Эффект вмешательства

Глава 1. Простая жизнь

Весна 2015-го пахла мокрым асфальтом и сиренью. Май в этом году выдался капризным — утром моросило, заливая серый бетон панелек, к обеду выглядывало солнце, заставляя лужи вспыхивать ослепительными бликами, а к вечеру небо снова затягивало свинцовой пеленой. Город накрывало влажной духотой, и прохожие то распахивали куртки, то кутались в воротники, проклиная непостоянство погоды. Максим тогда ещё таскал за собой чёрный рюкзак с оторванной левой лямкой — правая была пришита суровой ниткой наспех, и нитка эта уже начинала лохматиться, грозя порваться в любой момент. В рюкзаке вечно лежал разряженный повербанк, пара мятых конспектов по матанализу с отпечатками чашек на обложке, огрызок карандаша и упаковка дешёвого растворимого кофе — на случай, если ночь затянется. Причина хронического недосыпа была проста: ночи напролёт он играл в Контру с Артёмом, крича в микрофон «давай на B, у них снайпер на миду!», а утром плёлся на пары, проклиная свою неспособность вовремя лечь спать. Иногда он засыпал прямо на лекциях, уронив голову на согнутую руку, и просыпался от тычка соседа — Коляна, здоровяка с вечно заспанным лицом и неизменной банкой энергетика на парте, который давно махнул на него рукой и просто пинал ногой под столом. Дружески, но ощутимо, так что на лодыжке оставался синяк, который Максим потом разглядывал в душе и удивлялся, почему не чувствовал удара. В тот день солнце наконец пробилось сквозь тучи, и мокрый асфальт дымился, испаряя влагу. Воздух был свежим, промытым дождём, и в нём смешивались запахи бензина, мокрой листвы и отдалённого аромата шаурмы из ларька за углом. Максим, уткнувшись в телефон, читал сообщение от Артёма: «го играть, я собрал народ, будет жарко, они все нубы, мы их порвём». Он улыбался, представляя, как Артём, сидя в своей крохотной однушке с чашкой остывшего чая и бутербродом с колбасой, яростно стучит по клавиатуре и материт нубов с такой экспрессией, что соседи, наверное, думают, будто там кого-то убивают. И именно поэтому он не заметил её. Удар вышел неловким — он буквально впечатался в неё плечом, наступив на ногу. Лера вскрикнула — звонко, возмущённо, — и резко развернулась, выбросив руку вперёд, чтобы сохранить равновесие. Её блокнот — потрёпанный, в синей обложке с наклейкой в виде звезды, — выскользнул из пальцев и раскрылся в воздухе, рассыпав листы по мокрому тротуару. Несколько страниц тут же вобрали влагу, и акварельные разводы поплыли, превращая чёткие контуры в цветные кляксы, похожие на северное сияние. Лера проводила их взглядом, полным отчаяния, как провожают что-то безвозвратно утерянное.

— Чёрт! Прости! — Максим присел так быстро, что колено хрустнуло. Сумка сползла с плеча и шлёпнулась в лужу, но он не обратил внимания. Он принялся собирать бумаги, и его пальцы коснулись шершавой акварельной бумаги — плотной, зернистой, ещё хранящей тепло её рук. На листах пёстрым хаосом расцветали абстрактные города, лица, странные механизмы, переплетённые корнями, и малопонятные неискушённому взгляду картины. Один рисунок изображал девушку с крыльями, запутавшимися в проводах — её лицо было печальным, но в глазах теплился свет — крошечная искра надежды, которую художница явно выписывала особенно тщательно.

— Осторожнее! — Лера резко развернулась, и её голос прозвучал звонко, с нотками возмущения. — Там же акварель, она растекается! Это не гуашь, её нельзя просто стряхнуть!

Последний лист прилип к земле — «Мечта о полёте», подписанный в углу мелким, чуть неровным почерком. Акварельная девушка с крыльями теперь лежала лицом в грязной луже, и когда Максим попытался его отодрать, уголок остался в воде, и синяя краска поплыла, словно кровь, растворяясь в мутной воде.

— Отлично, — она вздохнула, поправляя съехавшую с плеча сумку — старую, холщовую, с пришитыми заплатками в виде заплаток, на каждой из которых был вышит крошечный цветок.

— Теперь моя «Мечта о полёте» выглядит так, будто её пожевала собака. Спасибо, прекрасное начало дня.

— Я… э-э… могу купить тебе новый блокнот? — Максим неуклюже протянул ей мокрую стопку. С его пальцев капала грязная вода, и он чувствовал себя полным идиотом. Не просто идиотом — а слоном в посудной лавке, который только что растоптал хрупкий мир незнакомого человека. Его щёки горели, и он был уверен, что выглядит сейчас как помидор — красный и нелепый.

Лера посмотрела на него — сначала с раздражением, потом с любопытством. У неё были карие глаза с золотистыми крапинками, и в тот момент они посветлели, как кофе, в который добавили всего каплю молока. Она разглядывала его несколько секунд — взъерошенного, с покрасневшими от недосыпа глазами, с дурацкой нашивкой на рюкзаке, с пятном от вчерашнего кофе на воротнике. От него пахло дешёвым дезодорантом и немного — энергетиком.

— Ты же не с художественного, да? — спросила она, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на веселье. Лёд явно тронулся.

— Матанализ, третий курс, — честно признался он, зачем-то выпрямившись, будто это могло его оправдать. — Интегралы, диффуры, теория вероятностей. Ничего интересного. Я могу посчитать вероятность того, что сегодня опять наступлю кому-то на ногу.

— Тогда тем более. Художники вечно нищие, а математики хоть деньги считать умеют, — она неожиданно улыбнулась, и в уголках её губ появились крошечные ямочки. Улыбка преобразила её лицо, сделав из сердитой незнакомки живую, тёплую девушку. — Ладно, веди меня в тот киоск за углом. И если там нет бумаги для акварели, будешь мне всю жизнь обязан. Я серьёзно.

— Всю жизнь? — переспросил он, и внутри что-то ёкнуло. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее.

— Всю. Жизнь. — Она чётко произнесла каждое слово, и ему показалось, что в этом была какая-то магия. Как будто вселенная только что заключила с ними контракт, о котором они оба ещё не знали.

Он купил блокнот. Продавщица в киоске, зевавшая над кроссвордом и обмахивавшаяся газетой, долго искала сдачу, перерывая ящик с мелочью и бормоча себе под нос что-то недовольное. В киоске пахло типографской краской, дешёвыми сигаретами, старой бумагой и чуть-чуть — ванилью от жвачки, которую жевала продавщица. Максим успел заметить, что у Леры пальцы испачканы синей краской — такая же синяя, что на «Мечте о полёте», — и что она машинально постукивает носком кеда по асфальту в каком-то только ей слышном ритме. Кеды у неё были старые, с развязанным шнурком, который волочился по земле. Он хотел сказать ей об этом, но постеснялся. И ещё кофе. Она заказала латте с карамелью — в кафе, куда он её повёл, потому что «должен же я как-то компенсировать моральный ущерб». Кафе было маленьким, уютным, с приглушённым светом и бархатными креслами, потёртыми до блеска. На стенах висели репродукции картин — какие-то пейзажи и натюрморты, — и Лера сразу начала их разглядывать с интересом искусствоведа. Он взял себе растворимую бурду из автомата, потому что после покупки блокнота в кармане осталось ровно на её латте и на обратную дорогу. Лера заметила это — он увидел, как её взгляд скользнул по его пустым рукам, — но ничего не сказала. Вместо этого она придвинула свой латте поближе к нему, словно предлагая разделить, и сказала:

— Попробуй, он вкусный. У них здесь хороший кофе.

— Я не люблю сладкое, — соврал он.

— Это не сладкое, это карамель. Разница есть. — Она улыбнулась и подвинула чашку ещё ближе.

Он сделал глоток. Кофе был обжигающе горячим, сладким, с карамельным послевкусием. И он был вкусным. Очень вкусным.

— Ты правда думаешь, что акварель может быть метафорой? — спросил он тогда, просто чтобы что-то сказать, чтобы нарушить неловкое молчание.

— А ты правда думаешь, что математика не может? — парировала она и отпила кофе, оставив след от алой помады на краю стаканчика. — Ты можешь описать вселенную формулами, а я могу нарисовать её. В чём разница?

— В том, что формулы доказывают, а рисунки — показывают.

— Хм. — Она задумалась, покусывая край стаканчика. — А может, и то и другое — просто способ понять мир. Просто разными инструментами.

Он тогда не нашёлся что ответить. Но запомнил этот разговор. Запомнил на всю жизнь.

Через неделю они встретились снова. Максим пригласил её на выставку современного искусства, куда она мечтала попасть. Выставка была странной: инсталляции из скрепок и битого стекла, свисающие с потолка на тонких лесках, видеоинсталляция с бесконечно падающими яблоками — они падали, разбивались и снова собирались в целое, — комната, полная зеркал, где ты терялся в собственных отражениях и не мог найти выход. Лера ходила от экспоната к экспонату, и её глаза горели. Она что-то записывала в новый блокнот, делала быстрые наброски, и Максим честно старался понять. Он стоял перед грудой скрепок, пытаясь разглядеть в ней «метафору индустриального общества», но видел только груду скрепок.

— Не получается? — спросила она, подходя сзади.

— Честно? Нет.

— Это нормально. Искусство не обязано быть понятным. Оно обязано заставлять чувствовать. — Она взяла его за руку и подвела к зеркальной комнате. — Вот, зайди сюда. И постарайся найти выход.

Он зашёл. Зеркала отражали его со всех сторон, множили до бесконечности, и он вдруг понял, что не знает, где настоящий он, а где отражение. Лера стояла у входа и смотрела на него с улыбкой. И в этот момент он почувствовал что-то странное — не к зеркалам, не к искусству, а к ней. К тому, как она смотрит. К тому, как она ждёт его.

Через месяц они гуляли в парке. Лето уже полностью вступило в свои права, высокие деревья практически полностью закрывали небо, создавая прохладу, и аллеи были усыпаны тополиным пухом. Они шли молча, и это молчание было уютным, не требующим слов. Лера вдруг остановилась, глядя на голубей, которые дрались за кусок хлеба, брошенный какой-то старушкой.

— Знаешь, чего я боюсь? — спросила она, не поворачивая головы.

— Чего?

— Что никогда не стану настоящим художником. Что буду просто рисовать открытки для бабушек, а все мои «метафоры» никому не будут нужны. — Она говорила тихо, почти шёпотом, и её голос дрожал. Он взял её за руку — впервые. Ладонь была холодной, пальцы — длинные, изящные, с въевшейся в подушечки синей краской, которую не мог отмыть ни один растворитель. Она не отняла руку. Её пальцы чуть дрожали, и он почувствовал эту дрожь кожей.

— Ты станешь. Я почему-то знаю.

— Откуда? — она повернулась и посмотрела на него с вызовом.

— Потому что я математик. Я умею просчитывать вероятности. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — А вероятность того, что ты станешь великой художницей, стремится к единице.

Она засмеялась и пихнула его в плечо — не сильно, но ощутимо.

— Дурак.

— Возможно. Но дурак, который в тебя верит.

Она ничего не ответила, но её пальцы сжали его ладонь чуть сильнее. И они пошли дальше, держась за руки, и голуби взлетели у них из-под ног, хлопая крыльями.

Через полгода она переехала к нему, притащив с собой три сумки одежды, пять коробок с красками и странную скульптуру из проволоки, которую называла «Своей музой». Скульптура напоминала взбесившуюся вешалку — скрученная проволока, изогнутая под невозможными углами, с торчащими во все стороны кусками, — но Максим никогда не говорил этого вслух. Вслух он сказал: «Очень… концептуально», и Лера расцеловала его в обе щеки, оставив алые следы помады, которые он потом полчаса оттирал на кухне. Артём, помогавший таскать коробки, был менее тактичен. Он остановился в дверях, отдуваясь и вытирая пот со лба, и уставился на скульптуру.

— Она похожа на взбесившуюся вешалку, — заметил он, переводя дыхание. — Нет, серьёзно. Как будто вешалка сошла с ума и решила стать современным искусством.

— Зато ты похож на человека, который сейчас получит этой вешалкой по голове, — ласково отозвалась Лера, не оборачиваясь от распаковывания красок. Её голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — И это будет очень концептуально.

Артём на всякий случай отошёл на шаг, а Максим хохотал так, что у него заболел живот.

Лера терпеть не могла, когда её работы называли «милыми». Она могла сверкнуть глазами и замолчать на полчаса, если кто-то говорил «какие симпатичные цветочки». Это было одно из немногих вещей, которые могли вывести её из себя. Однажды, вскоре после переезда, к ним зашла её бывшая однокурсница — девушка с блестящими губами и нарочито-восторженным голосом, — и, увидев новую картину Леры на мольберте, воскликнула: «Ой, какие милые цветочки! Это ты теперь рисуешь открытки?» Повисла пауза. Лера медленно повернулась, и Максим увидел в её глазах ту саму бурю, которая предвещала грозу.

— Это не открытки для бабушки, — процедила она сквозь зубы. — Это метафора хрупкости. Вот эти лепестки — они облетают, понимаешь? Как время, как жизнь. Они не симпатичные, они трагические! Они умирают!

Однокурсница испуганно закивала и больше никогда не называла её работы милыми. А Максим в тот вечер долго сидел с Лерой на кухне, пил чай и слушал, как она объясняет разницу между милым и глубоким. Он не всё понимал, но ему нравилось её слушать. Ему нравилось, как она говорит — горячо, страстно, размахивая руками. Как её глаза горят, когда она отстаивает свою точку зрения. Как она верит в то, что делает.

Она рисовала с детства. Её мать рассказывала, что Лера взяла кисть в руки раньше, чем ложку, и что вместо того, чтобы размазывать кашу по столу, как все нормальные дети, она размазывала краски. Но всерьёз занялась искусством только после того, как бросила медицинский на первом курсе. Это было трудное решение — она ушла с анатомички прямо во время занятия, оставив на столе недорисованный альбом с сердечно-сосудистой системой, и больше никогда не возвращалась. Родители не говорили с ней две недели. Мать положила трубку со словами «ты ломаешь себе жизнь», и эти слова преследовали Леру ещё много лет. Отец молчал в трубку, а потом тихо сказал: «Делай как знаешь, дочка. Только будь счастлива». Лера потом призналась Максиму, что плакала три дня подряд после того разговора, но ни разу не пожалела о своём решении.

— Если бы я осталась в медицинском, я бы возненавидела себя, — говорила она. — Я бы каждый день просыпалась с мыслью, что живу не своей жизнью. Это хуже, чем умереть.

Максим понимал её. Он сам выбрал математику не потому, что любил её, а потому, что это было «надёжно». И теперь, глядя на Леру, он впервые задумался: а тем ли он занимается? Его ли это путь? Он никогда не задавал себе этого вопроса, пока не встретил её. Зато теперь у неё была студия недалеко от их съёмной квартиры, которую они арендовали за копейки. Мольберт, заляпанный красками всех цветов радуги, банки с кистями, торчащими во все стороны, палитра с засохшими кляксами, которые она никогда не мыла, потому что «это память о картинах». Вечно запачканная в синей гуаши дверца холодильника — она вечно хваталась за неё грязными руками, и со временем там образовалось целое абстрактное панно. И Максим, который, хоть и не понимал её «этих ваших квадратных мазонов», честно таскался по всем выставкам и учился отличать Малевича от Кандинского.

— Смотри, — говорила она, прижимаясь к его плечу в музейном зале. От неё пахло скипидаром, краской и грушевыми духами — странное сочетание, которое он полюбил всем сердцем. — Вот здесь Малевич отрицает предмет, он говорит: мир — это чистая форма. Он срывает всё лишнее и оставляет только суть. А Кандинский — он про музыку цвета. Слышишь, как звучит этот красный? Он кричит. А этот синий — он шепчет.

Максим честно вслушивался в красно-синие пятна, но слышал только её дыхание и стук собственного сердца. И всё равно каждый раз приходил с ней. Не ради искусства. Ради неё.

Их отношения нарастали не лавиной, а скорее — приливом. Медленно, но неотвратимо. Сначала — случайные касания рук, от которых обоих бросало в жар, и они оба делали вид, что ничего не произошло. Потом — долгие разговоры до утра на кухне, где они спорили о смысле жизни, о том, есть ли душа у роботов, и почему «Звёздные войны» лучше «Стар Трека». Однажды они поспорили о том, можно ли влюбиться в робота, и спор затянулся до четырёх утра. Лера утверждала, что можно — «любовь не зависит от носителя, она зависит от души, а душа может быть и у машины». Максим с ней яростно спорил, а наутро понял, что проиграл — потому что сам влюбился в неё, и это не зависело ни от чего. Она рисовала его спящим — и он не знал об этом, пока не нашёл набросок, спрятанный в её блокноте. Это было утром, она ещё спала, а он случайно открыл блокнот, чтобы найти чистый лист для записки. И замер. На рисунке он лежал на диване, раскинув руки, с приоткрытым ртом и мирным выражением лица. Она подписала внизу: «Мой дурак». Он аккуратно закрыл блокнот и никогда не упоминал об этом рисунке — но помнил о нём всегда. Он начал покупать ей кисти, не зная, какие нужны, и каждый раз она смеялась над его выбором — «Макс, это кисть для масла, а я акварелью рисую!» — но потом целовала его и говорила: «Ты старался, и это главное». Он купил ей мольберт на день рождения — настоящий, дубовый, дорогой, — и она расплакалась прямо в магазине. Оказалось, она мечтала о таком мольберте с детства, но никогда не могла себе позволить. Они были разными — и именно это держало их вместе. Он, математик-рационалист, привыкший всё раскладывать по полочкам и просчитывать на три шага вперёд. И она, художница, живущая по наитию и верящая в знаки, в случайности, в магию. Он планировал — она импровизировала. Он копил деньги на «чёрный день» — она тратила их на дорогую краску: «только в этот раз, Максим, я обещаю, это последняя банка». Он читал учебники — она читала стихи. Он смотрел новости — она смотрела на звёзды. И всё равно они подходили друг другу, как две детали пазла, которые на первый взгляд несовместимы, но при ближайшем рассмотрении складываются в идеальный узор.

— Ты просто боишься признать, что «Чёрный квадрат» — это гениально, — дразнила она, когда он морщился на очередной её эксперимент с геометрией. Она стояла перед мольбертом, перемазанная чёрной краской, и вид у неё был воинственный, как у генерала перед решающей битвой.

— Нет, я боюсь, что ты следующую картину нарисуешь на нашей простыне, — парировал он, указывая на синие пятна на её запястье и на подозрительное пятно акрила на наволочке. — У нас уже есть «Ночная терраса» на пододеяльнике и «Утро в Париже» на кухонном полотенце. Я боюсь, что скоро у нас будет «Чёрный квадрат» на моей любимой футболке.

— Может, это будет шедевр.

— Скорее повод купить новую футболку.

Она смеялась и целовала его в щёку, специально оставляя следы помады — всегда ярко-алой, которая не смывалась полдня. Максим ворчал, тёр щёку рукавом, но никогда не уклонялся. А вечером, перед сном, он смотрел на след от её помады на своей щеке в зеркале и улыбался. Этот след был доказательством того, что она здесь и что это всё по-настоящему.

Артём и Максим дружили с пятого класса, когда оба одновременно получили двойку за контрольную по математике и решили, что «система образования — это заговор». Их дружба ковалась в боях: сначала на школьном дворе, где они вместе отбивались от старшеклассников. Потом в компьютерных клубах, где они рубились до позднего вечера, пили дешёвый энергетик, от которого потом болел живот, и спорили до хрипоты, чья тактика лучше — «раш» или «защита». А позже — в бесконечных спорах о музыке, которые могли длиться часами и заканчиваться тем, что каждый оставался при своём мнении. В старших классах они даже собирали группу: Артём на гитаре — он играл не очень, но с душой, — Максим на барабанах — он играл громко, и это было главное. Название придумали за пять минут: «Децибелы хаоса», — и оно полностью отражало суть. Максим хотел играть панк, быстрый и злой, чтобы стены дрожали и у соседей сыпалась штукатурка. Артём — что-то поэпичнее, например, рэп с философскими текстами о бренности бытия. Группа распалась после первого же концерта в школьном актовом зале, когда Максим в знак протеста начал играть бласт-биты прямо посреди Артёмовой баллады о тщетности всего сущего. Звукорежиссёр, пожилой трудовик с седыми усами, просто выключил микрофоны и сказал в наступившей тишине: «Всё, ребята, концерт окончен». Завуч добавила: «Это было очень громко, но спасибо, больше не надо». После этого они не разговаривали неделю — ходили по школе, демонстративно отворачиваясь друг от друга, — а потом встретились в той же компьютерной игре и, не сговариваясь, пошли в одну команду. Так и помирились. Артём потом говорил, что это было «самое мужское примирение в истории».

Катя появилась в их компании позже — её привёл Артём после того, как они познакомились на фестивале косплея. Артём тогда изображал мрачного самурая с мечом из папье-маше, раскрашенным серебряной краской, а Катя была в костюме девушки-лисы с огненным хвостом из фатина, который светился в темноте. Артём потом рассказывал, захлёбываясь от восторга:

— Я сразу понял — это судьба. Она поправила мой меч, потому что он криво висел, и сказала: «Ты похож на грустного самурая, который потерял смысл жизни». Я влюбился мгновенно. В эту же секунду.

— Она может сделать аниме-фестиваль в три раза круче, — хвастался он, пока Катя, выкрашенная в рыжий под какого-то персонажа, доедала роллы, ловко орудуя палочками, которые всегда носила с собой в специальном чехле с котиками. — Она знает всех косплееров в городе. Она может сделать костюм из чего угодно. Однажды она сделала крылья из старых зонтиков.

Катя работала дизайнером в рекламном агентстве, красила волосы в розовый, потом в сиреневый, потом снова в розовый — она говорила, что это «зависит от настроения и фазы луны», могла за три секунды определить, кто вошёл в комнату, по звуку шагов, и обожала давать непрошеные советы. Однажды она целый вечер объясняла Максиму, почему ему нужно носить шарфы, «чтобы выглядеть загадочнее», и он действительно купил шарф. Ярко-красный, в клетку. Лера потом смеялась до слёз, увидев его в этом шарфе: «Ты стал похож на грустного писателя, который не может найти рифму к слову «интеграл»». Но шарф он носил — потому что Катя старалась, и потому что Лере нравилось над ним смеяться.

— Вы двое — как старые супруги, — говорила Катя, наблюдая, как Максим и Лера спорят из-за того, какой фильм смотреть. Они сидели на диване, пульт переходил из рук в руки, Лера тянула одеяло на себя, а Максим в ответ стягивал с неё носок. — Только без скуки. Старые супруги с огнём в глазах.

— Потому что мы ещё не успели друг другу надоесть, — парировала Лера, выхватывая пульт и включая какой-то французский артхаус, где герои два часа гуляли по Парижу и молчали. — Это приходит с годами.

— О, это ты зря, — хохотнул Артём, закидывая в рот попкорн. — Макс надоедает ещё на этапе «привет». Он может полчаса рассказывать про новую видеокарту, и ты не поймёшь, спишь ты уже или ещё жив. Однажды он мне час объяснял разницу между DDR3 и DDR4, и я честно пытался понять, но где-то на двадцатой минуте мой мозг отключился.

Максим бросил в него подушкой. Артём поймал, подушка полетела обратно, Катя взвизгнула и закрылась руками, а Лера, не оборачиваясь от экрана, сказала ледяным тоном, которым обычно говорят очень серьёзные вещи:

— Если разобьёте мою кружку, я нарисую на вас обоих натюрморт кровью. Вашей.

Все стихли, кружка уцелела. Это была тёмно-синяя кружка с золотым ободком, подарок бабушки, — которую Лера берегла как зеницу ока. И все в комнате знали: шутки шутками, но кружку трогать нельзя. Эти вечера — с попкорном, дурацкими спорами и звонким смехом — были лучшими в их жизни. Они сидели вчетвером на старом диване, который скрипел при каждом движении, пили чай, и мир за окном казался далёким и неважным. И никто из них тогда не знал, что скоро всё изменится навсегда. Но пока был просто вечер. Солнечный свет заливал кухню, рисовал золотые квадраты на полу, запутывался в её волосах, делая их похожими на расплавленный мёд. Пахло кофе и свежей выпечкой — Лера встала рано утром и успела испечь булочки с корицей, и их аромат наполнял квартиру уютом. И её рука была в его руке — тёплая, живая, и настоящая. И он думал: «Вот оно, счастье. Простое. Обыкновенное. Надо только запомнить его, впитать каждую секунду, потому что оно — хрупкое. Как её акварели. Как крылья из проволоки. Как всё, что мы любим».

