей по защите от ментала, и не просто скопировал, а переработал под себя, под свой каркас, под своих паразитиков. Серьёзное подспорье. Теперь тебя смогут сломать только менталисты ранга абсолют. А таких на Холпеке, поверь мне, не больше пяти персон. И все они сидят в окружении коменданта, как пауки в банке, и никуда не выползают. Так что ты в относительной безопасности.

Бармен сделал паузу, закурил потухшую было трубку и продолжил, уже строже:

— Только с маскировкой поиграй получше. Я с лёгкостью ломаю твой энергокаркас, не ментально, а чисто визуально, сканированием, и понимаю, что ты вовсе не деревенский простачок, который может немного оперировать энергией. Твоя защитная оболочка сейчас кричит: «Я не тот, за кого себя выдаю! Загляните внутрь, там много интересного!». Если тебя тщательно просканируют, а на таможне, например, или при встрече с «Кругом» этим грешат, это может вызвать ненужные вопросы. Очень ненужные. Вопросы, ведущие к обыскам, допросам и, в конечном итоге, к вскрытию. Так что доработай внешний слой. Сделай так, чтобы ты выглядел как полный ноль. Бездарь. Пустое место. Тогда у тебя появится реальный шанс затеряться в толпе и не привлекать внимание.

Марик потянулся, хрустнув позвоночником, и закончил с лёгкой, почти отеческой улыбкой:

— Ну, а в общем, молодец. Продолжай в том же духе. И когда-нибудь, может быть, из тебя выйдет толк. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. А теперь пошли вниз, в пещеру. Кожи, наверное, уже заждался и, чего доброго, сожрал наш ужин без нас. Не хватало ещё и это пережить.

Марик говорил это с неподдельным, искренним восхищением, без капли привычной издёвки. Он был рад по-настоящему, глубоко рад, что Крас смог самостоятельно, без подсказок, без нытья, защитить себя от ментальных атак. Бармен знал не понаслышке, что эти удары являются самыми опасными и коварными из всех возможных. Фиолетовая энергия не ломает кости, не рвёт мышцы, не оставляет шрамов на теле. Она ломает волю, подчиняет разум, превращает человека в марионетку, которая даже не осознаёт своих ниточек. И Марик, как никто другой, понимал цену новой защиты, ведь сам являлся гранд-магистром этого жуткого, изощрённого направления.

— Слушай, Марик, — Крас почесал затылок, собираясь с мыслями. — А почему другие не могут такую защиту себе поставить, как я сейчас сделал? Ведь это же несложно. Взял, смешал энергию в определённых пропорциях — и вуаля. Готово. Почему все бегают с открытыми головами и ждут, пока какой-нибудь фиолетовый гад залезет к ним в мозги?

— На это есть несколько причин, — ответил бармен, затягиваясь трубкой. — И основная — это прана. Тебе она больше известна под названием энергия Ци. Ты же первой её открыл для себя на Фараде, верно? Вложил душу, разбил лицо, выучил все шишки и синяки? Так вот, та энергия, которую ты открываешь первой, становится твоей базовой энергией. Фундаментом. И, по сути, на ней строятся все последующие конструкты, как дом на плохом фундаменте: криво, косо, но хоть как-то. Для тебя это вовсе не проблема, потому что ты обладаешь уникальными навыками: «энергетика», и «обучаемость». Вкупе они дают тебе возможность оперировать любыми энергиями, не заморачиваясь с ограничениями. Ты как универсальных, походный нож: и режешь, и открываешь, и штопором работаешь.

— Очень интересно, — Крас наморщил лоб, пытаясь переварить поток терминов. — Но ничего не понятно. Марик, я не проходил обучение в Хогвартсе. Можешь объяснить попроще? Без этих ваших «прана-каркас-конструкты»? По-человечески?

— Мне незнакома такая школа, но не суть важно, — отмахнулся Марик. — Короче, слушай сюда и не перебивай. Оперировать любой энергией в большинстве миров могут себе позволить только знатные и богатые личности. Элита. Те, у кого в кармане звенит не просто мелочь, а целые состояния. Помимо врождённой предрасположенности, которая у одного есть, а у другого — нет, и тут ничего не поделаешь, нужно ещё активировать специальные печати. Те самые, которые ты, как мы выяснили, легко ломаешь самостоятельно, без всяких мастеров и активаторов. Так вот, это очень, очень дорого и сложно сделать. Процедура требует редких материалов, опытных специалистов и кучи времени. А первая печать становится основной, как первый блин. Только вместо кома у тебя целая энергетическая система. Все последующие накладываются на неё, как слоёный пирог, но база остаётся неизменной. И все конструкты, все щиты, все атаки строятся именно на этой базе. Так что никто в здравом уме не выбирает прану в основу, потому что это очень слабая энергия. Самая слабая из всех. Детский лепет. А для того, чтобы сделать защиту от ментала по типу медвежьей, нужно очень много праны. Огромное количество. И чтобы она постоянно вырабатывалась для её поддержания, каждую секунду, каждый час, каждый день. Иначе щит схлопнется. Так что именно по этой причине мало кто может сделать себе медвежью защиту. Слишком жирно для обычных людей.

Завершив своё пространное повествование, Марик перевёл взгляд на Краса. В его глазах светилась надежда. Та самая, с которой учитель смотрит на способного, но ленивого ученика, который наконец-то взялся за ум. Надежда на то, что его слова нашли плодотворную почву в уме героя, пустили корни и вот-вот дадут всходы. Бармен искал на лице Сергея признаки понимания или сомнения. Любой реакции, которая показала бы, что

Крас, в свою очередь, на мгновение погрузился в глубокие, почти медитативные раздумья. Он напоминал мореплавателя, который вёл свой корабль по знакомым водам, а потом внезапно обнаружил новый, неизведанный континент на горизонте. И теперь пытался осмыслить открывающиеся возможности, прикидывал, куда плыть дальше и какие сокровища можно вывезти с новой земли. Он переваривал информацию, взвешивая каждое слово Марика, пережёвывая, проглатывая и пытаясь уловить скрытый смысл за, казалось бы, откровенными высказываниями. Что-то было не так. Что-то не сходилось. Но пока он не мог понять, что именно. Наконец Крас собрался с мыслями и кивнул.

— В принципе, понятно, — сказал он с осторожным оптимизмом. — Не всё, конечно, но основной информационный посыл я усвоил. Прана слабая, но моя. Печати дорогие, а я их ломаю бесплатно. Защита редкая, но у меня есть. Ладно, пока я в таком состоянии (обгоревший, замёрзший, но довольный) и мы не можем двигаться дальше, хочу задать ещё пару вопросов. Раз уж ты заговорил про абсолютов… можешь пояснить, кто они такие? Эти ваши высшие ранги? А ещё я хочу про богов узнать побольше. И про Веда. Что за зверь такой, с чем его едят и почему о нём все молчат, как о покойнике, — начал сыпать вопросами Крас, не давая бармену и секунды на передышку.

— Ух, какой ты любопытный, — Марик усмехнулся, но без раздражения. — Прямо почтальон Кобольдов: «Я вам всё расскажу, но сначала вы мне ответьте на сто вопросов». Про уравнителя я тебе ничего не скажу, извини. Это одно из условий нашего с ним договора, железное, без права на обжалование. Нарушу — лишусь головы. А она мне пока ещё нужна. Про остальное могу поведать, так и быть, в награду за твои успехи. Тебе же, наверное, известно, кто такие универсалы? Те, кто могут немного всего, но ничего — в совершенстве?

Крас кивнул, не перебивая.

— Так вот, эти разумные могут развить свои навыки не выше ранга гранд-магистра, — продолжил Марик. — Потолок, выше не прыгнешь. Но зато таких навыков может быть несколько. Именно такой фигурой является твой покорный слуга, ну, то есть я. Могу и менталом шарахнуть, и пространство сложить гармошкой, и ещё пару фокусов показать. А если ты выбираешь для себя одну ветку развития: например, менталистику или возможность оперирования пространственной энергией… кто-то выбирает путь концентратора, кто-то — усилителя, кто-то — стихийника. Короче, направлений очень много, как звёзд на небе. Так вот, такие специалисты могут подниматься и до ранга абсолют. Это вершина развития для обычного разумного. Выше только боги, но о них позже.

Глава 17

— Постой, — Крас резко выпрямился, забыв про обожжённую спину, и зашипел от боли. — Я что, смогу добиться только ранга абсолют? И то, с самой слабой из всех энергий? Вот старый хрыч! Специально отправил меня на Фарад, чтобы я только Ци освоил, а про остальное даже не узнал. Жлоб. Настоящий, патологический жлоб.

— Подожди, не делай поспешных выводов, — Марик поднял ладонь в успокаивающем жесте. — Не горячись. Насколько мне известно, у тебя же ещё есть навык «стойкость». И не приобретённая, а базовая. А это даёт тебе поле для манёвра. Огромное, почти бесконечное поле. Проще говоря, на тебя вышеизложенное правило не распространяется. Ты не универсал и не специалист. Ты — мутант. И можешь развиваться практически бесконечно, не зная потолка. Но, — бармен поднял палец, — не загордись раньше времени. На это требуются века. А иногда и тысячелетия. Так что дыши ровно и не торопи события.

— Откуда ты всё это знаешь? — поинтересовался Сергей, прищурившись. — Старый мне и десятую часть не рассказывал. Мы с ним больше ругались, чем разговаривали.

— Хан, я очень долго живу, — Марик вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, сквозь снег и время. — Мне больше трёх тысяч лет, если считать по местному летоисчислению. Тысяч. С половиной. Я побывал в множестве миров, видел такое, что тебе и не снилось, и общался с очень мудрыми личностями. Некоторые из них давно уже превратились в пыль, а их слова до сих пор у меня в голове. И ты, чем старше и сильнее будешь становиться, тем больше будешь знать. Таков закон. Кстати, ты интересовался недавно: не мазохист ли я и почему не свалю с этой паршивой планеты, раз имею такую возможность? — Марик посмотрел Красу прямо в глаза. — Так вот, это одна из причин, по которой я остаюсь. Тот, кто родился на Холпеке, может жить вечно… если не покидать его пределы. В другом мире мой срок жизни сократится до тысячи лет. Не больше. Даже с лучшими лекарями. Но не это главное.

Марик замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями, и закончил глухо, сдавленно:

— Я хочу вернуть свою семью. И навести порядок в этом гадком, прогнившем месте. А для революции нужно быть здесь. И быть сильным. Очень сильным. Сильнее, чем все абсолюты вместе взятые. Так что теперь ты знаешь мою тайну. Не болтай лишнего, ладно?

При этом Марик медленно поднял голову, устремляя свой взгляд в бескрайнюю тьму ночного неба. В то самое небо, что было густо усыпано мерцающими звёздами. Этими далёкими, холодными огнями иных миров, иных галактик, иных судеб. В его жесте (плавном, почти молитвенном) было что-то отчаянно трагическое и в то же время величественно красивое. Бармен напоминал древнего пророка, стоящего на краю обрыва и обращающегося к безмолвной пустоте с последним, неуслышанным вопросом. Словно он искал связь с теми, кого уже нет рядом, надеясь на их невидимую, призрачную поддержку из мира, куда живым вход воспрещён.

Его глаза пытались проникнуть сквозь бесконечность космоса, сквозь миллиарды километров ледяного вакуума, в поисках душ своих мёртвых родственников. Тех, чьи жизни были так жестоко, так несправедливо оборваны. И теперь, по его глубокой, непоколебимой вере, их свет разлетелся по всей вселенной, растворился в ней, стал частью её многоликого, противоречивого величия. Каждая звезда на небе для него была

В этот момент, когда Марик делился самыми сокровенными, самыми болезненными переживаниями (возможно, впервые за многие столетия), Крас вдруг увидел его по-новому. Не как циничного, насмешливого наставника, который любит давать пинки и наблюдать за страданиями подопечного. А как живого, раненого человека. Человека с ранимой душой, испытавшего на себе всю тяжесть потерь, всю несправедливость жестокого мира. И умеющего, несмотря ни на что, продолжать свой путь, шаг за шагом, год за годом, не теряя веру в свет. Веру в то, что однажды он сможет всё исправить.

Это не прошло для Краса незамеченным. Что-то дрогнуло у него внутри, в районе солнечного сплетения. Какая-то старая, застарелая обида на всех людей вдруг растаяла, как снег под весенним солнцем, оставив после себя только лёгкую, едва заметную влагу. «И у старых хрычей бывают слабости», — подумал Сергей, но без привычной злобы. Скорее, с сочувствием.

— Прости, — сказал Крас тихо, опуская взгляд. Слова давались с трудом, будто их приходилось вытаскивать из себя пинцетом, по одному. — Что затронул больную тему. Я не хотел. Давай лучше отвлечёмся. И ты мне всё-таки расскажешь про богов. Эта тема меня завораживает, если честно. В моём родном мире они олицетворяют силу, порядок, справедливость. У всех народов, населяющих Землю, а это тысячи культур, сотни языков, десятки религий, существует множество легенд про могущественных, всесильных богов, которые следят за людьми, наказывают злых и вознаграждают добрых. Я вырос на религиозных сказках. Они впитались в кровь. Расскажи, как обстоят дела на самом деле? Без прикрас, без политеса? — попросил Крас с неподдельным, почти детским азартом в глазах.

— Боюсь тебя разочаровать, — Марик усмехнулся, но усмешка вышла горькой, как полынь. — Но это вовсе не так. Не надейся. Скорее всего, я говорю «скорее всего», потому что не общался с каждым богом лично, но сталкивался со многими, эти легенды сочиняли под аккомпанемент жуткой критики самих богов. Те, кому хотелось выслужиться, получить плюшку, избежать наказания. В большинстве своём это мерзкие, нарциссические, самовлюблённые личности, любящие только себя. На других им плевать. Глубоко плевать. Разумные для них всего лишь батарейки, источник энергии, скот, который должен пастись на пастбище и давать молоко. Короче, когда разумный добивается потолка в виде ранга «абсолют» и понимает, что дальше расти некуда, он начинает искать обходные пути. И находит. Ему нужна энергия веры. Чистая, неподдельная, фанатичная вера других существ. Так что он создаёт свой культ или религию, или секту… короче называй как хочешь и начинает собирать адептов и верующих. Кормит их обещаниями, пугает карами, показывает чудеса. Таким образом он усиливает себя, отбирая энергию у других через их же веру в него. Красивая, циничная, безупречная схема.

— Твою мать, — Крас потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него разочарование. — Ты разбил мои грёзы и восхищение богами, как сильный шторм разбивает хрупкую лодку о прибрежные скалы. Вдребезги. В щепки. В пыль. Хотя… знаешь… я всегда подозревал что-то в этом роде. Всегда знал, что нормальный разумный, тем более если он ещё и всемогущий, не может так наплевательски, так равнодушно относиться к тем вещам, которые творились на Земле. Войны, голод, болезни, детские смерти… Где же были боги, когда всё это происходило? Курили в сторонке? Смотрели сквозь пальцы? Собирали энергию веры с ужасающихся людей? Ну, ладно, — он махнул рукой, отгоняя грустные мысли. — А что дальше? Бог — это вершина развития? Крох же вон какой могущественной тварью стал, даже звёзды поглощал, как попкорн на кинопросмотре. Неужели выше уже ничего нет?

Сергей продолжал задавать вопрос за вопросом, не давая бармену и секунды на передышку. И ответ на каждый из них был ключом к новой двери. А за каждой дверью таились тысячелетние загадки человечества, спрятанные в тени, покрытые пылью веков и крови.

Эта тема казалась ему особенно притягательной, особенно важной. Ведь на Земле люди веками ломали копья в жарких спорах, пытаясь разгадать главную загадку: существуют ли боги на самом деле или же это всего лишь плод больной фантазии писателей-фантастов и вымысел религиозных фанатиков? Тех, кто создал высшие силы, чтобы придать своей жалкой, никчёмной жизни больший смысл или хотя бы как-то объяснить непостижимое: красоту заката, силу любви, неизбежность смерти.

Каждый новый вопрос, заданный Красом, отражал его неуёмную, почти болезненную жажду познания мира во всём его многообразии и сложности. Его интерес не был простым любопытством, тем, что утоляется за пару минут чтения Википедии. Это был настоящий, глубокий, почти археологический поиск истин, лежащих в основе существования всего живого и неживого, видимого и неведомого, земного и космического.

— Конечно нет! — Марик даже рассмеялся — невесело, с хрипотцой. — Боги, это далеко не предел. Даже не середина. Боги ограничены одной или несколькими звёздными системами. Они вполне неплохо существуют, питаясь верой разумных, как вампиры кровью. И в другие галактики не лезут, потому что там свои боги, свои пастбища, свои стада. Над богами стоят архи. Архи разделяются на ангелов, демонов и нейтралов. Да, нейтралы тоже бывают очень, очень могущественными. Просто они не любят светиться. Яркий пример — вольные охотники. Эти разумные, чаще всего одиночки, но иногда сбиваются в небольшие стаи, редко встают на сторону хаоса или порядка. Им плевать на их разборки, им нужно только дело и оплата. Так вот, Архи управляют уже целыми галактиками, сворачивают их в спирали, разворачивают обратно. Боги ходят у них в услужении, выполняют мелкие поручения, подтирают хвосты. Ну, и апогей развития разумного, то, к чему стремятся все, но достигают единицы, — это хранители. У них несколько ступеней по степени влияния. Первая — вселенная. Один хранитель — одна вселенная под колпаком. Вторая — сектор вселенных. Третья — сфера секторов.

