Эффект вомбата

Глава 1

В первый раз осознание было подобно звону разбившегося стекла, расколовшемуся вокруг тебя миру. Вот ты живешь обычной жизнью. Каждый день повторяешь одни и те же действия с небольшими отклонениями. Мир вокруг тебя понятен и привычен. Ты знаешь, что многого не видел, не слышал, не читал. Но картина мира для тебя сформирована и новые факты лишь дополняют мозаику мироощущения.

Как ребенок, выросший в доцифровую эпоху с ограниченным количеством контента, я всегда любил узнавать что-то новое. Мозг с жадностью поглощал любую информацию, особенно кардинально отличающуюся от обыденной. Так было и с редкими телепередачами «Клуба путешественников» и программами «В мире животных» посвященными экзотичным странам и видам.

Я бы не сказал, что был любителем уроков биологии. Уроки вообще редко нравятся детям. Отсидеть урок и бежать наполнять жизнь красками и ощущениями, вот императив твоей жизни. Когда же ребенок хоть чуть чуть стремится к познанию его мир расширяется и углубляется с потрясающей скоростью.

И вот ты сформировавшаяся личность, твой мир приобрел определённую жесткость и косность. Например, ты знаешь, что в мире есть редкие виды животных. И в силу их редкости им посвящено гораздо больше внимания. Есть пара тройка известных всем сумчатых, есть менее известные, о которых ты встречал упоминания в школьной программе или в Большой Советской энциклопедии, которую листал, скучая у бабушки в гостях. И вдруг, на пятом десятке лет, сидя на диване перед телевизором и смотря очередную научно-популярную передачу, ты видишь их.

Вомбаты. Огромные, размером с ребенка, пере хомяки недомедведи. 40 килограмм меховой няшности при опасности атакующей ударами головы, с щитом на заднице из костей, хрящей и грубой кожи, бегающими до 50 км/ч и какающими кубиками, да к тому же сумчатые. Вот как за сорок с лишним лет жизни можно упустить из виду и не запомнить существо с такими характеристиками?

Стоит этой мысли укорениться и дать себя осознать, твой мир необратимо меняется. Судорожные попытки прошерстить память на малейшие упоминания теряются в полной пустоте. Информации нет. Ассоциативные связи скачут по осколкам воспоминаний и годам в ничего не находят. Полная всеобъемлющая стерильная пустота. Ни одной зацепки. Ни одной мутной картинки. Ничего.

И в этот миг всем своим существом, базовым глубинным ощущением своего я, своего существования ты осознаешь, что окружающий мир не тот каким ты привык его считать. Что в какой-то упущенный тобой момент восприятия действительности мир изменился.

Поначалу это ощущение было сродни головокружению — мир выскальзывал из-под ног не метафорически, а почти физически. Ты сидишь в той же комнате, на том же продавленном диване, перед тем же телевизором, но что-то неуловимо сместилось. Я тогда встал, прошелся по квартире, дотрагиваясь до вещей, словно проверяя их подлинность. Книги на полке — те же корешки. Фотографии в рамках — те же лица. Чашка с недопитым чаем на подоконнике — та же трещинка на ободке. И только где-то в глубине сознания пульсировало знание: вчера вомбатов не существовало. В моем мире их не было. А сегодня они есть, и Discovery Channel показывает про них передачу так буднично, словно они всегда здесь обитали — эти приземистые крепыши с кубическими экскрементами, которые биологи называют эволюционной загадкой, а я назвал первым зафиксированным разломом реальности.

Страшно признаться, но первая реакция — не ужас, а жгучий, почти детский восторг. Если мир способен меняться столь причудливо и незаметно, значит ли это, что сама природа действительности пластична? Что завтра я могу проснуться и обнаружить, что небо на Земле не голубое, а, скажем, фиолетовое, и все вокруг будут считать это само собой разумеющимся, и только я один буду помнить прежний оттенок атмосферы? Эта мысль пугала и одновременно странным образом утешала. Я с детства чувствовал, что мир тесноват для того количества чудес, которые обещали книги и телепередачи, и вот, пожалуйста, — он оказался не тесным, а многослойным, как слюда, которую мы мальчишками отдирали пластинку за пластинкой от найденных на стройке кусков породы.

После случая с вомбатами я начал вести дневник — не регулярный, а судорожный, урывками. Записывал странности, которые раньше списывал на забывчивость или рассеянность. Помните ли вы, как выглядит логотип «Фольксвагена»? Я был уверен, что помню. Буквы V и W, вписанные одна в другую, без всяких засечек и линий. Но однажды, разглядывая припаркованный во дворе автомобиль, я заметил тонкий разрыв между верхней частью букв — будто дизайнеры специально отделили их от нижней перемычки. Я полез в интернет, перерыл архивы логотипов и с изумлением обнаружил, что разрыв этот появился лишь несколько лет назад, но на всех машинах, даже старых, он уже был. То есть не то чтобы его добавили — он был всегда. А в моей памяти его не существовало. Снова пустота на месте воспоминания, снова то же головокружительное чувство невесомости, и вечером я записал в блокноте, еще не осознавая масштаба явления: «Я не помню, когда изменился мир. Может быть, он меняется постоянно, но замечаю я это только сейчас?»