И он запомнил. Каждую секунду. Как потом оказалось — навсегда.

Глава 2. Счастье длиною в час

Будильник на телефоне Максима трезвонил уже третий раз. Мерзкая, вибрирующая трель — он специально выбрал самую раздражающую мелодию, чтобы наверняка проснуться, — пробивалась сквозь сон, как дрель сквозь бетон. Телефон подпрыгивал на тумбочке, елозил по дереву, рискуя свалиться на пол, и этот звук словно пробивался сквозь толстый слой ваты, настойчивый и беспощадный. 7:30 утра, кто в здравом уме встаёт так рано? Максим зажмурился, пытаясь продлить миг тёплой неги, но свет из кухни уже прорезал щель из-за приоткрытой двери — тонкий, золотой, как лезвие. Он выхватывал из полумрака детали комнаты, и каждая из них была укором его безалаберности: футболка, брошенная на спинку стула и свисающая одним рукавом, как поникший флаг, джинсы, свернувшиеся у кровати кольцом, словно спящая змея, стопка конспектов, угрожающе накренившаяся на краю стола — ещё чуть-чуть, и она рухнет, похоронив под собой пустую кружку. И чашка с вчерашним кофе, на поверхности которого плавала засохшая пенка, сморщенная и коричневая, как прошлогодний лист. Лера точно его убьёт. Он в сотый раз мысленно пообещал себе больше не оставлять чашки и тут же забыл об этом обещании — как и о сотне предыдущих.

— Макс, вставай уже! — из кухни донёсся её голос, лениво-весёлый, с лёгкой хрипотцой после сна. Голос, который он мог бы узнать из тысячи, даже если бы его разбудили посреди ночи в незнакомом городе. В этом голосе была музыка — не та, что звучит по радио, а та, что звучит где-то внутри, в груди, когда слышишь его. — Ты же обещал помочь с холстом! Ты вчера клялся, что встанешь раньше меня! Клятвенно, при свидетелях! Руку на сердце клал и всё такое!

Свидетелем был Артём, который вчера засиделся у них допоздна и, уходя, сказал с усмешкой: «Макс, ты врёшь, ты проспишь. Я тебя знаю с пятого класса — ты ни разу в жизни не встал раньше полудня, если не надо было на экзамен. И на экзамен ты тоже просыпал, между прочим. Помнишь, как на матан опоздал?» И оказался прав, как всегда.

Максим застонал, натянув подушку на голову, словно она могла защитить его от реальности. Подушка пахла её шампунем — яблоком и чем-то цветочным, может быть, лавандой, — и этот запах был лучшим аргументом против пробуждения. Он зарылся лицом в ткань и вдохнул глубже, пытаясь удержать этот запах, эту теплоту, этот момент. Но Лера не сдавалась:

— Если ты сейчас же не встанешь, я съем весь бекон! И не оставлю тебе ни кусочка! И кофе выпью одна! И тосты съем! И яичницу! Ты останешься голодным!

— Ты мне вчера не давала спать до трёх, вспомни! — крикнул он в ответ, но ноги уже сами опустились на прохладный паркет. Пол был холодным — по-ноябрьски, и он вздрогнул, когда босые пятки коснулись дерева.

— Я не виновата, что ты в час ночи решил пересмотреть Интерстеллар и ревел в подушку! Ты сам сказал: «Лера, это гениальный фильм, мы должны его посмотреть прямо сейчас», — и включил! А я тебя предупреждала, что сегодня будет тяжело вставать!

— Я не ревел! Это была аллергия! Пыльца! — возмутился он, хотя оба знали, что в ноябре пыльцы не бывает, а в конце фильма у него защипало в глазах, и когда экран погас, он ещё минут пять сидел в тишине, глядя в одну точку. Лера тогда молча уткнулась носом в его плечо и ничего не сказала — она умела чувствовать моменты, когда слова не нужны. Она просто была рядом. И этого было достаточно. Он нашарил ногами тапки. Один нашёлся сразу — под кроватью, — второй исчез в неизвестном направлении. Возможно, его утащила та самая «Музочка», проволочная скульптура, которая, казалось, жила своей жизнью и питалась мелкими предметами: носками, ручками, ключами и теперь вот — тапками. Максим доковылял до кухни в одном тапке, шлёпая босой пяткой по ламинату, цепляясь за косяк двери, чтобы не свернуть себе шею на разбросанных вещах.

На кухне царил хаос, достойный её творческих порывов. Мука на столе — белая, рассыпанная, похожая на первый снег, — и на ней отпечатки её ладоней, оставленные, когда она месила тесто для булочек. Капля мёда на ручке холодильника — золотая и липкая, она блестела в утреннем свете, как янтарь. Сковорода, где шипели яйца с розмарином, и этот звук — шипение масла, потрескивание, лёгкое шкворчание — был лучшей музыкой для голодного желудка. Пара скорлупок лежала на разделочной доске, и одна, видимо, упала на пол — Лера этого ещё не заметила, и Максим, проходя, раздавил её босой пяткой. Он поморщился и запрыгал на одной ноге, пытаясь стряхнуть осколки.

— Осторожнее, там скорлупа, — сказала Лера, не оборачиваясь. Как она это делала — загадка. Наверное, у всех художников есть глаза на затылке. Или ухо, настроенное на звук раздавленной скорлупы. — Я же говорила: смотри под ноги.

— Я смотрел. Она сама меня нашла.

— Скорлупа тебя нашла, бедный. — В её голосе звенела улыбка.

В раковине громоздились миски, в одной из которых застывал шоколад — тёмный, глянцевый, уже начавший схватываться по краям, и Максим, проходя мимо, макнул в него палец. Шоколад был горьковатым и тёплым. Лера, в его старой футболке с потрёпанным принтом «Back to the Future», стояла спиной. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, который уже наполовину развалился, и несколько прядей выбились, прилипая к влажной шее. Она помешивала яичницу, напевая что-то под нос — кажется, ту песню, что они вчера услышали в кафе, и слова она, конечно, переврала. Максим не стал её поправлять — ему нравилось, как она поёт, даже с перевранными словами.

— Ты похожа на безумного учёного, — сказал Максим, зевая и приваливаясь плечом к косяку. — У тебя мука на носу, и на щеке. И, кажется, в волосах. И на футболке. Ты больше муки просыпала, чем использовала.

— Зато у тебя подушка на лице, — не оборачиваясь, ответила она. — Там отпечаток, как шрам. Очень драматично. Садись давай, герой, завтрак стынет.

— Вот, получай, — она поставила перед ним тарелку, успев одновременно ловким движением подхватить падающую вилку. Тарелка была тёплой, и от неё поднимался пар, наполняя кухню запахом бекона, яиц и поджаренного хлеба. Бекон был идеальным — не пересушенным, не сырым, а именно таким, какой он любил: с хрустящей корочкой по краям и мягкой серединкой. Она помнила. Она всегда помнила.

— Сегодня важный день. Ты ведь не забыл? Я тут, знаешь ли, волнуюсь, как перед экзаменом. Даже хуже — перед экзаменом я хотя бы знала билеты. А тут я не знаю, что скажут зрители. Что, если они увидят мои картины и скажут: «Девушка, вы вообще рисовать умеете»?

— Как я мог забыть про выставку моей гениальной художницы? — Максим ухмыльнулся, отламывая кусочек хрустящего бекона. — Ты готова. Ты всегда готова, просто не веришь себе. Ты вечно сомневаешься, а потом оказывается, что ты всё сделала правильно.

— Это не считается, просто везение.

— Это считается. Тебе везёт, потому что ты талантливая. Везение идёт рука об руку с талантом.

Он потянулся к ней и большим пальцем стёр муку с её носа. Кожа была тёплой и чуть влажной от кухонного пара, и он на секунду задержал руку, просто касаясь её лица. Она прикрыла глаза, и на её губах мелькнула та самая улыбка.

— Это называется синдром самозванца, — сказала она. — Когда тебе кажется, что ты обманываешь всех, и вот-вот тебя разоблачат. Я читала об этом. Это распространённая штука среди художников.

— Тебя не разоблачат. Потому что ты не обманываешь, ты правда талантливая.

Лера закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Она на секунду задержала его руку в своей, сжала пальцы — и отпустила. Жест был мимолётным, но Максим почувствовал, как от него разлилось тепло по всему телу, от кончиков пальцев до груди.

— Ты даже не представляешь, как я волнуюсь, — призналась Лера, садясь напротив и обхватывая чашку ладонями, будто пытаясь согреть пальцы, хотя чашка была горячей. — Вдруг все решат, что мои работы — полная ерунда? Вдруг галерист просто из вежливости согласился? Или я перепутала рамы, и моя «Энтропия» висит вверх ногами? Или ещё хуже — она висит правильно, но все думают, что это ошибка, и жалеют меня?

— Тогда они идиоты, — Максим дотронулся до её руки, проводя пальцем по тонкой серебряной цепочке на её запястье — подарку на прошлый день рождения, который он выбирал три часа и в итоге купил, следуя совету Кати. Катя сказала: «Бери серебро. Золото — это для статусных дам, а Лере нужно что-то лёгкое, воздушное, как она сама». И он взял. Цепочка была прохладной и гладкой, и он часто трогал её, когда нервничал. — Твои картины — это… как бы это сказать… они как ты. В них столько всего, что сразу и не разберёшь. А когда разберёшь — уже не можешь оторваться. Как в первый раз, когда я увидел тебя: сначала подумал — просто девушка с блокнотом, а потом — всё, пропал.

— Ох, Макс, — она покачала головой, но глаза её смеялись. — Ты говоришь так, будто я — какая-то загадка вселенной.

— Ты и есть загадка вселенной. Я до сих пор не понимаю, как ты можешь видеть красоту в том, что мне кажется просто пятнами. Но мне нравится, что ты её видишь.

— Даже не пытайся, — она рассмеялась, и в её глазах вспыхнули золотистые искорки — те самые, которые он заметил в первый день их знакомства. — Ты всё равно ничего не смыслишь в абстракционизме. Ты вчера спутал мою «Энтропию» с моей же «Сингулярностью» и сказал, что они, цитирую, «обе синие».

— Так они обе синие! — он развёл руками, чуть не задев солонку. — Ну, одна темнее, другая светлее, это нюансы.

— Они разные! Одна — про распад всего сущего, о том, как материя превращается в хаос, как всё, что мы знаем, рассыпается в пыль. А другая — про начало, про большой взрыв, про рождение всего из ничего! Ты хоть чувствуешь разницу?

— Я чувствую, что ты сейчас опять начнёшь читать мне лекцию по искусствоведению. — Он откусил тост, и крошки посыпались на стол. — Давай, я готов. Просвещай меня. Расскажи мне про синий цвет.

— Синий — это цвет бесконечности, — сказала она, и её голос стал тише, серьёзнее. — Но не любой синий. Вот этот, — она указала на пятно краски на своём запястье, — это синий как небо перед грозой. Он тревожный. А тот синий, что на «Сингулярности», — это синий как космос. Он холодный и вечный. Понимаешь?

— Понимаю, что ты сумасшедшая. Но я тебя люблю.

Она замолчала на полуслове и посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась.

— Ладно, ты хотя бы честный. И не притворяешься, что понимаешь, в отличие от некоторых. Помнишь того типа на прошлой выставке, который полчаса рассказывал мне про диалектику цветовых решений? А потом спросил, где здесь туалет, и я поняла, что он просто хотел меня впечатлить.

— Я никогда не притворяюсь. — Максим посмотрел на неё серьёзно. — И хоть я не смыслю в искусстве, но я смыслю в тебе. И я знаю, что сегодня ты всех порвёшь. В хорошем смысле.

Это прозвучало так просто, что она перестала жевать и уставилась на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — уже без иронии, мягко и чуть растерянно.

— Ты правда так думаешь?

— Я правда так думаю.

Она фыркнула, но щёки её порозовели. Да, это того стоило — встать в такую рань, ходить в одном тапке, пить её кофе, который она всегда делала слишком сладким, и слушать лекции о разнице между синей энтропией и синей сингулярностью. Он был готов слушать их всю жизнь.

После пары по матанализу, оставившей в голове вязкий туман из интегралов, Максим поймал себя на том, что пялится в окно, где ветер гонял по двору жёлтые листья. Они кружились в маленьком вихре, танцевали свой осенний танец, и один лист прилип к стеклу, прежде чем сорваться дальше. Скоро зима, скоро первый снег, и Лера будет ловить снежинки на варежки и смеяться, что они похожи на «маленькие стеклянные города». Она всегда говорила такие вещи — странные, поэтичные, — и он никогда не мог их предсказать. Может быть, именно за это он её и любил: за способность видеть мир иначе. За способность превращать обычный снег в «маленькие стеклянные города». Он думал о том, что в этом году они планировали поехать в Питер на новогодние каникулы. Лера мечтала рисовать каналы и мосты в снегу — она говорила, что питерская зима особенная, что там свет другой, серебристый, — а он хотел просто гулять с ней по набережной, держась за руки, и пить горячий чай из термоса. Настоящий, с имбирём и лимоном, как она любила. Он даже купил термос — большой, серебристый, с красной крышкой, — и спрятал его в шкафу, чтобы подарить ей перед поездкой. Он представлял, как она обрадуется, как скажет: «Макс, ты невозможный, зачем ты тратишь деньги?» — и будет пить чай из этого термоса на морозе, и пар будет вырываться у неё изо рта. Он ещё не знал, что этот план уже записан на последней странице её блокнота, и что там, под наброском Исаакиевского собора с куполами, покрытыми снегом, есть приписка её неровным почерком: «Макс, смотри, куда мы поедем! Я уже спланировала маршрут. Ты и я, Питер. P.S. Купи батарейки :)».

— Ну что, Макс, готов к сегодняшнему вечеру? — Артём хлопнул его по плечу, едва не опрокинув стакан с чаем. Чай колыхнулся и чуть не выплеснулся, но устоял. — Ты же понимаешь, что после выставки мы всё равно потащим вас в «Гараж»? Там сегодня живая музыка, какой-то местный джаз-бэнд, и я обещал Кате, что ты станцуешь. Я сказал: «Макс — отличный танцор, он двигается как бог». И она ждёт, не подведи меня.

— Я не танцую, — Максим вздохнул, отодвигая телефон с сообщением от Леры: «Не забудь батарейки для фонариков, и хлеб. Целую. P.S. Серьёзно, купи батарейки». Он улыбнулся, читая это. Она всегда добавляла «P.S.». Это была её фишка. — И вообще, мы только до полуночи. Лера завтра с утра хочет доработать «Бесконечность». Ей кажется, что там «слишком много синего».

— О, серьёзно? — Катя приподняла бровь, поправляя розовую прядь за ухо. Прядь была выкрашена недавно — цвет ещё яркий, почти неоновый, и на солнце она светилась, привлекая внимание. — Она что, всё ещё не готова? Она же над ней уже месяц сидит. Я к вам в прошлый раз заходила, она мне полчаса объясняла, что синий — это «цвет бесконечности, но не любой синий, а именно этот, как небо перед грозой». Я пыталась понять, но где-то на десятой минуте мой мозг сказал: «Катя, сдавайся». И я сдалась.

— Готова, но её не убедить, — Максим развёл руками, и на его лице отразилась смесь обожания и беспомощности. — Она говорит, что синий поглощает надежду. Что зритель будет смотреть на картину и чувствовать не бесконечность, а пустоту. Я предложил добавить жёлтого — знаешь, для контраста, — и она посмотрела на меня так, будто я предложил пририсовать там смайлик. Я думал, она меня испепелит взглядом.

— Блин, ну вы и парочка, — Артём закинул ноги на соседний стул, игнорируя недовольный взгляд дежурной по залу — пожилой женщины в очках, которая работала здесь уже лет сорок и считала, что студенты должны сидеть ровно, а не разваливаться как дома. — Она переживает из-за оттенков, а ты из-за неё переживаешь — романтика! Прямо как в фильмах. Помню, когда Катя выбирала цвет для волос, я тоже думал, что с ума сойду. Мы целый час сидели в парикмахерской и спорили, какой розовый — «лососевый закат» или «пепельная фуксия». Я чуть не поседел за эти три часа. Парикмахерша сказала, что мы — её самые сложные клиенты за всю карьеру. А ей было лет пятьдесят, так что она повидала всякое.

— И выбрала пепельную фуксию, — гордо сказала Катя, тряхнув волосами так, что розовая прядь взметнулась и снова упала на плечо. — И ты сказал, что это цвет победы, помнишь? Ты посмотрел на меня и сказал: «Это цвет победы, Катя».

— Я сказал, что это цвет кровопролитной битвы с парикмахером, — уточнил Артём, поднимая палец. — Но да, победы тоже. В каком-то смысле.

— Ты безнадёжен.

— Я знаю. Поэтому ты меня и любишь.

Катя закатила глаза и легонько стукнула его по плечу, но улыбнулась.

Максим слушал их перепалку и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было то, что он ценил больше всего: моменты обычной жизни. Моменты, когда всё хорошо. Когда друзья рядом, когда Лера ждёт его дома, когда впереди — целая жизнь. Он не знал тогда, что эти моменты конечны. Что они — как песок, утекающий сквозь пальцы. Что скоро всё изменится навсегда. Но несмотря на это, он ценил их так остро — каждую секунду, каждый смешок, каждый дурацкий спор о цветах.

Галерея «Современное завтра»

Лера нервно кусала губу, поправляя картину на стене в третий раз за пять минут. Её пальцы дрожали, и каждый раз, когда она прикасалась к раме, та чуть съезжала, заставляя её тихо ругаться сквозь зубы. Галерея встретила их белыми стенами и мягким, чуть желтоватым светом, который делал каждый холст значительным, каждый мазок — важным. Пахло краской, кофе и чьими-то духами — дорогими, с нотками сандала и бергамота, — и этот запах смешивался с ароматом свежей выпечки из кафе напротив. Где-то в углу тихо переговаривались первые посетители — пара в строгих очках, рассматривающая инсталляцию из старых газет с таким видом, будто от этого зависела их жизнь. Администратор, девушка с чёрным каре и идеально ровной чёлкой, похожая на персонажа аниме, уже косилась на Леру с сочувствием: все художники волнуются, но эта, кажется, готова сорвать картину со стены и убежать с ней в закат.

— Лер, — Максим осторожно взял её за плечи, разворачивая к себе. Его ладони легли ей на плечи, и он почувствовал, как она напряжена — мышцы были твёрдыми как камень. — Если ты ещё раз её подвинешь, она упадёт. И тогда точно будет криво. И галерист нас проклянёт, и администратор. И те двое в очках, которые уже подозрительно на тебя смотрят. И уборщица, которой придётся подметать осколки.

— Но мне кажется, что слева зазор больше, — она отступила на шаг, прищурившись, как снайпер перед выстрелом. Её взгляд метался между рамой и стеной. — Видишь? Миллиметра на два. Это катастрофа. Все будут смотреть не на картину, а на этот зазор. Они будут думать: «Какая бездарная развеска».

Максим подошёл вплотную, обнял её за талию и положил подбородок ей на макушку. Её волосы пахли скипидаром и теми самыми грушевыми духами, которые он так любил. Он закрыл глаза и вдохнул этот запах, пытаясь передать ей хоть немного своего спокойствия.

— Всё идеально, — прошептал он ей в ухо, чувствуя, как она постепенно расслабляется в его руках. Напряжение уходило медленно, словно вода из ванны. — Как и ты. И никто не заметит эти два миллиметра, кроме тебя. Ну и, может быть, какого-нибудь очень вредного критика с лазерной линейкой. Но я его не пущу.

Она расслабилась на секунду, прислонившись к нему спиной, и он почувствовал, как её напряжение передаётся ему — волнами, от лопаток к груди. А потом уходит, растворяется.

— Просто… это же моя первая выставка, — голос её дрогнул, и она стала вдруг похожа на маленькую девочку, которая боится темноты. — А вдруг они увидят и скажут: «Девушка, вы вообще рисовать не умеете, идите обратно в медицинский, там хоть польза от вас будет»? Вдруг я зря всё это затеяла? Вдруг мне надо было остаться в медицинском и стать нормальным человеком?

— Или все увидят, какая ты талантливая? — он улыбнулся, целуя её в макушку. — Тогда да, это будет ужасно. Придётся раздавать автографы, защищать тебя от назойливых журналистов и делать вид, что я крутой менеджер. Придётся купить костюм, и галстук. И научиться говорить «мы рассмотрим ваше предложение» с серьёзным лицом. Ты этого хочешь?

— Ты даже бюджет на неделю спланировать не можешь, — хмыкнула она, но напряжение ушло из её голоса, сменившись тёплой иронией. — Какой из тебя менеджер? Ты вчера забыл, сколько у нас денег на карточке, и пытался расплатиться в магазине пустой картой.

— Обижаешь. Я могу запомнить три пункта в списке покупок, из пяти. Этого достаточно для успешной карьеры.

— Ты забыл хлеб в прошлый раз, и молоко, и стиральный порошок.

— Но я принёс шоколадку, это считается. Шоколадка перевешивает.

Она толкнула его в плечо — легонько, беззлобно — и засмеялась. И напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь. Максим улыбнулся, глядя на неё, и подумал: «Вот так. Смейся. Ты прекрасна, когда смеёшься».

Вечер прошёл как во сне. Сначала Лера стеснялась стоять возле своих картин и пряталась за спиной Максима, делая вид, что рассматривает чьи-то чужие работы. Она кусала губу и теребила край рукава, и Максим держал её за руку, чувствуя, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются. Но потом к ней подошёл галерист — пожилой мужчина в очках-половинках, похожий на профессора-искусствоведа из старого фильма, с седыми висками и мягким, интеллигентным голосом. Он начал задавать вопросы — тихо, вдумчиво, наклоняя голову к плечу, — и Лера сначала отвечала робко, запинаясь, а потом, расправив плечи, уже уверенно рассказывала про концепцию серии «Хрупкость бытия». Про то, как синий цвет символизирует память, а золотой — надежду. Про то, что каждая трещина на холсте — это метафора времени, которое разрушает всё, но и создаёт всё заново. Максим стоял в стороне, попивая дешёвое белое вино из пластикового стаканчика, и смотрел на неё. Вино было кисловатым и чуть тёплым, но ему казалось, что вкуснее он ничего не пробовал. В какой-то момент к нему подошла незнакомая женщина в красном шарфе и с бокалом шампанского в руке. От неё пахло дорогими духами и немного — табаком.

— Вы, наверное, тот самый Максим? — спросила она, понизив голос, словно сообщая секрет.

— Да, — ответил он, удивлённый. — А вы откуда знаете?

— Она про вас говорила. Сказала: «Если бы не он, я бы никогда не решилась». Она сказала: «Мой Максим — это моя опора. Он верит в меня, даже когда я сама не верю». — Женщина улыбнулась и коснулась его руки. — Берегите её. Такие, как она, рождаются раз в сто лет.

Он кивнул, не в силах ответить — горло перехватило. И в тот момент он понял, что гордится ею так, как не гордился никем и никогда в жизни. Она сделала это. Она преодолела свой страх. Она показала миру свои картины и получила признание. И он был частью этого.

К концу вечера несколько её картин были отмечены стикерами «продано», и Лера, не веря своему счастью, смотрела на эти стикеры так, будто они были бриллиантами. Она подходила к каждой проданной картине и трогала стикер пальцем, словно пытаясь убедиться, что он настоящий. Уже спустя пару часов Максим и Лера, довольные и слегка оглушённые, вышли из галереи в холодный ноябрьский вечер. Уличные фонари уже зажглись, и город казался нарисованным — чёрное небо, жёлтые огни, мокрый асфальт, отражающий свет.

— Он сказал, что мои работы интригующие! — она размахивала визитной карточкой перед носом Максима, и её голос звенел, как разбитый хрусталь. — Ты слышал? Это же значит, что он хочет со мной работать! Может быть, даже персональная выставка! Представляешь? Персональная! Моя собственная! Я буду стоять в зале, и все будут смотреть на мои картины, и никто не скажет, что они «милые»! Знаешь, что это означает?

— Это означает начало чего-то большого, — он закончил за неё, наблюдая, как её глаза сияют в свете уличных фонарей. — Ты теперь знаменитость. Мне пора начинать коллекционировать автографы?

— Обязательно, — она засмеялась, и её смех эхом разнёсся по пустому переулку. — Я буду подписывать салфетки в этом кафе. Они войдут в историю. Через сто лет их будут продавать на аукционах за бешеные деньги. «Салфетка великой Леры, испачканная кофе». Представляешь?

— Я сохраню первую.

— Только попробуй не сохранить.