Марик замолчал, давая Красу время переварить информацию, и продолжил:

— Эти личности уже не разумны в привычном понимании мирского слова. Скорее, они чистый, голый вселенский разум, лишённый эмоций, страстей, желаний. Они думают не мозгами, а гравитацией. Чувствуют не сердцем, а тёмной материей. А на самом верху, там, где даже архи боятся появиться без приглашения, находится само Равновесие. Оно — это всё, что существует. Всё сущее, всё, что когда-то было, есть и будет. Прошлое, настоящее, будущее, для него одно мгновение. Вездесущий, всевидящий, всезнающий разум всей мультивселенной. И ему,

Марик замолчал, достал новую порцию табака из бесконечного кармана и принялся набивать трубку. Крас сидел рядом, глядя на звёзды, и в его голове медленно, с хрустом, как ледокол во льдах, поворачивались шестерёнки мировоззрения. Тот мир, в который он попал, оказался намного больше, страшнее и интереснее, чем он мог себе представить.

— Вау, вот это исчерпывающе! — Крас присвистнул, откидываясь на спину и глядя в звёздное небо. — И знаешь, я себя каким-то муравьём почувствовал перед гигантами. Маленьким, ничтожным, легко раздавливаемым муравьём, ползущим по своей муравьиной дорожке и даже не подозревающим, что над ним нависла туфля судьбы. Интересно, почему мою планету покинули боги? Я имею в виду, раньше же верили, молились, приносили жертвы… А потом пришла наука, и боги исчезли. Или не исчезли? — задался он вопросом, поворачивая голову к Марику.

— А ты в этом уверен? — бармен хмыкнул и выпустил колечко дыма, медленно поплывшее вверх, тая в морозном воздухе. — Насколько мне известно, ты родом из примитивного мира. Технологии у вас там, конечно, развиты неплохо для вашего уровня, но вот в плане энергий вы младенцы, которые только-только открыли глаза и увидели свет лампы, не понимая, что это электричество. Значит, у вас наверняка есть религия. Какая-нибудь, пусть даже самая дурацкая. И кто-то сосёт энергию веры через неё, поверь мне. Просто делает это очень аккуратно, не привлекая внимания, как вампир, который прикидывается обычным донором. Возможно, твой мир стоит на перекрестии миров. В таком случае за него борются власть имущие на турнире Равновесия. Прямо сейчас, в эту самую секунду, может быть, где-то в другом измерении решается судьба твоей планеты. И в этом случае боги не имеют права вмешиваться в мирские дела. Иначе они разнесут мир в клочья — случайно или нарочно, неважно. Слишком большая мощь для такой хрупкой, маленькой Земли, — объяснил Марик, жестикулируя дымящейся трубкой.

— Точно, — осенило Краса, и лицо его вытянулось. — Как раз на таком турнире я сейчас и выступаю. Вернее, выступал. И, походу, всё просрал. Проиграл, слился, облажался по полной программе. И теперь мой мир падёт. Миллиарды загубленных душ по моей вине. Миллиарды людей, которые даже не знают, кто их защищал, кто проиграл их будущее в какой-то космической партии в покер.

Сергей замолчал, чувствуя, как тяжесть мысли давит на плечи, сгибает позвоночник, превращает его в немощного старика. Он задумался о чём-то своём, далёком, болезненном, а потом спросил:

— А что за перекрестие миров? Это какое-то место в космосе? Особенная точка на карте вселенной?

— Это когда: мир, планета, система, даже небольшое скопление, находится в центре логистических путей, — терпеливо объяснил Марик. — Представь себе огромный вокзал, где сходятся десятки веток железной дороги. Имея контроль над таким миром, ты открываешь себе влияние на соседние сектора, на целые галактики, на потоки товаров, армий и информации. На самом деле такие миры очень лакомый кусок для Хаоса и Порядка. Сочный, жирный, аппетитный. И как правило, именно за них и сражаются на турнире Равновесия. А раз твоя планета Земля участвует в турнире, значит, она действительно стоит на перекрестии. И ты, сам того не зная, был её единственным щитом.

— Вот теперь стало более-менее ясно, — Крас горько усмехнулся. — Короче, я пешка в чужой игре. Маленькая, деревянная, одноразовая пешка. И как правило, пешки долго не живут. Их съедают первыми, ими жертвуют ради выгоды, их даже не записывают в протокол матча. Может, ну его нафиг? Может, расслабиться и кайфовать на Холпеке? Да, сложно, холодно, голодно, опасно. Но не невозможно. А там мне просто башку отрежет очередной маньяк по типу Хима, и поминай как звали. Никто не вспомнит, никто не заплачет, никто не поставит свечку на могиле.

— Ты забываешь одну важную вещь, — Марик наклонился ближе, заглядывая Красу в глаза с неожиданной серьёзностью. — Пешки часто становятся ферзями. Самые упрямые, самые везучие, самые живучие. Те, кто не сдаётся, даже когда всё против них. Те, кто продолжает ползти вперёд на перебитых лапах и рвать зубами глотки врагам. Так что всё не так плохо, как ты себе рисуешь. У тебя уникальные навыки, и уравнитель даёт тебе подходящие возможности для их развития. Да, не самые тепличные и простые условия, тут тебе не курорт с массажем и коктейлями. Но поверь старику: так нужно. Не опускай руки, парень. От тебя зависит множество душ. Очень много душ. Не подведи их.

Марик помолчал, давая словам осесть в сознании Краса, и добавил уже деловым тоном:

— Ладно, смотрю, тебе уже полегчало. Глаза блестят, дыхание ровное, в ругань перестало прорываться отчаяние. Давай ещё кое-что сделаем. Покажи мне свою проекцию души, — попросил бармен и пристально, в упор уставился на Краса. Взгляд его стал тяжёлым, почти гипнотическим.

— Да пожалуйста, — Крас пожал плечами с лёгкостью человека, которому нечего терять. — Вот только знать бы ещё, как это делается. Секундочку, сейчас открою инструкцию и прочитаю… нет, блин, не открывается. Может, тыкнуть пальцем в висок и покрутить? Или чихнуть три раза?

— Дурень, — Марик покачал головой с притворным сожалением. — Тебя точно не учили простейшим механизмам защиты. Даже самым базовым. Ты бы хоть спросил для начала: «Марик, а зачем тебе это нужно? Что ты собираешься делать с моей душой?». Запомни раз и навсегда: никому и никогда не показывай проекцию своей души. Ни другу, ни врагу, ни случайному прохожему на улице. Сделав это по чьей-то просьбе, даже самой вежливой и обоснованной, ты автоматически даёшь человеку контроль над своей душой. Полный, безраздельный, на любые действия. И просящий может моментально захватить её и отправить в кристалл, в тюрьму похуже любой камеры пыток. Именно таким способом, грязным, трусливым, подлым, работало подчинение разумных на Холпеке веками. Именно так заточили моих близких. И бесчисленное количество других разумных, которые не смогли за себя постоять, вовремя не сказали «нет».

Бармен сделал паузу, давая Красу прочувствовать всю глубину его идиотизма, и продолжил:

— Ладно, раз уж ты согласился, то показывай. И в следующий раз хоть думай головой, а не тем местом, которое обгорело на морозе.

— Да без проблем! — тут же выпалил Крас с непоколебимой

— Твою мать, Хан, — Марик схватился за голову. — Ты вообще на ошибках не учишься, да? Я же только что сказал: не давай вслух или даже мысленно такого согласия! Никогда! Ты можешь раскрыть проекцию по собственному желанию, и то очень осторожно, в безопасном месте и в безопасном окружении, но никогда… по чужой просьбе. Слышишь? Ни-ко-гда. Дуралей. Ладно, слушай сюда и запоминай.

Бармен понизил голос почти до шёпота, как заклинание:

— Зайди во внутренний мир. Глубоко, как обычно. Затем подай мысленный посыл на раскрытие проекции души своему энергоядру. Представь, что ты открываешь дверь, которую никогда не открывал. Ключ — твоя воля. Замок — твой страх. Сделай это, — скомандовал Марик, по-прежнему внимательно, не мигая глядя на своего подопечного.

Когда Крас, следуя его инструкции, погрузился в свой внутренний мир, ни один из них не мог предвидеть того, что произойдёт дальше. Следующие мгновения ознаменуются событиями, которые перевернут их понимание возможностей и мощи, скрытой в глубинах естества Сергея. Даже Марик, видевший многое на своём трёхтысячелетнем веку, не был готов к такому.

Внезапно пространство внутри защитного барьера озарилось ослепительным светом. Он был пронзительным, всепоглощающим, нестерпимым. Как если бы сама сущность света, его первородная, девственная природа, решила вырваться наружу после долгого, утомительного заточения. Словно кто-то открыл дверь в другое измерение, где не было тьмы, не было холода, не было смерти. Этот свет был настолько интенсивным, что любая звезда на ночном небе показалась бы по сравнению с ним всего лишь тусклым, жалким отблеском, слабым, умирающим пламенем церковной свечи в бескрайней, безжалостной тьме вселенной. Марик зажмурился и отвернулся, прикрывая лицо ладонями. А Крас… Крас сидел с закрытыми глазами и улыбался. Счастливой, безмятежной, почти детской улыбкой человека, который наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь.

Марик, привыкший к тотальному контролю, и уверенный в своих силах до мозга костей, был ошеломлён произошедшим. Впервые за многие столетия он потерял дар речи. Сила, которую вызвал Крас, этот необученный, неопытный, почти идиотский юнец, превзошла все его представления о возможном. Бармен рухнул на колени от неожиданности и мощи ощущений, ударившись костями о мёрзлый камень. Его крик, громкий и пронзительный, разорвал тишину ледяной пустыни, разнёсся эхом по окрестным скалам и затих где-то далеко-далеко, испугав даже самых смелых белых медведей.

Это не было просто выражением удивления или страха. Нет. Это был отголосок глубокого, почти мистического осознания того, что они коснулись чего-то невероятно великого и неизведанного. Столкнулись лицом к лицу с силой, которая могла уничтожить их обоих одним лишь своим присутствием. Даже не напрягаясь. Случайно. Чихнув.

— Прекращай! — заорал бармен, корчась от боли, скручиваясь в узлы, как червь на сковородке. — Быстро отмени приказ! А-а-а, твою мать, Хан, я сейчас сгорю! Превращусь в пепел! Буду вонять жареным мясом и проклинать тебя до конца времён!

Крас, услышав крик и увидев страдания наставника, быстро отдал мысленный посыл на отмену. Он вышел из внутреннего мира, хлопнув дверью, как нашкодивший школьник. На его лице читалась испуганная, детская, неподдельная тревога, щедро сдобренная жгучим любопытством. «Что это было? — думал он, рассматривая скорчившуюся фигуру Марика. — Почему старый хрыч валяется в позе эмбриона и матерится на чём свет стоит?».

Марик обхватил себя руками, сжался в комок и замер. Затем, спустя несколько долгих, мучительных секунд, он разогнулся, сел на снег, поджал колени к подбородку и… очень громко выругался. Так громко, что Крас невольно вздрогнул. По всей видимости, произошло что-то очень неприятное, раз даже невозмутимый, видавший виды циник начал выражаться в несвойственной ему манере. Без купюр, без цензуры, с использованием таких словечек, какие Крас слышал только от спивающихся шахтёров.

— Сука, — прошипел Марик сквозь зубы, растирая лицо ладонями. — Старый хрыч. Грёбаный уравнитель со своими дурацкими шуточками. Я ещё подумал, за каким хером он попросил меня научить тебя раскрывать проекцию души? Зачем это нужно такому неоперившемуся птенцу? А это просто был прикол с его стороны. Очередной его извращённый, садистский прикол над теми, кто слабее и младше.

Бармен глубоко затянулся, трубка каким-то чудом не потухла во время всех этих кульбитов, и продолжил, уже спокойнее, но с нотками затаённой злобы:

— Ладно, короче. Твоя душа жутко нестабильна. Аномально, патологически, клинически нестабильна. Такой нестабильной души я не видел за все свои три тысячи лет. И пока ты не обзаведёшься душевным помощником, специальным существом, которое будет балансировать твои внутренние противоречия, больше так не делай. Ни в коем случае. Иначе сам растворишься в Равновесии. Исчезнешь, как капля воды в океане. Без остатка. И ещё, мало ли, прихватишь с собой пару галактик. А там люди, планеты, звёзды… Жалко будет, если из-за твоего любопытства вся жизнь во вселенной превратится в пар.

— Не хрена себе! — Крас выпучил глаза, чувствуя, как по спине ползёт холодный, липкий пот. — Я что, ношу в себе атомную бомбу запредельной мощности? С детонатором от моего любопытства? Марик, ты меня напугал до усрачки. До колик. До икоты. И кто такой, мать его, этот душевный помощник? Собака? Кот? Попугай говорящий? Его можно купить на рынке или нужно выращивать самому в пробирке?

Марик ещё немного полежал на снегу, собираясь с мыслями и восстанавливая повреждённую гордость. Затем медленно, с кряхтением, поднялся на ноги, отряхнул шубу от снега и налипших ошмётков льда. Поднёс свою курительную трубку ко рту, глубоко затянулся и заговорил. Голос его звучал глухо, неохотно, с явным нежеланием развивать тему:

— Об этом я тебе, пожалуй, не расскажу. Слишком тонкие материи, понимаешь? Те, о которых лучше пока не заикаться, чтобы не накликать беду. Тебе ещё рано получать секретную информацию. Всему своё время. Не торопи события, которые от тебя не зависят, — он был явно зол. Зол на уравнителя, на себя, на обстоятельства, на неудачно подвернувшуюся звезду.

— Ну вот, — Крас развёл руками, изображая глубокую, кровную обиду. — Теперь и ты заговорил, как Вед. Опять какие-то загадки, намёки, недомолвки. А обещал, что можешь рассказать всё что угодно, и даже больше. А сам — «пора не пришла», «рано тебе», «вырастешь — узнаешь». Как в том анекдоте про попугая, который всё знал, но умер от голода, потому что никто не догадался спросить его, где лежит ключ от клетки.

— Малец, — Марик посмотрел

Бармен сделал последнюю, долгую, судорожную затяжку, выпустил дым через ноздри и закончил:

— Я вижу, ты пришёл в норму. Тело восстановилось, ожоги затянулись, душа успокоилась. Спускаемся в пещеру. Остаток ночи отдыхаем, набираемся сил перед последним рывком. А завтра (вернее, уже сегодня) — в путь. Нам нужно покрыть большое расстояние. Сегодня мы должны достичь конечной точки нашей экспедиции. Той самой, ради которой всё затевалось. И там… там ты либо станешь тем, кем должен стать, либо умрёшь. Третьего не дано.

Марик развернулся и, не оборачиваясь, зашагал вниз по склону к пещере. Крас, вздохнув, поднялся на подкашивающихся ногах и побрёл следом. В голове его шумело, сердце колотилось, а на душе скребли кошки, целый выводок голодных, злых, полосатых тварей. «Душевный помощник, — вертелось у него в голове. — И что это за зверь такой? И где его искать? И главное — зачем?». Ответов не было. Была только темнота пещеры, в которую он провалился, как в бездонную пропасть. И звёзды над головой, которые, казалось, смотрели на него с насмешкой и сочувствием одновременно.

Глава 18

Сложный день запомнился отряду Марика как настоящее испытание их духа и физической подготовки. С каждым шагом, приближающим путников к суровому северному полюсу, ледяному сердцу проклятой планеты, они встречались со всё более жестокими явлениями природы. Словно сам Холпек решил лично испытать их на прочность, выгнать из себя, как занозу, сломать, перемолоть, выплюнуть. Шквалистый ветер, рвавшийся на свободу из самых тайных, самых глубоких уголков ледяного ада, не утихал ни на миг, ни на секунду, ни на долю мгновения. Будто он стремился доказать всем и каждому, что здесь, в бескрайней белой пустыне, нет другого повелителя, кроме него. Ни людей, ни зверей, ни богов.

Когда цель их путешествия была почти достигнута, и всего полкилометра отделяло их от заветной точки — входа в пещеру, отмеченную на карте Марика жирным красным крестом, произошло нечто неожиданное. Нечто такое, что оставило глубокий, неизгладимый след в сердце каждого члена отряда. Событие настолько внезапное и необъяснимое, что казалось, будто сама природа собрала всю свою мощь до последней капли, чтобы нанести решающий, сокрушительный удар по горстке наглецов, посмевших бросить ей вызов. Это испытание стало кульминацией их долгого и изнурительного путешествия. Тем самым моментом, когда каждый из них (Крас, Марик, даже могучий Кожи) должен был найти в себе силы противостоять не только внешним, мёрзлым угрозам, но и собственным, глубоко запрятанным страхам. Страхам, о которых они боялись признаться даже самим себе.