Постепенно я научился различать «швы» между реальностями по едва уловимым признакам. Не по крупным событиям — крупное слишком заметно, сознание за него хватается и встраивает в нарратив: «Ах да, конечно, эта страна всегда так называлась, просто я путал». Нет, трещины прятались в мелочах, в фоновом шуме бытия, в том, что обычно проходит мимо внимания. Какого цвета была скатерть у бабушки на кухне? Я готов был поклясться — синяя в белый горошек. Но мама, заехавшая в гости, невзначай обронила: «А помнишь, ты еще маленький все время проливал компот на ее любимую красную клетчатую?» Я промолчал. К чему спорить? В ее реальности скатерть была красной. В моей — синей. Две параллельные бабушки, два параллельных детства, и ни одно не менее подлинно, чем другое.

Однажды, листая старый семейный альбом, я наткнулся на фотографию, от которой кровь остановилась в жилах. Снимок был сделан на море, мне там лет шесть, я стою по колено в воде и держу в руках надувной круг. Я отлично помнил этот день и этот круг — он был ярко-желтый, с красной полосой, и я его ненавидел за то, что он жал в подмышках. На фотографии круг был оранжевый. Не желтый. Не тот круг. Я перевернул снимок — на обороте бабушкиным почерком было выведено: «Июль, 1990». Мой почерк, моя бабушка, мое море, но не мой круг. Я сидел над альбомом битый час, ощущая себя единственным зрячим в стране слепых. Что делать с этим знанием? Кому рассказать, чтобы не приняли за сумасшедшего? И главное — в какой именно момент я перешагнул из того мира, где круг был желтым, в этот, где он оранжевый? Я не помнил перехода. Ни щелчка, ни вспышки, ни звона стекла — просто однажды реальность пересобралась за моей спиной, а я и не заметил.

Потом были другие находки — мелкие, накапливающиеся, как снежный ком. Строка из песни, которую я знал наизусть, вдруг меняла одно слово — и интернет подтверждал, что так было всегда, никакой прежней версии не существовало. Название улицы, по которой я ходил пятнадцать лет, оказалось не улицей Космонавтов, а улицей Циолковского — и старые карты это подтверждали. Вкус печенья из детства, который я безуспешно искал годами, вдруг обнаружился в абсолютно другой марке, с другим названием и другим составом, но узнаваемый до мурашек. Я покупал пачку за пачкой и ел, закрыв глаза, проваливаясь в сенсорные воспоминания, которые больше не принадлежали этому миру. Это было мучительно и сладко одновременно — как встреча с давно потерянным другом, который тебя не узнает.

Чем больше я фиксировал такие расхождения, тем яснее проступала закономерность. Переходы не были случайными. Вернее, они были случайны в той же степени, в какой случайно броуновское движение — на микроуровне хаос, на макроуровне картина. Я перемещался не в экзотические миры с летающими автомобилями и разумными медузами. Нет, я скользил по едва заметным ответвлениям реальности, где изменения были практически косметическими. В одной версии мира мой любимый писатель дописал ту самую повесть, которую в моем оригинальном мире бросил на полуслове, — и я нашел ее в букинистическом магазине, затертую до дыр, с чужой фамилией на обложке. В другой версии мой школьный друг не уехал в девяносто девятом в Питер, а остался в городе, и мы столкнулись в супермаркете, и он похлопал меня по плечу как ни в чем не бывало, а я стоял и смотрел на его седые виски, понимая, что в моей памяти его нет уже четверть века. Был — и не было.

Я попытался нащупать механизм. Может быть, я засыпаю и просыпаюсь в новой версии? Но нет — переходы случались и средь бела дня, на ходу, во время разговора. Вот ты стоишь на светофоре, ждешь зеленый, и вдруг — легкое, почти незаметное мерцание по краю зрения, будто кто-то переключил слайд в проекторе, даже не переключил, а чуть сдвинул фокус. Моргаешь — и ничего не изменилось. Но потом замечаешь: вывеска аптеки на углу, мимо которой ты ходил годами, теперь другого цвета. И ларек с шаурмой исчез, а на его месте — цветочный магазин, и прохожие невозмутимо обходят его, словно он стоял здесь всегда. А может, и стоял. Для них — да. Для меня — нет. Я — единственная константа в уравнении, точка, через которую проходят все эти бесчисленные мировые линии. Или наоборот — переменная, блуждающая по полотну вероятностей.