Они сидели в их любимом кафе, где столик у окна всегда был «их» столиком. За окном падали первые снежинки — медленные, неуверенные, словно разведчики перед большой армией зимы. Они кружились в свете фонарей и таяли на асфальте. В кафе пахло корицей и кофе, бармен лениво протирал стаканы, и в динамиках играл тихий джаз — какой-то старый, который Максим не знал, но который казался идеальным саундтреком к этому моменту. Лера что-то быстро рисовала в блокноте, время от времени задумываясь и прикусывая нижнюю губу. Карандаш скользил по бумаге с лёгким шорохом, создавая контуры куполов и шпилей — Исаакиевский собор, каналы, мосты, снег. Максим смотрел на неё и думал, что это лучший вечер в его жизни. Что он хочет запомнить каждую секунду — как она хмурится, когда линия не получается, как она отбрасывает прядь за ухо, как она улыбается краешком губ, когда эскиз начинает оживать. Как она выглядит в этом свете — мягком, золотистом, — с карандашом в руке и мечтами о Питере.

— О чём думаешь? — спросила она, не отрываясь от рисунка. Её голос был мягким, почти мурлыкающим.

Максим отпил глоток кофе, глядя, как за окном медленно падают снежинки.

— О том, что сегодня всё изменилось. И о том, как мне повезло быть рядом, когда это случилось. Когда ты перестала бояться и начала сиять. Ты сияла там, в галерее. Ты была как… как звезда.

Лера подняла глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был просыпаться даже в семь тридцать — она сияла. Не просто улыбалась — именно сияла, будто впитала в себя весь свет кафе, весь свет уличных фонарей, весь свет звёзд над городом, и теперь излучала его обратно. Визитка галериста дрожала в её пальцах, отражаясь в стеклянной столешнице, как редкая монета. Снег за окном падал всё сильней, укрывая город белым покрывалом, и в кафе было тепло и уютно, и весь мир казался идеальным.

— Спасибо. За то, что был рядом. За то, что верил в меня, когда я сама не верила. За то, что таскался по всем музеям и делал вид, что тебе интересен Кандинский.

— Мне интересен Кандинский, — соврал он.

— Врёшь, — она чмокнула его в щёку, оставив алый след, и рассмеялась. — Но я тебя всё равно люблю.

— И я тебя люблю.

Он ещё не знал, что их счастье закончится меньше чем через час.

Они вышли из кафе, смеясь над тем, как будут сердиться Катя и Артём из-за их опоздания в «Гараж». Снег хрустел под ботинками, тонкий и ломкий, как стекло, а фонари окутывали улицу жёлтым светом, превращая её в декорацию к старому фильму. Лера подставила ладонь, ловя снежинки, и они таяли на её тёплой коже, оставляя крошечные капельки. Она смотрела на них заворожённо, как ребёнок, который впервые увидел снег, и на её губах играла счастливая улыбка.

— Побежали? — она потянула его за руку. — А то Артём опять скажет, что мы самые непунктуальные люди в мире. А Катя добавит, что мы безнадёжны и что она уже заказала нам по коктейлю.

— Мы и есть самые непунктуальные люди в мире, — ответил Максим, но не ускорил шаг. Ему хотелось продлить этот момент — её руку в его руке, снег на её ресницах, тишину переулка. Он хотел запомнить это навсегда. Её смех, её пальцы, сжимающие его ладонь. Её дыхание, превращающееся в облачка пара. Снег, падающий на её волосы и тающий, оставляя крошечные капельки. Он хотел запомнить всё.

— Знаешь, — сказала она, глядя на небо, — я сейчас подумала: это самый счастливый день в моей жизни. Выставка прошла хорошо, картины продались, ты рядом… Я хочу, чтобы он никогда не заканчивался.

— Он не заканчивается. Он только начинается. Завтра ты проснёшься знаменитой художницей, и всё будет по-другому.

— Нет, — она покачала головой. — Завтра я проснусь, и ты всё так же будешь рядом. И это главное. Остальное — детали.

И вдруг Лера резко остановилась, шлёпнув себя по карманам — сначала по одним, потом по другим, потом по сумке. Её лицо изменилось мгновенно: счастливое выражение сменилось паникой.

— Чёрт! Блокнот остался на столике! — её голос дрогнул, и она побледнела, как снег вокруг. — Тот, с эскизами новой серии… Я его положила на салфетку, чтобы не забыть, и всё равно забыла. Как я могла?! Я же специально его туда положила! Специально!

— Я сбегаю, — Максим уже разворачивался, но она схватила его за руку, холодными пальцами сжимая запястье. Её пальцы были ледяными, и он почувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от волнения.

— Там же все зарисовки к Питерской серии… Ты точно найдёшь? Он на салфетке, на краю стола, скомканная такая салфетка, на ней ещё след от моей помады… Ты видел её, да? Ты заметил?

— Лер, я же не слепой, — он улыбнулся, целуя её в лоб. — Стой тут. Пара минут, и я вернусь. Я быстро, две минуты. Ты даже замёрзнуть не успеешь.

— Две минуты?

— Максимум три. Я бегаю быстро.

Она кивнула, закутавшись в шарф, и Максим побежал обратно, проклиная себя за забывчивость.

Блокнот лежал там, где она сказала — на смятой салфетке с отпечатком её помады. Максим схватил его и сунул во внутренний карман куртки, чувствуя себя спасителем сокровищ. Блокнот был тёплым — нагрелся от её рук, от стола, от лампы над столиком. Он похлопал по карману, убеждаясь, что блокнот на месте, и уже собирался выйти, когда услышал крик. Женский, и очень знакомый. Потом — глухой удар, как падение мешка с песком. Максим выбежал на улицу. Сердце грохотало в ушах, заглушая все остальные звуки — и музыку из кафе, и шум машин, и собственное дыхание. В переулке за кафе, в пятне света от фонаря, Лера прижималась к стене, а перед ней стоял мужчина в тёмной куртке с поднятым капюшоном. Лезвие ножа блеснуло, как серебряная рыбка, выпрыгнувшая из воды.

— Эй! — Максим рванул вперёд, не думая.

Грабитель резко обернулся. На секунду их взгляды встретились — и Максим увидел не злость, а животный страх. Дикий, загнанный. Мужчина лет сорока, бледный, с трясущимися руками и запахом перегара.

— Макс, не подходи! — крикнула Лера, но её голос был сдавленным, будто ей не хватало воздуха.

Но он уже схватил нападавшего за руку. Тот дёрнулся, как дикое животное, попавшее в капкан, — и острая боль пронзила ладонь Максима. Порез, глубокий, горячий. Кровь брызнула на асфальт, чёрная в свете фонаря.

— Сволочь! — сквозь зубы выдохнул он, но грабитель вырвался, толкнув его в грудь, и побежал прочь, растворившись в темноте. Его шаги затихли быстро, поглощённые падающим снегом.

Кровь текла по руке, горячая и быстрая, но Максим разглядел главное: Лера скользила по стене вниз, прижимая к животу ладонь, а между её пальцев сочилась алая полоса. Её куртка быстро промокала тёмным. Снег вокруг неё становился красным — неестественно ярким в свете фонаря.

— Лера! Лера, посмотри на меня! — он упал на колени рядом с ней, прижимая к ране свою куртку, сдёрнутую с плеч. Куртка была грубой и холодной, и он пытался надавить как можно сильнее, чтобы остановить кровь. Руки дрожали. Кровь текла по пальцам. — Всё нормально… всё нормально… скорая едет. Я вызову скорую. Слышишь? Ты только не закрывай глаза. Пожалуйста, не закрывай глаза. Смотри на меня. Смотри на меня, Лера.

Он дрожащими пальцами полез в карман за телефоном. Кровь мешала — пальцы соскальзывали с экрана, — но он всё-таки набрал номер. Голос оператора был спокойным и далёким, и Максим кричал в трубку адрес, срывая голос.

Её губы шевелились, и он наклонился, чтобы расслышать:

— Не… больно… Макс… блокнот… ты нашёл?

— Нашёл, нашёл, всё нашёл, — он гладил её волосы свободной рукой, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и застывают на холоде. — Лера, держись, пожалуйста. Ты сильная. Ты справишься. Я тебя люблю, слышишь? Я тебя люблю. Ты только держись, ещё чуть-чуть.

Она попыталась улыбнуться, но вышло только слабое движение губ. Снег падал на её лицо — на ресницы, на щёки, на губы, — и не таял.

Последнее, что он запомнил перед тем, как подъехала скорая — отражение фонарей в её глазах, которые уже не видели его. Скорая приехала быстро — через три минуты, как потом сказали врачи, — но время словно растянулось в бесконечность. Леру погрузили на носилки, сирены взвыли и умчались в ночь, оставив Максима стоять с окровавленными руками. Кто-то из прохожих вызвал полицию, кто-то пытался с ним заговорить, женский голос спрашивал: «Молодой человек, вы ранены? Вам нужна помощь?» — но он не слышал. Он смотрел на свои ладони, на кровь, которая уже застывала, и не мог пошевелиться. Весь мир сузился до этого красного цвета. Красный на снегу. Красный на его руках. Красный на её куртке.

Дрожащими руками Максим достал телефон и набрал Артёма.

— Артём. Леру ранили, приезжайте. Я не знаю… я не знаю, выживет ли она.

Голос был чужим, механическим, как у робота. Он дождался такси и отправился следом за скорой, а в машине водитель, увидев его окровавленную руку и белое как мел лицо, молча прибавил скорость.

В больнице пахло хлоркой, лекарствами и страхом. Свет был резким, безжалостным — белые лампы на потолке, белые стены, белые халаты. Медсестра перевязывала Максиму ладонь, когда подошли полицейские — двое, один молодой, другой постарше. Он отвечал на вопросы, глядя на дверь операционной. Красная лампочка над ней горела, не мигая.

— Можете описать нападавшего?

— Рост около метра семидесяти… тёмная куртка, капюшон. Нож… складной, с чёрной ручкой… Максим механически выдавал детали, сжимая и разжимая здоровую руку. — Он был немолодой. Лет сорок, может, больше. Я не знаю. Он ударил её и побежал в сторону вокзала.

— Вы пытались его задержать?

— Да, но… — он посмотрел на повязку, где проступало красное пятно, расползающееся, как цветок. — Я схватил его за руку, он вырвался.

В коридор ворвались Артём и Катя. Катя была в расстёгнутой куртке, с размазанной тушью — видимо, плакала в машине. Артём тяжело дышал, сжимая в кулаке ключи от машины, которые забыл убрать. Его лицо было бледным, и он смотрел на Максима с ужасом.

— Боже… — Катя схватила Максима за плечи, притянув к себе. От неё пахло морозом и какими-то сладкими духами, и она дрожала всем телом. — Как она? Что сказали врачи?

— Не знаю… — его голос сорвался. — Она в операционной, уже час. Я ничего не знаю. Врачи ничего не говорят.

Артём молча сел рядом, положив руку Максиму на плечо. Он не находил слов и просто сидел, глядя в стену напротив. Стена была белой, и на ней висел какой-то плакат о профилактике гриппа.

— Родители Леры через три часа будут. Я их встречу… — прошептала Катя. — Отец уже звонил, я сказала, что всё под контролем. Я не знала, что ещё сказать.

Максим кивнул, хотя понимал, что ничего не под контролем. Ничего. Он то вставал и ходил по коридору — туда-сюда, туда-сюда, — то садился и бил кулаком по стене, но боли не было — только пустота. Огромная, чёрная, засасывающая. Он смотрел на свои руки, всё ещё хранившие запах её духов, и шептал что-то бессвязное — то ли молитву, то ли проклятие.

Когда врач вышел, снимая шапочку, всё стало ясно без слов. Его усталое лицо, опущенные плечи, то, как он отвёл глаза.

— Мы сделали всё, что могли…

— Нет! Нет, нет, нет… — Максим вскочил, но Артём удержал его, обхватив за плечи.

— К сожалению, повреждения были слишком серьёзными. Задета аорта. Даже если бы скорая приехала на минуту раньше… — врач замолчал, и в этой паузе было всё.

Катя резко отвернулась, закрыв лицо руками. Артём схватил Максима за плечо, не давая упасть, хотя сам едва стоял. Его лицо побелело, и он смотрел на врача с немым ужасом.

— Надо его забрать… Он в шоке… — шептала Катя сквозь слёзы, голос её срывался.

Но Максим уже не слышал. Он запустил руку в карман рваной куртки и достал блокнот Леры. Синий переплёт, наклейка в виде звезды на уголке. Он открыл его дрожащими пальцами. На последней странице — набросок Исаакиевского собора, снежинки над куполом и надпись её небрежным, летящим почерком: «Макс, смотри, куда мы поедем! Я уже спланировала маршрут. Ты и я. Питер. P.S. Купи батарейки :)».

Он прижал блокнот к лицу и закричал. Крик был долгим, страшным, нечеловеческим — крик человека, который только что потерял всё.

Глава 3. Пять лет тишины

Ноябрь 2021 года.

В квартире пахло пылью, старыми книгами и застоявшимся воздухом — тем особым запахом, который появляется, когда помещение не проветривают месяцами. Этот запах въелся в стены, в шторы, в обивку дивана, и Максим давно перестал его замечать. Он стал частью этого запаха — частью этой пыли, частью этой тишины. За пять лет здесь почти ничего не изменилось: те же книги на полках — нечитанные, покрытые серым налётом, который стирается от прикосновения пальца, те же шторы, выцветшие от солнца и ставшие из тёмно-синих почти серыми, как глаза уставшего человека, тот же рисунок трещины на потолке, на который Максим иногда смотрел часами, лёжа на диване и даже не моргая. Трещина напоминала русло пересохшей реки — разветвлённое, извилистое, уходящее в неизвестность. Он изучил каждый её изгиб, каждое ответвление, каждую крошечную точку, в которой она расходилась надвое. Однажды он даже подумал, что мог бы нарисовать её по памяти с закрытыми глазами — если бы умел рисовать. На кухонном столе, покрытом тонким слоем пыли, который уже начал собираться в маленькие серые островки, стояли три бутылки пива — уже пустые, с засохшей пеной на горлышках, — и одна, нераспечатанная. Любимый сидр Леры, грушевый. Он покупал его каждый год в ноябре, в одном и том же магазинчике у дома, где продавщица — пожилая женщина с крашеными хной волосами — уже узнавала его и молча пробивала бутылку, не задавая вопросов. Она, наверное, думала, что у него просто странный ритуал. И была права — это был ритуал. Каждый год, четырнадцатого ноября, он покупал бутылку грушевого сидра, ставил на стол и не открывал. Сидр стоял как памятник. Как свеча, которую не зажигают. Как напоминание о том, чего больше нет. В этом году сидр тоже стоял на столе — уже третий день, — и его зелёная бутылка с капельками конденсата была единственным цветным пятном в серой кухне. Максим сидел, сгорбившись на стуле, и разглядывал потёртую обложку её блокнота. Синий переплёт, наклейка в виде звезды на уголке — она приклеила её в день их знакомства сразу после того как Максим купил его взамен испорченного, сказав: «Теперь этот блокнот особенный». Наклейка облупилась по краям, но всё ещё держалась. Его пальцы скользили по обложке, ощущая шершавость бумаги, вмятины от её карандаша, крошечное пятнышко кофе, которое она посадила в тот самый вечер, после выставки. Он помнил этот момент во всех подробностях: она смеялась, рассказывая про галериста, жестикулировала с чашкой в руке, и капля упала на блокнот. Тогда она огорчилась — «Макс, я испортила обложку!» — и пыталась оттереть пятно салфеткой. А теперь это пятнышко было сокровищем. Последним материальным свидетельством того, что она жила. Что она сидела за этим столиком. Что она пила кофе. Что она смеялась.

Он открыл блокнот — осторожно, как открывают древнюю книгу, — и пролистал несколько страниц. Эскизы, быстрые наброски прохожих, сделанные в парке, девушка с крыльями, голуби. Он сам, спящий на диване с приоткрытым ртом. Она нарисовала его много раз — украдкой, думая, что он не видит, — и подписывала рисунки: «Мой дурак спит», «Мой дурак читает», «Мой дурак спорит с Артёмом». Она никогда не называла его «дураком» при посторонних — только в этом блокноте, только для себя. Он хранил этот блокнот все годы и никогда не расставался с ним. Он стал его талисманом. Его связью с ней.

В дверь позвонили. Максим не шелохнулся. Он знал, кто это. Они приходили раз в неделю, иногда чаще, и каждый раз — с одним и тем же разговором. Он уже выучил его наизусть, как старую песню, которую поют по кругу. Сейчас они войдут, начнут говорить, что так нельзя, что пора жить дальше.

— Открывай, призрак, знаю, что дома! — за дверью раздался голос Артёма. — Если не откроешь, я вызову МЧС.

Максим не ответил. Он просто сидел и смотрел на дверь. На белой поверхности были видны царапины — следы от ключа, который он иногда вставлял мимо замка, когда возвращался домой пьяным.

— Макс, не заставляй меня применять силу! — Артём понизил голос, пытаясь придать ему угрожающие нотки, но получилось скорее комично, как всегда. — У меня с собой отвёртка, и я знаю, как взламывать замки. Ну, теоретически. Я смотрел обучающие видео. Правда, там замок был другой, но принцип тот же.

— Артём, перестань, ты его пугаешь, — послышался голос Кати, приглушённый дверью, но всё равно отчётливый. — Макс, открывай, пожалуйста. У нас печенье, и сыр. И новый сорт чая, который пахнет бергамотом. Я знаю, что ты любишь бергамот.

Он вздохнул и медленно, словно преодолевая сопротивление воды, поднялся со стула. Каждое движение давалось с трудом — не потому, что он был старым или больным, а потому, что любое действие казалось бессмысленным. Зачем вставать? Зачем открывать дверь? Зачем вообще что-то делать? Но они стояли там, в коридоре, и ждали. И он знал, что они не уйдут. Они никогда не уходили.

— Боже, тут как в гробнице, — Катя, едва переступив порог, сморщила нос и тут же направилась к окну. Она была в своём обычном стиле — розовая прядь волос, яркий шарф, джинсы с вышивкой, — и на фоне серой квартиры выглядела как попугай, залетевший в склеп. Она распахнула створки, и холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, заставив занавески взметнуться, как призраки. Вместе с ветром в комнату влетели запахи улицы — мокрый асфальт, прелые листья, чей-то далёкий костёр, — и они смешались с пылью, создав странный, почти живой аромат. — Ты вообще проветриваешь? Тут можно вешать картины маслом, и они будут сохнуть вечно. Тут можно мумифицироваться.

— Иногда, — Максим пожал плечами и вернулся на стул. — Раз в месяц. Может, реже.

Артём уже рылся в холодильнике. Холодильник встретил его сиротливой лампочкой, осветившей пустые полки: одинокая упаковка сосисок, начавшая подсыхать по краям, половинка зачерствевшего хлеба, покрытого зелёными точками плесени, и банка горчицы, которой было лет пять. Артём заглянул в банку, понюхал и поморщился:

— Пусто, как и в твоей жизни. Ладно, я хоть пиво принёс. — он начал выгружать продукты на стол, и в комнате запахло чем-то живым, съестным, почти забытым. Сыр был в красной упаковке, печенье в коробке с нарисованным слоном. — Потому что знаю, что ты не ходишь в магазин дальше угла. А в том магазине, кроме чипсов и просроченного хлеба, ничего нет.

— Там ещё сигареты есть, — тихо заметил Максим.

И снова, как и при каждой их встрече, начался разговор, который повторялся в сотый раз, как заезженная пластинка. Максим мог бы предсказать каждую реплику, каждый жест, каждый вздох. Сейчас Катя сядет рядом и положит руку ему на плечо. Сейчас Артём нахмурится и начнёт ходить по комнате, меряя её шагами. Сейчас они будут говорить, что так нельзя, что пора жить дальше, что Лера бы не хотела…

Катя села рядом с Максимом и осторожно положила руку ему на плечо. Её ладонь была тёплой, и это тепло казалось почти обжигающим — он отвык от прикосновений. Он даже вздрогнул.

— Макс, мы не просто так пришли. Ты же понимаешь, что так нельзя? — Её голос был мягким, но в нём звенела сталь. — Мы говорили это в прошлом месяце, и в позапрошлом, и год назад. Ты живёшь как призрак. Ты не живёшь — ты существуешь. Ты не выходишь из квартиры. Ты не отвечаешь на звонки. Ты не моешь посуду. Ты не стираешь одежду. Посмотри на себя — ты исхудал, ты бледный как смерть, у тебя круги под глазами. Ты вообще спишь?

— Как «так»? — он отхлебнул пиво из новой бутылки, избегая её взгляда. Пиво было горьким и тёплым, но он даже не поморщился. За пять лет он привык к горькому. Горечь стала его вкусом.

— Ну вот так! — Артём ткнул пальцем в сторону книжной полки, где стояли те же книги, что и пять лет назад, в том же порядке. — Ты живёшь, как будто время остановилось. Работаешь непонятно где, с девушками не знакомишься, даже старых друзей почти не видишь. Мы тебе звоним, а ты трубку не берёшь. Я оставил тебе семнадцать сообщений на прошлой неделе. Семнадцать! Ты ответил на одно. И там было написано: «Я жив».

— Этого достаточно, — буркнул Максим, отколупывая этикетку с бутылки. Этикетка рвалась на мелкие кусочки, и он складывал их в аккуратную кучку на столе. Кучка росла, превращаясь в маленький бумажный холмик.

— Достаточно? — Катя повысила голос, и в нём зазвенела боль. — Мы тебя почти не видим! Ты исхудал так, что на тебе одежда болтается, как на вешалке! Ты не выходишь из квартиры! Макс, Лера бы не хотела, чтобы ты похоронил себя заживо! Она бы первая дала тебе подзатыльник и сказала: «Макс, иди живи!» Она бы сказала: «Хватит ныть, возьми кисть и нарисуй что-нибудь!» Она бы заставила тебя встать с дивана!

— Не говори за неё! — Максим резко встал, опрокинув бутылку. Пиво — тёмное, пенное — растеклось по столу и залило край блокнота Леры. Жёлтая жидкость поползла по синему переплёту, и он испуганно схватил блокнот, начал вытирать рукавом, прижимая к груди, как раненую птицу. Пятно расползалось по обложке, и он почувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса. Он вытирал его снова и снова, пока не понял, что пиво уже впиталось, оставив тёмный след.

— Прости, прости, прости, — зашептал он, обращаясь не то к блокноту, не то к Лере, не то к самому себе. Его руки дрожали. — Я не хотел. Прости меня.

Катя замерла, прикусив губу. Глаза её наполнились слезами, но она сдержалась.

— Прости, — тихо сказала она. — Я не должна была… так. Я не должна была давить.

Артём уставился в пол, переминаясь с ноги на ногу. Он ненавидел эти моменты — моменты, когда слова становились бесполезными, а действия — невозможными. Он был человеком действия, решений, поступков, а здесь ничто из этого не работало. Нельзя починить друга гаечным ключом или переустановить ему операционную систему. Нельзя заставить его жить дальше, если он не хочет. В комнате повисло неловкое молчание — то самое молчание, которое появляется, когда все слова уже сказаны, а боль всё равно никуда не делась. За окном проехала машина, и свет её фар скользнул по потолку, высветив трещину — ту самую, похожую на русло реки. Максим проводил взглядом этот свет и снова опустил глаза на блокнот.

Артём вздохнул и заговорил тише, примирительно:

— Ладно. Слушай, мы пришли не только чтобы тебя пилить. Есть конкретное дело. Давай хотя бы разберём её вещи в заброшенной студии.

Максим поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло — тень интереса, проблеск жизни, — и Артём заметил это.

— Какие вещи? — спросил Максим. Его голос был тихим, но уже не безжизненным.

— Пять лет прошло, а студия превратилась в склад, — Артём сел на стул напротив и опёрся локтями о колени. Он заговорил быстрее, оживляясь. — Там, в подвале, до сих пор лежат её коробки. Я узнал случайно — наткнулся на объявление в интернете, когда искал что-то по работе. Здание выставили на продажу, новый владелец хочет снести его или перестроить. Он требует забрать всё до конца месяца, иначе выкинут на помойку. Всё. Картины, кисти, эскизы, краски — всё, что там осталось. Если мы не заберём, это пропадёт.

Максим сжал кулаки. При мысли о том, что кто-то выбросит её вещи — её кисти с засохшей краской, её краски в тюбиках, её незаконченные холсты, — внутри что-то болезненно сжалось, как будто кто-то наступил на открытую рану. Он был готов сидеть в своей скорлупе вечно, но потерять последние следы её присутствия было бы… невыносимо. Этого он не мог допустить.

— Когда? — спросил он, и голос его прозвучал твёрже, чем за все последние месяцы.

— Завтра утром. Мы за тобой заедем в десять. Оденься потеплее, там холодно.