В один миг вся ярость урагана, того самого, что ещё секунду назад бушевал с неистовой, почти осязаемой силой, срывая с путников одежду, залепляя глаза снегом, сбивая с ног, внезапно улеглась. Полностью. Без остатка. Словно кто-то невидимый и всемогущий нажал на кнопку «выкл». Ледяные кристаллики, ранее поднятые в бешеном, хаотичном танце шквалистым ветром, словно подчиняясь неслышной, но чёткой команде, мягко, плавно, почти грациозно опустились на заледеневшую поверхность.

Они создавали на снегу причудливые узоры, похожие на звёздные карты, и иллюзию бесконечного, бездонного неба прямо под ногами изумлённых путешественников. Этот момент, когда суровая, безжалостная природа вдруг решила продемонстрировать свою красоту и величие, был просто волшебным. Жутковато-волшебным, но всё же.

Звуки, ранее сопровождавшие отряд в пути: вой ветра, скрип снега, мат Кожи на чём свет стоит, вдруг исчезли. Растворились. Умерли. Осталась лишь завораживающая, почти мистическая тишина. Она была настолько полной и всеобъемлющей, что позволяла услышать даже собственное дыхание, прерывистое, хриплое, испуганное, или тихий, едва уловимый шелест кристалликов льда под ногами. Воздух вокруг стал невероятно прозрачным и светлым, как если бы сама атмосфера решила открыть завесу, скрывающую другое измерение, где время течёт иначе, где нет боли, где нет холода.

Даже приближающаяся, тёмная, холодная, безжалостная ночь, не могла скрыть этой необычайной, почти болезненной ясности. Красу казалось, что он видит каждую снежинку в радиусе километра. И это пугало его больше, чем любой ураган.

— Хан, — голос Марика прозвучал резко, напряжённо, без тени обычной насмешки. — Мы попали в область нулевого давления. Через пару минут температура здесь понизится до абсолютного нуля. Скорее включай максимальный обогрев, и бежим. Бежим со всех ног, не жалея себя. По направлению к той горе.

Бармен указал рукой на тёмный, едва различимый в сером сумраке силуэт, похожий на огромного спящего зверя. И сам, не дожидаясь ответа, рванул с места с такой скоростью, на какую Крас не считал его способным.

По голосу Марика стало ясно: они попали в серьёзный переплёт. Ситуация складывалась непривычная и опасная, такая, с какой они ещё не сталкивались на своём долгом и непростом пути. Обычная уверенность бармена казалась подорванной. Взгляд его был озабоченным, даже испуганным. Сергей, почувствовав нарастающую тревогу. Холодок, пробежавший по позвоночнику, не имеющий ничего общего с температурой воздуха, не стал скупиться на ресурсы. Он включил систему подогрева своего костюма на максимальную мощность и активировал все мышцы для предельного ускорения. Стремительно, как бешеный спринтер на Олимпийских играх, только вместо золотой медали — шанс не превратиться в ледышку, Крас рванул по ледяной пустыне Холпека. Он оставил позади сначала медлительного Кожи, тот только охнул вслед, а затем и самого Марика.

Несмотря на полное отсутствие ветра, и жуткую, гробовую тишину вокруг, Сергей ощущал, как холод пытается проникнуть сквозь защиту его костюма. Как он стремится добраться до тела, обморозить кожу, добраться до мышц, добраться до костей, добраться до самого сердца. Эта борьба, человек против безликой стихии, становилась всё более напряжённой с каждым пройдённым метром. Воздух вокруг казался всё более плотным и холодным. Не воздух даже, а какая-то вязкая, липкая субстанция. Словно сама атмосфера сгущалась вокруг него, превращая бег в настоящую борьбу за каждый вдох и каждый шаг, за каждую секунду жизни.

Эта неожиданная передряга заставила Сергея мобилизовать все свои силы и возможности, заглянуть в самые глубокие закрома своего организма. Она напомнила ему о простой, жестокой истине: путешествие по неизведанным и смертельно опасным территориям всегда полно сюрпризов. И не все сюрпризы приятны. Большинство из них убивают.

Мышцы деревенели от экстремальной температуры, превращаясь в негнущиеся палки. Тёплая, верхняя

С каждым метром, пройдённым в безжалостной ледяной пустыне, Сергей сражался не только с безликой, равнодушной природой. Он сражался с собственным истощением, с собственным страхом, с собственным организмом, который кричал: «Остановись! Ляг! Умри! Так будет проще!». Но его решимость, та самая, глупая, человеческая, не имеющая логического объяснения, и несгибаемая воля, закалённая годами боли и унижений, позволили ему преодолеть жуткое испытание.

Собрав последние силы, превратившись в падающую, он ворвался в убежище. В маленькую, тёмную, но такую желанную пещеру, зиявшую спасительной чернотой среди белого, смертельного великолепия.

Крас пересёк порог пещеры, покидая зону смертоносно низкого давления, и система внутреннего обогрева его костюма мгновенно отреагировала на смену условий. Она взревела, наполнив пространство вокруг тела долгожданным, спасительным теплом. Это было похоже на долгожданный глоток живительной воды в раскалённой пустыне, только наоборот.

Стоя у входа в пещеру, тяжело дыша, чувствуя, как оттаивают лёгкие, Сергей обернулся. Он посмотрел на ледяную равнину, где его товарищи, Марик и Кожи, отчаянно пытались вырваться из той же смертельной ловушки. Он с беспокойством наблюдал за их упорной борьбой: Кожи бежал тяжело, как раненый медведь, Марик стремительно, но с каждым метром всё медленнее, готовый в любой момент выскочить обратно и прийти на помощь. Даже ценой собственной жизни. Потому что так поступают люди. Настоящие люди. А не пешки.

Марик первым выбрался из цепких ледяных лап сурового природного явления. Он вылетел из зоны аномалии, как пробка из бутылки шампанского, только вместо пены, вились клубы морозного пара. Он добежал до Краса, влетел в пещеру и резко обернулся назад, вглядываясь в белёсую мглу. Их серокожий гигант никак не мог выйти за пределы области нулевого давления. Кожи двигался так, будто шёл не по воздуху, а по густому, вязкому киселю, который с каждым шагом становился всё плотнее. Было видно, что с каждым метром, с каждым усилием, с каждым отчаянным вдохом его движения становятся всё медленнее и медленнее. Руки и ноги наливались свинцовой тяжестью, глаза мутнели, а по заиндевевшему, посиневшему, потерявшему всякое выражение лицу текли слёзы, моментально замерзающие ледяными дорожками.

Когда до входа в пещеру оставалось буквально пятьдесят метров, каких-то жалких пятьдесят метров, которые в обычных условиях Кожи преодолел бы за несколько широких, размашистых шагов, Марик сделал очень странную, пугающую, необъяснимую вещь. Он не грубо, но твёрдо отодвинул Краса в сторону, встал перед входом, загораживая проход своим телом. Затем вытянул руку вперёд, прямо в сторону замерзающего Кожи, и медленно, раздельно покачал головой из стороны в сторону. Справа налево. Слева направо. Жест был однозначным, не требующим перевода. Похоже, бармен запретил гиганту идти дальше. Запретил приближаться к спасительной пещере. Запретил жить.

Кожи остановился. Замер, как вкопанный, на расстоянии вытянутой руки от тепла, от жизни, от своих товарищей. Он взглянул на Марика долгим, тяжёлым, испытующим взглядом. В этом взгляде была и боль, и понимание, и какая-то странная, всепрощающая благодарность. Затем коротко, резко мотнул головой снизу вверх, показывая, что всё понял, принял, не держит зла.

После чего серокожий гигант медленно, с достоинством, опустился на колени. Прямо на снег, прямо в центр аномалии. Он убрал все свои вещи в котомку, одним движением стянул с себя одежду и остался совершенно голым. Его могучее, покрытое шрамами тело напряглось в последний раз, принимая неизбежное.

А затем случилось страшное. Тело Кожи моментально обледенело. Сначала покрылось тонкой коркой инея, затем толстым слоем льда, а потом и вовсе превратилось в застывшую, неподвижную статую, памятник самому себе, только без постамента и без благодарных потомков.

Спустя несколько мгновений аномалия нулевого давления, словно насытившись жертвой, словно сделав свою чёрную работу, исчезла так же внезапно, как и появилась. Лёгкий порыв ветра, первый за последние полчаса, коснулся ледяной статуи. И тело Кожи, потеряв последнюю опору, медленно завалилось на бок, а затем разлетелось на миллионы мельчайших, ослепительно сверкающих ледяных осколков. Осколки кружились в воздухе, переливаясь в свете уходящего дня, словно прощальный салют, а затем растворились без следа. Будто никогда и не было никакого серокожего гиганта.

— Не-е-ет!!! — заорал Крас, и его крик разнёсся по окрестностям, разбился о скалы, отразился эхом и затих, оставшись без ответа. — Что ты наделал? Он бы успел! Он почти дошёл! Ещё немного, и он был бы здесь! За что ты так с ним? Что он тебе сделал?

Крас кричал, не понимая, что происходит, не в силах поверить в случившееся, в жестокость и несправедливость этого мира. Его глаза горели бешенством, кулаки сжимались, а внутри поднималась тёмная, утробная ярость, готовая выплеснуться наружу.

Марик повернулся к Красу, крепко, почти больно схватил его за грудки и поднял над собой, как нашкодившего котёнка, не обращая внимания на его сопротивление.

— Хан, успокойся! — голос бармена был жёстким, металлическим, не терпящим возражений. — Так нужно! Он выполнил свой долг. Долг, взявший на себя много лет назад, когда впервые переступил порог бренного мира. Идём вниз. Быстро. Аномалия может сюда добраться в любой момент, у неё нет расписания, нет жалости, нет совести. Мы прибыли на место назначения. Сюда, ради чего всё затевалось.

После странных слов Марик аккуратно опустил Краса на землю и, как ни в чём не бывало, словно только что не наблюдал за смертью своего старого товарища, побрёл в глубь грота. Бармен выбрал подходящее место, установил энергетический барьер, отгородив их от остального мира, и с тихим, уютным щелчком зажёг мини-печку. Затем он начал накрывать на стол: достал две тарелки, две кружки, какие-то приправы и хлеб. Казалось, трагедия, произошедшая буквально несколько минут назад, ничуть его не тронула. Бармен даже насвистывал какую-то старую, заунывную мелодию.

Крас уселся в самом дальнем углу пещеры, прислонившись спиной к ледяной стене. Холод пробирал до костей, но ему было всё равно. Он поджал колени к подбородку и исподлобья, злым, тяжёлым волчьим взглядом уставился на Марика. Крас не мог поверить, что их лидер, человек, которому они доверяли свои жизни, с которым делили хлеб и холод, с

— Хан, иди сюда, — позвал бармен, размешивая ложкой что-то дымящееся в котелке. — Я тебе всё объясню. А то так и будешь на меня бычиться из угла, сверкать глазами и точить кинжалы. Глядишь, ещё и в бок сунешь, пока я спать буду. А мне, знаешь ли, не хочется просыпаться с холодной сталью в печени. Нервное это дело, — с усмешкой сказал он, но в глазах его не было веселья. Одна усталость.

Крас молча встал, прошлёпал по каменному полу. Ноги его затекли, спина затекла, всё тело затекло от долгого сидения в неудобной позе. Подошёл к импровизированному столику и с размаху плюхнулся в удобное, мягкое походное кресло, которое Марик предусмотрительно для него придвинул.

— Интересно, — процедил Сергей сквозь зубы, не сводя с бармена тяжёлого, обвиняющего взгляда. — Как ты сможешь объяснить такое предательство? Объяснить так, чтобы я понял и не всадил тебе кинжал в горло прямо сейчас? Вместо того чтобы помочь бедняге Кожи, вместо того чтобы вытащить его, спасти, обогреть, ты запретил ему к нам приближаться. Будто он был каким-то прокажённым. Будто он был врагом. Ну, давай. Постарайся. Объясни. А то мне в голову лезут очень неприятные мысли. Мысли о том, что наш командир хладнокровный, расчётливый убийца, которому плевать на тех, кто идёт с ним рядом.

Сергей говорил на повышенных тонах, очень эмоционально, почти срываясь на крик. Было видно, что он сильно переживает за своего друга. А Кожи был другом, каким бы странным, молчаливым и страшным он ни казался поначалу. За тот короткий промежуток времени, который они провели вместе, всего несколько дней, а казалось вечность, они стали настоящими товарищами.

Суровый, безжалостный климат и жаркие, кровавые схватки с дикими животными быстро сближают людей быстрее, чем годы мирной, сытой жизни. Они создают очень прочные, почти неразрывные дружеские связи. Связи, которые не так просто разорвать. И которые, не так просто объяснить словами. Крас чувствовал пустоту внутри. Дыру в форме серокожего гиганта, которого больше нет. И эта пустота требовала ответа. Любого ответа. Даже самого неправдоподобного.

— Ах-ха-ха, — Марик разразился громким, раскатистым хохотом, эхом разнёсшимся по пещере, ударившимся о стены и затихшем где-то в глубине, словно там кто-то подхватил и продолжил смеяться. — Хан, я смотрю, ты сильно прикипел к Кожи! А может, ты это… давно с женщиной не был и стал заглядываться на нашего серокожего приятеля? Он, конечно, мужик видный, плечи широкие, бицепс с мою голову, но всё же… не советую, Аха-ха-ха. — с ехидной усмешкой продолжил бармен. — Ладно, успокойся. Если серьёзно, ничего страшного не произошло. Так было нужно, и на самом деле нам даже повезло, что мы попали в нужную ситуацию. Повезло, что аномалия настигла нас именно здесь, а не днём позже, когда мы были бы на открытой равнине без всяких пещер.

— Ни хрена не смешно, Марик, — Крас скрестил руки на груди, сверля наставника тяжёлым, недовольным взглядом. — Твои гомофобские шуточки засунь себе куда поглубже, я стопроцентный, проверенный, с документами и справкой от психиатра натурал. И мне очень интересно: что же хорошего может быть в смерти нашего товарища? Где тут повезло? В том, что он разлетелся на миллион ледяных осколков?

— Слушай, малец, — Марик вздохнул и покачал головой, словно учитель, который в сотый раз объясняет двоечнику таблицу умножения. — Ты никак не привыкнешь к тому, где ты оказался. Всё ещё мыслишь категориями своего мира, где смерть это конец, точка, закрытый гроб и осиротевшие родственники. Вспомни, мы на Холпеке. Планете, где разумные не умирают. По крайней мере, не окончательно. Кожи везунчик. Большой, удачливый, почти бессмертный везунчик. Через пару часов он возродится в подвале «Двух шахтёров», нашей с ним любимой забегаловки. Он примет горячую ванну… Кожи обожает горячие ванны, ты бы знал, отужинает вкусной, жирной едой. Наверняка будет: свиная рулька с квашеной капустой — его фирменное блюдо, поджаренный картофель, тефтели из зайца, и много чего вкусного. Запивать трапезу будет дурманящим гроком в кругу очаровательных куртизанок, которые будут виться вокруг него, как мухи вокруг мёда. Целью его похода было довести нас до нужной пещеры в целости и сохранности. Защищать от неприятностей вроде отрядов кобольдов-мародёров, которых мы, к счастью, так и не встретили, ибо Кожи одним своим видом разгонял их за версту и диких медведей, с которыми он, как ты видел, справлялся играючи, ну почти, кроме первой встречи, — умиротворяюще, почти ласково вещал Марик.

— Хорошо, — Крас выдохнул, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает, как сжимавшиеся кулаки разжимаются, а сердце перестаёт колотиться с бешеной скоростью. — Это и правда весомый аргумент. Если честно, довольно сложно привыкнуть к тому, как на твоих глазах гибнет близкий человек. Даже если знаешь, что он воскреснет. Даже если понимаешь, что это не насовсем. Всё равно смотреть на это — как ножом по сердцу. Хоть он и не был человеком в привычном мне понимании, — уже успокаиваясь, пробурчал Крас, отводя взгляд в сторону.

— На самом деле, — Марик воспользовался моментом, чтобы вставить очередную порцию назидания, — человек это общепринятое, собирательное название для любой разумной расы во вселенной. Удобное, короткое, не требующее уточнений. Разумные в любом мире будут называть себя человеком либо людьми, потому что в их языках нет другого слова. А если брать в учёт, что восемьдесят процентов разумных во всей вселенной имеют гуманоидное строение тела: две ноги, две руки, одна голова, прямые спины, то в этом нет абсолютно ничего удивительного. Так что ты можешь смело называть человеком любого встречного инопланетянина или иномирца. Кроме демонов. Демоны сильно обижаются, когда их так обзывают. У них, знаешь ли, свои тараканы в голове. С хаоситами в этом плане всё намного сложнее. Их лучше вообще никак не называть, чтобы не привлекать внимание, если не хочешь провести остаток жизни в виде мокрицы, живущей в наполненном туалете.

Марик говорил медленно, размеренно, почти монотонно, как опытный лектор, пытающийся донести до неподготовленной аудитории суть обыденных, самоочевидных для него вещей во вселенной Равновесия. Он смотрел Красу прямо в глаза и видел в них тревогу, растерянность, страх. Много страха.