Момент принятия случился, когда я попытался найти в сети информацию о вомбатах — тех самых, с которых все началось. Я хотел перечитать статью, убедиться, что они никуда не делись, что шрам реальности затянулся и зверьки прочно обосновались в фауне этого мира. И я нашел. Но вместе со статьей о вомбатах поисковик услужливо подсунул мне ссылку на вид сумчатых, о котором я точно знал — еще вчера, в прошлой реальности, — не было в живых. Тасманийский волк, сумчатый хищник, который, согласно статье, считался вымершим, но небольшая популяция была обнаружена в двухтысячных в отдаленных районах Тасмании, и теперь вид восстанавливают в заповедниках. Я читал и чувствовал, как холод расползается от затылка вниз по позвоночнику. В моем мире — в том, исходном, где я родился и вырос, — тасманийский волк вымер окончательно. Последний представитель умер в зоопарке в тридцать шестом году, я помнил черно-белое видео с этим зверем, помнил его зевоту и тоскливые глаза. А здесь он жив. И процветает. И никто не считает это чудом — просто еще одна страница в энциклопедии, еще одна строчка в списке видов. Я захлопнул ноутбук и долго сидел в тишине, глядя в стену. Стена была прежней — обои в полоску, трещинка под потолком. Но за стеной, снаружи, простирался мир, в котором чудеса случались так обыденно, что люди даже не замечали их. И я начал догадываться: возможно, так было всегда. С самого детства. Просто раньше я не замечал склеек, не фиксировал несоответствий, списывал на дурную память, на ошибки восприятия. А теперь знаю. И знание это — как открывшаяся дверь. Когда понимаешь, что пространство многомерно, уже невозможно делать вид, что проходишь сквозь единственный коридор. Ты слышишь сквозняк из всех щелей одновременно.

Поначалу я думал, что схожу с ума. Мягко, незаметно, как сходят с ума люди, которым не с кем поделиться странностями мироощущения. Я даже записался к психотерапевту — хорошему, дорогому, с дипломом МГУ, — и попытался объяснить ему свои наблюдения, аккуратно, намеками, следя за реакцией. Он слушал внимательно, кивал, говорил что-то о дереализации, о последствиях хронического стресса и цифрового перенасыщения, о том, что мозг тридцатипятилетнего человека неизбежно начинает перестраивать воспоминания, и это нормально. И где-то на середине сеанса я поймал себя на мысли: я ведь не знаю, в какой реальности нахожусь прямо сейчас. Может быть, в этой версии мира психотерапия действительно способна объяснить мои симптомы, и мой диагноз — банальное расстройство восприятия. А может быть, в другой версии, из которой я выпал полчаса назад, никаких психотерапевтов не существует вовсе, и я сейчас сижу и разговариваю с пустым креслом. От этой мысли мне стало почти весело — так весело, что я рассмеялся прямо посреди его рассуждений о когнитивных искажениях. Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков и что-то чиркнул в блокноте. Очередная заметка на полях чужой души. Я не стал больше ходить. Какой смысл лечить то, что, возможно, и есть самое подлинное переживание в моей жизни?

Со временем я выработал нечто вроде практики. Я перестал бояться и начал наблюдать. Каждое утро, просыпаясь, я проводил короткую ревизию реальности — не меняя положения в постели, одними глазами. Цвет штор. Расположение вещей на тумбочке. Звуки за окном — сигналят ли машины, лают ли собаки, гудит ли стройка, которой, если память не изменяет, вчера еще не было. Я научился встречать изменения с любопытством, а не с ужасом. В конце концов, если мое сознание — это корабль, скользящий по волнам вероятностей, то паниковать на борту бессмысленно. Штурвала все равно нет. Остается только стоять на палубе, вдыхать соленый ветер и записывать в судовой журнал координаты очередного мира — какими бы странными они ни были.

Вчера, например, я обнаружил, что на кухне изменился выключатель. Раньше он был белый, с клавишей, теперь — черный, сенсорный. Я провел ладонью по стене — проводка та же, обои те же, а выключатель другой. Я пошел в ванную. Зеркало отразило меня — те же глаза, тот же шрам над бровью, та же седина на висках. Я выдохнул. Какая, в сущности, разница, сколько у мира версий, если во всех них я остаюсь собой? Или почти собой. Или собой, но с каждым переходом чуть-чуть измененным — как фотография, которую раз за разом переснимают на новый носитель, и она теряет крупицы серебра, но сохраняет сюжет. Я вернулся на кухню, заварил чай — в этом мире мой любимый сорт, к счастью, не исчез, — и сел к окну. За стеклом моросил дождь, и в его пелене проступали очертания города, который, я знал это точно, завтра будет уже немного другим. Я ждал. Я был готов.