Пока друзья допивали пиво, Максим машинально рассказывал о своих днях, и каждое слово звучало как страница из серого романа, написанного на скучном, монотонном языке:

— Встаю. Иногда завтракаю, если есть что. Занимаюсь какими-нибудь делами. Гуляю, иногда иду к тому месту… у кафе. Стою там, смотрю на фонарь. Потом возвращаюсь и ложусь спать. Иногда смотрю её старые фотографии на телефоне, пока не сядет батарея. Заряжаю телефон. Снова смотрю. Ложусь спать, встаю.

Катя ахнула, прижав ладонь ко рту:

— Ты до сих пор ходишь туда?! Каждый раз? В тот самый переулок? Макс, это же… это же больно. Зачем ты себя мучаешь? Каждый раз, когда ты там стоишь, ты заново переживаешь это. Ты понимаешь?

— Да, иногда… — он рассеянно потрогал шрам от ножа на ладони. Шрам давно зажил, но всё ещё был заметен — белая полоса, пересекающая линию жизни. Он часто трогал его, когда нервничал, и это стало привычкой, такой же автоматической, как дыхание. — Там ничего не изменилось. Тот же фонарь, та же стена. Я однажды видел, как там проходят люди, смеются. А я стою и… не знаю, зачем. Наверное, чтобы помнить. Чтобы не забыть. Чтобы она не исчезла совсем.

Артём мрачно заметил:

— Полиция так и не поймала того ублюдка, насколько я знаю. Дело приостановили, я проверял. Висит в архиве как нераскрытое.

— Нет. Но я многое узнал о нём. — Голос Максима стал ледяным, почти неживым, и в нём появилась та сталь, которую друзья не слышали уже давно. — Сергей Малышев. Сорок три года. Живёт в районе вокзала, в старом доме на Пролетарской. Раньше работал слесарем на заводе «Красный Октябрь», потом его сократили, и он запил. Торгует наркотиками — мелкими партиями, для своих. Думаю, иногда продолжает грабить людей, чтобы купить себе выпивку.

Катя содрогнулась:

— Макс… Ты что, следил за ним? Один? Ты с ума сошёл? А если бы он тебя заметил? У него же нож! У него могут быть такие же друзья – отморозки!

Он не ответил, только смотрел в стену. Он помнил те дни — холодные, серые, когда он стоял у вокзала, высматривая в толпе сутулую фигуру в тёмной куртке, и представлял, как подойдёт, как заговорит, как… Он не знал, что сделает. Но знание о нём стало единственной целью. Единственным, что придавало жизни хоть какой-то смысл. Месть? Возможно. Но скорее — иллюзия контроля. Иллюзия того, что он ещё может что-то изменить. Что этот ублюдок не останется безнаказанным. Что справедливость — если она существует — восторжествует.

— Я просто хотел знать, — сказал он наконец. — Знать, кто он. Где он, что он делает. Это единственное, что я мог сделать. Единственное.

Подвал студии встретил их запахом краски, пыли и чего-то затхлого — запахом времени, которое остановилось. Студия, в которой Лера когда-то работала, теперь напоминала склеп. Невысокие потолки терялись в темноте, и свет единственной тусклой лампочки — которая ещё работала, но уже мигала, — выхватывал углы, где стояли забытые мольберты, рулоны бумаги, покрытые паутиной, и холсты, повёрнутые к стене. На полу лежал толстый слой пыли, и в воздухе стоял запах плесени и растворителя.

— Боже, тут даже её дух остался, — прошептала Катя, осторожно беря в руки палитру с засохшими красками. На палитре застыли синие и золотые мазки — цвета, которые Лера любила больше всего. Синий — цвет бесконечности, говорила она. Золотой — цвет надежды. Краска давно высохла, потрескалась, и крошечные чешуйки осыпались при прикосновении.

— Я помню, как она держала эту палитру и говорила, что искусство — это способ остановить время. Что каждая картина — это украденная у вечности секунда. Она говорила это так серьёзно, что я почти поверила.

— У вечности? — переспросил Артём, вытирая пыль с очередной коробки.

— Ну да. Она говорила: «Когда я умру, мои картины останутся. И кто-то будет смотреть на них и думать: вот так выглядел мир в 2016 году. Вот так чувствовала девушка по имени Лера». — Катя провела пальцем по засохшей краске, и синий пигмент осыпался крошечными чешуйками. — Она боялась, что её забудут. Боялась, что её жизнь не оставит следа.

— Она оставила след, — тихо сказал Максим. — Она оставила нас.

Максим стоял у входа и смотрел на этот склеп воспоминаний, чувствуя, как что-то внутри медленно поворачивается — как ключ в замке, который не открывали много лет. Он не был здесь с тех пор, как… Нет. Не сейчас, не здесь. Он не мог позволить себе расклеиться. Он пришёл сюда за делом — забрать её вещи, — и он это сделает. Он заставит себя.

— Давайте разделимся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Катя, ты посмотри коробки у стены. Артём — те, что под окном. Я пойду в дальний угол. Там, кажется, самые старые.

Они разошлись по подвалу, и вскоре только шорох передвигаемых коробок и тихие комментарии Кати нарушали тишину. Максим копался в углу, где лежали самые старые коробки, подписанные её рукой: «Студенческое», «Эксперименты», «Не выбрасывать ни в коем случае!!!». На последней коробке было приписано: «Серьёзно, Макс, если ты это выбросишь, я тебя убью». Он провёл пальцами по надписи, и губы его дрогнули в подобии улыбки — первой за долгое время. Её почерк был неровным, торопливым, и буквы прыгали в разные стороны. Она всегда писала так, когда спешила.

И вдруг — звяк металла. Он вытащил из-под груды старых холстов чёрный кейс, покрытый толстым слоем пыли. Кейс был тяжёлым, металлическим, с двумя защёлками по бокам и резиновым уплотнителем по периметру — явно герметичный и явно дорогой. Максим стёр пыль рукавом и открыл защёлки. Они поддались с тихим щелчком, и крышка плавно поднялась, явив взгляду содержимое. Внутри, в идеально подогнанных поролоновых ложементах, лежали предметы, которые выглядели как реквизит из научно-фантастического фильма. Первый предмет — металлический браслет. Он был сделан из матового серебристого металла, приятного на ощупь — не холодного, как можно было ожидать, а чуть тёплого, словно он хранил остаточный заряд. На внешней стороне браслета находилось нечто похожее на сенсорный экран, но не совсем: поверхность была матовой, гибкой, реагирующей на прикосновение едва заметной вибрацией. Максим надел браслет на запястье, и тот идеально сел, как будто был сделан по мерке. Он был лёгким, почти невесомым, но ощущался на руке странно значительным, как дорогие часы. Как будто он был живым. Второй предмет — тонкий, почти как бумага, планшет. Он был чёрным, с глянцевым экраном и единственной кнопкой на боковой грани. На ощупь планшет был гладким и чуть прохладным, и на его поверхности не было ни царапины, ни отпечатка. Когда Максим провёл по экрану пальцем, тот на мгновение засветился тусклым синим светом и погас. Третий предмет — зарядное устройство с незнакомым штекером. Штекер был не micro-USB и не mini-USB, а какой-то совершенно иной формы — овальный, с тремя крошечными контактами внутри, которые слабо блестели в свете фонарика. Максим повертел его в руках, но так и не смог определить, к какому стандарту он относится.

— Артём, Катя, — позвал он. — Посмотрите-ка.

Артём подошёл первым, подсвечивая фонариком телефона. Луч света заплясал на металле.

— Ого. Что это? Похоже на какой-то бредовый гаджет из фантастики. Или на оборудование для шпионов. Но это точно не Леры — она такие штуки не любила. Она даже микроволновку боялась.

— Откуда ты знаешь?

— Она говорила, что микроволновка убивает душу еды. — Артём усмехнулся. — Поэтому всегда разогревала на плите. Я однажды попытался разогреть пиццу в микроволновке у вас дома, и она меня чуть не убила.

— Планшет разряжен, — констатировал Максим.

И наконец — маленькая коробка, похожая на футляр для ювелирных украшений. Внутри, в отдельных гнёздах, покрытых мягким бархатом, лежали четыре небольших цилиндра с синей жидкостью. Жидкость слабо светилась в темноте подвала, и это свечение было не электрическим — скорее, биологическим, как у глубоководных существ, обитающих на дне океана. Максим осторожно взял один цилиндр, и тот был тёплым на ощупь, несмотря на холод подвала. Жидкость внутри медленно переливалась, словно живая, и на стенках цилиндра оставались светящиеся разводы.

— Красиво, — прошептала Катя, заглядывая через плечо. — Но жутковато. Как будто это из другого мира.

— Я заберу кейс себе, попробую включить планшет дома — сказал он, и сложив все предметы на место, закрыл кейс. Что-то в этом устройстве заставило его сердце биться чаще — возможно, просто надежда на любую загадку, способную вырвать его из бесконечного серого дня. Он не знал, что это, но чувствовал: эта находка — не случайность. Она ждала его. Ждала пять лет.

Вернувшись домой, Максим первым делом подключил планшет к зарядке и снова попытался включить. Экран мигнул — раз, другой, — потом засветился ровным синим светом, и на нём появилась заставка. Буквы были чёткими, яркими, как будто нарисованными светом:

«Tempus Fugit. Версия 4.7»

Латынь - «Время бежит». Максим смутно помнил эту фразу из университетского курса философии, который он едва не завалил. Тогда она казалась ему пафосной и бессмысленной — «время бежит, все умрём», — но теперь она звучала иначе. Как предупреждение, или как обещание.

Интерфейс планшета был незнакомым, не похожим ни на Windows, ни на Android, ни на Unix. Также у планшета не было камеры, и разъёма для сим - карты. ОС загрузилась почти мгновенно, так, как не загружается ни один известный компьютер или смартфон. Рабочего стола тоже не было, сразу после загрузки открылось лишь меню на русском языке: «История перемещений», «Настройки», «Инструкция», «Диагностика», «Калибровка», «Журнал ошибок».

Максим сидел, сгорбившись над странным устройством, пальцы нервно листали цифровые страницы. Свет экрана резал глаза в темноте квартиры — он не включал верхний свет, только настольную лампу, и теперь её жёлтый луч смешивался с синим свечением планшета, создавая странное, почти мистическое освещение. Каждое слово, которое он читал, заставляло сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Прочитав длинное описание прибора, он не мог поверить своим глазам — в инструкции говорилось о перемещениях во времени. Контролируемых, точных, с созданием новых временных линий. Не фантастика, не розыгрыш. Ещё была приложена техническая документация. С формулами, которые он, математик, понимал. С графиками, с предупреждениями. Далее шли принципы работы, перечисленные сухим, техническим языком, но от этого ещё более убедительные:

Один заряд позволяет совершить одно перемещение.Для возврата в исходную точку требуется второй заряд.Любые изменения создают новую независимую временную линию.Максимальный временной горизонт не ограничен.Перемещение производится только во времени — не в пространстве, поэтому важно учитывать высоту и наличие препятствий. Максим провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Он перечитал текст несколько раз, будто ожидая, что слова изменятся, окажутся шуткой. Но нет — всё выглядело… возможным. Слишком подробным для розыгрыша. Слишком сложным для случайной находки. Слишком конкретным, чтобы быть выдумкой. «Но это же бред!» — думал Максим, — «Путешествий во времени не существует, я как математик, это прекрасно понимаю».

В разделе с руководством по использованию были и другие детали: «Парадокс убитого дедушки» — с пометкой «не пытайтесь, это не сработает так, как вы думаете», «Стабильность новых линий», «Рекомендации по выбору точки прыжка». — Последний раздел был особенно подробным и содержал советы вроде: «Избегайте перемещений в места, которые в целевом времени могут быть заняты твёрдыми объектами», «Не перемещайтесь на движущихся объектах», «Учитывайте геологические изменения ландшафта при прыжках на большие интервалы», «При перемещении в прошлое более чем на сто лет рекомендуется выбирать точки на возвышенностях, чтобы избежать погружения в грунт».

Максим читал всё это, и его мозг — мозг математика, привыкшего к формулам и логике, — пытался найти несостыковки. Но не находил. Всё было продумано до мелочей. Как будто тот, кто создал этот прибор, знал о времени всё. Когда Максим наконец разобрался в настройке, он понял, что для перемещения ему необходимо задать период в секундах, на который он хочет прыгнуть — значит, придётся переводить пять лет в секунды и не ошибиться в расчётах. Пять лет, 1827 дней, 157 852 800 секунд. Он посчитал трижды, сверяясь с калькулятором на телефоне. Когда попробовал ввести число — резко выдохнул: система приняла ввод. Экран мигнул зелёным, выдавая сообщение: «Целевое время принято. Готовность к синхронизации — 100%». И в этот момент его сердце забилось так, как не билось уже пять лет.

— Значит, можно. Технология позволяет. Это не розыгрыш, это реально. — Его голос прозвучал глухо в пустой квартире. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед мысленным взором пронеслась картинка: Лера, смеющаяся над его шуткой. Лера, рисующая в парке. Лера, целующая его в щёку и оставляющая след помады. Лера, стоящая под фонарём в переулке. Лера, умирающая на асфальте.

— Я могу спасти её. Я могу всё исправить. Я могу вернуть её.

Эта мысль была такой яркой и обжигающей, что он почти физически почувствовал боль в груди — как будто что-то внутри разорвалось и снова срослось. Надежда — опасное чувство. Он запретил себе надеяться пять лет назад, в тот день, когда врач вышел из операционной, снимая шапочку. Он похоронил надежду вместе с Лерой. И теперь она вернулась, как незваный гость, и требовала внимания, действий. Требовала жизни.

Далее началась подготовка. Следующие несколько дней Максим жил в странном состоянии между надеждой и безумием. Он почти не спал — глаза покраснели и слезились от постоянного взгляда в экран, — но не чувствовал усталости. Его тело, казалось, забыло о сне. Склонившись над планшетом, он изучал каждую функцию, каждую страницу инструкции, каждый пункт меню. Устройство оказалось удивительно интуитивным — словно созданным для таких же потерянных, как он. Или словно созданным кем-то, кто знал, что его будут использовать в состоянии крайнего отчаяния. Он прочитал раздел «История перемещений» — пустые логи только подтверждали, что прибор никогда не использовался. Никем. Никогда. Лера… Она явно не знала о его существовании. Если бы она знала… Если бы она нашла этот кейс раньше… Эта мысль жгла его изнутри, как кислота: «Я мог бы спасти её ещё тогда. Я просто не искал. Я был занят своим горем и не искал».

Он открыл карты города, начал прокручивать старые спутниковые снимки, сравнивая с текущими. Нужно было идеальное место для прыжка — безлюдное, но с хорошим покрытием. Место, которое не изменилось за пять лет. Место, где он не появится посреди стены или под землёй. Его выбор пал на заброшенный заводской комплекс на окраине — тот, где они с Артёмом в детстве лазали по ржавым конструкциям, играя в «сталкеров». В 2016 году он уже стоял пустым, а сейчас и подавно. Он распечатал спутниковый снимок 2016 года из архивов Google Earth — зернистый, но достаточно чёткий, — сравнил с современным и обвёл маркером точку высадки: старый штамповочный цех с высокими потолками и бетонным полом. Но одного прибора было мало. Максим знал — чтобы что-то изменить, ему нужна информация. Он достал старую папку с материалами дела — потрёпанную, с выцветшими страницами, в которой лежали полицейские отчёты, вырезки из газет и его собственные заметки. Полицейские отчёты были скупы: «Неизвестный, рост около 180 см, складной нож… скрылся в направлении вокзала… дело приостановлено в связи с невозможностью установить личность подозреваемого».

Но за пять лет Максим узнал больше. Гораздо больше.

Сергей Малышев, 43 года. Бывший слесарь с завода «Красный Октябрь». После сокращения в 2013 году запил, потерял квартиру, был судим за мелкую кражу. Жил в полуразвалившемся доме у вокзала, в комнате с ободранными обоями и вечно текущим краном. Иногда торговал дешёвыми наркотиками и не брезговал употребить сам. Когда денег не хватало, начинал грабить прохожих, чтобы раздобыть средства на выпивку и дозу. В тот вечер ему просто не повезло — или повезло, с его точки зрения: одинокая девушка в тёмном переулке, беззащитная, с дорогим телефоном в кармане. Максим находил его пару раз. Один раз — в 2019-м, зимой. Он стоял возле ларька «У дяди Васи» на Вайнера, тряс мелочью в ладони и пытался наскрести на бутылку. Высокий, сутулый мужчина с желтоватыми глазами и трясущимися руками, в грязной куртке с чужого плеча. Тогда Максим не решился подойти — просто стоял и смотрел издалека, сжимая кулаки в карманах. Запомнил каждую деталь: шрам над левой бровью, отсутствующий передний зуб, нервный тик в уголке рта, привычку сплёвывать через левое плечо. А теперь это знание становилось его оружием. Он составил подробное досье: фотографии, адреса, места, где Сергей обычно «работал», график его передвижений, имена собутыльников, даже номер его старого мобильного. Всю необходимую информацию Максим получил от достаточно известного в криминальных кругах человека — Дениса Боцмана. Выйти на него стоило неплохой суммы денег, но Максиму было всё равно — убитый горем, он готов был заплатить любую доступную сумму.

К завершению подготовки у Максима было всё, чтобы найти его в прошлом и остановить — любым способом. Далее он раздобыл деньги 2016 года — снял последние накопления и обменял на старые купюры с хрустящими уголками, которые ещё можно было найти у коллекционеров. Пятьдесят тысяч рублей — мелкими купюрами, чтобы не привлекать внимания. Каждая купюра была бережно разглажена и уложена в конверт. Он даже понюхал их — они пахли старой бумагой и чуть-чуть — временем.

Каждый шаг был продуман. Каждая деталь — проверена. Оставалось только…

Спор с реальностью

— Ты совсем спятил!

Артём швырнул планшет на диван, и тот подпрыгнул на пружинах. Его лицо побагровело — Максим редко видел друга в такой ярости. Он вскочил и заходил по комнате, меряя её шагами, как запертый в клетке зверь. Его шаги были тяжёлыми, и пол скрипел под ним.

— Это же… я даже не знаю, что это! Дорогая игрушка? Чей-то розыгрыш? Может, это реквизит со съёмок или чей-то дурацкий проект? А ты уже собрался прыгать во времени, как в дешёвом сериале! Ты понимаешь, как это звучит со стороны?! «Я нашёл в подвале машину времени и собираюсь спасти свою мёртвую девушку» — да тебя в психушку упекут за такие слова! Привяжут к кровати и будут кормить таблетками!

Катя осторожно взяла планшет, изучая экран. Её лицо стало серьёзным, почти мрачным. Она читала инструкцию, шевеля губами, и с каждой прочитанной строчкой хмурилась всё сильнее.

— Макс… Даже если это работает… Даже если допустить, что это не розыгрыш, не фальшивка и не галлюцинация… Ты понимаешь, во что лезешь? Временные парадоксы, эффект бабочки — ты наступишь не на ту травинку, и мир изменится так, что ты сам не родишься. Или родишься другим человеком. Или Лера родится другой. Или ещё что-нибудь ужасное. Ты об этом думал?

— Здесь нет парадоксов, — Максим ткнул пальцем в инструкцию, листая страницы с лихорадочной скоростью. — Читайте. Вот, третий абзац: «Изменения создают новые линии.» Это как… параллельные миры. Каждое вмешательство порождает независимую ветку реальности. Исходная линия остаётся неизменной. Эта реальность, — он обвёл рукой вокруг, — эта реальность останется такой же. Я просто создам другую, где она жива.

— И что? — Катя резко встала, сжав планшет так, что костяшки побелели. — Ты прыгнешь, что-то изменишь, и вернёшься сюда, где ничего не поменялось! Где она всё равно мертва! Ты будешь сидеть в этой самой квартире и знать, что где-то там, в другой линии, она жива, а здесь — нет. Это же пытка, Макс! Самая изощрённая пытка, какую можно придумать! Ты будешь знать, что где-то она смеётся, а ты не можешь быть с ней! Ты сойдёшь с ума!

— Нет! — он ударил кулаком по столу, отчего задребезжали бутылки. Одна упала и покатилась по полу, оставляя пивной след на пыльном паркете. — Я могу создать мир, где она жива. Даже если этот… — он махнул рукой вокруг, захватывая пыльную комнату, пустые бутылки, трещину на потолке, — этот мир останется таким. Я буду знать, что она существует. Что она смеётся. Что она рисует. Что тот ублюдок не убил её там, в переулке. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Артём и Катя переглянулись. В воздухе повисло молчание. За окном шёл дождь, и капли стучали по подоконнику — размеренно, монотонно, как метроном. Этот звук был единственным, что нарушало тишину.

— Ладно, — наконец сказал Артём, садясь и потирая виски. Он выглядел уставшим — не физически, а душевно, как человек, который спорит с неизбежным. — Допустим, ты прав. Допустим, это работает. Но у тебя всего четыре заряда, четыре! Два уйдёт на прыжок туда-обратно. А если что-то пойдёт не так? Ты не сможешь вернуться сюда, согласно этой же инструкции. Ты застрянешь в прошлом без возможности возврата. Ты готов к этому? Готов навсегда остаться в 2016 году? Без нас, без всего?

Максим медленно кивнул. Он думал об этом. Думал долгими бессонными ночами, глядя на трещину в потолке. Думал, взвешивал, считал.

— Готов. Если понадобится — готов. Мне нечего терять. У меня здесь ничего нет. Ни работы, ни будущего, ни Леры. — Он обвёл взглядом комнату. — Вся моя жизнь — вот эти пять лет. Пять лет пустоты. Я не хочу так жить дальше. Лучше я исчезну, пытаясь её спасти, чем останусь здесь и буду медленно гнить. — Поэтому мне нужен идеальный план, — продолжил он, и его голос зазвучал жёстче, увереннее. — Я не знаю, где он жил в том времени и где был за день до трагедии. Но есть этот Боцман. Я найду его там и через него выйду на убийцу. А дальше… помешаю оказаться в том переулке. Заплачу, убью. Что угодно. У меня есть деньги 2016 года, я готов.

Следующая неделя прошла в лихорадочных приготовлениях. Максим изучал данные по Сергею из информации, полученной от Боцмана, находил его обычные места «работы» — тёмные переулки у вокзала, закоулки за ларьками, подворотни, где он прятался от полиции. Узнал, где он покупал выпивку — ларёк «У дяди Васи» на Вайнера, который работал в 2016-м, но сейчас уже не существовал. Он наносил на карту места его вероятного появления, составлял таймлайн событий. К завершению подготовки у Максима было полноценное досье: фотографии, адреса, привычки.

Параллельно он готовился физически. Собирал необходимые вещи: старый телефон, который будет работать с сим-картами 2016 года, распечатки карт того времени. Учился обращаться с браслетом — тренировался вводить данные, синхронизировать планшет и прибор, быстро устанавливать картриджи с цилиндрами. Однажды ночью он даже надел браслет и простоял с ним целый час, привыкая к его малому весу и теплу на запястье.

Друзья помогли Максиму чем смогли: Катя принесла ему термобельё и армейский нож — «на всякий случай, вдруг пригодится». Артём раздобыл старый навигатор, который должен был работать в прошлом. Хотя они были против и всеми силами пытались его отговорить от этой безумной затеи, Максим был непреклонен. Каждый раз, когда Артём начинал: «Макс, подумай…», он обрывал его на полуслове: «Я уже подумал, решение принято. Это мой выбор. Мой — и больше ничей. Я хочу вернуться ТУДА, чего бы это ни стоило». В последний вечер перед прыжком Катя пришла одна. Она тихо постучала в дверь, и когда Максим открыл, она стояла на пороге с пакетом продуктов и заплаканными глазами. Она молча прошла на кухню, выложила продукты в холодильник, а потом села на диван, взяла Максима за руку и сказала тихо:

— Я знаю, что ты всё равно сделаешь это. И я не буду тебя отговаривать — уже не буду. Просто… возвращайся. Хорошо? Возвращайся живым. И знай: мы тебя любим. Мы тебя ждём. И всегда будем ждать. Даже если ты вернёшься через год, или через пять, или… в общем, мы будем здесь.

Максим кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он не мог говорить, поэтому просто сжал её руку в ответ. Катя всхлипнула, обняла его и вышла, не оборачиваясь.

На следующий день, в пять часов утра, Максим уже направлялся к заброшенному заводу, который выбрал для прыжка. Город спал, закутанный в предрассветный туман, который окутывал улицы как вата. Редкие машины проносились по мокрым улицам, разбрызгивая лужи, иней блестел на проводах, и изо рта вырывались облачка пара. Он шёл пешком, чтобы никого не посвящать в свой путь, и каждый шаг отдавался эхом в пустом переулке. На плече — рюкзак с вещами, в кармане — её блокнот, а ещё дневник, который он взял с собой как талисман.