Тогда бармен

— Так-то лучше, — Марик одобрительно кивнул, заметив перемену. — Это тебя немного успокоит. Но я не закончил. Есть ещё один момент, о котором ты не знаешь. Так вот, при смерти от ледяной ловушки нулевого давления у разумного стираются воспоминания за последнюю неделю. Полностью. Без остатка. Чисто, как ластиком по бумаге. А насколько ты помнишь, в Пределе нас уже ждут следователи «Круга горнодобытчиков». Очень любопытные, очень настырные, очень опасные ребята с лицензией на вторжение в чужую частную жизнь. И поверь моему опыту, они обязательно просканируют память Кожи, как только он объявится в городе. Будут копаться в его голове, выуживать подробности, искать зацепки. Вот только это будет пустой тратой энергии и денег. В голове у Кожи после такого воскрешения будет только туман. Пустота. Белый шум. Ни одного полезного воспоминания. Это было необходимо, Хан. Кожи прекрасно знал, что его экспедиция закончится именно таким образом… ледяной смертью и чисткой памяти. Мы обсуждали это ещё до выхода. Нам ещё повезло, что мы не попали в ледяную ловушку раньше, когда были далеко от убежища. Ведь чем ближе к полюсам планеты, тем чаще встречаются подобные аномалии. И тем большие участки они покрывают. Там, куда мы шли, они могут растягиваться на километры.

— Это что, — Крас побледнел, — Кожи теперь не вспомнит нашего приключения? Ни меня, ни медведей, ни того, как мы над ним издевались? Совсем ничего? Печально это слышать. Очень печально. Мы же столько пережили вместе.

— Совсем необязательно, — Марик успокаивающе похлопал Краса по плечу. — Как только я вернусь в Предел… если вернусь, конечно, и не застряну здесь навсегда, я освежу его память с помощью мыслеобраза. Это такой специальный ментальный конструкт, слепок воспоминаний, который можно вложить в чужую голову, как флешку в компьютер. Хан, ты что, забыл? Я же менталист, причём очень неплохой. И у меня есть ключи к его сознанию, оставленные ещё до начала похода. Маленькая лазейка, запасной выход. Так что не переживай, всё будет хорошо. Кожи всё вспомнит: и как ты в первый раз сломал пальцы, и как ругался, и как мясо медвежье без соли жрал. А ещё, — бармен хитро прищурился, — ты задолжал ему бочонок отборного грога за его услуги. Такой у нас был уговор. Так что придётся тебе хорошенько поработать, малец. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Босс, а почему мы шли именно в это место? — задал очередной вопрос Сергей, откидываясь на спинку походного кресла и чувствуя, как мышцы понемногу расслабляются после пережитого ужаса.

— Потому что тут я закончил предыдущую экспедицию по геологоразведке, — бармен хитро прищурился, и в глазах его зажглись знакомые огоньки азарта. — И её результаты были очень, очень обнадёживающими. Пора приниматься за работу. Но для начала я дам тебе урок по добыче полезных ископаемых, чтобы ты не путал кварц с алмазом и не пытался заряжать энергией первые попавшиеся камни, — с искоркой в глазах произнёс Марик, поглаживая трубку. — Но это завтра. Хватит с тебя на сегодня приключений. Ужинай, потом сходи на поверхность, заряди пару кристаллов хол. Она нам завтра понадобится, и не в одном экземпляре. И возвращайся отдыхать. Завтра будет новый день. Тяжёлый, долгий, полный копоти и ругани.

Крас кивнул, быстро перекусил тем, что Марик любезно (или не очень) выложил на стол, и направился к выходу из пещеры. Выйдя на поверхность, Сергей уселся прямо у входа, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Он ощутил дикую, почти животную усталость, накопившуюся после напряжённого бега и борьбы с самым страшным явлением природы Холпека — аномалией, которая едва не забрала его жизнь. Ноги гудели, руки дрожали, а голова была тяжёлой, как чугунный мост.

Он не пытался уйти в свой внутренний мир, а выбрал более простой и эффективный путь восполнения ресурсов. Сосредоточившись на холодном, гладком, немного шершавом на ощупь кристалле, зажатом в ладони, Крас отправил мысленный посыл на зарядку энергией. Действие, ставшее для него почти интуитивным, доведённым до автоматизма после многочисленных изнурительных тренировок на Фараде. Машинальный процесс слияния энергии в кристалл хоть и требовал от него глубокой концентрации и полного отключения от внешних раздражителей, теперь не казался утомительным, как в первый раз, когда каждая капля давалась с болью, с потом, с желанием всё бросить. А зная, что его товарищ находится рядом, Марик сидел в пещере, всего в нескольких десятках метров, и мурлыкал под нос какую-то безымянную мелодию, Крас не опасался нападения диких животных. Медведи, волки, кобольды, все они были где-то там, далеко, в своей стихии, и не решались приближаться к входу в пещеру, где горел энергетический барьер.

Несмотря на то что процесс зарядки кристалла шёл успешно и без заметных препятствий, хол тёк рекой, послушный, мягкий, почти ручной, Красу потребовалось более двух часов, чтобы заполнить до краёв один небольшой сосуд. Два часа непрерывной, монотонной, выматывающей работы, от которой немели пальцы, затекала шея и кружилась голова. Но это время не прошло даром. Помимо основной задачи накопить холодную энергию для завтрашних нужд, он смог значительно восполнить и свой собственный энергетический запас, который почти полностью иссяк во время бегства от аномалии.

Он преобразовал излишек холодной энергии в универсальную, переработал её через фильтры, прогнал через паразитиков, насытил ею каждую клетку своего тела. Это стало приятным, неожиданным бонусом к его усилиям. Своего рода премия за старание. Кропотливый процесс не только помог ему подготовиться к предстоящим испытаниям, но и дал возможность лучше понять механизмы взаимодействия различных видов энергии. Увидеть, как один вид перетекает в другой, как они смешиваются, как борются и как, в конце концов, находят общий язык внутри его уникального энергокаркаса.

Глава 19

После всей проделанной работы: два полных кристалла хол, упакованных в котомку, и полностью восстановленный запас сил, Красу осталось всего три часа на отдых. Всего три часа сна, чтобы перезагрузить мозг, отдохнуть от впечатлений, успокоить разгулявшиеся нервы. В голове его всё ещё кружились

Уверенный в том, что сделал всё возможное и даже больше, перевыполнил план, сдал нормативы, Крас вернулся в лагерь, где его уже ждал тёплый, расстёгнутый спальный мешок, ставший символом заслуженного, кровавого отдыха после долгого, трудного, полного опасностей дня. Завернувшись в него, он быстро, почти мгновенно, провалился в сон. Сон был настолько глубоким и безмятежным, что казалось, будто он пропал из этого мира, растворился в нём, перестал существовать как личность. Ни снов, ни мыслей, ни сожалений. Только чернота. Спасительная, тихая чернота.

— Вставай, лежебока! — Марик больно, с размаху, пнул Краса сапогом по ногам, вырывая его из объятий сна. — Пора приниматься за дело! У нас остаётся очень мало времени. Каждая минута на счету.

Как ни странно, Сергей чувствовал себя просто замечательно. Проснулся он бодрым, свежим, почти выспавшимся. Несмотря на то что спал он всего три часа, смехотворно мало по меркам обычного человека, полный запас энергии помог ему восстановиться. Глубокий сон вкупе с энергетическим восстановлением мозга, очистка нейронных связей от информационного шума, и мышечной регенерацией, привёли Сергея в отличную, почти идеальную форму.

— Проснулся? — бармен довольно кивнул, заметив, как блестят глаза Краса. — Замечательно. Доставай кирку из котомки и пошли вглубь пещеры. В прошлый раз, когда я открыл это место, пробы горной породы были очень перспективными. Очень. Я тогда едва не подпрыгнул от радости. Сегодня будет тяжёлый день. Пыльный, грязный, изнурительный. Но результат того стоит, поверь, — возбуждённо, почти по-детски радостно говорил бармен, потирая руки.

— Марик, — Крас замялся, отдал приказ котомке и извлёк оттуда странный, нелепый инструмент, похожий на смесь металлоискателя и детектора лжи. — У меня нет кирки. Крог и Дрог, эти два подозрительных типа, которые передали мне инвентарь, дали мне какой-то… этот. И назвали его глушилкой. Но я вообще не в курсе, как им пользоваться. Ни кнопок, ни рычажков, ни мигающих лампочек, а инструкции на человеческом языке не прилагалось. Может, поможешь разобраться?

— Хан, дай угадаю, — Марик тяжело вздохнул и покачал головой, — они просто его тебе всучили со словами, что я, мол, объясню, как им пользоваться, и не надо нам тут голову морочить? И удалились, насвистывая весёлую песенку?

— Ты абсолютно прав. Всё именно так и было, слово в слово. Они даже не сказали «пожалуйста», — Крас развёл руками в жесте бессилия.

— Вот уроды и лентяи! — бармен выругался, но без особой злобы, скорее по привычке. — Хотя, скорее всего, они не пожелали портить стены своего жилища. Хорошо хоть глушилку дали, а не обычную, допотопную кирку, которой пришлось бы махать до кровавых мозолей. Ладно, доставай. Буду проводить краткий инструктаж. Там нет ничего сложного, даже ты справишься.

Крас и Марик решились проникнуть в самую глубину загадочной пещеры. В ту её часть, куда не ступала нога человека, по крайней мере, так считал Крас. Как оказалось, это место скрывало в своих недрах не только тайны, но и суровые, почти непреодолимые испытания для тела и духа.

С каждым шагом вниз, по извилистому, узкому, петляющему проходу, они погружались всё глубже в царство тьмы и забвения. Проход становился всё более тесным, заставляя исследователей идти гуськом, друг за другом, плечом к плечу, едва не задевая стены локтями. Стены пещеры сжимались, будто были живыми, дышащими, пульсирующими, голодными и стремились познакомиться с непрошеными посетителями поближе, обнять их, сдавить, раздавить. А потолок нависал всё ниже, создавая давящее, почти гипнотическое ощущение, что он вот-вот обрушится и попытается задавить наглецов, посмевших потревожить его вековой покой.

Этот мрачный, бесконечный лабиринт, где каждый шаг вперёд становился всё более трудным и опасным, вызывал тревогу и ожидание чего-то неизбежного, рокового, нехорошего. Сужающиеся стены давили не только физически, но и морально. Они напоминали тиски, которые медленно, но неотвратимо сжимались вокруг двух маленьких человеческих фигурок, затерянных в недрах чужой, враждебной планеты. В этой борьбе с пространством и собственными страхами Крас оказался на грани своих физических и психологических возможностей. Казалось, ещё немного — и он сорвётся, закричит, побежит назад, на свет, на воздух, к свободе. Но он держался. Держался ради Марика, ради Кожи, ради себя. И делал шаг. За шагом. За шагом. В неизвестность.

— Слушай, Марик, — Крас усмехнулся, пытаясь разрядить напряжённую, давящую обстановку узкого прохода хотя бы неудачной шуткой. — А почему эта странная приблуда называется глушилкой? Ей что, ещё и рыбу глушить можно? Как теми удочками, которые бьют током? Или она душит звук, как подушка?

— Сейчас всё поймёшь, — коротко ответил Марик, наконец останавливаясь в небольшом, относительно просторном закутке, где стены расступились на целых полметра в каждую сторону. — Доставай кирку. Одной рукой берись за ручку снизу, вторую накладывай сверху в центре, прямо там, где есть специальные выемки для пальцев. И потихоньку, маленькими порциями вливай в неё энергию. Как почувствуешь что-то необычное, скажешь.

Сергей всё сделал, как сказал Марик. Он обхватил глушилку, направил её в стену и продолжил веселиться, чтобы заглушить нарастающую тревогу:

— Знаешь, это очень похоже на первый половой акт, — сказал он, криво улыбнувшись в темноте. — И ты меня, как невинную целку, уговариваешь: мол, не бойся, расслабься, как почувствуешь — сразу скажи. А что я вообще должен почувствовать? Щекотку? Прилив вдохновения? Желание прочитать наизусть «Евгения Онегина»?

— Не умничай, — буркнул Марик, но в голосе его слышалась скрытая усмешка.

— А-а-а, твою мать! — Крас вдруг дёрнулся, едва не выронив инструмент. — Она завибрировала! Как только я поднёс дурацкий пепелац вот к этому участку стены!

Крас указал рукой на небольшую, почти незаметную в полумраке впадину с правой стороны. Глушилка в его руках мелко, противно, навязчиво дрожала, как электрическая зубная щётка.

— Йоу, — продолжил он, уже заинтересованно, забыв про шутки. — Чем ближе подношу, тем сильнее вибрация. Отодвигаю — вибрация снижается, затухает, пропадает. Она что, реально чует, где нужно копать? У неё там что, встроенный компас? Или детектор лжи, только для камней?

— Как ты догадался? — Марик притворно всплеснул руками. — Ну просто гений! Шутки в сторону, теперь убирай руку с центра и клади её ближе к ручке. Там тоже есть выемки для кисти,

Перехватив глушилку согласно инструкции Марика: рука сместилась на специальную нескользящую накладку, Сергей навёл кирку на нужное место и осторожно, капля за каплей, увеличил подачу энергии. Он ожидал чего угодно: вспышки, треска, искр, дыма. Но реальность превзошла все ожидания. Огромный кусок скалы, килограммов на сто, не меньше буквально вырвало из стены каким-то невидимым, беззвучным усилием. Без взрыва, без грохота, без пыли. Просто — раз! — и каменная глыба с глухим, утробным стуком вывалилась на каменный пол, едва не придавив Красу ноги.

— Твою мать, Хан! — заорал Марик, отскакивая в сторону. — Я же сказал: потихоньку! Медленно, аккуратно, как блоху чешешь! А ты как слон в посудной лавке! Так и ноги себе переломать можно! Давай теперь дроби валун на более мелкие куски, чтобы несложно было в котомку закидывать. И не вздумай снова вырубать его целиком, мы тут не карьер взрываем.

Крас, слегка сконфуженный, но внутренне довольный результатом (всё-таки сработало!), принялся за работу. Он понизил подачу энергии почти до минимума, и ещё раз провернул тот же трюк, но уже с упавшим валуном. На его удивление, камень начал дробиться очень легко, послушно, почти по-масляному, как только он подносил к нему глушилку. И что самое интересное, всё происходило почти без звука. Единственное, что было слышно в тишине пещеры, это тихое, благородное потрескивание горной породы, распадающейся на куски, словно старая, пересохшая глина.

— Теперь понял, почему её глушилкой называют? — усмехнулся Марик, доставая трубку, но не раскуривая — в пещере это было небезопасно. — Представь, какой адский грохот тут сейчас стоял, если бы ты махал обычной ручной киркой. Кто-нибудь обязательно подумал, что мы тут золото нашли, и сбежались бы со всего Холпека. Шутка…. Есть такие же инструменты, только без подавления шума. Они работают громко, как перфоратор на стройке, только в десять раз громче. Шахтёры просто бесятся с этого, потому что за месяц сложной работы можно оглохнуть окончательно и бесповоротно. Что уставился? Работай давай. Дроби породу на мелкие, удобные куски и складывай в котомку. Время деньги, а деньги время.

Крас с каким-то остервенением, почти с наслаждением, начал заниматься благородным, как он считал, делом. Он всегда мечтал поработать шахтёром, когда был маленьким и наивным. В детстве Сергей, начитавшись книг Жюля Верна, считал, что работа под землёй несёт в себе романтику исследования неизвестного, тайны недр, поиск сокровищ. Теперь же романтика обернулась пылью, камнями и матерными ругательствами в темноте.

Он дробил твёрдую скальную породу, и глушилка прекрасно справлялась со своей задачей, не требуя передышки и не жалуясь на усталость. Процесс был схож с тем, как строители снимают старую штукатурку со стен мощным перфоратором, только тихо, аккуратно и без риска разрушить всё здание. Спустя час или два, Крас потерял счёт времени, Сергей выдолбил в стене приличную, глубокую выемку и перекидал всю добытую руду к себе в котомку, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Теперь заходи в интерфейс пространственного мешка, — приказал бармен, потирая руки в предвкушении. — И смотри внимательно, что ты там добыл. Не пропусти ни одной цифры.

Сергей на мгновение зашёл в свой внутренний мир и вернулся обратно с кислой, очень разочарованной миной на лице.

— Что-то не так? — удивился Марик, заметив перемену в настроении подопечного. — Что, вся порода совсем пустая? Ничего ценного, один песок и глина?

— Ну как тебе сказать, — Крас тяжело вздохнул и почесал затылок. — Тридцать грамм золота. Полкило серебра. Грамм палладия. И, сука, мать его… всего два с половиной грамма метеоритного железа. Да это же крохи какие-то! За час такой работы, и такая жалкая добыча. Не окупаемся даже.

— Хан, — Марик выпучил глаза и замер с открытым ртом, словно не веря своим ушам. — Да ты охренел совсем, друг! Тридцать грамм золота, это на минуточку, три золотых монеты. Полкило серебра — ещё пятьдесят серебряников. Грамм палладия, редчайший металл, между прочим, равен трём золотым. И это за один час работы! — возмутился Марик, начиная загибать пальцы. — Или у тебя с математикой совсем плохо? За какие-то шестьдесят минут, сидя в тёплой, сухой пещере, ты заработал шесть с половиной золотых. Ты хоть понимаешь, что обычному, простому шахтёру нужно полмесяца спину ломать под землёй, дышать пылью, рисковать обвалами, платить налоги, взятки и откаты, чтобы столько добыть? Крохи! Да вы, молодёжь, совсем зажрались, батенька, — он никак не унимался, размахивая руками.

— Марик, успокойся, — Крас поднял ладони в умиротворяющем жесте. — Я никогда не гнался за деньгами. Никогда. С тех пор как втянулся в эту авантюру с Ведом, моих навыков было вполне достаточно, чтобы себя прокормить и даже откладывать. Насколько я помню, кристалл с чистой, готовой к использованию хол, стоит один золотой. Я за сутки могу десяток таких зарядить с лёгкостью, сидя хоть и в холоде, но в комфорте. И мне не нужно будет переться на край земли, в эту дыру, рисковать жизнью и здоровьем, чтобы заниматься каторжным трудом. Дело совсем в другом, — расстроенно проговорил Крас, опуская глаза.

— И в чём же? — Марик поднял бровь и скрестил руки на груди, готовясь к долгому, нудному объяснению. — Позволь поинтересоваться у нашего молодого, горячего гения.

— В количестве метеоритного железа, — Крас вздохнул и почесал затылок, собираясь с мыслями. — И с математикой у меня, кстати, всё хорошо. Нормально. В пределах школьной программы, по крайней мере. Просто я прикинул в уме, сколько мне нужно работать без перерыва, чтобы добыть нужное количество граммов. За сутки непрерывной разработки породы, двадцать четыре часа, без остановки, я смогу найти примерно шестьдесят грамм. Это не прерываясь на еду, сон и прочие физиологические надобности. Так что, получается, мне нужно пахать как проклятому, без выходных, праздников и больничных, как минимум пять лет. Пять лет, Марик! Я не хочу провести пять лет в этой дыре! У меня нет столько времени. И терпения. И здоровья.

— Ну, брат, ты даёшь! — Марик даже присвистнул и покачал головой. — Ты хоть знаешь, что на всём Холпеке за сутки добывают лишь вдвое больше? Всеми шахтами, всеми старателями, всеми рабами, которых сгоняют под землю за долги. И я ещё молчу, что, возможно, дальше, когда мы углубимся в недра, будет лучше. Рудное

С этими словами Марик полез в свою бесконечную котомку и извлёк оттуда странный, непонятный предмет. Он был похож на дверную ручку, только кончики её тускло, болезненно светились бледно-голубым светом. Бармен поводил ручкой по противоположной стене, что-то бормоча себе под нос на неизвестном Красу языке, затем удовлетворённо хмыкнул и закинул прибор обратно. После этого он достал ещё одну вещь: банку с субстанцией, похожей на жидкий, текучий пластилин сине-серого цвета, пахнущий озоном и горелым металлом. Этой странной мазью Марик тщательно, словно художник, вымазал то самое место, по которому водил прибором.

Он нарисовал на каменной стене идеально ровную окружность диаметром не меньше двух метров — ни больше, ни меньше. Когда бармен закончил странный, почти мистический ритуал, напоминающий какое-то древнее колдовство или инженерные работы неизвестного назначения, нарисованная окружность мигнула глубоким, беспросветным чёрным цветом и бесследно исчезла. Стена снова стала самой обычной, самой скучной, самой каменной стеной, какой была минуту назад. Ни трещинки, ни царапинки, ни намёка на то, что здесь только что происходило что-то необычное.

Весь день Крас горбатился в забое, не разгибая спины. Он покрылся пылью с ног до головы, смешанной с потом, и стал похож на привидение, восставшее из шахты. Его выработка составляла примерно два кубических метра породы в час, средний темп, не слишком быстро, но и не медленно. За десять часов изнурительной, монотонной работы (Крас даже перестал ругаться матом — просто не осталось сил), он смог заполнить свою котомку лишь наполовину. Затем сходил в соседнюю грязную, тёмную, вонючую и освободил своё хранилище от лишнего балласта, высыпав отходы прямо на пол.

Самым странным и, пожалуй, самым удобным оказалось то, что в котомку он закидывал целые, тяжёлые камни, вес которых порой достигал десятка килограмм, а то и больше, если попадался особенно плотный кусок кварца, а после расщепления внутри пространственного кармана эти камни превращались в мелкую, серую, безликую пыль, похожую на земной цемент, только без запаха. Зато очень компактно, почти красиво складывались отходы в забое, ровными, аккуратными кучками.

— Ну, хвались, — Марик подошёл к Красу, похлопал его по плечу и облако пыли взметнулось в воздух. Он улыбнулся широкой, почти отеческой улыбкой. — Что у тебя получилось? Сколько добыл за сегодня? Не томи, говори.

— За десять часов… — Крас выдохнул, вытирая лицо грязным рукавом, — пятьдесят один грамм. Куча золота, но оно меня совершенно не интересует. И серебра не меньше, чем в прошлый раз. Короче, неутешительно это всё. Просто печально. А ещё я устал как собака, бездомная, голодная, побитая. Энергетический резерв сократился вполовину, потому что глушилка жрёт ресурсы не хуже, чем мои кинжалы. Про это ты мне, кстати, не говорил. Забыл предупредить. Короче, встрял я по полной: помимо того, что нужно постоянно, не разгибая спины, трудиться в шахте, как проклятый шахтёр из девятнадцатого века, так ещё придётся регулярно подниматься на мороз, на поверхность, и пополнять там свой энергетический резерв, отвлекаясь от основной работы.

Слова Краса были пропитаны усталостью, тяжёлой, липкой, почти физически осязаемой усталостью и глубоким, как Марианская впадина разочарованием. Он думал, идя сюда, что Марик ведёт его в настоящее Эльдорадо, в страну золотых гор и несметных сокровищ. Где спустя день или два интенсивной, но увлекательной работы он сможет добыть нужное количество метеоритного железа. Где не нужно будет пахать годами, где всё случится быстро, легко и безболезненно. Но все его радужные грёзы, розовые, пушистые, и наивные, разбились о жестокую, холодную реальность Холпека. И теперь он наконец осознал, что работать ему придётся очень долго. Гораздо дольше, чем хотелось бы. Возможно, дольше, чем он вообще способен выдержать.

— Хан, — Марик посмотрел на Краса с жалостью и укоризной, причмокнул губами и покачал головой. — Тебе никто не говорил, что ты избалованный, капризный, наглый болван? Который, привык получать всё и сразу, не прилагая особых усилий?

— Я же уже отвечал, — Крас сверкнул глазами, чувствуя, как в груди закипает злость на несправедливость этого мира. — Что нет. Ты первый. И, видимо, не последний.

— Короче, — бармен отмахнулся от нудной реплики, как от назойливой мухи. — Всё будет хорошо. Два-три года это замечательный срок, согласись. Срок, за который можно многое успеть: и отдохнуть, и поработать, и выучить новый язык, и написать мемуары. Гораздо лучше, чем сотня лет. Поверь моему опыту. А за это время мы ещё что-нибудь придумаем. Какое-нибудь усовершенствование, новую методику, волшебный пинок под зад. Не падай духом. Сегодня был сложный, тяжёлый день. Ложись отдыхать. Завтра продолжим работу, я буду тебе помогать. Вдвоём веселее, быстрее и продуктивнее.

Поужинав всё той же безвкусной, но питательной кашей, которую Марик варил с утра, Крас лёг спать с очень плохим, почти депрессивным настроением. Ворочался, вздыхал, не мог найти удобного положения. Ему нужно было срочно придумать, как ускорить процесс добычи руды, как повысить эффективность, как сократить время работы с пяти лет до, скажем, пяти месяцев. Но в голову не приходило ничего дельного, ничего полезного, ничего нового. Только усталость, пустота и глухая, безысходная тоска.

С невесёлыми, тяжёлыми думами, скучными, как старые газеты, он и отправился в царство Морфея. В страну сновидений, где не было ни глушилок, ни золота, ни проклятого метеоритного железа. Только покой. И тишина. И полное, абсолютное забвение.

Глава 20

Крас спал неспокойно, всё ворочался с боку на бок, сбрасывал и снова натягивал одеяло. А резко, как от толчка проснувшись, почувствовал себя неуютно, даже тревожно. Какая-то невидимая, но очень назойливая муха залезла в голову и жужжала там на одной ноте. Причём он явно ощущал чужое присутствие, чужое, незнакомое, враждебное? Нет, не враждебное, но точно постороннее. Его внутренняя система безопасности, настроенная месяцы тренировок на выявление любых угроз, никогда его не подводила. Ни разу. И когда Сергей наконец с усилием разлепил тяжёлые веки и проморгался, он убедился в собственной правоте. Интуиция не обманула.

Прямо перед ним, на грубо сколоченном обеденном стол, покрытом царапинами и пятнами от пролитого грога, служившем для них местом для совместных трапез и обсуждения планов, усевшись в позу лотоса, вполне

Мимолётный взгляд на спящего Марика, сказал Красу, что они находятся в относительной безопасности. Их лидер, несмотря на весь свой колоссальный опыт и показную бдительность, сейчас был погружён в глубокий, безмятежный сон, от которого его не мог разбудить даже взрыв кристалла пека. Так что Крас остался один на один с неожиданным гостем. То есть всё, что он предпримет сейчас: поздоровается, ударит, убежит, позовёт на помощь, будет исключительно на его совести и на его шкуре.

Взгляд кобольда, устремлённый на Краса, был полон старческой мудрости и понимания. Не той показной, нажитой мудрости, которой любят щеголять старые профессора в своих лекциях, а настоящей, выстраданной, пропущенной через боль и потери. Существенное отличие в его манере взирать на мир сейчас и тогда, в пещере кузнецов, было столь очевидно, что не могло не вызвать у Краса ощущения некой двойственности этого существа.

Раньше кобольд казался ему воплощением авторитета и власти, строгим начальником, перед которым отчитываются подчинённые. Однако сейчас, сидя на их обшарпанном обеденном столе, кобольд излучал умиротворение, покой и какую-то нездешнюю доброту. Он явно пришёл не с враждебными намерениями, а с миром и, возможно, даже с предложением помощи. Это разительное преображение кобольда, из властного вождя в мирного соседа, вызвало у Краса живой интерес и жгучее желание узнать больше, расспросить, понять.

— Вед? — поинтересовался Сергей, приподнимаясь на локте и щурясь. Только одна фигура приходила ему на ум, когда речь заходила о старых, мудрых и крайне неприятных личностях, которые умеют проходить сквозь любые барьеры.

— Нет, — кобольд покачал головой, и его длинные брови колыхнулись в такт движению. — Ты, верно, принял меня за уравнителя, но сегодня его нет, я пришёл без него. Меня зовут Гироха. Я старый шаман кобольдов, хранитель традиций и костей предков. Не объяснишь ли мне, юноша, почему твой товарищ такой беспечный? Я прошёл через ваш энергетический барьер, и сигнализация однозначно сработала. Должна была сработать. Я сам её слышал. Но он почему-то продолжает дрыхнуть, как сурок в спячке. Не боится, что его зарежут во сне?

Сергей растерянно молчал, хлопая глазами. Он не знал, что ответить. Сказать правду? Соврать? Промолчать? Выбор был невелик.

Тогда кобольд, посидев пару мгновений в тишине и не дождавшись вразумительного ответа, кряхтя и опираясь на трость, слез со стола и неторопливо, но целеустремлённо направился к спящему Марику.

Дальше произошло то, чего Крас никак не мог ожидать, особенно учитывая предыдущее спокойное, почти созерцательное поведение старого шамана. Внешность бывает обманчива, это Крас усвоил давно. Тем не менее, Гироха взял в руки свою деревянную, искусно вырезанную, покрытую рунами трость и с ловкостью и скоростью, которые казались совершенно невозможными для его преклонного возраста и щуплого физического состояния, энергично, с размаху ударил Марика по ногам. Удар был точным, выверенным, болезненным.

Ловкий выпад был настолько неожиданным и резким, что мог бы вызвать удивление и даже восхищение своей эффективностью, если бы не его направление и цель — беззащитный, мирно спящий Марик, который никому не делал зла в этот момент.

Последовала незамедлительная, бурная реакция.

— Твою мать! — заорал бармен, широко распахивая заспанные, красные глаза и бешено озираясь по сторонам, хватаясь за что попало. — Что за дела, Хан? Я тебе сейчас такую взбучку устрою за грубые шуточки! Я твои кинжалы знаешь куда засуну?…

Но бармен не закончил фразу, увидев, кто перед ним стоит. Его тон мгновенно сменился: с агрессивно-угрожающего на притворно-дружелюбный, почти подобострастный.

— А, это ты, старый! — Марик потёр ушибленное место и попытался принять сидячее положение, но неловко завалился набок. — Ну-ка, дай я на тебя повнимательнее посмотрю. Дай глаза протру.

С этими словами бармен пристально, в упор, гипнотизирующим взглядом уставился прямо в глаза кобольда. Замер на несколько секунд, что-то сканируя, анализируя, сравнивая с базой данных.

— Всё ясно, — вынес вердикт Марик, отворачиваясь. — Сегодня Гироха. Добрый, мудрый, старый Гироха, который вместо того, чтобы нормально разбудить, предпочитает бить по ногам тростью, как нашкодившего щенка. Ну ладно, с чем пожаловал, старый шелудивый пёс?

— Знаешь, Марик, — кобольд ничуть не обиделся, только усмехнулся в губы. — Если наш вид лишён врождённой способности Холпека — не стареть с годами, это ещё не значит, что ты можешь меня так называть, без всякого уважения. Насколько я помню, тебе гораздо больше лет, чем мне. Ты старше меня на добрую тысячу а то и две лет. И кто из нас после этого старик? Кто рассыпается на ходу, как песочные часы с дырявым дном?

— Согласен, — бармен довольно оскалился, — зато я не хожу, как согнувшаяся под тяжестью прожитых лет ива. У меня не скрипят суставы, не выпадают зубы и не сыпется песок из заднего прохода, когда я чихаю. Я мужчина в самом расцвете сил, можно сказать — бог. А ты — остолоп. Недалёкий, упрямый, консервативный остолоп. Сколько раз тебе говорили, что пора уже пройти курс омоложения? Что это не стыдно, не больно и не страшно. Но нет, — Марик передразнил чей-то тоненький голосок, — у вас же дебильные правила по этому поводу. Власти меня, видите ли, лишат, если я помолодею. Ну, лишат, и что теперь? Заново отберёшь, это же не проблема, был бы опыт. Извини, что встречаю без хлеба и соли, без почёта и без фанфар. Этот мерзавец, — бармен ткнул пальцем в сторону Краса, который всё ещё сидел на своём спальном мешке с открытым ртом, — мне вчера такой взбучки знатной задал, что до сих пор отойти не могу. Раскрыл свою дурацкую проекцию души, а я, старый дурак, не удержался, заглянул. Вот и отсыпаюсь теперь, силы восстанавливаю, — с искренним негодованием в голосе говорил Марик, даже не пытаясь скрыть свою злость на Краса.

— Друг, сейчас не то время, когда нужно заботиться о своём бренном теле, — кобольд говорил тихо, размеренно, и каждое его слово падало на каменный пол тяжёлой, увесистой каплей. — Вот наведём порядок на Холпеке, вычистим эту помойку от мусора, от предателей, от насильников, наступит мир и процветание. Тогда, возможно, я найду себе достойного преемника, не такого своенравного, как ты, Марик, и не такого глупого, как этот юнец, и омоложусь. Или даже отправлюсь в

Когда кобольд начал говорить, его слова прозвучали для Краса как эхо далёкой, недостижимой, почти фантастической мечты. Отголосок чего-то великого, светлого и, одновременно, безвозвратно утраченного. В его старых, выцветших глазах, глазах, видевших рождение и смерть звёзд, скрывалась глубокая и всепоглощающая усталость. Но не тела, тело можно починить, омолодить, заменить детали, а души. Усталость от вечной, изнурительной борьбы с невидимыми, коварными противниками, которые всегда прячутся за спинами других. И от непомерного веса огромной, почти нечеловеческой ответственности, которую он нёс на своих хрупких, согбенных плечах долгие века подряд, не снимая ни на день.

— Старик, — Марик вздохнул и потёр переносицу, — я это слышу уже, наверное, лет пятьсот. Слово в слово, с теми же интонациями и с той же надеждой в голосе. А воз и ныне там. Ничего не меняется. Ладно, — он махнул рукой, — отложим риторические вопросы и высокие материи. Вернёмся к нашим насущным, холпекским проблемам. С чем пожаловал? Зачем потревожил наш скромный, уютный ночлег? Не ради же того, чтобы поговорить о вечном?

— Марик, — Гироха опустил голову и покачал ею, словно сожалея о том, что должен сказать. — Ваше время вышло. Из Предела за вами выслали отряд следопытов. Лучших следопытов, каких только смогли найти за деньги и обещания. И они практически нагнали твой отряд, идут по пятам, не отставая ни на шаг. Мои шпионы донесли, что Кожи уже отправили на принудительное сканирование памяти в местный филиал «Круга». И теперь это всего лишь дело времени, когда со следопытами свяжутся по защищённому каналу и скажут, что вас осталось всего двое. Марик и Хан. Никакого Кожи, никакой поддержки, никакой страховки. Скорее всего, после получения информации они начнут действовать незамедлительно, без промедлений, без предупреждений.