Он стоял посреди ржавых конструкций заброшенного цеха, дрожа не столько от холода, сколько от адреналина. Вокруг — тишина, нарушаемая только капелью с ржавых труб и далёким лаем собаки. Браслет плотно обхватывал запястье, его тёплый металл контрастировал с ноябрьским холодом. Максим ещё раз проверил планшет и все данные, которые ввёл — ошибки быть не должно. Если отправиться сегодня— он должен прибыть за неделю до трагедии, этого времени будет достаточно, чтобы найти Сергея и помешать ему оказаться в переулке.

Максим глубоко вдохнул — холодный ноябрьский воздух обжёг лёгкие, — и вставил первый цилиндр в браслет. Механизм щёлкнул, принимая заряд, и синяя жидкость внутри засветилась ярче. Браслет завибрировал, подстраиваясь под руку — всё готово. Осталось только нажать кнопку. Он задержал палец над сенсором. Перед глазами пронеслись образы: Лера, смеющаяся. Лера, рисующая в парке. Лера, целующая его в щёку. Лера, умирающая на асфальте. И он подумал: «Я иду к тебе. Я спасу тебя. Чего бы это ни стоило».

И нажал.

В следующее мгновение, Максим почувствовал, как по запястью разлилось тепло — мягкое, обволакивающее, живое. На экране появились цифры, отсчитывающие секунды:

«Активация через: 5… 4… 3…»

Он закрыл глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь завод.

«2… 1…»

Тишину ночи разорвал странный треск — резкий, глубокий, — будто рвётся сама ткань реальности. Воздух зарябил, как над раскалённым асфальтом, и Максим исчез в синем свете, глубоком как сам космос.

Глава 4. Разорванная линия времени

Максим ощутил, как мир взорвался. Не метафорически — буквально. В один миг его тело перестало быть телом. Он почувствовал, как каждая клетка, каждый атом, из которого он состоял, одновременно распадается и собирается заново. Это была не та боль, которую можно описать словами — острая, режущая, пульсирующая, — нет, это было нечто совершенно иное: ощущение полного уничтожения и мгновенного возрождения. Как будто невидимая рука разобрала его на миллиарды кусочков, а потом сложила обратно, но уже немного иначе — словно пазл, собранный с крошечной ошибкой, которую невозможно заметить глазом, но можно почувствовать всем существом. Каждый нерв горел, каждая кость ныла, будто по ней долго били молотком. В голове стоял такой звон, будто он оказался внутри огромного колокола в момент удара, и этот звон проникал в самую сердцевину сознания, вытесняя все мысли, кроме одной: «Я умираю. Я точно умираю». Максим рухнул на колени. Перед глазами — если то, что у него было, ещё можно было назвать глазами, — проносились образы. Обрывки воспоминаний, которые ему не принадлежали. Чужие лица — незнакомые, но почему-то вызывающие щемящую тоску. Места, которых он никогда не видел: бескрайняя пустыня под фиолетовым небом, океан, кипящий лавой, город из стекла и металла, уходящий шпилями в облака. Цвета, которые не существовали в природе, — ультрафиолетовый, который можно попробовать на вкус, инфракрасный, который звучит как низкая басовая нота. А потом наступила тишина. Абсолютная, звенящая, мёртвая. И в этой тишине он вдруг услышал стук собственного сердца — неровный, испуганный, но живой.

Руки дрожали так сильно, что он не мог опереться на них — они подкашивались, и он несколько раз чуть не упал лицом на бетон. Пришлось просто стоять на четвереньках, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и пытаться понять, жив ли он вообще. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках оглушительными ударами, и каждый удар сопровождался вспышкой света перед глазами — красного, жёлтого, синего.

— Боже… — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим, искажённым, будто доносящимся из длинной трубы. — Это что, должно было быть так больно? В инструкции… там ничего не было… про такое…

Он попытался встать, но ноги не слушались — они были как ватные, как чужие протезы, которые он не умел контролировать. Пришлось ползти, цепляясь за ржавые конструкции, за какие-то трубы, за холодный металл, который холодил ладони и оставлял на них рыжие следы. Острый край железного листа распорол рукав куртки и оцарапал предплечье, но Максим даже не заметил. Он полз, пока не добрался до стены и не прислонился к ней спиной. Бетон был холодным и шершавым, и этот холод странным образом успокаивал, возвращал ощущение реальности. «Я жив. Я чувствую холод. Я чувствую боль в коленях. Значит, я жив». Максим закрыл глаза и несколько минут просто дышал, считая вдохи и выдохи, как учила его Лера когда-то — в другой жизни, в другом мире. Раз, два, три, четыре. Задержать дыхание. Выдох. Раз, два, три, четыре.

— Вдохни на четыре счёта, задержи на четыре, выдохни на четыре, — прошептал он её голосом. — Ты всегда так говорила. Ты всегда знала, как меня успокоить.

Постепенно сердцебиение замедлилось. Дрожь в руках утихла — не прошла совсем, но стала терпимой. Мир перестал вращаться и встал на место, как механизм, в котором наконец подкрутили нужный винтик. Звон в ушах постепенно стихал, уступая место другим звукам. И эти звуки были… другими. Не теми, к которым он привык в своём 2021-м. Шорох ветра в ржавых трубах — высокий, заунывный, почти музыкальный, как флейта, на которой играет сумасшедший. Где-то капала вода — мерно, тягуче: кап… кап… кап… Каждая капля падала с глухим стуком, который эхом разносился по пустому цеху, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым. Далекий гудок поезда — долгий, тоскливый, знакомый с детства, — донёсся откуда-то с востока, и Максим вздрогнул, потому что в его времени поезда ходили по-другому, и гудки у них были другие — более резкие, электронные. А этот гудок был низким, протяжным, механическим. Гудком из прошлого. И запах, воздух пах иначе. Не так, как в 2021-м, где всё было пропитано вездесущей пылью его квартиры, запахом застоявшегося табачного дыма от соседей снизу и той особенной затхлостью, которая появляется, когда помещение не проветривают годами. Здесь воздух был холоднее, резче, в нём было больше влаги и меньше пыли. Он пах мокрым металлом, палой листвой и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что Максим не мог идентифицировать. Может быть, так пахнет прошлое. Может быть, так пахнет надежда.

— Я слышу… Я дышу… Значит, я жив? — Его голос прозвучал хрипло, но уже более осмысленно. Он говорил сам с собой — привычка, появившаяся за пять лет одиночества. Когда не с кем разговаривать, начинаешь говорить с собой. — Я жив, я выжил. У меня получилось.

Он поднял голову и замер. Заброшенный завод выглядел… другим. Не тем полуразрушенным скелетом, который он покинул минуту назад — или сто лет назад, или секунду назад, время теперь казалось понятием растяжимым и ненадёжным. Стены, которые в 2021-м уже покрылись трещинами, начали осыпаться, обнажая ржавую арматуру, сейчас стояли целые, крепкие, лишь слегка тронутые временем. Крыша была на месте — не провалившаяся, не зияющая дырами в небо, через которые по ночам были видны звёзды, а целая, с сохранившимися листами шифера, покрытыми мхом и ржавчиной, но всё ещё держащимися. Окна — частью выбитые, но многие ещё с остеклением, мутным от грязи, но целым. Граффити, давно выцветшие в его памяти до бледных, едва различимых призраков, сияли свежими красками, яркими и кричащими: огромный зелёный дракон, изрыгающий пламя, с чешуёй, прорисованной до мельчайших деталей, чьё-то имя, выведенное витиеватым шрифтом — «Саня + Оля», обведённое сердечком, даты, которые ещё только должны были случиться. Краски были настолько сочными, что казалось, их нанесли вчера. Максим протянул руку и коснулся дракона кончиками пальцев. Краска была гладкой и чуть шершавой одновременно — аэрозоль, баллончик, ещё не успевший выцвести.

— Чёрт возьми… Это же…

Дрожащими руками Максим достал телефон, на экране высветилось: «Нет сети». Конечно, но дата в настройках, которую он предусмотрительно настроил вручную перед прыжком, высветилась чётко и ясно: 5 ноября 2016 года.

— Значит, я сделал это. Я действительно здесь. — Он произнёс эти слова вслух, и они прозвучали в пустом цехе как заклинание. Как будто, произнеся их, он делал реальность более реальной.

Максим засмеялся — нервно, почти истерично. Смех эхом отразился от стен пустого цеха и вернулся к нему, искажённый, жутковатый, и он сам испугался этого звука. Он схватил горсть земли с пола — холодной, влажной, пахнущей железом и временем, с вкраплениями ржавчины и машинного масла, — и сжал в кулаке. Земля набилась под ногти, и это ощущение было самым реальным из всего, что он испытывал за последние пять лет. Реальнее, чем пустые бутылки на столе. Реальнее, чем трещина на потолке. Реальнее, чем боль. Земля была настоящей. И он был настоящим. И этот мир был настоящим.

— Это не сон. Это не чёртов сон. Я в прошлом, но нужно убедиться, нужно увидеть. Нужно выйти наружу и увидеть мир своими глазами.

Он с трудом поднялся на ноги. Ноги всё ещё дрожали, но уже держали. Он отряхнул колени, поправил рюкзак и медленно, шатаясь, побрёл к выходу из цеха. Когда Максим вышел на улицы города, его охватило странное чувство — смесь дежавю, острейшего удивления и какого-то детского восторга. Всё было знакомым до боли, до спазма в горле, но в то же время — новым, свежим, живым. Как будто он вернулся в старую квартиру после долгого отсутствия и обнаружил, что вся мебель стоит на тех же местах, но выкрашена в другие цвета. Или как будто он смотрел старый фильм, который помнил наизусть, но вдруг заметил в нём детали, которые раньше ускользали. Люди шли по тротуарам, не уткнувшись в телефоны каждую секунду. Вернее, телефоны у них были — но другие: с маленькими экранами, с кнопками, с огромными рамками, которые теперь казались артефактами из музея. Максим заметил мужчину в деловом костюме, который говорил по маленькому кнопочному телефону — той самой модели, которую он сам носил когда-то. Девушка в наушниках-капельках, а не в огромных беспроводных локаторах, пробежала мимо, напевая песню, которую Максим не слышал уже несколько лет — какой-то поп-хит 2016-го, забытый и похороненный под тоннами новой музыки. Парень с тяжёлым рюкзаком нёс стопку дисков — DVD-дисков в прозрачной упаковке. Максим остановился и проводил его взглядом, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Диски! Они ещё существовали. Люди ещё покупали их в магазинах.

— Я забыл, как выглядел город пять лет назад… — прошептал он, замирая у витрины книжного магазина. На витрине были выставлены бестселлеры 2016-го — книги в ярких обложках, с фамилиями авторов, которые в его времени уже стали классиками или, наоборот, канули в безвестность. Одна из них — детектив в мягкой обложке с изображением туманного моста — лежала у них с Лерой на тумбочке. Она так и не дочитала её до конца. Максим смотрел на эту книгу и чувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Первые пару часов он просто бродил по улицам, находясь в состоянии шока и эйфории одновременно. Мозг до сих пор отказывался принимать реальность происходящего — он действительно В ПРОШЛОМ. Не в воспоминаниях, не во сне, не в бреду, не в симуляции. Здесь и сейчас. И каждый шаг отдавался эхом где-то глубоко внутри, потому что каждый угол этого города был пропитан памятью о ней. Рекламные щиты кричали о фильмах, которые в его времени уже стали классикой. «Прибытие» с Эми Адамс — он помнил, как они с Лерой ходили на него в кинотеатр за несколько дней до трагедии, и она потом весь вечер говорила о лингвистике и о том, как язык формирует мышление. «Дэдпул», который вышел меньше года назад и до сих пор был популярен. Они смотрели его вместе, и Лера смеялась над шутками, которые он не понимал, а потом объясняла ему отсылки. В витринах магазинов красовались телефоны — Самсунги и Айфоны тех лет. Максим вдруг заметил афишу концерта, который они с Лерой посещали в 2016-м, — какой-то инди-группы, игравшей в маленьком клубе на Литейной. На афише была нарисована девушка с гитарой, и краски уже начали выцветать от дождя. Они тогда простояли в очереди два часа, она замёрзла, а он отдал ей свои перчатки, но она всё равно грела руки в его карманах, прижимаясь к нему всем телом. Максим провёл пальцами по афише, чувствуя шершавую бумагу и холод типографской краски.

— Я помню. Я всё помню.

Он зашёл в кофейню — просто чтобы выпить кофе из этого времени. Просто чтобы попробовать его на вкус. Кофе был горячим, чуть горьковатым, и стоил 110 рублей. Сто десять рублей! В его времени чашка кофе стоила триста. Он сидел у окна, смотрел на прохожих и пытался осознать: всё это реально. Вот женщина с коляской — она ещё не знает, что через два года родит второго. Вот студент с учебниками — он ещё не знает, что провалит сессию, но встретит свою будущую жену. Вот старушка с пакетом молока — она ещё не знает, что доживёт до девяноста. Все они жили своей обычной жизнью, не подозревая, что среди них находится человек из будущего. И от этого осознания Максиму стало вдруг очень одиноко и очень страшно.

Он остановился у киоска и купил газету — просто чтобы потрогать её, увидеть дату. Продавец странно посмотрел на его трясущиеся руки.

— Вам плохо, молодой человек? — спросил он, и его голос прозвучал участливо, почти по-отечески. — Вы бледный какой-то. Может, скорую вызвать?

— Нет… — Максим заставил себя улыбнуться, и улыбка вышла кривой, неестественной, как у человека, который разучился это делать. — Просто… давно не держал в руках свежую газету.

— Хех, бывает, — продавец пожал плечами. — Сейчас все в интернете сидят. А газета — она душевнее, и пахнет.

— Да, пахнет.

Максим вышел на улицу, разворачивая бумагу. Запахло типографской краской — тот самый запах, который он помнил с детства, когда отец по утрам читал Известия за чашкой чая и ругался на политиков. 5 ноября 2016 года. Чуть больше чем через неделю — её выставка. День, когда всё случилось.

— Нет. Теперь этого не случится. Я не позволю.

Он сложил газету, сунул её в карман и решительно зашагал в сторону вокзала. Пора было начать охоту на Сергея. Но в одиночку, без связей в этом времени, найти его было почти невозможно. Но у Максима был план — Боцман. В его времени Боцман продал ему информацию о Сергее. Но тогда, в 2021-м, Боцман уже был крупной фигурой — осторожной, подозрительной, не склонной к лишним контактам. Сейчас, в 2016-м, всё иначе. Сейчас Боцман ещё молод, только начинает свой путь в криминале и, как помнил Максим из старых разговоров, сам когда-то имел дело с мелкими наркоторговцами. Если убедить его, что перед ним — отчаявшийся человек, которому нужны лёгкие деньги, Боцман клюнет. Он всегда искал тех, кто готов работать.

Максим поднял старые контакты. У них с Боцманом было несколько общих знакомых по универу — ребята, с которыми они пересекались на студенческих вечеринках. Через одного из них, Пашу по кличке Гвоздь, Максим узнал, где сейчас обитает Боцман — небольшой бар на окраине, который держал его знакомый. Бар назывался «Клевер» — тёмное, прокуренное место, где пахло дешёвым пивом и жжёным сахаром, и где по вечерам собирались люди, не любившие лишних вопросов. Максим пришёл в этот же вечер. Боцман сидел за угловым столиком, в кожаной куртке, небрежно наброшенной на плечи, и пил пиво из запотевшей кружки. Он выглядел почти также, как и в 2021, только моложе — тот же коренастый, с цепким, оценивающим взглядом и коротким ёршиком тёмных волос. Рядом сидели двое парней, но, заметив Максима, Боцман жестом отпустил их.

— Смотри-ка, — усмехнулся он, когда Максим подошёл. — Знакомое лицо. Мы ж в универе вместе учились, да? Как там тебя… Максим, точно. Садись.

Максим сел. Он специально не стал приводить себя в порядок — потрёпанная куртка, седые виски, затравленный взгляд. Он знал, что выглядит как человек, которому нечего терять. И это было правдой.

— Есть разговор, — сказал он, понизив голос. — Мне сказали, ты можешь помочь.

— Смотря с чем, — Боцман отхлебнул пива и вытер губы рукавом. — Ты, я смотрю, не в лучшей форме. Долги? Проблемы с работой?

— И то и другое. Я айтишник, но меня сократили полгода назад. Денег нет, долги растут. Купил машину в кредит, но даже заправить не на что. А у меня есть знакомый… Сергей его зовут. Сергей Малышев. Он сказал, что ты можешь подкинуть работу. Говорил, ты дела крутишь.

Имя Сергея было упомянуто намеренно. Максим предполагал, что Боцман лично с Сергеем не знаком, но имя мог слышать — Сергей крутился в тех же кругах. И действительно, Боцман нахмурился:

— Серёга Малышев? Это тот алкаш с вокзала, что мелочью всякой барыжит? И он тебя ко мне послал?

— Ну да. Сказал, ты парень деловой. Мы с ним бухали неделю назад, но он после этого пропал куда-то. Я его уже третий день найти не могу. Телефон не отвечает. Может, знаешь, где его искать? Я у него раньше товар брал, а теперь ни его, ни товара.

Боцман хмыкнул и откинулся на спинку стула. Несколько секунд он изучал Максима — его потрёпанный вид, дрожащие руки, бегающий взгляд. Потом кивнул:

— Серёга твой, скорее всего, опять в запой ушёл. Он периодически пропадает. Ты его через Витька Кривого ищи — они вместе бухают. Витька найдёшь в ларьке «У дяди Васи» на Вайнера, он там почти каждый вечер трётся. Через него и на Серёгу выйдешь. А что до работы… — Боцман допил пиво и поставил кружку на стол. — У меня пока ничего срочного нет. Но я буду иметь ввиду, что ты ищешь заработок. Ты ж на машине?

— Да, — сказал Максим. — Старенькая, но ездит.

— Ладно. Будет что — свистну.

Боцман поднялся, хлопнул Максима по плечу и ушёл вглубь бара, даже не попрощавшись. Для него этот разговор был мимолётным эпизодом — одним из десятков таких же. Но для Максима он был дороже любых денег.

Максим покинул бар, чувствуя, как внутри всё дрожит от нетерпения. Дело сдвинулось. У него был адрес, у него была цель, и до трагедии оставалась ещё целая неделя. Он шёл по ночным улицам, вдыхая холодный ноябрьский воздух, и в голове крутилась одна фраза: «Витька Кривого найдёшь в ларьке «У дяди Васи» на Вайнера». Максим снял недорогой номер в ближайшей гостинице, чтобы немного поспать, спрятать вещи и прийти в себя, и уже на следующий день он занял позицию у ларька. Ларёк выглядел как место, где обитали люди из низших слоёв общества, — покосившаяся вывеска, облупившаяся краска, мигающая неоновая буква «У». Он сидел на скамейке через дорогу, делая вид, что смотрит что-то в телефоне, а сам не сводил глаз с ларька. Мимо проходили люди: старушка с сумкой на колёсиках, подростки, усталый мужчина в рабочей спецовке. Но того, кого он ждал, не было. Ближе к вечеру, когда фонари уже начали зажигаться, к ларьку подошёл человек. Максим сразу понял — это он. Витёк Кривой был низкорослым, щуплым, в замызганной куртке не по размеру и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. У него было лицо человека, который давно и беспросветно пьёт, — одутловатое, с красными прожилками на щеках. Он купил четыре бутылки дешёвого пива и пачку сигарет, расплатился мятыми купюрами и, шаркая ногами, направился прочь. Максим двинулся следом, держась на безопасном расстоянии. Витёк не оглядывался — ему это было незачем. Он прошёл через пару дворов, миновал ржавые гаражи и, наконец, скрылся в подъезде обшарпанной пятиэтажки. Максим остановился у входа и прислушался. Из подъезда пахло плесенью и свалкой. Лампочка на первом этаже не горела, и только тусклый свет из окна на лестничной клетке освещал облезлые стены. Максим скрылся в тени старого дуба напротив и стал ждать. Всю ночь он караулил. Ноги затекли, спина ныла, но он не двигался с места. Он видел, как Витёк выходил ещё раз — видимо, за добавкой. Видел, как в окне на втором этаже мелькали какие-то тени. Так пролетела ночь, потом следующий день, и когда Максим уже едва боролся с желанием уснуть прямо здесь — около восьми вечера, дверь подъезда снова открылась, и на улицу вышел тот, ради кого Максим проделал весь этот путь — Сергей Малышев. Невысокий, сутулый, с жёлтыми от никотина пальцами и нездоровой серостью лица. На нём была та самая тёмная куртка, которую Максим запомнил на всю оставшуюся жизнь. Сергей закурил, жадно затягиваясь, и, поёжившись от холода, направился в сторону ларька. Максим смотрел ему вслед, чувствуя, как ненависть сжимает горло — чистая, обжигающая, концентрированная, как серная кислота. На секунду перед глазами всё поплыло, и ему захотелось броситься на этого человека прямо сейчас, вцепиться в горло, бить кулаками, пока лицо не превратится в кровавое месиво, пока… Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие полумесяцы. Боль отрезвила, привела в чувство. Нет, не сейчас. Сейчас нельзя, сначала — убедиться, что это точно он. Сначала — план. Сначала — холодный расчёт. Он сумел перебороть себя. Медленно, очень медленно выдохнул — так, как учила его Лера, когда он нервничал. И начал слежку.

Проследив за Сергеем несколько кварталов — держась в тени, прижимаясь к стенам, останавливаясь и делая вид, что завязывает шнурки, — он увидел, как тот спрятался за небольшим гаражом в глухом переулке. Переулок был грязным, заваленным мусором и битым стеклом. Сергей нервно переминался с ноги на ногу, хрустел костяшками пальцев — этот звук Максим слышал даже с расстояния в двадцать метров, — доставал телефон-раскладушку, смотрел время, потом опять прятал. На его лице застыло выражение тревоги и нетерпения — он явно кого-то ждал. Максим отступил за угол и набрал телефон полиции — старый кнопочный аппарат, который купил специально для этого. Пальцы дрожали, попадая не по тем кнопкам, и ему пришлось набирать номер дважды.

— Алло? Полиция? Хочу сообщить о торговле наркотическими веществами, прямо сейчас. Мужчина в чёрной куртке, невысокий, сутулый, ждёт покупателя. У него с собой, кажется, пакетики с белым порошком. Я видел, как он их пересчитывал. Направьте наряд как можно скорее, пока он не ушёл. — Максим говорил тихо, прикрывая рот рукой, хотя Сергей всё равно не мог его услышать с другого конца улицы. Адрес он назвал чётко, без запинки. Когда звонок закончился, Максим прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. «Всё. Теперь только ждать. Если полиция приедет быстро — он не выйдет отсюда. Если нет — придётся придумывать что-то ещё. Но он не уйдёт. Я не дам ему уйти». Полиция появилась неожиданно быстро. Двое в штатском — крепкие, с быстрыми, отточенными движениями, — вышли из неприметной машины, припаркованной за углом. Потом подъехала вторая машина, уже с мигалками. Сергей заметил их слишком поздно — дёрнулся бежать, но один из оперативников перехватил его за руку, заломил за спину, прижал лицом к грязной стене гаража. Тот заорал, вырываясь, как дикое животное, попавшее в капкан:

— Это подстава! Я ничего не продавал! У меня ничего нет! Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Я не виноват!

Его голос срывался на визг, и в этом визге было что-то жалкое, животное, унизительное. Максим стоял в толпе зевак — несколько прохожих остановились поглазеть, — натянув капюшон до самых глаз, и смотрел, как полицейский Уазик увозит Сергея. Внутри боролись два чувства: удовлетворение — холодное, злое, почти радостное, от которого хотелось улыбаться, — и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Может быть, пустота. Может быть, разочарование. Потому что месть, когда она свершилась, оказалась не такой сладкой, как он ожидал. Это был просто момент. Просто человек в наручниках. Просто Серёга, который даже не понял, что с ним случилось и почему. И Лера от этого не возвращалась — по крайней мере, в его мире.

— Прощай, ублюдок. В этот раз ты никому не причинишь вреда.

Остаток недели Максим провёл в ожидании возле дома Сергея, продрогший насквозь и жутко уставший, но он улыбался — Сергей больше не появился. Дело было сделано.

Вечером рокового дня он занял позицию у кафе. Сердце бешено колотилось, когда он увидел их — себя и Леру, идущих с выставки.

— Боже… Она живая…

Это было как удар под дых. Как будто весь воздух разом вышел из лёгких, и он забыл, как дышать. Мир сузился до одной точки — до неё. Она была точно такой, какой он помнил её в самые счастливые дни. Каштановые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались прядки, и ветер трепал их, бросая ей на лицо. На ней было то самое пальто, которое он подарил ей на день рождения, — с деревянными пуговицами, — и шарф, связанный её мамой: тёмно-синий, с неровными краями, потому что мама вязала его второпях. Она оживлённо рассказывала что-то, размахивая руками, и её смех — тот самый смех, который он не слышал пять лет, — эхом отражался от стен домов. Молодой Максим шёл рядом, улыбаясь, немного сутулый, в дурацком шарфе, который заставила купить Катя. Шарф был нелепым — в красно-зелёную клетку, — но Лера говорила, что он «придаёт ему загадочности». Они были так близко, что Максим-2021 мог разглядеть, как Лера поправляет воротник двойника, стряхивая с плеча невидимую пылинку. Как она улыбается ему — той самой улыбкой, от которой у него когда-то подгибались колени. Максим вцепился в кирпичную стену, чтобы не упасть. Ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё плыло. «Она жива. Она идёт. Она смеётся. Она даже не знает, что я здесь. Она не знает, что я смотрю на неё. Она не знает, что я пять лет жил в аду, чтобы однажды увидеть этот момент. Она просто идёт и смеётся. И это — самое прекрасное, что я видел в своей жизни». Пять лет он не видел её. Пять лет он разговаривал с фотографией в рамке. Пять лет он просыпался в холодном поту, потому что ему снился тот переулок, тот фонарь, та кровь на асфальте. Пять лет он трогал шрам на ладони и вспоминал, как держал её за руку в последний раз. И теперь она шла мимо — живая, настоящая, смеющаяся. И он не мог выйти к ней, не мог окликнуть, не мог прикоснуться. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать. Крик рвался из груди — крик облегчения, крик боли, крик счастья, — но он сдержал его. Просто стоял и смотрел, как они идут по улице, и слёзы текли по его щекам, попадали на губы и были солёными на вкус.

«Я помню каждый твой жест… каждое слово… — прошептал он. — Ты всегда поправляла мне воротник, потому что я сам не умел. Ты всегда смеялась надо мной, но делала это так, что мне хотелось смеяться вместе с тобой».

Он наблюдал, как они заходят в кафе и садятся за «свой» столик у окна. Лера тут же достала блокнот, жестом попросила у официантки ручку — свою она вечно теряла, — и начала рисовать. Молодой Максим просто смотрел на неё, подперев голову рукой, и на его лице было то самое выражение, которое Максим-2021 помнил, но не видел у себя уже пять лет: выражение абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Выражение человека, который ещё не знает, что такое потеря. Выражение человека, который думает, что так будет всегда. «Глупый, наивный мальчишка, — подумал Максим-2021. — Ты не знаешь, что тебе повезло больше всех на свете. Ты не знаешь, что каждая секунда с ней — это дар». Он помнил этот момент. Помнил, как сидел тогда и думал, что никогда не устанет на неё смотреть. И не устал. Даже сейчас, спустя пять лет, он не устал.

Потом — момент, когда они выходят. Лера хлопает себя по карманам, её лицо озаряется вспышкой паники — той, которую он видел тысячу раз, когда она что-то теряла. Она что-то быстро говорит, Максим-2016 разворачивается и бежит обратно в кафе. Эти события выглядели настолько реально, что Максим-2021 снова на несколько секунд впал в состояние шока — так странно было наблюдать их со стороны, словно память оживили и создали реалистичную экранизацию его собственных воспоминаний. Он видел каждую деталь: как она переминается с ноги на ногу, как поправляет шарф, как подносит замёрзшие пальцы к губам, чтобы согреть дыханием. Видел, как изо рта вырывается пар. Видел, как она улыбается чему-то своему, глядя в небо.

— Сейчас… Сейчас должно было случиться…

Максим-2021 затаил дыхание, когда увидел человека, приближающегося к Лере. Но в этот раз всё было иначе. Парень в тёмной куртке — другой, не Сергей, выше ростом и плотнее, — остановился в нескольких метрах, огляделся, сунул руку в карман… и достал пачку сигарет. Обычную, мятую пачку сигарет. Он прикурил, затянулся с наслаждением, выпустил дым в холодный воздух и пошёл дальше по своим делам, даже не взглянув на Леру. Максим смотрел на него, затаив дыхание, пока тот не скрылся за углом.

— Он не нападёт. Сергей сейчас в участке. Я изменил ход событий, а это совершенно другой человек. — Выдохнул Максим, чувствуя, как отпускает стальная пружина внутри, сжимавшаяся последние пять лет. Он даже не осознавал, насколько сильно был напряжён всё это время — до тех пор, пока напряжение не ушло. И когда оно ушло, он почувствовал такую слабость, что ему пришлось снова прислониться к стене, чтобы не упасть. Он прижался спиной к холодной кирпичной кладке и медленно сполз по ней, пока не сел на корточки. И только тогда позволил себе заплакать. По-настоящему, навзрыд. Как не плакал никогда в жизни, даже в детстве. Слёзы текли по щекам, капали на куртку, и он не вытирал их — зачем? Он позволял себе эту слабость первый раз за пять лет. Пять лет он держался. Пять лет он не плакал — даже на похоронах, где стоял с сухими глазами и не мог выдавить ни слезинки, даже когда оставался один в пустой квартире и выл в подушку, — это были не слёзы, это был вой раненого зверя. А сейчас — слёзы. Настоящие. Очищающие.

— Я сделал это. Я спас её. — Он шептал эти слова как мантру, раскачиваясь вперёд-назад. — Она жива. Она будет жить. Она вернётся домой, и будет рисовать, и будет смеяться, и, может быть, когда-нибудь поедет в Питер. Она будет жить.

Он не знал, сколько просидел так. Может быть, минуту. Может быть, час. Время потеряло смысл. Но постепенно слёзы иссякли, и на их место пришло спокойствие — глубокое, как океан, и тихое, как снегопад. Он поднял голову и увидел, как молодые Максим и Лера, обнявшись, скрываются за поворотом. Она что-то говорила ему, жестикулируя, а он кивал и улыбался. И Максим-2021 улыбнулся им вслед — улыбкой человека, который только что победил судьбу.

Только когда они скрылись из виду, он позволил себе уйти. Медленно, на негнущихся, затёкших ногах, он поднялся и побрёл в парк. В тот парк, где они когда-то кормили голубей. Скамейка была на месте — такая же как в воспоминаниях, с облупившейся зелёной краской и вырезанным на подлокотнике сердцем. Она была мокрой от недавнего снега, но Максим сел на неё, не замечая холода. Сейчас парк был пуст — только снежинки тихо падали тут же превращаясь в воду. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался до странности умиротворяющим. В соседнем дворе играла музыка — кто-то включил радио, и из открытого окна лилась старая песня, которую он не слышал много лет. Он поднял голову к небу — тому самому, под которым в другой реальности он потерял всё.

Максим достал браслет, разглядывая индикацию на экране. Осталось три заряда. Три цилиндра с синей светящейся жидкостью мягко мерцали в коробке, когда он открыл её, и их свет отражался в его зрачках, как далёкие галактики. Один заряд потрачен на прыжок сюда. Второй понадобится на возвращение. Осталось два — на всякий случай, на непредвиденное, на запасной план.

— Теперь нужно вернуться и увидеть новый мир. Мир, где она жива. Где она рисует. Где она счастлива. Мир, который я создал.

Но прежде чем вернуться на точку перемещения, Максим ещё раз огляделся, впитывая детали этого дня — дня, когда он победил судьбу. Запах прелых листьев, смешанный с запахом мокрого асфальта. Холодный ноябрьский воздух, который кусает щёки и делает дыхание видимым. Одинокий фонарь в конце аллеи, под которым они с Лерой когда-то стояли в их первую годовщину. Облака, подсвеченные снизу городскими огнями и оттого кажущиеся розоватыми, почти волшебными. Где-то вдали гудел поезд — низким, протяжным гудком. Ветер трепал голые ветки деревьев, и они стучали друг о друга, как кости.

Он запомнил каждую мелочь, как картину, которую повесят в галерее его памяти. А потом поднялся со скамейки, поправил рюкзак, проверил, на месте ли блокнот и дневник Леры во внутреннем кармане куртки, и направился обратно на завод.

— Прощай, прошлое. И спасибо.

Глава 5. Будущее, которого нет

Ноябрь 2021 года.

Максим ожидал перемен. Он был готов к тому, что квартира станет другой — может быть, там появится новая мебель, или другой цвет обоев, или другая посуда на кухне. Он был готов к тому, что на улицах появятся новые здания, что время перекроит детали, что реальность, в которую он возвращается, будет отличаться от той, которую он покинул. В конце концов, он изменил прошлое — и это должно было иметь последствия. Волны от брошенного камня должны были разойтись по воде. Он был готов ко всему — кроме того, что его собственная дверь откроется в чужую жизнь. Дверь открыла незнакомая женщина с ребёнком на руках. Малыш — мальчик лет двух, в синей пижаме с мишками, пускал пузыри и довольно гулил, размахивая пухлыми кулачками. Женщина была молодой, с уставшим, но добрым лицом, волосы собраны в небрежный хвост. От неё пахло стиральным порошком и детским кремом с запахом ромашки.

— Вам чего? — она нахмурилась, прикрывая дверь, загораживая собой проём, как делают все матери, когда на пороге стоит незнакомец. Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Буквально — на секунду ему показалось, что он сейчас потеряет равновесие и рухнет прямо в коридоре. На мгновение он решил, что ошибся адресом. Но нет — номер квартиры был тот же. Ручка на двери — та же, которую он сам прикручивал пять лет назад, и даже шуруп всё так же был закручен немного криво, потому что он спешил. Царапина на косяке от велосипеда Артёма. Запах старой краски из подъезда. Всё было на месте.

— Лера… Где Лера? — его голос звучал хрипло, как будто он не говорил вслух несколько дней.

Женщина покачала головой, перехватывая ребёнка поудобнее, и её лицо стало настороженным.

— Не знаю таких. Мы тут три года живём. Прежние хозяева продали квартиру, кажется, уехали куда-то. Вроде, в другой город, но я не уверена. А вы кто? Родственник?

— Не может быть… — Максим отступил на шаг, и дверь захлопнулась перед ним. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Он остался один в тёмном коридоре. Лампочка на площадке, как и в его времени, мигала, и свет её был жёлтым, болезненным. Максим прислонился спиной к стене, чувствуя, как холодный бетон холодит лопатки, и закрыл глаза. «Они продали квартиру. Квартиру, в которой мы жили. Квартиру, где она рисовала на кухне. Квартиру, где мы были счастливы. Они продали её, и уехали. Значит, в этой реальности она… другая? Или её здесь вообще нет?»

Паника начала подниматься изнутри, как тёмная вода. Он заставил себя сделать глубокий вдох. «Спокойно. Ты ожидал изменений. Ты знал, что будет по-другому. Просто найди её.»

Он носился по городу, как безумный, проверяя все места, где она могла быть. Каждое знакомое здание, каждая улица, каждый угол, где они когда-то были вместе. Галерея «Современное завтра» встретила его новой вывеской — теперь это был «Арт-лофт 2.0», и над входом висела неоновая надпись: «Искусство для всех». Максим толкнул стеклянную дверь, и колокольчик звякнул над головой. Девушка-администратор сидела за стойкой и пила кофе из бумажного стаканчика.

— Здравствуйте. Вы к кому?

— Я ищу художницу. Валерию… Легостаеву — Максим понял, что даже не знает её фамилии в этой реальности. Вдруг она другая? Может она взяла его фамилию? — Фамилия, честно говоря, может быть другой. Молодая, каштановые волосы, рисует абстракцию.

Администратор долго перебирала базу данных, щёлкая мышкой. Её длинные ногти с чёрным лаком стучали по клавиатуре.

— Лера Легостаева? Нет, в списках художников такая не значится. Может, она выставлялась под псевдонимом? Или вообще не у нас. Вы попробуйте в «Красный квадрат» — это на Литейной.

В их любимом кафе — со столиком у окна — теперь был ремонт. Новые владельцы, итальянская кофейня, меню на грифельной доске мелом. Пахло свежей краской и молотым кофе. Официантка — девочка лет девятнадцати с зелёными прядями в волосах — пожала плечами, когда Максим описал Леру:

— Такую девушка не припоминаю. Я тут первый год работаю. Может, старший менеджер знает? Но старший менеджер — усатый мужчина в фартуке, — которого Максим с трудом разыскал, тоже ничего не помнил:

— Лера? Художница? Нет, не припомню. У нас много художников бывает, но эта… нет, не знаю.

В архивах университета, куда Максим пробрался, сославшись на «дипломное исследование о выпускниках творческих специальностей», не было её диплома. Папки с личными делами студентов хранились в пыльных коробках в подвале библиотеки, и он провёл там три часа, перебирая их одну за другой, пока дежурная не выгнала его. Лера исчезла из документов, словно её никогда не существовало. Словно она была призраком. Словно она приснилась ему. Максим был вынужден снять небольшую квартиру недалеко от метро «Геологическая»— тесную студию с продавленным диваном и видом на мусорные баки, — чтобы прийти в себя и заняться поисками. Хозяйка, старушка в платке и с клюкой, долго его расспрашивала: кто он, откуда, зачем ему квартира на месяц, почему у него нет вещей, почему он выглядит как бродяга. Максим отмахнулся, заплатив за месяц вперёд мятыми купюрами, и захлопнул дверь перед её носом.

Но поиск не приносил результатов. Он просыпался в шесть утра, выходил из дома и шёл по городу, методично обходя все места, которые она могла посещать. Он спрашивал у продавцов в художественных магазинах, у барменов в кафе, у охранников в галереях. Никто её не знал. Страницы в социальных сетях были удалены — все, до единой. Телефоны, которыми он пользовался ранее, недоступны — «абонент не существует», — и механический голос автоответчика каждый раз повторял эту фразу с равнодушной интонацией, от которой хотелось разбить телефон об стену. Он пробовал звонить по памяти, снова и снова, но каждый раз слышал одно и то же. Ещё были Артём и Катя, но…насколько рискованно было обращаться к ним? Возможно, в этой реальности они не знают о перемещениях, и могут неправильно понять. Вариант с ними он решил оставить на самый крайний случай.

Максим уже отчаялся, когда на третий день бесплодных поисков вдруг вспомнил про почтовый ящик на Mail.ru. Тот, который он привязывал ко всем аккаунтам ещё со школы и никогда не менял пароль. Старый, пыльный, заваленный спамом ящик, который он не проверял годами. «Неужели он ещё активен? Вдруг я продолжал использовать его в этой реальности?» Он купил старенький ноутбук в ломбарде — за копейки, модель десятилетней давности, с треснувшим корпусом и стёртыми клавишами. Продавец долго на него смотрел, но деньги взял. В своей съёмной квартире Максим подключил ноутбук к сети и судорожно ввёл данные. Пальцы дрожали, попадая не по тем клавишам, и ему пришлось вводить пароль трижды. Страница загружалась мучительно долго — интернет в этой квартире был медленным, как в начале нулевых. И вдруг — письма, сотни писем. Спам, уведомления от каких-то сервисов, рассылки, которые он не помнил. Ящик был активен. Сердце радостно забилось — в этой реальности он тоже пользовался этим адресом. Значит, ниточка есть. Он быстро нашёл в папке «Финансы» квитанцию об оплате коммунальных услуг за последний месяц. Адрес был в строке: «Место оказания услуг - элитный жилой комплекс «Северная башня», 25 этаж, пентхаус.». Максим уставился на адрес. «Северная башня». Огромное стеклянное здание, которое построили два года назад в центре города. Место, куда он никогда не мог бы попасть в своём мире. Здесь даже название звучало как приговор.

Холодный ноябрьский ветер хлестал по лицу, когда Максим стоял перед элитным жилым комплексом. Огромное стеклянное здание уходило в серое небо, и верхние этажи, казалось, вот-вот потеряются в облаках. Оно было похоже на монолит — холодное, неприступное, идеально ровное. «Северная башня» — место, где даже воздух пах по-другому: дорогими духами, полиролью для мрамора и деньгами. У входа дежурил консьерж в идеально выглаженной форме, и он подозрительно косился на Максима — человека в потрёпанной куртке, который уже полчаса мялся у входа, делая вид, что ждёт кого-то. Максим спрятался за припаркованными машинами на гостевой стоянке и наблюдал. На душе скребли кошки, и закрадывалось странное ощущение тревоги и страха. Он пока ещё не понял, чего боится, но с каждой минутой тревога нарастала, сжимая горло ледяной рукой. Слишком тихо. Слишком роскошно. Слишком не похоже на ту жизнь, которую они планировали вместе. «Что, если она изменилась? Что, если она стала другой? Что, если она не захочет меня видеть?»

— Боже, неужели это она… — выдохнул он, когда из подъезда вышла Лера.

Он узнал её сразу — по походке, по жесту, по тому, как она поправляла волосы. Но выглядела она иначе. На ней было дорогое пальто с меховым воротником, сапоги на высоком каблуке, в руках — сумка из мягкой кожи, явно брендовая. Волосы уложены в аккуратную причёску, макияж — сдержанный, но тщательный. Она выглядела как женщина из глянцевого журнала — ухоженная, уверенная, чужая. Но в каждом движении читалась та самая девушка, которую он помнил. Тот же поворот головы. Тот же жест, когда она убирала прядь за ухо. Та же привычка на ходу проверять телефон, чуть наклонив голову влево. А за ней следовал… он сам.

Максим-2 вышел из подъезда через несколько секунд, поправляя запонку на манжете. Он был в идеально сидящем костюме — тёмно-сером, явно дорогом, сшитом на заказ, — с холодным, расчётливым взглядом. Его версия, которая жила в этом мире пять лет. Он шёл чуть позади Леры, не держа её под руку, а скорее контролируя пространство вокруг, как телохранитель. В одной руке — кейс из чёрной кожи, на запястье — дорогие часы, поблёскивающие даже в пасмурном свете. Его лицо было жёстким, с резкими складками у рта, и он смотрел на мир так, как смотрят люди, привыкшие отдавать приказы. Ощущение иррациональности происходящего накрыло Максима с головой, и он наконец осознал, чего так боялся: в инструкции к прибору было написано о новых линиях времени, и теперь всё встало на свои места. Он создал новую реальность, в которой уже существовал другой Максим. И этот Максим был ему чужим. Он никогда не терял Леру, не путешествовал во времени, он просто жил свою жизнь. Это была его реальность. Более того — этот Максим выглядел опасным.

Максим отпрянул в тень, чувствуя, что сердце колотится как бешеное. Он замер за колонной парковки, стараясь дышать как можно тише. Он наблюдал, как они садятся в чёрный Мерседес — новенький, блестящий, с тонированными стёклами, — как Лера смеётся над чем-то, что сказал двойник, откинув голову назад. Этот смех — такой знакомый, такой родной — резанул по душе острой болью. Он помнил этот смех. Он слышал его тысячи раз.

— Она жива. Но… какая она теперь? Что он с ней сделал?

Когда машина скрылась за поворотом, Максим медленно подошёл к подъезду. Его ладони были влажными, а в горле стоял ком. Он должен был поговорить с ней. Только… как объяснить всё это? «Привет, я твой Максим из параллельной реальности, где ты умерла, и я пришёл сказать, что Максим, которого ты знаешь, — это я, но другой, и он, кажется, опасен. Кстати, как у тебя дела?» Звучало как бред сумасшедшего.

Максим занял удобную позицию для наблюдения — неприметная скамейка в сквере напротив, с видом на подъезд, скрытая кустами сирени. Он сидел там несколько дней, с утра до вечера, питаясь бутербродами из ларька и запивая их дешёвым кофе из автомата. Сирень давно опала, и голые ветки не очень-то скрывали его, но других вариантов не было. Он хотел выждать момент, когда двойник уедет, а Лера останется дома одна.

Спустя несколько дней томительного ожидания ему это удалось. В один из вечеров Максим-2 быстро вышел из подъезда, бросив короткий взгляд на часы, сел в свой Мерседес и умчался в неизвестность. Максим выждал ещё пятнадцать минут, чтобы убедиться, что он не вернётся, и быстро пересёк улицу. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, но он пытался сохранить спокойствие, повторяя про себя заготовленную речь. «Здравствуй, Лера. Не пугайся. Я всё объясню. Я знаю, это звучит безумно, но…» Он не заметил, как уже нажимал на кнопку звонка у массивной двери. Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал шаги — мягкие, домашние, — потом щелчок замка. Лера стояла на пороге, в домашних лёгких брюках и свитере — том свитере, который он подарил ей когда-то на день рождения. В этой реальности он сохранился. В руке она держала кисть, испачканную жёлтой краской, и от неё пахло скипидаром.

— Ты… забыл что-то? — её голос звучал настороженно. Глаза бегали по его лицу, отмечая странные детали. — И что с твоей одеждой? Ты что, в секонд-хенд заехал? Или это такой новый стиль — «бомж-шик»?

— Привет, Лер, — Максим попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, жалкой. Все слова, которые он репетировал, вылетели из головы, оставив звенящую пустоту. В голове билась только одна мысль: «Она жива. Она стоит передо мной. Она жива».

Она нахмурилась, отодвигаясь от дверного проёма, но дверь не закрыла. Что-то в его лице — может быть, эта жалкая, кривая улыбка — заставило её замешкаться.

— Ты же только что уехал. Что за шутки? И что случилось с тобой за эти 15 минут? Ты выглядишь ужасно, словно не спал неделю. У тебя круги под глазами, и ты похудел.

— Это не шутка. Я… это сложно объяснить. Мы можем поговорить? — Он провёл рукой по лицу, медленно заходя в квартиру, и его взгляд заметался по интерьеру.

Он не мог поверить, что это ЕГО квартира. Вернее — его двойника. Но ощущение было такое, будто он попал в параллельную версию собственной жизни. Дорогая мебель, итальянский диван из светлой кожи, мини-бар с хрустальными графинами и бутылками, которые стоят больше, чем он зарабатывал за месяц. Панорамные окна во всю стену, из которых открывался вид на ночной город — море огней, уходящее к горизонту. На полу — ковёр ручной работы. На стене — картина, её картина «Бесконечность», которую она дорабатывала перед выставкой.

— Это… «Бесконечность», — прошептал он. — Ты всё-таки её дописала.

Лера замерла, и что-то промелькнуло в её глазах — недоверие, смешанное с удивлением.

— Давным-давно дописала. Макс, ты как с Луны свалился. С тобой точно всё в порядке?

— Честно говоря, я и сам не знаю — Максим медленно присел на край дивана, чувствуя себя незваным гостем в собственной жизни. — Я должен тебе кое - что рассказать, поначалу это покажется бредом сумасшедшего, но это правда. Выслушай меня и не перебивай.

— Я не понимаю…

— Я знаю, что ты начала вести дневник в 2011 году, когда поругалась с родителями. — начал Максим, — Я знаю, что ты бросила медицинский на первом курсе и две недели не разговаривала с матерью. Я знаю, что ты ненавидишь, когда твои работы называют «милыми». Я знаю, что у тебя есть родинка за левым ухом, и ты её всегда прячешь за волосами, когда нервничаешь.

Лера отступила на шаг. Потом ещё на один. Её лицо стало бледным, и она прижала кисть к груди, как будто та могла её защитить.

— Кто ты? Ты не Макс. Ты похож на него, но ты не он. У него глаза другие. У него лицо другое. А всё что ты говоришь… это знает только он. Откуда ты это знаешь?

— Просто посмотри на это. — Его голос звучал неестественно спокойно, но руки дрожали, когда он протянул потрёпанную тетрадь в синем переплёте — её дневник.

Лера машинально приняла дневник, но не открывала. Пальцы сжали обложку так, что побелели костяшки.

— Это… мой дневник. Но его нет ни у кого. Даже у тебя. Я прячу его за книгами на верхней полке. Где ты его взял?! — Глаза метнулись к книжной полке, где за стопкой учебников по истории искусства действительно темнел корешок её собственного дневника.

— Ты начала вести его в 2011 году, — медленно повторил он, — когда поругалась с родителями из-за того, что не захотела поступать в медицинский. Первая запись: «Сегодня мама сказала, что я ломаю себе жизнь. А я думаю, что впервые её собираю». Ты пролила на первую страницу чай, и от этого чернила поплыли, помнишь?

Лера резко раскрыла тетрадь. Листы пахли старыми чернилами и… её духами. Теми самыми, дешёвыми, с нотками груши, которые она перестала использовать два года назад, перейдя на дорогие французские. Запах детства, запах студенчества. Запах, который она узнала бы из тысячи.

— Не может быть… — Шёпот сорвался в крик, когда она увидела знакомый сломанный угол на 33 странице. — Я оторвала его, когда злилась на маму. Я сидела и рвала страницу, а потом склеила скотчем. Но это же…

Она вдруг бросилась к шкафу, выдернула свой дневник из тайника и в ужасе сравнила, листая обе тетради одновременно. Её пальцы дрожали, переворачивая страницы.