— Кто именно идёт по следам? — бармен напрягся, весь подобрался, стал похож на сжатую пружину. — Сколько у нас времени? Хотя бы примерно.

— Мы живём почти вечно, — кобольд усмехнулся горькой, мудрой усмешкой, — а времени, как ни странно, всегда не хватает. Парадокс, не так ли? Чем дольше живёшь, тем быстрее бегут секунды. Ладно, хватит философии, не для того я пришёл. По моим подсчётам, а они редко ошибаются, Гироха — старый, опытный счётчик, на вас нападут завтра утром, на рассвете, когда вы будете наиболее уязвимы и сонны. Так что нам нужно успеть вернуться к Трекийской горе, и провернуть там план Б.

— Эй-эй-эй, — Крас, который до этого молча сидел в углу и переваривал услышанное, наконец не выдержал и влез в разговор, размахивая руками. — Что ещё за план Б? Какого хера тут вообще происходит? Мне может кто-нибудь объяснить, наконец, внятно, членораздельно и без этих ваших дурацких загадок? Я уже чувствую себя третьим лишним на празднике жизни, который почему-то никто не отменял.

— Хан, помолчи, — Марик осадил его коротким, резким жестом. — Для тебя, по большому счёту, ничего не изменится. Просто временные рамки немного сдвинулись. И нам придётся расстаться раньше запланированного срока, вот и всё. Но я успел обучить тебя всему, что требовалось по договорённости с уравнителем. Базовый курс пройден, остальное практика и самообразование, — коротко, сухо, без лишних эмоций ответил бармен.

— Ну п-п-ц, — Крас скрестил руки на груди и надулся, как обиженный ребёнок. — Опять какие-то секреты, недомолвки, тайные планы и операции «Ы». И почему я, интересно, ни капельки не удивлён? Снова марионетка в чужих руках, которую дёргают за ниточки, а она даже не знает, кто сидит в кукольном театре, — не унимался Сергей, честно пытаясь достучаться до хоть какого-то объяснения.

— Хан, успокойся, — голос Марика стал жёстче, почти стальным. — Поверь, это было исключительно в твоих интересах. Ты не должен был отвлекаться от обучения на посторонние вещи, которые никак не касаются твоей основной задачи. Сейчас не время для истерик и выяснения отношений. Собирайся. Быстро, по-военному, без лишних движений, — скомандовал Марик, уже сам натягивая сапоги и застёгивая ремни на котомке. — Гироха, ты так и не ответил на мой прямой вопрос. Кто именно идёт за нами по следу? Назови имена. Может, всё ещё не так плохо, как ты расписываешь, и мы сможем дать бой?

— Не сможете. Не выстоите, — Гироха осадил его коротко, как удар хлыстом. — Комендант, видимо, решил не рисковать и отправил за вами личный отряд Рейтла. Собственную гвардию, обученную, экипированную, безжалостную, — обескуражил его Гироха.

— Сука, — прошипел Марик, и его лицо перекосила такая гримаса ненависти, что Крас невольно отшатнулся. — Рейтл! Как же я хочу удушить бл…дского психопата голыми руками, своими пальцами, чувствуя, как хрустит его мерзкая шея. Мудак всё прекрасно знал, когда отправлял меня на то задание, знал, чем оно кончится. И поговаривают, правда, доказательств никто не видел, что в издевательствах над моей несчастной семьёй, в их пытках и смерти, он принимал непосредственное, самое активное участие. Жаль, я не могу этого доказать. Но сердцем чувствую… он виноват!, — Марик аж зарычал, оскалив зубы, как волк, загнанный в угол.

— Друг, остынь, — Гироха положил свою костлявую лапу на плечо бармена. — Его послали не случайно, не с бухты-барахты. Комендант прекрасно понимает, что одно присутствие Рейтла, даже одно только имя, один только вид, выведет тебя из равновесия. Разозлит, расстроит, заставит совершать необдуманные, глупые, роковые ошибки. На что он и рассчитывает.

— Знаешь, старый, — бармен горько усмехнулся, но злоба из глаз никуда не делась. — Да их и совершать не придётся. Ничего выдумывать не нужно. В его отряде, по слухам, как минимум два имуна. Два ублюдка с врождённой защитой от ментальных атак. Они прикроют остальных членов группы ментальным щитом, и я буду против них абсолютно бессилен. Бесполезен, как резиновая дубинка на уроке философии. А если учесть, что и сам Рейтл боец не особо слабее меня, да что там не слабее, даже сильнее, подлее, коварнее, да ещё и с совершенной, почти идеальной защитой, то шансы у нас не просто невелики. Они стремятся к абсолютному нулю, к минус бесконечности. И это если не брать во внимание, что у него ещё как минимум пятёрка быков: здоровенных, тупых, но умелых мясников, которые все вместе надерут задницу даже Кожи, которого у нас сейчас, к сожалению, нет, — со злостью констатировал Марик, подводя итог своим подсчётам.

— Это

— Сука, — Крас аж подскочил на месте, услышав знакомые имена. — А я очень хочу оторвать бошки трём уродам. Лично, своими руками, с помощью моих новых кинжалов. Когда наша встреча? Теперь-то я им покажу, как издеваться над слабыми, кто не может дать сдачи, — гневно затараторил Сергей, сжимая кулаки и чувствуя, как внутри поднимается тёмная, почти неуправляемая ярость.

— Именно этого они и добиваются, — Гироха отмахнулся от гневной тирады Краса, как от назойливой мухи, и переключил всё своё внимание на бармена. Голос шамана стал деловым, собранным, без тени прежней философской задумчивости. — Марик, ты показал ему, как пользоваться глушилкой? Координаты занёс на кристалл? Портал активировал, замаскировал от чужих глаз и сканеров?

— Да всё это я сделал! — Марик обиженно надул губы, как ребёнок, которого взрослые пытаются отчитать за плохо выученный урок. — Не надо со мной, как с неразумным мальчишкой, я своё дело знаю, поверь, не один год за ремеслом. Обучение Хана закончено полностью, от корки до корки. Дальше он сам сможет развиваться, без моей помощи и подсказок, — уверенно ответил бармен, бросив быстрый взгляд на Краса. — Но ты прав, разумный подход не помешает. Ладно, Хан, что-то я распалился, как зелёный юнец, едва услышал имя Рейтла. Это непрофессионально. Действуем согласно плану Б. Возвращаемся к Трекийской горе. Быстро, тихо, без лишнего шума.

Гироха, старый кобольд, который ненадолго стал частью их необычного, разношёрстного собрания, не последовал за ними на поверхность, оставшись в глубине пещеры. Это обстоятельство вызвало у Краса немало вопросов: например, как он собирается выбираться, не замёрзнет ли, не сгинет ли в ледяной пустыне? Однако Марик быстро прояснил ситуацию, не дожидаясь, пока Крас начнёт засыпать его любопытством. По словам бармена, для кобольда было бы практически невозможно выжить в условиях жестокой, свирепой ледяной пустыни, которая царила на поверхности Холпека в любое время года и в любом месте поверхности. Оказалось, что коренных жителей, выживание при таких экстремальных условиях было выше их физиологических и энергетических способностей. Предел прочности организма кобольда наступал слишком быстро.

Марик переходя на доверительный, почти заговорщический шёпот, рассказал, что кобольды, этот гордый, замкнутый и таинственный народец, используют совершенно иной, неведомый чужакам способ передвижения по недрам этого мира. Это было как-то связано с пространственной энергией, той самой, что сворачивает расстояния и ломает привычную геометрию, что позволяло им перемещаться через Холпек. Из конца в конец, от полюса до экватора, с необыкновенной лёгкостью и скоростью, не замечая никаких преград физического мира: ни гор, ни пропастей, ни ледяных рек. Этот метод, по словам Марика, был одним из самых заветных, самых охраняемых секретов кобольдов. Он хранился в строгой тайне от посторонних веками, и любая попытка выведать секрет каралась мучительной смертью.

Возвращение Краса и Марика к их временному убежищу, той самой пещере, где они ночевали после бегства от аномалии, оказалось несколько более долгим и изнурительным, чем предыдущее путешествие к месту недавнего исследования. Может, из-за усталости, а может, из-за постоянного напряжения. Однако погодные условия, на удивление, были благосклонны к ним на этот раз. Идеальный, почти стерильный штиль обволакивал окружающий ландшафт, белые равнины, чёрные скалы, ледяные торосы, создавая обманчивое, сладкое, как мёд, ощущение спокойствия и безопасности на бескрайней, враждебной планете. Пейзаж становился по-своему завораживающим, почти гипнотическим: хотелось смотреть и смотреть, забыв обо всём.

Несмотря на благоприятные условия для путешествия, отсутствие ветра, хорошая видимость, твёрдый наст под ногами, Крас не мог полностью расслабиться, отключить внутреннюю тревогу и наслаждаться прогулкой. В его памяти всё ещё были живы яркие, пугающие воспоминания о том, насколько неожиданно, внезапно и безжалостно их могла настигнуть ловушка нулевого давления. Коварное, непредсказуемое и смертоносное явление этого мира.

Безветренная, почти мёртвая погода казалось, лишь подтверждала его самые худшие опасения. Ведь именно в такой мёртвой тишине, в таком затишье перед бурей, чаще всего и кроется начало урагана, способного в одно мгновение изменить всё вокруг, смести с лица земли любого наглеца.

Глава 21

Каждый шаг вперёд был взвешен, осторожен, почти крадущимся. Крас постоянно оглядывался, пытаясь вовремя, за несколько секунд, углядеть возможные признаки надвигающейся опасности: изменение цвета неба, странный звук, появление воронки в облаках. Марик, следуя рядом, казалось, также чувствовал напряжение, сжимавшее грудь холодными тисками. Но его многолетний опыт и глубокое, интуитивное знание гиблых мест позволяли бармену сохранять внешнее, показное спокойствие, которое было так необходимо в суровых условиях для поддержания боевого духа. Взаимопонимание и доверие, выросшие между двумя путешественниками за последние дни, несмотря на все ссоры, подставы и взаимные оскорбления, служили надёжной, почти невидимой опорой в непростом, полном опасностей пути обратно.

Бармен, заметив, как Крас то и дело вертит головой, поглядывая по сторонам, отдал чёткий, не терпящий возражений приказ: смотреть не по сторонам и не на землю, а вверх, на небо. По словам Марика, перед захлопыванием ловушки нулевого давления, а именно за пару минут до того, как температура упадёт до абсолютного нуля, облака над областью аномалии рассеиваются, разбегаются, тают на глазах, образуя своеобразную, пугающе правильную воронку. По воронке, как по гигантскому ледяному жёлобу, потом и спускается на землю ужасный, убивающий всё живое холод. Так что, если Крас увидит воронку — сразу сигналит, не раздумывая, и они бегут со всех ног, не оглядываясь, спасая свои шкуры.

Во время путешествия они останавливались несколько раз, чтобы подзарядить теплом дикартовый костюм Марика. Холод пробирал даже бывалого бармена, не привыкшего к слишком длительным пешим переходам в суровых условиях. На одной из таких коротких остановок Сергей решил задать несколько вопросов, не дававших ему покоя всю дорогу, сверливших мозг, как голодная личинка.

— Марик, слушай, — Крас понизил голос, хотя вокруг на километры не было ни души, только снег и лёд. — А как они идут по нашему следу? Как нас находят? В богом забытой, промороженной до костей ледяной пустыне порой такие адские бураны бушуют, что мне кажется: даже самая чуткая, самая обученная собака не смогла бы взять след и не сбилась бы после первой же пурги.

— Они пользуются услугами ищеек, — Марик потёр замёрзшие руки и зачем-то посмотрел на небо. — Вижу, тебе это название ни о чём не говорит. Короче, у каждого

— Продолжай, — Крас нетерпеливо перебил его, не скрывая насмешки в голосе. — Может быть, когда-нибудь, в следующей жизни, ты доберёшься и до ищеек. А то мы рискуем замёрзнуть тут раньше, чем ты закончишь лекцию по основам холпекского сыска.

— Помолчи, балбес, — огрызнулся Марик, но без злобы. — Так вот, энергетическую матрицу можно изъять из кристалла хранения данных при наличии нужных полномочий, разумеется, или за хорошую взятку, и передать ищейкам. Теперь о них. Это специально обученные разумные, в основном наёмники с далёкой, замёрзшей планеты Гольдраст. У них врождённый, передающийся по наследству навык поиска энергетических слепков любых существ — хоть мышей, хоть драконов. Короче, они могут сконцентрироваться на одной личности по её энергетическому следу и двигаться по пятам, не сбиваясь, не отвлекаясь, не задавая лишних вопросов. А энергетический след, в отличие от запаха или отпечатков ног, никакой, даже самый свирепый, буран не сдует и не засыплет. Он остаётся на месте на несколько дней, как застывший гипс. Так что эти уроды гнались за нами во весь опор, не зная усталости и не обращая внимания на погоду. И поверь, — Марик посмотрел Красу прямо в глаза, — они нас найдут. В любом случае, в любом укрытии, даже под землёй. Поэтому мы должны быть умнее, быстрее и намного хитрее.

Достигнув подножия Трекийской горы, Крас и его спутник были встречены знакомым лицом, старым шаманом Гирохой. Появление этого, на первый взгляд, немощного, сгорбленного кобольда в настолько неожиданном, отдалённом месте и в такое позднее время вызвало у Краса бурю эмоций: удивление, недоверие, даже лёгкий страх.

Удивительно было смотреть, как старый шаман в одних тонких, почти невесомых лохмотьях, явно не предназначенных для арктических экспедиций, стоит посреди безжалостной, ледяной, пронизывающей стихии. И при этом не мёрзнет, не дрожит, не стучит зубами от холода. Однако Гироха стоял перед ними, и его маленькая, тщедушная фигура разительно контрастировала с величественным, пугающим, огромным ландшафтом замёрзшей планеты.

Проведя быструю сканирующую диагностику, Крас понял, что всё тело мелкого кобольда окружала невидимая, но вполне ощутимая пелена энергии. Тонкая, пульсирующая, похожая на мыльный пузырь. Видимо, это и был тот самый защитный механизм Гирохи от смертельного холода, позволявший ему щеголять в лохмотьях. Но больше всего Краса поразила его способность преодолевать огромные, просто немыслимые расстояния с невероятной, почти запредельной скоростью. Только что они расстались в пещере за много километров отсюда, и вот он уже здесь, ждёт их. Это чудо не подлежало сомнению, хоть и было на грани фантастики, граничащей с безумием.

Сергей, смущённый и одновременно восхищённый новым открытием, в уме уже начал строить далеко идущие планы на будущее. Он понимал, что способность кобольдов перемещаться через недра планеты с поразительной лёгкостью и скоростью, словно сквозь туннели, прорытые в самом теле Холпека, могла стать ключом к разгадке многих тайн этого мира. И, возможно, открыть перед ним новые, невиданные возможности для исследования подземных пустот и добычи полезных ископаемых, включая то самое проклятое метеоритное железо.

Сделав себе мысленную заметку в памяти, Крас уже предвкушал тот сладкий момент, когда сможет раскрыть секрет передвижения кобольдов. Он отдавал себе отчёт, что если ему удастся освоить или хотя бы понять их принципы перемещения, одолжить технологию, так сказать, на время, это радикально, кардинально, на порядки изменит скорость и объём добычи нужного металла. И тогда, возможно, не пять лет, а пять месяцев уйдёт на эту каторгу.

— Марик, вы вовремя! — Гироха, ожидавший их у входа в расщелину, замахал рукой и заговорил быстро, возбуждённо. — С минуты на минуту отряд Рейтла будет здесь. Они уже близко, я чувствую их энергию. У нас всё готово, всё продумано, все ловушки расставлены. Быстро спускаемся в пещеру, прячемся и ждём.

Войдя внутрь сквозь узкий, неприметный лаз и пройдя приличное расстояние по извилистому, наклонному тоннелю, отряд оказался в невероятном подземном зале. Сводчатый, стрельчатый потолок уходил высоко вверх, теряясь в полной, непроглядной темноте. Глаз не мог разглядеть, где кончается камень и начинается пустота. Этот огромный зал напоминал кафедральный собор, созданный из чистого льда и голого, серого камня. Отрезанный от внешнего мира и его лютых бурь, он был наполнен каким-то таинственным, потусторонним светом и умиротворяющим, почти благоговейным спокойствием.

Особый интерес у Краса вызвал светящийся мох, покрывавший влажные стены пещеры мягким, бархатистым ковром. Этот мох озарял всё вокруг ровным, тёплым, приглушённым зелёно-жёлтым сиянием, похожим на свет старых уличных фонарей, только без мерцания. Эти маленькие живые огоньки рассеивали густой, вязкий мрак, даря пещере почти домашний, какой-то нелепый в этом холодном мире уют.

Крас, ранее ни разу не сталкивавшийся с подобным явлением так близко к безжизненной, мёртвой поверхности планеты, был приятно удивлён и искренне восхищён неожиданным зрелищем. Светящийся мох, как маленькое, хрупкое чудо природы, находил способ выживания в самых суровых условиях. Он питался энергией хол, которая казалась враждебной, губительной, смертельной для большинства других живых существ. И при этом не только выживал, но и рос, и размножался, и освещал дорогу во тьме.