— Каждая запись… Каждая клякса… Даже эта дурацкая засушенная ромашка с 16-го июня, которую я вклеила скотчем, потому что мы гуляли в парке… — Она смотрела на две абсолютно идентичные тетради, и руки её тряслись всё сильнее. — Это невозможно. Невозможно! Это какая-то подделка, очень хорошая подделка, но…

— На 17 странице, — перебил он тихо, но твёрдо, — ты нарисовала схему побега из дома. После того как мама запретила тебе ехать на концерт. А потом залила страницу зелёнкой, когда случайно разлила флакон. Ты плакала, а потом написала: «Никто меня не понимает». Я знаю это, потому что ты сама мне рассказывала.

Лера судорожно перелистнула свой дневник. Рука дрожала так, что бумага шелестела, как осенние листья на ветру. Схема была там — кривой план с комнатами и стрелочками. И пятно зелёнки, выцветшее, но всё ещё различимое.

— Прекрати! — Она швырнула оба дневника на диван. — Я не понимаю, как ты это сделал, но… это какой-то трюк. Это розыгрыш. Это…

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов в прихожей. Старинные часы с маятником — откуда они здесь? Лера всегда ненавидела тиканье. Она вдруг заметила, как странно свет падает на его лицо — будто очертания слегка размыты, как на старой фотографии. Или это у неё просто слёзы на глазах.

— Меня зовут Максим, — наконец сказал он. — Но я не твой Максим. Я — он, только из… другого времени. Из другого 2021 года. Из мира, которого больше нет.

Лера засмеялась — резко, почти истерично:

— Врёшь. Врёшь! Какое ещё время? Лучше объясни, почему дневник идеально совпадает?

— Потому что в моей реальности ты вела его точно так же. До того дня… — Он замолчал, глядя в окно, где свет от города отражался от тяжёлых облаков, которые выглядели как оранжевое марево — До того, как всё пошло не так.

— Это как «не так»? — Лера вцепилась в край дивана.

Он повернулся. В глазах — что-то, от чего ей стало холодно, несмотря на тепло квартиры:

— В моём мире ты умерла, Лера. Пять лет назад. В переулке у кафе, от ножевого ранения.

Часы пробили восемь. А она сидела, ощущая, как реальность трещит по швам.

— Стоп! — Лера резко встала, её пальцы вцепились в спинку дивана. — Кто тебе это рассказал? Макс? Это какой-то… розыгрыш? Он хочет меня напугать? Или это его конкуренты?

Максим покачал головой, чувствуя, как пот стекает по спине. Несмотря на холод в квартире, ему было жарко.

— Нет. Лер, послушай меня. В другом мире… в моём мире… тебя убили пять лет назад. В тот вечер, после твоей первой выставки. Я нашёл способ вернуться назад, чтобы это исправить, и у меня получилось, но… Что-то пошло не так. В этой реальности всё изменилось. Ты выжила, но… ты стала другой. И он… я стал другим.

Её лицо исказилось в гримасе недоверия:

— Ты либо сумасшедший, либо… Боже, кто тебя подослал?! Это Серёгин? Его люди? Или Морозов? Они хотят меня запугать?

— Нет! — Максим сделал шаг вперёд, но она резко выставила руку. — Я могу доказать. Вот, смотри. — Он достал телефон и начал листать фотографии, которых не было ни в одной социальной сети. — Это ты в студии, 2015 год. Это мы дома, ты только что начинала писать Бесконечность. Это твоя выставка, тот самый момент, когда галерист дал тебе визитку. Этого видео нет нигде, кроме моего телефона.

Но Лера уже не слушала. Она в ужасе смотрела на Максима, словно на привидение:

— Если это правда…, то почему ты выглядишь… таким? Ты постарел. У тебя седина на висках. И глаза… у тебя другие глаза. У моего Макса глаза холодные, как у акулы. А у тебя — как у побитой собаки.

Максим горько усмехнулся:

— Пять лет без тебя делают своё дело, Лер. Пять лет одиночества. Пять лет в квартире, где пахнет пылью и пустотой. Пять лет с бутылкой твоего любимого сидра, которую я не открывал. Ты спрашиваешь, почему я так выгляжу? Потому что я пять лет умирал.

Повисла пауза. Долгая, тяжёлая. Лера смотрела на него, и что-то в её лице менялось — страх уступал место мучительному любопытству, а затем — чему-то похожему на сострадание.

— Хорошо, предположим на мгновение, что ты не врёшь. Тогда расскажи мне всё с самого начала, — неожиданно сказала она, медленно садясь обратно на диван. — Я хочу понять.

Они просидели больше часа. Максим рассказал всё — от того рокового вечера до того, как нашёл её в этой реальности. Он описал, как нёс её блокнот из кафе, как услышал крик, как держал её за руку в переулке и чувствовал, как её пальцы холодеют. Как пять лет жил в склепе собственной квартиры, разглядывая трещину на потолке. Как нашёл прибор в подвале её старой студии и учился им пользоваться, сидя по ночам с планшетом и дрожащими руками. Как прыгнул в прошлое и изменил ход событий. Лера то смеялась сквозь слёзы, то хваталась за голову, то требовала новых доказательств. Она заставляла его описывать детали, которые не мог знать посторонний: какого цвета была её любимая кружка (тёмно-синяя с золотым ободком, подарок бабушки), как она любила заправлять кровать (пододеяльник всегда наизнанку, потому что так «легче»), как они прятались от грозы на даче, и она испачкала краской его единственные джинсы (он потом ходил в пятнах целый месяц, потому что краска не отстирывалась). И он отвечал. Каждый раз — без запинки. Каждый раз — с той точностью, которая пугала её больше всего.

В конце концов, когда он показал видео с её выставки — кадры, которых не было ни в одном официальном источнике, снятые с ракурса, где он стоял в углу с пластиковым стаканчиком и смотрел на неё с обожанием, — она закрыла лицо руками.

— Боже… значит, это правда. Ты… ты настоящий. — Она подняла на него глаза, полные слёз. — А он… тот, кто живёт со мной… он…

— Он — это я. Только… другой. Без той боли, что была у меня. Но, кажется, боль пришла к нему с другой стороны.

Лера резко встала и подошла к окну, обхватив себя руками. Её отражение в стекле казалось призрачным, нереальным.

— Ты не представляешь, каким он стал… Холодным, расчётливым. Иногда я ловлю себя на мысли, что боюсь его. После того, как он начал работать с этими людьми… Он стал приносить домой пистолет. Перестал смеяться, перестал смотреть на меня так, как раньше. После того как он… — Она оборвала себя, но Максим понял.

— После того как он что? — он встал, приближаясь к ней. — Что он сделал?

Лера не ответила. Вместо этого она вдруг повернулась к нему и спросила:

— А в твоём мире… мы были счастливы?

— Да, — ответил он без колебаний. — Мы были очень счастливы, до того дня.

Лера замолчала, вытерла слёзы рукавом и продолжила уже тише, глядя в одну точку:

— Понимаешь… он не всегда был таким. Поначалу всё было хорошо. Мы поженились, переехали, он работал в IT. Я рисовала, и всё было хорошо. Но потом появился этот проклятый Боцман. Он позвонил Максиму однажды вечером, сказал, что есть разовая работа — отвезти какой-то груз в Москву за большие деньги. Максим сначала не хотел, и я его отговаривала. Но по итогу согласился. А потом — ещё одна работа, и ещё. Я даже не заметила, как он втянулся. Как из весёлого айтишника превратился в того, кем стал. Боцман его и погубил. Он сделал из моего мужа бандита.

Максим слушал её, и каждое слово било его, как пуля. Боцман. Денис Боцман. Тот, к кому он сам пришёл в 2016 году. Кому он сам рассказал о себе — об айтишнике с машиной, ищущем лёгких денег. Кого он сам убедил, что с ним можно иметь дело. Он оставил след, и этот след, как ядовитая змея, прополз через время и вонзился в жизнь его молодой версии.

— Когда? — спросил Максим севшим от волнения голосом.

— Три года назад, осенью, мы как раз собирались…

В этот момент раздался звук ключа в замке. Характерный щелчок, который звучал как приговор — потому что то, что за ним последует не вписывается ни в какие известные законы логики и здравого смысла. Дверь открылась, и в квартиру вошёл Максим-2. Он замер на пороге, его глаза метались между Лерой и… самим собой. В его руке был кейс, но он медленно поставил его на пол. Пистолет был в кобуре под пиджаком — Максим-1 заметил это по характерной выпуклости на боку.

— Что за чёрт? — его голос был ледяным, спокойным, стальным. Так говорят люди, которые привыкли контролировать всё — и которые не любят сюрпризов.

Лера бросилась вперёд, встав между ними:

— Макс, я могу объяснить… Это не то, что ты думаешь. Он — это ты. Он путешествовал во времени. Он спас меня там, где…

— Отойди. — Он отодвинул её плечом, не сводя глаз с двойника. — Кто ты? Как ты это сделал? Грим? Хирургия? Или вы, уроды, нашли актёра, похожего на меня?

Максим-1 поднял руки:

— Я — это ты. И я не причиню вам вреда. Я пришёл, чтобы…

— Заткнись! — Максим-2 резко достал телефон. — Я сейчас звоню в охрану, и они выяснят, кто тебя подослал. Серёгин? Морозов? Кто? Кто тебе платит?

— Проверь меня. — Максим-1 сделал шаг вперёд, глядя двойнику прямо в глаза. — Спроси что-то, что знаешь только ты. Что ты никому никогда не рассказывал. Что знаешь только ты и больше никто в мире.

Максим-2 медленно опустил телефон. Его глаза сузились, он оценивал, как хищник перед прыжком:

— Какую песню я всегда пел Лере в день её рождения, после нашего знакомства?

— Complicated - Avril Lavigne. Хотя ты ненавидишь эту песню. Ты говорил, что это попса для девчонок. Но спел, потому что она любит. Ты стоял на табуретке в нашей съёмной квартире и пел в расчёску, а она смеялась до слёз. И ты был счастлив в тот момент. По-настоящему счастлив.

Лера ахнула:

— Это правда… только он мог это знать. Я никому не рассказывала.

На лице Максима-2 мелькнуло что-то странное — смесь страха и ярости. Желваки заходили под кожей:

— Нет. Это… это какой-то трюк. Они выбили из тебя информацию, да? Допрашивали? Пытали? — Он вдруг резко повернулся к Лере. — Ты в сговоре с ним? Это твоя идея? Ты решила меня разыграть?! Нашла актёра?

— Что? Нет! Я сама только что… — Лера отпрянула, наткнувшись спиной на стеллаж. Книги покачнулись.

— Врёшь! — Максим-2 внезапно бросился вперёд, сбивая её с ног. Это движение было резким, животным, неконтролируемым. Лера не успела среагировать — она ударилась виском о стеклянный журнальный столик. Раздался глухой, ужасающий стук, и столик треснул, покрывшись паутиной трещин.

— ЛЕРА! — Максим-1 рванулся к ней, но двойник уже доставал пистолет из внутреннего кармана. Движение было молниеносным, отработанным — видно было, что он делал это много раз.

Выстрел прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве. Пуля пробила стену в сантиметрах от головы Максима-1, осыпав его штукатуркой. Без раздумий он бросился к двери, сбив по дороге тумбочку в прихожей — телефон, ключи, какая-то мелочь и фарфоровая статуэтка разлетелись по полу. Последнее, что он увидел перед тем, как побежать, — это лицо своего двойника, искажённое чистой, первобытной ненавистью. И лежащую на полу Леру, из виска которой тонкой струйкой стекала кровь на белый ковёр, пропитывая его алым. Она не двигалась.

Он не заметил, как пробежал 25 этажей, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Лестница гудела под ногами, перила мелькали мимо, ещё секунда — и Максим вывалился из подъезда, прямо в кусты. Ветки впились в кожу, но боли он почти не чувствовал — только адреналин, пульсирующий в висках, и одну мысль, которая билась в голове, как раненая птица: «Она опять… из-за меня… опять… Я снова её убил. Я пришёл спасти её — и убил снова».

— СТОЙ, СУКА! — Голос Максима-2 раздался сзади. Оглянувшись, он увидел, как двойник выбегает из подъезда, целясь пистолетом. Максим-1 рванул вперёд, не разбирая дороги. Ноги сами понесли его к метро — единственному месту, где можно было потеряться в толпе.

— ВАЛИ ОТСЮДА! — крикнул он случайному прохожему, который замер, увидев его окровавленное лицо. Сзади раздался ещё один выстрел. Пуля ударила в стену дома справа, осыпав его осколками кирпича. Осколок полоснул по щеке, и Максим почувствовал, как по лицу потекла тёплая кровь. Он прыгнул в вагон буквально за секунду до закрытия дверей. Створки сжались за его спиной, отделяя от преследователя. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышат все вокруг.

— Уф… — он прислонился к стене, закрыв глаза. Дыхание вырывалось хрипами. Люди в вагоне косились на него — окровавленного, в грязной одежде, — но никто не решался подойти. Поезд тронулся.

Но тут же он вздрогнул, увидев знакомую фигуру в другом конце вагона. Максим-2 смотрел не моргая. Его идеальный костюм был в пыли, на щеке — царапина от веток, из которой сочилась кровь, но пистолет по-прежнему крепко сидел в руке. Он тяжело дышал, но взгляд был сфокусирован. Должно быть, он успел вбежать в соседнюю дверь в последний момент. Глаза их встретились.

Максим-1 рванул к выходу прямо перед следующей станцией. Двери открылись, он вылетел на платформу, ведущую в торговый центр. Рекламные щиты, музыка, запах попкорна и духов из парфюмерного магазина — всё слилось в один безумный фон. Он ворвался внутрь, сбивая с ног покупателей. Кто-то закричал, кто-то уронил пакеты, и по полу рассыпались апельсины. Женщина с коляской в ужасе отшатнулась.

— Держите его! — кричал кто-то сзади.

Максим-1 опрокинул стойку с духами — стеклянные флаконы разлетелись вдребезги, наполнив воздух резким запахом, от которого заслезились глаза. Затем — стенд с одеждой, несколько вешалок с грохотом рухнули на пол, создавая баррикаду. Манекен упал с глухим стуком, и его пластмассовая голова покатилась по полу.

— ГДЕ ОН?! — рычал Максим-2 где-то позади, пробиваясь через завал.

Оторвавшись от погони, Максим-1 всё же сумел добраться до съёмной квартиры. Он ввалился внутрь, захлопнул дверь и тут же услышал, как снаружи раздаются удары. Тяжёлые, методичные — двойник не отставал ни на шаг.

— ОТКРЫВАЙ, МРАЗЬ! — голос Максима-2 звучал как рычание раненого зверя, а старенькая деревянная дверь ходила ходуном под натиском сильных ударов. Максим схватил планшет и дрожащими пальцами начал вводить данные: «Прыжок на 5 лет назад +1 месяц, этого должно хватить, чтобы всё исправить. Я появлюсь раньше, успею всё обдумать и подготовиться». Переведя время в секунды, он ввёл цифры и отправил данные на браслет. Экран мигнул зелёным.

— Давай же… — он стиснул зубы, вставляя цилиндр с зарядом в браслет. Синяя жидкость засветилась, браслет завибрировал, разливая тепло по запястью.

«Активация…» — Максим почувствовал знакомое тепло, распространяющееся по руке, и подготовился к прыжку. Дверь с треском вылетела с петель, осыпав прихожую щепками. На пороге стоял Максим-2 с пистолетом в руке и безумным взглядом. В последний момент, перед тем как провалиться в пустоту, Максим-1 увидел свой ноутбук, который в спешке так и оставил стоять открытым на столе. Все файлы, все записи, вся история, координаты, расчёты — всё осталось на экране. Но было уже поздно — синий свет поглотил его. Максим-2 ворвался внутрь как торнадо — и замер. Перед ним, в центре комнаты, его двойник, окружённый голубой аурой, медленно растворялся в воздухе, словно состоя из миллиона светящихся частиц. Свечение пульсировало, от него пахло озоном, и с громким треском — будто рвётся сама ткань реальности, силуэт исчез окончательно.

— Н… нет… — Максим-2 протянул руку, но схватил лишь пустоту. Пальцы сжались в кулак.

Он медленно подошёл к ноутбуку. На экране горели строки: файлы с историей перемещений, инструкции к прибору, расчёты времени. Фотографии Леры из 2016 года. Он начал читать — сначала недоверчиво, потом всё быстрее, пролистывая страницу за страницей. С каждой строчкой его лицо становилось всё бледнее. Там было всё: даты, имена, описания событий, инструкция к прибору, координаты места, где он найден. Скриншоты полицейских отчётов, которые Максим-1 собирал годами. И главное — записи о том, что он сделал. О том, как спас Леру, изменив прошлое.

— Не может быть… — прошептал он наконец, опускаясь в кресло. — Это… правда? Значит, я… он… мы… Лера действительно умерла в другом мире, а он спас её здесь?

Он закрыл лицо руками. Тишина квартиры давила на уши. Он резко поднял голову, и в его глазах загорелась холодная, нечеловеческая решимость.

— Ты спас её. Но ты отнял у меня всё. Ты разрушил мой мир. — Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я найду тебя. И я верну всё, что ты у меня забрал. Даже если для этого придётся разорвать само время.

Глава 6. Тень бизнесмена

2017 год, май.

Дождь барабанил по крыше их крохотной съёмной квартирки, и этот звук — мерный, убаюкивающий — наполнял комнату ощущением уюта. Капли стучали по жестяному карнизу, сбегали вниз по стеклу, искажая вид на улицу, превращая фонари в расплывчатые жёлтые пятна. Максим-2 стоял перед зеркалом в прихожей — старым, с потрескавшейся амальгамой и пятном в углу, которое Лера всегда называла «призраком», — и пытался завязать галстук. Пальцы не слушались. Петля получалась кривой, узел — слишком тугим или, наоборот, разболтанным, и он уже в третий раз распускал его, тихо чертыхаясь сквозь зубы.

— Ты выглядишь как переодетый школьник, — Лера подошла сзади, и он увидел её отражение в зеркале: босая, в белом платье, ещё не надетом — она придерживала его у груди, — с растрёпанными волосами, которые только что накручивала на плойку. От неё пахло лаком для волос и духами — грушевыми, дешёвыми, которые она обожала. Она мягко отодвинула его руки и взялась за галстук сама. Её пальцы двигались ловко, уверенно — она завязала идеальный узел за считанные секунды и поправила воротник его рубашки.

— Весь бледный, руки дрожат.

— Зато ты — как королева, — он обнял её за талию, притягивая к себе, и почувствовал, как дрожат её пальцы. Она храбрилась, но он знал: она волнуется не меньше его. — Ты самая красивая невеста в истории. Серьёзно, все остальные невесты могут расходиться.

— Льстец, — она улыбнулась, и в уголках её глаз появились крошечные морщинки — лучики, как он их называл. — Но приятно.

В ЗАГСе пахло цветами и казёнными духами. Церемония была скромной — только они, Артём с Катей в качестве свидетелей, и мама Леры, которая плакала от радости всю церемонию, прижимая к глазам кружевной платок. Папа Леры стоял рядом, прямой и торжественный, и только подрагивающий уголок рта выдавал его волнение. Когда регистраторша монотонным голосом произнесла: «Объявляю вас мужем и женой», Лера всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Максима. Он обнял её, чувствуя, как её тёплые слёзы пропитывают ткань его пиджака, и прошептал:

— Всё, теперь ты моя жена, навсегда.

— Навсегда, — эхом отозвалась она.

Артём, стоявший сзади, громко высморкался и сказал, что «просто в глаз что-то попало». Катя пихнула его в бок и засмеялась, но глаза у неё тоже блестели.

Тогда Максим работал менеджером в IT-компании — небольшой, но перспективной, — получая копейки, которых едва хватало на аренду квартиры и еду. Лера продавала картины за гроши в подвальной галерее — иногда одну в месяц, иногда ни одной, — но не унывала. Они были молоды, влюблены и уверены, что весь мир у их ног. По вечерам они лежали на дешёвом диване, который скрипел при каждом движении, и мечтали вслух, глядя в потолок с трещиной.

— Когда-нибудь у нас будет дом у моря, — шептал он, целуя её плечо. — С мастерской для тебя и кабинетом для меня. И ты будешь рисовать волны, а я буду приносить тебе кофе и говорить, что ты гениальна.

— А ещё у нас будет собака, — добавляла она. — Большая, лохматая, и мы назовём её Кандинским.

— Почему Кандинским?

— Потому что он тоже был немного лохматый, и гениальный.

Он смеялся, а она рисовала эскизы в своём блокноте, и карандаш шуршал по бумаге.

— Главное, чтобы ты не превратился в одного из этих чёрствых бизнесменов, — сказала она однажды, тыкая его карандашом в бок и оставляя серый след на рубашке. — Обещаешь? Никаких золотых часов, презрительного взгляда и слов «давай обсудим это позже, у меня важный звонок».

— Клянусь, — он перекрестился, заставив её засмеяться. — Никакого золота, никакого презрения. Только ты и я, и наша будущая собака Кандинский.

Он сломал эту клятву быстрее, чем предполагал. И даже не заметил, как это произошло.

2018 год, октябрь.

Максиму сулило повышение. Начальник отдела — лысоватый мужчина с усталыми глазами, — хлопал его по плечу и говорил: «Ещё полгода, Макс, и ты старший менеджер. Зарплата вырастет вдвое, потерпи». Но ему хотелось получить всё и сразу, он устал ждать и тешить себя надеждами. Квартира была съёмной — тесной, с протекающим краном и скрипучими полами, — у Леры продавались две-три картины в месяц за копейки, а он хотел дать ей больше. Хотел мастерскую с панорамными окнами. Хотел, чтобы она ни в чём не нуждалась. Хотел, чтобы она перестала считать деньги в супермаркете и покупала краски, не глядя на ценник.

В тот вечер он сидел на кухне, считая последние деньги — мятые купюры, мелочь, — когда раздался звонок. На экране высветился незнакомый номер. Максим нахмурился, но нажал «ответить».

— Алло?

— Максим? Привет. Это Денис Боцман. Учились в одном универе три года назад, помнишь такого? Я на курс старше, в волейбол ещё играли вместе.

— А, точно, — Максим действительно смутно припомнил коренастого парня в кожаной куртке. — Было дело. А ты откуда мой номер знаешь?

— Навёл справки, — усмехнулся Боцман. — Слушай, тут такое дело. Ты всё ещё ищешь работу? Помнится, года два назад мы с тобой общались на этот счёт. Ты тогда говорил, что с деньгами туго, машину только купил.

Максим нахмурился ещё сильнее. Два года назад? Он совершенно не помнил такого разговора. Хотя… может, на какой-то студенческой вечеринке он и жаловался на безденежье, но конкретно Боцмана он не помнил. Впрочем, в те годы он много с кем пересекался, и детали уже стёрлись из памяти.

— Честно, не помню разговора, — сказал он, потирая лоб. — Но да, с деньгами до сих пор не фонтан. А что за работа?

— Разовая, простая. Нужно отвезти небольшой груз в Москву, на твоей машине. Заплачу триста тысяч наличными. Триста штук, Макс. Ты представляешь, сколько это?

Максим представлял. Триста тысяч — это годовая аренда квартиры. Или новый автомобиль. Или краски для Леры на год вперёд. Или… да что угодно.

— И что за груз? — спросил он, хотя в глубине души уже знал ответ.

— Медицинское оборудование. Ничего криминального. Просто нужно, чтобы надёжный человек отвёз. Ты ж айтишник, не бандит. Никто не заподозрит, подумай. Звонок через час.

И Боцман отключился. Максим рассказал о предложении Лере за ужином. Она отложила вилку и посмотрела на него так, как никогда раньше — серьёзно, почти испуганно.

— Нет. Даже не думай. Это может быть опасно. Ты же не знаешь, что он везёт! Триста тысяч за одну поездку? Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Макс. Ты сам мне это говорил.

— Лер, это всего одна поездка. Одна! Я съезжу в Москву и обратно. Может быть, это просто какое-то оборудование, или запчасти. Что угодно.

— Тогда почему он не отправит это почтой? Или курьерской службой? Зачем ему ты?

— Потому что ему нужен надёжный человек.

— Он тебе не друг, Макс! Он просто знакомый. — Она взяла его за руку, и её пальцы были холодными. — Я прошу тебя. Не ввязывайся в это. Давай подождём повышения. Мы справимся.