Пройдя немного вглубь таинственной пещеры, Крас и его спутники оказались на просторной каменной площадке. Это место открылось перед ними совсем внезапно, после очередного резкого поворота. Крас даже замер от неожиданности. Площадка, казалось, находилась в другой реальности, в другом измерении, где властвовало почти лето. Настолько сильно это пространство контрастировало с лютым, ледяным холодом, царившим за пределами пещеры — всего в нескольких десятках метров отсюда. Крас, мгновенно почувствовав приятное, долгожданное изменение температуры, отключил подогрев своего костюма, чтобы в полной мере ощутить природное, живое тепло. Воздух здесь был сухим, тёплым, пахнущим пылью и чем-то сладким, неуловимым.

Но мир и спокойствие подземного оазиса были внезапно и грубо нарушены. Когда отряд дошёл до центра круглой, как арена, площади, отовсюду: из боковых проходов, сверху, снизу, даже

Это внезапное появление целой армии маленьких, но явно очень воинственно настроенных существ застало Краса врасплох. Сердце пропустило удар, руки сами потянулись к оружию. Он моментально напрягся, выпустил из котомки свои верные кинжалы, холодная сталь привычно легла в ладони, и усилил энергетический щит до предела, готовясь к неизбежному, как ему казалось, столкновению. В голове пронеслась паническая мысль: «Неужели мы попали в ловушку? Неужели Гироха предатель?».

— Малец, не переживай, — спокойно, даже лениво произнёс Марик, не делая ни малейшей попытки обнажить оружие. — Это часть плана. Часть большого, хитрого плана, который мы с Гирохой обдумывали уже давно. Нам с тобой пора попрощаться. Тут наши дорожки расходятся. Надолго, но не навсегда.

Слова Марика выбили Краса из привычной колеи, как тяжёлый боковой удар, от которого темнеет в глазах. Он почувствовал, как липкая, холодная паника затапливает рассудок, застилает глаза пеленой. Это было настолько неожиданно, словно подлый удар под дых от школьного хулигана с огромными кулаками и полным отсутствием совести, который пытается отобрать у тебя последние карманные деньги на проезд. Сергей до конца не понимал, что сейчас будет происходить, какие роли распределены между участниками сложного спектакля. Но одно он понял железно: им сейчас не придётся сражаться с кобольдами. Видимо, Марик и Гироха, эти два старых интригана, всё это устроили специально. Для отвода глаз, для создания видимости, для того, чтобы усыпить бдительность следопытов.

— Босс, — голос Краса дрогнул, и он сам поразился тому, как жалко, как по-детски он прозвучал. — Как так? Что я буду без тебя делать? Да ё-моё! Сначала Кожи разлетелся на осколки, теперь ты. Я этим полуросликам, — он кивнул в сторону замершей армии кобольдов, — не доверяю. Ни на грош. Останься со мной, я буду хорошо себя вести. Честное слово. Не буду больше спорить, не буду задавать глупых вопросов, не буду тыкать кинжалами куда не надо, — с мольбой в голосе сказал растерявшийся, внезапно ощутивший себя брошенным щенком Сергей.

— Ах-ха-ха! — Марик рассмеялся, но смех его был не злым, а скорее усталым, отеческим. — Хан, тебе никто не говорил, что ты очень сентиментальный? Прямо как девушка на выданье, которая провожает жениха на войну. Парень, наш совместный путь сегодня не заканчивается, поверь. Просто мы пойдём разными дорожками, разными тропами, разными тоннелями огромного мира. Но эти дорожки обязательно пересекутся. И поверь, очень скоро, очень неожиданно и очень вовремя мы с тобой встретимся снова. А пока… Гироха о тебе позаботится. Он хоть и старый, и ворчливый, и ходит с палкой, но зато умеет прятать людей лучше любого шпиона.

Взгляд Марика в этот момент проникал прямо в душу, пронзал насквозь, внушая странное, почти иррациональное спокойствие и твёрдую уверенность в том, что, несмотря на все предстоящие испытания, а их наверняка будет много, они выйдут победителями из любых, даже самых безнадёжных передряг. Марик и Кожи, его необыкновенные, странные, иногда невыносимые спутники, стали для Краса за эти несколько дней чем-то вроде семьи в этом безжалостном, замёрзшем, враждебном мире. И терять их сейчас, обоих сразу, было выше его сил.

В душе Сергея зародилась глухая, ноющая тревога, дополненная острой тоской по предстоящему расставанию, которого он так боялся с самого начала их путешествия. Эмоции перехлёстывали через край, ком подкатывал к горлу, заставляя сердце болезненно сжиматься в предчувствии неминуемой потери. Стоя на пороге неизвестности, Крас ощущал себя маленьким, испуганным мальчиком, впервые оказавшимся один на один с огромным, пугающим, непредсказуемым миром, в котором нет места жалости.

Марик, заметив состояние Краса, подошёл к нему вплотную и крепко, по-мужски обнял. Это объятие было неожиданно тёплым, сильным, уверенным. Оно словно пыталось поделиться с Сергеем частицей своей внутренней силы, спокойствия и многолетнего опыта. Этот жест стал для Краса символом их связи, крепкой и надёжной, как скала, которую не сломать ни ураганам, ни времени, ни расстоянию. Затем, сделав несколько медленных шагов назад, Марик поднял руки и начал творить странную, незнакомую магию. Вокруг Сергея начало сгущаться густое, липкое, почти живое фиолетовое облако. Оно не душило, не пугало, а наоборот, танцевало в воздухе, обвивало его со всех сторон мягким, тёплым, бархатистым коконом, словно огромное, пушистое одеяло. Когда кокон окончательно сформировался, приняв очертания человеческой фигуры, дым дрогнул, колыхнулся и двинулся обратно к бармену, послушно, как дрессированная змея.

Но вместо того, чтобы исчезнуть бесследно или впитаться обратно в тело Марика, как это было раньше, во время тренировок, дым принял новую, чёткую, устойчивую форму. Он стал точной, безупречной, детализированной копией Краса.

Этот двойник, созданный из пустоты и ловких рук мастера-менталиста, выглядел абсолютно живым. У него была та же одежда, те же кинжалы на поясе, те же шрамы на лице. Он демонстрировал высочайшее, почти божественное мастерство и силу той магии, которой владел бармен. Взгляд двойника был весьма ироничным, надменным, он ещё и нагло улыбался, скаля зубы, что только подчёркивало невероятность, абсурдность происходящего. Стоя лицом к лицу со своей точной копией, Сергей мог видеть в его глазах искажённое отражение собственной души, словно кривое, злое зеркало, показывающее ему то, что он не хотел бы в себе видеть.

— Это ещё что за дешёвые фокусы? — воскликнул Крас, отступая на шаг и хватаясь за рукоять кинжала. — Какого хера тут происходит, Марик?

— Хан, так нужно, — бармен махнул рукой, давая знак кобольдам. — Всё, прощай! Не поминай лихом! Гироха, уводи его, пока я не передумал.

После этих слов маленький, шустрый кобольд схватил Краса за руку своей цепкой, жилистой лапой и с неожиданной силой потащил его к ближайшей стене из чёрного, отполированного временем камня. Когда они подошли вплотную к холодной, шершавой каменной поверхности, Гироха извлёк из глубин своего бездонного кармана какой-то таинственный, мерцающий фиолетовым светом предмет. Похоже на сплюснутый шар или на смятый кристалл неправильной формы.

Без колебаний, одним резким, уверенным, кобольд швырнул предмет прямо в каменную стену. И в этот самый момент произошло нечто поистине невероятное, выходящее за рамки здравого смысла: пространство перед стеной заколебалось, пошло рябью, как поверхность пруда в дождливый день, а потом прямо в толще чёрного, твёрдого камня образовался… портал. Светящееся, пульсирующее, злое отверстие, ведущее в неизвестность. В никуда. В другое место.

Крас даже не успел

Последней, отчётливой мыслью Краса было удивлённое, почти восторженное:

— Так вот как они перемещаются! Не через недра, а через порталы! Через дыры в пространстве! Ах, старый хитрый кобольд!

Интерлюдия

Где-то на нижних уровнях Холпека:

Где-то на нижних уровнях Холпека, в помещении, больше похожем на бункер, чем на кабинет, царил полумрак. Лишь редкие, встроенные в стены кристаллы разливали тусклый, болезненно-жёлтый свет, выхватывая из темноты отдельные детали: массивный стол из чёрного дерева, несколько стульев с высокими спинками и две человеческие фигуры.

— Рейтл, статус задания? — голос прозвучал спокойно, даже вяло, но в нём чувствовалась сталь, скрытая под бархатом.

В центре тускло освещённого зала, у стола, стоял высокий мужчина с седой волной длинных, тщательно уложенных волос. Они падали на плечи, обрамляя лицо, словно серебряная корона. Пронзительный взгляд выдавал в нём личность, обладающую не только колоссальной физической мощью, скрытой под элегантными доспехами, но и значительной, почти безграничной властью. Окружённый невидимой аурой величия и превосходства, он стоял уверенно, расслабленно, словно сама судьба подчинялась его малейшему желанию, его капризу, его взгляду. Это был комендант Гольт. Тот, о ком шептались в тёмных углах, чьё имя заставляло вздрагивать даже самых отчаянных головорезов Предела.

Одежда на коменданте была непростая, не пошитая в обычной мастерской. Его доспехи сочетали в себе изящество, почти ювелирную тонкость линий, и высочайшую функциональность, продуманную до мелочей. Они сияли мягким, серебристым, лунным светом, словно сам материал, из которого их создали, был пропитан чистой магией, а не просто выплавлен в доменной печи.

Лёгкий пластинчатый нагрудник, украшенный многочисленными, мелкими, искусно вырезанными рунами, играл всеми оттенками: от яркого, сочно-зелёного, цвета молодой листвы, до глубокого, тёмно-красного, почти бордового, цвета запёкшейся крови. Руны мерцали, переливались, создавая иллюзию живого, дышащего, пульсирующего предмета. Каждая руна на нагруднике, а их были сотни, казалась заряженной тайной, древней энергией, готовой в любой момент проявить свою мощь, испепелить врага или создать невидимый барьер.

От пояса комендант был облачён в кольчужные штаны, сплетённые из того же лёгкого, но невероятно прочного металла, что и нагрудник. Только их сияние было иным — холодным, голубоватым, напоминающим полярное сияние. Этот оттенок добавлял облику Гольта гармонии и ложного, показного благородства. Высокие, латные сапоги с шипами на подошвах, чтобы не скользить по каменным полам, завершали образ воина, вечно готового к бою, к защите, к нападению.

На поясе коменданта, в богато украшенных ножнах, покоился полуторный меч. Драгоценные камни на ножнах были не просто украшением для толпы, каждый из них служил концентратором энергии, ловушкой для силы, которая потом питала клинок. Сама сталь лезвия, тёмная, почти чёрная, с кровавым отливом, впитала в себя мощь и мудрость веков, кровь врагов и слёзы побеждённых. Меч Гольта был не просто оружием и не просто украшением. Он был защитником, палачом и символом власти своего владельца, жестокой, безжалостной, абсолютной.

Комендант обладал внешностью, которая могла ввести в глубокое заблуждение любого, кто видел его впервые. Он не носил шлема, не закрывал лицо, но при самом пристальном, внимательном взгляде можно было заметить тонкую, едва различимую пелену энергетического барьера, мерцающего вокруг его головы. Этот барьер защищал Гольта от любых внешних угроз: от пули, от кинжала, от ментальной атаки, даже от ядовитого газа. Этот барьер, почти невидимый глазу, являлся свидетельством высочайшего мастерства и глубочайших познаний коменданта в области защитной энергетики, доступной далеко не каждому магу.

На первый взгляд Гольту трудно дать больше двадцати пяти лет. Его лицо было свежим, гладким, без морщин, спокойным, почти безмятежным. Но в глубине его глаз, того самого зеркала души, которое не обманешь, можно увидеть бездонное, тёмное, холодное море опыта и мудрости. Там, за молодым, привлекательным фасадом, скрывался разум, накопивший знания и уроки не одной сотни, а, возможно, и тысячи лет беспрерывной борьбы за власть. В его цепком, изучающем взгляде отражались века, проведённые в изучении тайн этого жестокого мира, в бесконечных битвах и мучительных раздумьях, в поисках истины и тщетных попытках найти смысл бытия.

Если бы не его серебряные, седые как луна волосы и дорогие, необычные доспехи, статного мужчину можно было бы принять за представителя золотой молодёжи. За одного из тех избалованных, пустых мажоров, прожигающих свою никчёмную жизнь в вечном, бессмысленном веселье, не зная забот и не думая о завтрашнем дне. Его смазливое, кукольное лицо наверняка покорило не одно наивное, доверчивое женское сердце. Но сейчас взгляд коменданта не выражал ни игривости, ни кокетства. Он излучал холодную, тяжёлую озабоченность и неприкрытое, едва сдерживаемое недовольство.

— Задание провалено, комендант Гольт, — раздался голос из полумрака. Голос звучал глухо, виновато, но без страха.

Перед властным, испытующим взором коменданта предстал Рейтл. Фигура этого человека, несмотря на его средний возраст, лет сорок — пятьдесят, не больше, излучала грубую, животную энергию и недюжинную силу. Одетый в старые, потёртые кожаные доспехи с грубыми металлическими вставками, никаких тебе рун, никакого серебряного свечения, он казался неким живым анахронизмом в мире высоких энергетических технологий. Такой доспех, больше подходящий простому наёмнику или даже разбойнику с большой дороги, чем доверенному лицу самого коменданта, тем не менее, скрывал под своей неказистой оболочкой небывалую, чудовищную мощь. Сквозь его потрёпанные швы и плохо подогнанные стыки пробивалась лёгкая, едва заметная рябь энергетического барьера — дополнительный, почти невидимый слой защиты, обрамляющий фигуру Рейтла невидимым, но абсолютным щитом.

Этот энергетический барьер не был простым, дешёвым дополнением к его убогому обмундированию. Нет. Он являлся демонстрацией истинной, подлинной силы Рейтла, который давно и заслуженно носил звание абсолюта в искусстве защитной магии. Ему не нужны были массивные, блестящие латы, как у коменданта. Его невидимая, но осязаемая защита была непроницаема как для грубых физических атак, так и для тонких, коварных ментальных вторжений. Эта уникальная способность делала Рейтла чрезвычайно опасным, почти неуязвимым соперником в любом, даже самом неравном противостоянии.

Рейтл обладал не только богатым, кровавым опытом сражений с самыми разными противниками, от гномов до демонов, но и природной, острой смекалкой, позволявшей ему предугадывать ходы и намерения своих врагов на несколько шагов вперёд. Он был истинным стратегом и хитрым тактиком, умеющим использовать как свои уникальные навыки, так и окружающую обстановку для достижения решающего преимущества в бою. Его

Его лицо говорило о мужестве и отваге — не показных, не деланных, а врождённых, впитавшихся с молоком матери. Выразительные голубые глаза, цвета чистого неба над горным озером, располагали собеседника к доверию, даже к откровенности. Высокий, чистый лоб без единой морщины говорил о благородных, аристократических корнях, уходящих в глубину веков. Небольшой, аккуратный рот с тонкими губами словно намекал, что этот человек не любит трепаться по пустякам, не тратит слова на ветер, не разбрасывается обещаниями. Острый, волевой подбородок подчёркивал твёрдость, даже жестокость характера, готовность идти до конца, не сворачивая, не сомневаясь, не жалея.

Любой античный герой: Геракл, Ахилл, Персей, мог бы искренне позавидовать фигуре командира отряда спецназа коменданта. Рейтл стоял перед своим начальником, будто высеченный из живой, дышащей скалы. Воплощение силы, мощи и суровой, почти звериной грации. Его высокий рост гармонично сочетался с идеальными, атлетическими пропорциями тела, создавая образ воина, готового к любым испытаниям, к любым лишениям, к самой смерти. Он не был похож на перекаченного бодибилдера с эстрады, чьи чудовищные, стероидные мускулы часто кажутся несоразмерными и откровенно излишними для реального боя. Нет, его физическая форма была результатом многих лет упорных, изнурительных тренировок и постоянного совершенствования. Тренировок, направленных не на набор массы, а на достижение максимальной эффективности, смертоносной быстроты и нечеловеческой выносливости. Чёткие, строгие линии стрижки, его уложенных с безупречным, почти женским вкусом чёрных как смоль, как ночь, волос завершали портрет, делая Рейтла не только внушительным с точки зрения грубой физической мощи, но и привлекательным, эстетически безупречным. Настоящий хищник в дорогой обёртке.

— Подробности, — потребовал комендант, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Я хочу знать всё. В мельчайших деталях, вплоть до того, какую ложку какой из ваших поваров держал в руке во время завтрака.

— Сэр, — начал Рейтл, слегка склонив голову в жесте уважения. — Когда пришёл донос на некого Хана Кви Су, парня, который наделал немного шума в Пределе — подрался в таверне, переломал пару рёбер местным головорезам, мы сначала не придали особого значения этой информации. Посчитали рядовой уличной дракой, обычной бытовухой, которых тысячи. Но после того, как стало известно от проверенного источника, внедрённого в гильдию предателей, что сам Марик отправился с ним в длительную экспедицию, да ещё и в Мёрзлый Фронтир, дело обрело совсем другую, зловещую окраску. Марик не берёт с собой случайных попутчиков. Марик берёт с собой либо идиотов, либо тех, кого считает важными для своих планов.

— Согласен, — Гольт кивнул, и серебряные волосы его качнулись. — Этот выскочка бармен не вылезал на поверхность с того самого момента, как мы подчинили его семью. Тысячу лет сидел в своей вонючей дыре, как паук в банке, и даже носа не высовывал. А-г-р-х-р! — комендант скривился, словно от зубной боли. — До сих пор не могу простить этого проклятого урода Паглу! Кретина, который просрал кристаллы с душами семьи Марика. Упустил, проморгал, продал налево. Пожалуй, нужно ещё пару тысяч лет ему накинуть в лавовых шахтах. Пусть подумает над своим поведением в компании огненных элементалей. Ладно, — он махнул рукой, — что-то я отвлёкся на прошлое. Продолжай доклад. Что было дальше?

— Так вот, когда мы прибыли в Предел и поговорили с местным старостой, тот не смог поведать нам ничего интересного. Староста рассказал, что они осудили парня за дебош, и Марик его выкупил за символическую плату, как какую-то вещь. Единственной странностью, которая нам показалась подозрительной, была причина, по которой его судили. Отпор местной шайке старосты. Обычный заезжий босяк посмел ударить местных уважаемых людей, которые собирали с него дань. Они, конечно, всё перевернули с ног на голову (и сделали Хана виноватым. Но не это странно. Когда я лично говорил с Окуляром — это один из пострадавших, тот, кому Хан сломал руку, — он рассказал очень любопытную вещь. Хан очень умело дрался и двигался на запредельных, просто немыслимых скоростях. Техника боя не дворовая, не уличная. Профессиональная, отработанная до автоматизма. А когда его осудили, пришли стражники, зачитали приговор и парня отпинали без особых усилий. Будто он специально поддался. Будто позволил себя избить, даже не пытаясь сопротивляться.

— Я понял, куда ты клонишь, — комендант перебил Рейтла, и в его глазах зажглось понимание. — Возможно, это наш клиент. Тот самый Сергей Кравцов, которого мы ищем по приказу Равновесия. Что показала матрица? Говори, не тяни.

— После извлечения энергетической матрицы Хана из архивов Предела информации оказалось очень мало, — Рейтл развёл руками. — Он здесь чужой, недавний, не оброс связями. Но что было достоверно известно так это то, что у Хана высокая врождённая предрасположенность к оперированию энергией. Не слабая, не средняя, а именно высокая, почти запредельная. А если сложить два плюс два и учесть, что разумный раньше вообще нигде не светился, то, возможно, это и есть Сергей Кравцов. Только под искусной, хорошо поставленной маскировкой, которую не берут стандартные сканеры.

Рейтл изложил свою точку зрения и замолчал. Он сделал это специально, с умыслом, дабы его начальник смог сам сложить все кусочки паззла в голове и не торопясь обдумать сложившуюся ситуацию. Возможно, таким образом, проявив уважение к интеллекту коменданта, он сегодня не получит сурового наказания за проваленное задание. А может быть, даже заслужит похвалу за внимательность и дедукцию.

Комендант Гольт действительно задумался. Он взвешивал в уме все аспекты мутного дела, перебирал варианты, просчитывал риски. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах бушевала буря. Наконец он сделал окончательный вывод, отчеканив каждое слово, как приговор:

— Знаешь, Рейтл, — медленно, с расстановкой произнёс Гольт, — скорее всего, ты прав. А вкупе с тем, что здесь ещё и Марик замешан — человек, который на данный момент является самым ярым, непримиримым и опасным оппозиционером в моём секторе, — думаю, что это действительно наш клиент. Сомнений почти не осталось. Что было дальше? Почему вы его не взяли? Не схватили, не скрутили, не доставили ко мне на допрос? Насколько мне известно, с тобой был целый отряд лучших следопытов из казны. На их поимку, экипировку и снаряжение были выделены колоссальные, просто астрономические средства. Почему же

Говоря эти слова, комендант сильно злился. Его холодные, бездонные глаза искрились тысячами электрических молний, говоря о том, что великий и ужасный правитель Холпека в любой момент, по первому желанию, может испепелить своего подчинённого. Не моргнув глазом. Не повышая голоса. Просто щёлкнув пальцами.

— Зная, что они отправились в Мёрзлый Фронтир, — продолжал Рейтл, и голос его звучал глухо, с нотками досады, — мы прибыли туда по остаточному следу их энергетических матриц. Следы были свежие, яркие, не замытые буранами и немедленно отправились за ними. Нас разделяло примерно три дня пути, при благоприятном раскладе. Но они двигались очень быстро, даже слишком быстро для жуткой местности. И, что самое неприятное, они не сокращали разрыв, а наоборот увеличивали отрыв. Это, впрочем, неудивительно, ведь их было всего трое, и шли они налегке, без тяжёлых припасов и громоздкого оборудования. Так вот, нагнали мы их уже у самой Трекийской горы, в узком ущелье, где сложно развернуться. И то, что произошло дальше, оказалось для нас полнейшей, абсолютной неожиданностью. Мы готовились к погоне, к перестрелке, к пленению, но не к этому.

— Не томи, рассказывай, — комендант нетерпеливо постучал пальцами по столу. — Они что, поднялись в воздух и улетели как птицы? Или превратились в драконов и ускакали в закат? — задал не самый умный, даже несколько раздражённый вопрос Гольт. Было видно, что он зол, расстроен и хочет поскорее услышать суть, а не слушать художественные отступления своего подчинённого.

— Нет, — Рейтл покачал головой, и чёрные волосы его качнулись. — Дело обстояло куда более прозаичнее и, одновременно, страннее. Они попали в плен к кобольдам-мародёрам. Целая свора мелких, юрких тварей перекрыла им пути отхода и загнала в ловушку. И к ним было не подобраться. Кобольды заняли все выгодные позиции, окружили пещеру плотным кольцом. Эти маленькие зверьки, штук двести, не меньше, загнали Марика и его спутника в так называемую Тёплую Пещеру, известное среди сталкеров место, откуда нет выхода, кроме одного, и тот был перекрыт. И, скорее всего, они собирались их ограбить, снять шкуру, забрать всё ценное. Вот только Марик, не простой малый, он себе на уме. Он и его напарник, поняв, что выхода нет, закинули в котомки всё своё обмундирование и личные вещи, а затем взорвали мощный энергетический кристалл. Бахнуло знатно, скажу я вам, полпещеры обрушилось. Взрыв отправил на копиры пару десятков кобольдов, которые находились слишком близко к эпицентру. Остальные разбежались в панике.

— И? — комендант подался вперёд, сверля Рейтла взглядом. — Что было дальше? Почему вы их не отбили, не откопали из-под завалов? Расследование провели на месте? Не забывай, Марик — знатный, талантливый кукловод. Он запросто мог подсунуть вам куклу, иллюзию, фантома вместо живого Хана. Старикана Гирохи там не было видно? Этого старого шамана, который вечно путается под ногами?

— Расследование, конечно, провели, — вздохнул Рейтл, признавая свою нерасторопность. — Но после взрыва такой чудовищной мощности, после обвала скальной породы, мало что можно понять по энергетическому следу. Он разлетелся на куски, перемешался, затух. Однако одно было ясно однозначно: и Марик, и Хан Кви Су физически находились в пещере в момент взрыва, и их путь на этом, судя по всему, завершился. Исчезли. Испарились. Погибли. Матрицей Гирохи мы, к сожалению, не располагаем, старый хрыч никогда не проходил официальную регистрацию, поэтому сказать, был ли он там или нет, сложно. Визуально я его не видел, хоть и наблюдали мы всё представление с довольно близкого расстояния, будучи скрытыми энергетической вуалью. А по поводу того, чтобы их отбить… я посчитал, что это было бы чрезвычайно рискованно, почти самоубийственно. Кобольдов было не меньше пары сотен, причём не зелёные, неопытные юнцы, а матёрые, битые жизнью, хорошо экипированные воины со множеством боёв за плечами. Мы, скорее всего, просто отправились бы на копир следом за ними, потеряв при этом своё дорогое обмундирование и уникальное оружие, которое невосполнимо. Ну, а Марик — он фаталист. Он всё равно взорвал бы себя и Хана, лишь бы не попасться к нам в руки живыми и не дать нам провести полноценное сканирование памяти.

Закончив подробный, обстоятельный рассказ о случившемся с отрядом Марика на Трекийской горе, Рейтл замолчал и замер в ожидании. Он ждал дальнейших инструкций своего командира, готовый к любому приказу — хоть к новому преследованию, хоть к награде, хоть к показательной порке.

— М-да, — комендант Гольт задумчиво погладил подбородок. — И почему у меня такое устойчивое, неприятное ощущение, что нас просто обвели вокруг пальца, как последних деревенских простаков? Куда делся третий член их отряда, этот здоровенный головорез Кожи? Ты мне про него ничего не сказал.

— После того как мы вернулись в Предел, — быстро ответил Рейтл, — стало известно, что серокожий гигант попал под действие аномалии нулевого давления и погиб, покинув отряд Марика незадолго до их злополучной встречи с кобольдами. Как вы понимаете, принудительное сканирование его восстановленной памяти ничего не показало — он даже не был в курсе, кто такой этот Хан Кви Су, и вообще плохо помнил, зачем и с кем ходил в ту экспедицию. Пустота. Белый шум.

— Как удобно, — Гольт усмехнулся, но в усмешке его не было веселья. — Тебе не кажется, что всё это выглядит слишком гладко, слишком продуманно? Слишком… постановочно? Марика допросили? Вы его прижали к стенке?

— Когда бармен вернулся в город, мы, естественно, провели допрос. Вот только толку от этого допроса — ноль. Абсолютный ноль. Всем же прекрасно известно, что этот человек — гранд-магистр в области менталистики, а я лично считаю, что он уже давно перешагнул порог абсолюта, просто скрывает. Так что в его голову мы влезть не смогли, и полагались только на его слова, которым, сами понимаете, грош цена. На прямой вопрос, с какого перепуга он попёрся в опасную экспедицию, Марик ответил: «кости размять, старые мышцы разработать, а то засиделся в баре, как комнатная собачка». Когда мы начали расспрашивать, куда подевался Хан, он только развёл руками и сказал, что, как только мы найдём мерзавца, чтобы обязательно привели его к нему. Потому что парень остался ему должен круглую сумму. По словам Марика, они вдвоём набрали всего полкилограмма золота за всю вылазку, и это даже не покрыло его расходы на экипировку новичка. Этот хитрый, лживый Хан отказался привязываться к копиру Марика и после своей предполагаемой смерти улетел в неизвестном направлении.

— Твою мать, Рейтл, — Гольт резко поднялся, его стул с грохотом отлетел назад. — Да вас развели, как последних зелёных пацанов! Как школьников на вокзале! Не удивлюсь, если они изначально всё так и спланировали — и побег, и ловушку, и взрыв, и фальшивую смерть. Вот только мне очень интересно: на кой чёрт Марик вообще попёрся в этот проклятый Мёрзлый Фронтир? Просто кости размять? Не смешите меня. Мы потратили кучу ресурсов, времени, денег, человеческих жизней на поимку двух уродов, а результат — ноль. Пустое место.

Комендант сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и продолжил уже более спокойным, деловым тоном:

— Ладно, что сделано, то сделано. Усиливай разведку. Первостепенная задача на ближайшее время: искать Хана Кви Су по всему подземелью, по всем уровням, по всем шахтам и рудникам. Отправь его энергетическую матрицу во все более-менее крупные поселения, где есть сканеры. Запиши его в преступники, объяви в розыск. Назначь щедрую награду за его голову. Сотню золотых! Живым или мёртвым, мне всё равно. Сейчас он, скорее всего, как беспомощный, слепой, глухой котёнок. Без денег, без связей, без поддержки. Но рано или поздно он вылезет на свет, захочет есть, пить, общаться. И мы его схватим. В этот раз — без ошибок.

Гольт широко, почти хищно улыбнулся, представляя, как он поймает Хана Кви Су. В его воображении уже рисовались картины допроса с пристрастием, пытки, унижение и, наконец, полное подчинение воли загадочного парня. Комендант не был до конца уверен, что беглец, это именно тот Сергей Кравцов, которого ему приказали поймать и сломать высшие силы. Но вероятность была очень высока. Слишком много совпадений, слишком много странностей, слишком много косвенных улик указывало на эту цель.

— Что с Ши Вейжем? — переключился на другую животрепещущую тему комендант, отрываясь от сладких грёз о поимке Хана. Голос его стал жёстче, деловитее. — Второй наш подопечный, второй ценный пленник. Подчинили? Сломали? Заставили говорить правду?

— Сопротивляется, сэр, — Рейтл виновато опустил глаза. — Крепкий орешек, не поддаётся на стандартные методы воздействия. На голодный паек, на холод, на избиения. Думаю, обычными, грубыми способами мы его не сломаем. Слишком сильная воля, слишком тренированное тело, слишком закалённый характер. Нужно подключать профессиональных менталистов, копаться в его сознании, выуживать тайны.

— Не получится, — Гольт досадливо поморщился, словно от зубной боли. — Там какие-то очень странные, жёсткие условия его заключения, прописанные лично покровителями Ши Вейжа. Так что в голову к нему мы не залезем, даже под страхом смерти. Иначе Равновесие нас сильно накажет, а я не хочу, чтобы меня превратили в лампочку или в табуретку. Продолжайте давление, ужесточите режим, подключите психологов, провокаторов. Когда-нибудь он сдастся. Устанет, потеряет надежду, сломается. Всё ломаются рано или поздно. И глаз с него не спускай ни на секунду. Он хитрый, может попытаться сбежать. Всё, — комендант махнул рукой, — пошёл вон отсюда, пёс. И без хороших новостей не возвращайся. Свободен.

Когда Рейтл, низко склонив голову, покинул великолепное помещение, аккуратно, но с силой захлопнув за собой массивную, тяжёлую, окованную железом дверь, комендант остался один. Он медленно, с чувством глубокой, всепоглощающей усталости, опустился на свой трон, массивное, неудобное кресло, изготовленное из чистого, полированного золота. Этот монумент величия, украшенный сложными, затейливыми узорами и дорогими инкрустациями рубины, изумруды, сапфиры, символизировал его высокое место в строгой иерархии Холпека. Но в этот тяжёлый, полный дурных предчувствий момент трон стал скорее тяжёлым, невыносимым бременем, нежели предметом гордости и символом власти. Он давил на плечи, сковывал движения, напоминал клетку для дикого зверя.

Уединившись с собственными невесёлыми мыслями, комендант погрузился в глубокие, почти медитативные раздумья. Он думал о предстоящей встрече с теми, кто стоял за заказом Кравцова и Ши Вейжа. С существами, чья мощь и власть казались безграничными, абсолютными, Архаичными. Теперь, когда он остался один в тишине пустого, Гольт ощутил на своих плечах весь неподъёмный вес предстоящей встречи. Перед ним встала ужасающая перспектива необходимости отчитываться перед могущественными сущностями. Объяснять им, почему он не справился с простым, казалось бы, заданием. Почему упустил цель. Почему потратил кучу ресурсов впустую.

Эта мысль, простая, но от этого не менее страшная, вызывала в душе коменданта чувство не просто лёгкой тревоги, а глубокого, животного, всепоглощающего страха, который он не испытывал уже много веков. В его воспалённом воображении эти могущественные, древние, безжалостные фигуры уже выстраивались в идеальный ряд перед его троном, и каждая из них была готова вынести свой строгий, не подлежащий обжалованию вердикт. Казнить. Помиловать. Наказать. Унизить.

Осознание того, что ему — человеку, занимающему одну из высочайших ступеней властной пирамиды Холпека, теперь предстоит превратиться в нашкодившего, трясущегося мальчишку перед лицом старших. В юнца, вынужденного униженно оправдываться за каждое своё действие, за каждую ошибку, за каждую потраченную копейку. Это понимание заставило коменданта почувствовать себя глубоко униженным, оскорблённым, растоптанным. В нём закипала злость на самого себя, на Рейтла, на Марика, на этого проклятого Хана. Но больше всего — на тех, кто поставил его в такое неловкое, позорное положение.

В глубине души, там, где не было места ни пафосу, ни официальным речам, комендант отдавал себе отчёт в простой, страшной истине: предстоящая встреча определит не только его дальнейшую судьбу, но и судьбу многих других людей, зависящих от его милости. В этот самый момент, сидя на неудобном золотом троне в шикарном, но пустом и холодном зале с высокими колоннами, Гольт вдруг остро, почти физически ощутил себя маленьким, ничтожным, легко заменяемым винтиком в огромной, равнодушной машине жестокого, безжалостного мироздания. Винтиком, который в любой момент могут выбросить на свалку, даже не заметив потери.

Конец второго тома арки «Холпек».

Продолжение следует...