Но жадность и желание лёгких денег оказались сильнее. Он поцеловал её в лоб, сказал, что подумает, а на следующий день уже стоял в тёмном ангаре на окраине города. В ангаре пахло бензином, машинным маслом и чем-то кислым. Боцман — невысокий, коренастый, с золотой цепью на шее, — хлопнул его по плечу и показал на груз. Спецгруз оказался тремя большими чемоданами с наклейками «Медицинское оборудование». Но вес был странный — слишком тяжёлый для медицины. Максим почувствовал это при погрузке, когда один из чемоданов качнулся и внутри что-то металлически звякнуло – тяжёлое, плотное, опасное.

— Что внутри? — спросил он у Боцмана, вытирая пот со лба.

— Не твоё дело, айтишник. — Боцман улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Вези в Москву, получишь свои триста штук. И не задавай лишних вопросов. Меньше знаешь — крепче спишь.

Ещё раз он почувствовал укол совести перед Лерой — острый, как игла. В тот вечер он впервые в жизни соврал ей, что едет в командировку от фирмы. Она поверила или сделала вид, что поверила, — поцеловала его на прощание, поправила воротник куртки и сказала: «Будь осторожен. Пожалуйста». Он обещал. И уехал в Москву с тремя чемоданами, содержимого которых не знал.

2019 год, сентябрь.

— Где ты пропадаешь по ночам? — Лера встретила его в прихожей в три часа ночи. Она сидела на корточках у двери, обхватив колени руками, и, судя по красным глазам, плакала уже несколько часов. В коридоре горела только одна лампочка, и её лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами. — Я звоню — ты не берёшь трубку! Я больницы обзванивала, Макс! Я думала, ты попал в аварию! Я думала, ты умер!

— Работа, — он снял куртку, стараясь скрыть пятно крови на рукаве. Он тёр его всю дорогу, но оно въелось в ткань, оставив бурый след. — Клиент сегодня возражал против новых условий. Пришлось задержаться. Ничего серьёзного.

— Какая ещё работа?! — она схватила его за руку, развернув к свету, и замерла. Её пальцы наткнулись на твёрдый предмет в кармане куртки. Она вытащила пистолет — чёрный, холодный, тяжёлый, — и замерла, глядя на него с ужасом. Пистолет качнулся в её руке, и она держала его так, будто это была ядовитая змея.

— Макс… что это? Откуда это у тебя? Ты же айтишник! Ты ненавидишь оружие! Ты говорил, что люди, которые носят оружие, — параноики.

Он спокойно забрал пистолет, аккуратно разжав её побелевшие пальцы:

— Защита. У нас теперь есть враги. Это сложно объяснить, но так надо. Работа изменилась. Я изменился.

— Какие враги?! О чём ты говоришь?! — её голос сорвался на крик. — Ты работаешь в IT-компании! Какие у айтишника могут быть враги?! Кто угрожает тебе пистолетом?!

— Я больше не работаю в IT.

Повисла пауза. Долгая. Страшная.

— Что?.. — прошептала Лера. — Ты уволился? Когда?

— Полгода назад.

— Полгода?! — она отступила на шаг, прижав ладонь ко рту. — Ты полгода врал мне, что ходишь в офис? Ты полгода… Где ты работаешь, Макс?

— Это не важно.

— Нет, это важно! — она схватила его за плечи и встряхнула. — Ты мой муж! Я имею право знать, где ты пропадаешь ночами и почему у тебя в кармане пистолет!

Он молчал. Просто смотрел на неё — и молчал.

Лера отпустила его и отступила ещё на шаг. Её лицо исказилось от ужаса и отвращения.

— Ты… ты работаешь на бандитов. Да? На Боцмана? Ты всё-таки согласился на ту работу.

— Это сложно объяснить, Лера.

— Объясни!

— Я не могу.

— Тогда всё кончено. — Она сказала это тихо, но твёрдо. — Между нами всё кончено. Я не могу жить с человеком, который носит пистолет и не говорит мне, где он работает. Я не могу спать рядом с человеком, который врёт мне полгода.

— Лера…

— Нет. — Она подняла руку, останавливая его. — Не подходи ко мне. Я ухожу.

Но она не ушла. Он уговорил её остаться. Сказал, что это временно, что он завяжет, что ему просто нужно заработать ещё немного денег, и тогда они уедут — к морю, в тот самый дом с мастерской и кабинетом, и лохматой собакой по кличке Кандинский. Она поверила. Или сделала вид, что поверила, и осталась.

2021 год, январь.

Их новый пентхаус в «Северной башне» сверкал хромом, стеклом и полированным мрамором. Огромные панорамные окна во всю стену открывали вид на город — море огней, уходящее к горизонту, и реку, извивающуюся тёмной лентой. Полы с подогревом. Кондиционеры, бесшумно гоняющие воздух. У Леры была мастерская её мечты — просторная, залитая светом, с мольбертом у окна, профессиональными красками в тюбиках, отдельной раковиной для мытья кистей и стеллажами для холстов. У Максима — кабинет с пуленепробиваемыми стёклами, столом из красного дерева и встроенным сейфом, в котором лежали пачки денег, документы на подставные фирмы и пистолет. Но их брак трещал по швам, и никакие панорамные окна не могли этого скрыть.

Каждый вечер выглядел примерно одинаково. Лера сидела за столом — большим, обеденным, который она сама выбрала в мебельном салоне, — перед ней остывал ужин. Она всё ещё готовила сама, отказываясь от повара, потому что это была её «ниточка к нормальной жизни». Жареная курица с розмарином, паста с грибами, домашний хлеб. Она накрывала на стол, зажигала свечи и ждала. Час. Два. Три. Он врывался домой за полночь, пахнущий алкоголем и чужими духами, в ужасном настроении, и даже не смотрел на стол.

— Где ты был так долго? — спрашивала она тихо. — Почему у тебя кровь на рукаве? Почему от тебя пахнет женскими духами?

— Хватит меня контролировать, — бросал он, не глядя ей в глаза, и проходил мимо, в свой кабинет. — У меня работа, я устал. Не начинай.

И она оставалась одна за столом, с остывшей пастой и оплывшими свечами, и тихо плакала, уткнувшись в салфетку. Последняя ссора, буквально за неделю до событий, окончательно выбила Леру из колеи. Это случилось в субботу — день, который она всегда пыталась сделать «семейным». Она приготовила ужин, открыла бутылку вина, надела красивое платье. Он пришёл в три часа ночи.

— Я больше не узнаю тебя! — она швырнула в него палитру с краской, и синие брызги разлетелись по его идеально выглаженному костюму, по белой рубашке, по галстуку. Брызги растеклись, и Максим замер, глядя на пятно с каким-то странным, отстранённым любопытством. — Ты стал чужим! Ты смотришь на меня как на предмет интерьера! Ты помнишь, когда мы последний раз просто разговаривали?!

— А я не просил тебя меня узнавать! — Его кулак с размаху врезался в зеркало в полный рост. Осколки брызнули во все стороны, и несколько из них вонзились ему в костяшки. Кровь потекла по пальцам и закапала на паркет, но он даже не обратил внимания. — Ты хочешь, чтобы я был тем нищебродом из прошлого? Его больше нет! Он умер, Лера! А я выжил и сделал так, чтобы у нас было всё! ВСЁ!

— У нас нет НИЧЕГО! — закричала она в ответ, и её голос сорвался на визг. — У нас есть квартира, машина, деньги, но у нас нет нас! Ты понимаешь?! Ты продал нас за эти деньги! Ты продал меня, продал себя, продал всё, что у нас было! Ты обещал мне, Макс! Ты клялся!

— Я ничем тебе не клялся.

— Ты клялся! На нашей свадьбе! Ты сказал: «Я никогда не превращусь в одного из этих чёрствых бизнесменов». Помнишь? Ты перекрестился и сказал, что никогда!

Он молчал. Просто смотрел на неё — и молчал. А потом развернулся и ушёл в свой кабинет, закрыв дверь на замок. Лера осталась одна в гостиной, среди осколков зеркала и синих брызг краски, и плакала, пока не охрипла.

Они не разговаривали три дня. Он ночевал в офисе — на диване, глядя в потолок и глуша виски из горла. Она плакала в мастерской, замазывая чёрной краской очередной холст, который начинала с таким вдохновением. Чёрный цвет поглощал всё: синий, золотой, надежду.

19 ноября 2021 года. Вечер.

Вечер начался с провала. Встреча с конкурентами — теми, с кем они должны были поделить бизнес, — сорвалась. Кто-то слил информацию полиции, и офис находился под наблюдением. Об этом Максиму-2 сообщил Боцман, позвонивший в восемь и прооравший в трубку:

— Они слили встречу мусорам! Всё отменяется! Не приезжай, там уже засада! Я сообщу, как что-нибудь узнаю!

Максим-2 в бешенстве швырнул телефон на пол машины. Тот разлетелся на куски — экран треснул, корпус раскололся. Он крутил руль так, что шины визжали на поворотах, и думал только о том, что эта встреча должна была многое изменить. Он мог забрать часть бизнеса у конкурентов, что сулило большие деньги, власть и уважение в криминальных кругах. А теперь всё рушилось. Кто-то предал его. Кто-то сдал информацию полиции. И он найдёт этого человека — и заставит его пожалеть. Но когда он ворвался в квартиру, то увидел нечто, что выбило из него весь воздух — Лера, и… он сам. Собственная копия, только с седыми висками, в потрёпанной одежде и с глазами, полными боли и надежды.

— Что за чёрт? — его рука автоматически потянулась к пистолету в кобуре. Пальцы сжали рукоять, и это движение было отработанным, машинальным.

Лера бросилась вперёд, встав между ними:

— Макс, я могу объяснить… Это не то, что ты думаешь. Он — это ты. Он путешествовал во времени. Он спас меня там, где…

Они рассказывали что-то о перемещениях во времени, об изменениях событий, о параллельных мирах, но Максим-2 уже не слушал. В его голове билась только одна мысль: «Это враг. Это чужак. Он проник в мой дом, в мою жизнь, к моей жене. Он настраивает её против меня». С каждым словом двойник внушал всё меньше доверия. «И как Лера могла поверить ему? — стучало в голове. — Как она могла впустить его? Она что, настолько наивна? Или она в сговоре с ним? Это её план? Она хочет уйти от меня и нашла кого-то, кто притворится мной?»

Ярость нарастала с каждой секундой — горячая, ослепляющая, неконтролируемая. Ярость на Леру — за то, что впустила чужого, за то, что смотрит на этого самозванца с сочувствием и теплотой. За то, что она никогда так на него самого не смотрит — уже давно. И ярость на двойника — за то, что тот посмел явиться в его дом, в его жизнь, к его жене. За то, что он стоял там с этим жалким выражением лица и говорил о любви. О какой любви? Это всё ложь!

— Врёшь! — он не выдержал. Лера бросилась между ними, раскинув руки, пытаясь защитить незнакомца, и этот жест — она защищает кого-то от него! — стал последней каплей. «Она выбрала его. Она встала на сторону этого самозванца. Она предала меня». Он толкнул её плечом — просто чтобы убрать с дороги, просто чтобы она не мешала, — но толчок оказался слишком сильным. Лера пошатнулась, попыталась ухватиться за край стола, но не успела. Удар виском о стеклянный столик был глухим и страшным — стекло треснуло, брызнуло осколками, и она рухнула на пол.

— ЛЕРА! — закричал двойник, и в этом крике была такая боль, что у Максима-2 внутри что-то на мгновение сжалось. Но только на мгновение. Потому что он уже выхватил пистолет и выстрелил — на звук, на движение, в ненавистное лицо, которое было его собственным. Пуля ушла в стену — двойник метнулся в сторону и выбежал в коридор с неожиданной прытью.

Максим-2 бросился к Лере, упал на колени возле неё. Руки дрожали. Он попытался нащупать пульс на шее — но пальцы соскальзывали с липкой от крови кожи. Кровь растекалась по белому ковру, образуя жуткий узор, похожий на распустившийся цветок. Её глаза были открыты и смотрели в потолок — в ту самую точку, куда она всегда смотрела, когда думала о чём-то своём.

— Лера, Лера, посмотри на меня! — Он тряс её за плечи, но она не реагировала. — Лера, пожалуйста! Открой глаза! Скажи что-нибудь!

Ничего.

Он проверил дыхание — прижался щекой к её губам. Ничего. Прижал пальцы к запястью. Никакого пульса. Она была мертва. И он убил её. Максим-2 всхлипнул и закрыл ей веки дрожащими пальцами. А потом встал. Внутри всё горело — но это был уже не гнев. Это было что-то другое. Что-то холодное и смертоносное.

— Это ты виноват, — прошептал он, глядя на дверь, за которой скрылся двойник. — Ты принёс это в мой дом. Ты заставил меня это сделать. Ты… ты украл её у меня.

Дальше была погоня. Город превратился в кровавый туман. Максим-2 стрелял на улицах, не скрываясь, плевав на конспирацию. Прохожие в ужасе шарахались, кто-то вызывал полицию, но ему было всё равно. Единственное, что имело значение — этот человек, который украл у него Леру дважды: один раз — когда забрал её доверие, второй раз — когда заставил толкнуть её.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! — его крик эхом разносился по переулкам, отскакивая от стен, и прохожие в ужасе прижимались к стенам. — ТЫ ОТВЕТИШЬ ЗА ЭТО!

Метро, торговый центр, спальный район и небольшая пятиэтажка, в подъезд которой забежал двойник. Когда Максим-2 выбил дверь съёмной квартиры — дешёвой, с облезлыми обоями, — двойник исчез прямо у него на глазах. С жутким треском растворился в синем свете, оставив после себя запах озона и открытый ноутбук на столе.

— Неужели всё это правда? — прошептал Максим-2, глядя в пустоту, где только что стоял человек. — Неужели он действительно… из будущего? Неужели Лера правда умерла в том мире, а он спас её в этом?

Тогда его взгляд упал на открытый ноутбук — единственную вещь, которая осталась после исчезновения двойника. Не раздумывая, Максим-2 сел за стол и начал изучать файлы. Экран освещал его лицо, и по мере чтения оно менялось. Там было всё: записи всех событий с самого начала, координаты места, где был найден прибор, расчёты по перемещениям, инструкции, планы. Список покупок перед прыжком. Фотографии Леры — той, из давно забытого прошлого, где она была счастлива. И главное — описание физики перемещений, где двойник писал, что новая реальность — это абсолютно другой виток истории, в котором ему, Максиму-1, не было места. «Я создал мир, где она жива, но я в нём чужой», — гласила последняя запись. «Я не могу остаться в этом мире. Здесь уже есть другой я. И этот другой я — не я. Он стал другим. Но я не могу и вернуться обратно — моего мира больше нет».

Тогда Максим-2 понял: прибор, который двойник нашёл в своей реальности, должен лежать на том же месте. Ведь в нынешней линии времени никто его не забирал. Никто не тревожил тот подвал в старой студии. Закрыв ноутбук и перезарядив пистолет —, он всегда носил запасную обойму, — Максим-2 направился прямо в ту заброшенную студию. На улице уже давно стемнело, моросил дождь вперемешку со снегом. У него был готов план, и он знал главное — дату, с которой всё началось в другой реальности. Именно та дата является началом его временной линии, и именно туда отправился двойник.

— Я догоню его, — прошептал он, сжимая руль, пока Мерседес мчался по мокрым улицам к студии. — И верну всё, что он у меня забрал. Даже если для этого придётся разорвать само время. Даже если для этого придётся убить его — и себя — снова, и снова, и снова.

Глава 7. Два года в тени

Мир взорвался вспышкой синего света, разрывая плоть на молекулы. Максим ощутил, как его кости превращаются в пыль, а мозг закипает в черепной коробке, будто кто-то погрузил голову в расплавленный металл. На этот раз боль была иной — не острой, как в первый прыжок, а тупой, глубинной, растекающейся по телу волнами, словно сама реальность не хотела принимать его обратно, отторгала, как организм отторгает чужеродную ткань. Каждая клетка кричала, каждая мышца сводилась судорогой, а в голове стоял такой гул, будто он находился внутри работающего реактивного двигателя. Он чувствовал, как время проходит сквозь него — не метафорически, а физически: холодное, вязкое, тяжёлое, как ртуть. Оно текло по венам, смешиваясь с кровью, и каждая секунда этого течения отдавалась болью в кончиках пальцев.

Он рухнул вперёд, пробив стеклянные дверцы шкафа. Звон разбитого стекла — тонкий, высокий, пронзительный, — треск деревянных полок, не выдержавших удара, шорох падающей ткани — всё смешалось в один оглушительный грохот, который эхом разнёсся по комнате. Максим оказался погребённым под грудой чужого белья. Простыни, наволочки, пододеяльники, что-то пушистое — кажется, старая шуба, — всё это обрушилось на него, забивая рот и нос. Запах был удушающим, плотным, многолетним: нафталин, старая ткань, чужая жизнь, пыль, копившаяся годами. Максим закашлялся, пытаясь выбраться, но только сильнее запутался — одна из наволочек намоталась на голову, и на несколько бесконечно долгих секунд он оказался в полной темноте, задыхаясь, паникуя, не понимая, где верх, где низ.

— Что за чёрт?! — мужской голос пронзил темноту. Грубый, испуганный и злой одновременно. Голос человека, которого разбудили посреди ночи и который ещё не понял, что происходит, но уже готов драться.

Максим наконец сорвал с головы наволочку и попытался подняться. Осколки стекла хрустели под ладонями, впивались в кожу, оставляя мелкие порезы, из которых тут же выступала кровь. Перед глазами плясали чёрные точки — последствия перемещения, — а комната всё ещё покачивалась, как палуба корабля в шторм. В дверном проёме стоял незнакомец лет сорока — массивный, с брюшком, нависающим над ремнём, в несвежей белой майке-алкоголичке. В руках он сжимал бейсбольную биту — старую, потёртую, с обмотанной изолентой рукоятью. Костяшки его пальцев побелели от напряжения. За его спиной мелькнуло испуганное лицо женщины в растянутой ночной рубашке, прижимающей к груди плачущего ребёнка. Малыш — мальчик лет трёх, с кудрявыми волосами — заходился в истошном крике, и этот звук резал слух острее ножа.

— Воры! — завопила женщина, хватая телефон с тумбочки. — Я вызываю полицию! Вася, держи его! Не дай ему уйти! Он всё переломал!

Адреналин ударил в кровь — резко, горячо, как укол ампулы прямо в сердце. Максим рванулся к двери, чувствуя, как бита со свистом рассекает воздух у самого виска. Он буквально кожей ощутил движение воздуха — холодное дуновение, просвистевшее в сантиметре от уха, — и бита с грохотом врезалась в дверной косяк, оставив глубокую вмятину и щепки, разлетевшиеся по коридору. Он выбил межкомнатную дверь плечом — острая боль пронзила плечо до самой лопатки, но останавливаться было нельзя, — и сумел прорваться до входной. Замки были те же, поэтому пальцы сами вспомнили комбинацию — щелчок, ещё щелчок, — и он выбежал в темноту подъезда. Лампочка на площадке, как и во всех старых домах, мигала, заливая всё мертвенным жёлтым светом, и в этом свете тени на стенах казались живыми, шевелящимися.

— Вернись, сволочь! — кричали сзади. — Полиция уже едет! Мы тебя запомнили! Мы твоё лицо запомнили!

Холодный воздух обжёг лёгкие, когда он вывалился на улицу. Ноябрь, снова ноябрь. Морось — мелкая, противная, пронизывающая до костей, — висела в воздухе, оседая на лице и волосах. Лужи на асфальте отражали свет фонарей, и в этих отражениях всё казалось перевёрнутым, нереальным. Голые ветки деревьев качались на ветру и скрипели, как старые качели. Он бежал, не разбирая дороги, пока не рухнул в грязном переулке, скрючившись от боли в сведённом судорогой боку. Рёбра ныли — кажется, одно из них треснуло, когда он пробивал шкаф. Дыхание вырывалось хрипами, как у загнанного зверя. Во рту был металлический привкус крови — он прикусил губу при падении и даже не заметил.

Прошло минут сорок, прежде чем Максим смог пошевелить пальцами. Руки дрожали так, что он едва смог расстегнуть молнию рюкзака. Пальцы были холодными, непослушными, и ему пришлось помогать зубами. Максим поднялся, опираясь о кирпичную стену, покрытую слоями граффити: чьи-то признания в любви — «Маша + Дима = навсегда», — криво нарисованные черепа, матерные слова, философские изречения вроде «здесь был Вася». В нос ударил запах гниющих отходов из переполненного мусорного бака, стоявшего у входа в переулок. Телефон показывал отсутствие связи — обычное дело после прыжка, — вокруг было тихо и пусто. Его взгляд, блуждающий по переулку, упал на рекламный щит через дорогу — огромный, подсвеченный прожекторами, с облупившейся по краям краской и следами птичьего помёта:

«Новый iPhone 6 — 31 990 рублей! Только в ноябре!»

— Шестой айфон… — прошептал он, ощущая, как холодеют кончики пальцев. — Слишком старый… Слишком… Это не 2016-й…

Мир вокруг внезапно обрёл резкость, будто кто-то подкрутил линзу бинокля. Старые модели машин на дороге — Жигули всех мастей, девятки, десятки, редкие иномарки, которые в его времени уже давно устарели. Реклама фильмов, которые давно вышли в прокат и забылись, — «Интерстеллар» ещё шёл в кинотеатрах! — на афишах, расклеенных по стенам. Отсутствие привычных небоскрёбов вдалеке — вместо них пустырь, заросший бурьяном, и долгострой, замороженный ещё в девяностых, с ржавым краном, застывшим навечно. И этот запах — выхлопных газов пополам с жареными каштанами из ларька у метро, — точь-в-точь как в ноябре 2014-го, когда он ещё даже не знал о существовании Леры. Когда он был просто студентом, который играл в Контру и прогуливал пары.

— Чёрт! ЧЁРТ! — его кулак со всей силы врезался в кирпичную стену. Кожа на костяшках лопнула с влажным звуком, оставляя кровавые подтёки на грязном кирпиче. Боль была острой, отрезвляющей, пульсирующей — и он приветствовал её, потому что она возвращала в реальность. — Два года… Я промахнулся на два года!

Максим сполз по стене, сел прямо на грязный асфальт, не заботясь о том, что джинсы промокают. Достал из рюкзака планшет. Руки всё ещё тряслись — мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать, — но устройства, к счастью, были без повреждений и работали. Экран планшета загорелся знакомым синим светом, осветив его лицо. Браслет на запястье отозвался едва заметной вибрацией — он был жив и функционировал. Максим открыл коробку с зарядами. Внутри, в поролоновых гнёздах, лежал всего один цилиндр. Всего один. Остальные были потрачены в предыдущих прыжках, в предыдущих реальностях, в предыдущих попытках всё исправить.

— Один заряд… — прошептал он, и это слово повисло в воздухе как приговор. Как точка в конце предложения. Как крышка гроба. — Я не могу вернуться. Я застрял здесь.

— Хорошо, — прошептал он, вытирая кровь с рукава. Голос был хриплым, чужим. — Значит, я здесь. На два года раньше, с одним зарядом, без записей, без плана, без всего. — Его смех прозвучал неестественно громко в тишине переулка — резкий, лающий, почти истеричный:

— Просто идеально.

Мысли путались, наскакивая одна на другую, как испуганные птицы в клетке. «Вернуться назад — но куда? В какое время? У меня больше нет запасных зарядов, только один. Я не могу прыгнуть обратно в 2021-й — у меня есть заряд туда, но не будет заряда обратно, если что-то пойдёт не так, я окажусь в ловушке. Или остаться здесь — но как жить без документов, без денег, без всего? Найти Леру — но что сказать? «Привет, мы ещё не знакомы, но через два года я спасу тебя от смерти, а пока давай подождём»? Она меня в психушку сдаст. Или вызовет полицию. Или просто убежит. Нет… Нужно остаться, — он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо двойника, искажённое яростью. Холодные глаза, оскаленные зубы, пистолет в руке. И звук выстрела. И кровь на белом ковре. — Дождаться той ночи. Потому что я оставил ноутбук, и он теперь знает всё. Он найдёт прибор в старой студии и прыгнет в ту самую ночь. Я видел его, он спятил и очень опасен. Он придёт за мной. И за ней. Я должен быть здесь, чтобы остановить его». Так началась жизнь в тени.

Первым делом Максим продал часы — единственную ценную вещь, перенёсшуюся с ним. Старые «Командирские», ещё отцовские, с выгравированной на задней крышке надписью: «Сыну в день 18-летия. Помни: время — самый ценный ресурс. Папа». Он носил их не снимая все пять лет траура — даже спал в них, даже мылся, — и теперь они пошли под нож. Часовщик в ломбарде — сутулый старик с лупой в глазу, в заляпанном маслом фартуке, с прокуренными жёлтыми пальцами — долго вертел их в руках, щурился, цокал языком, подносил к уху, слушал ход.

— Хорошие часы, — сказал он наконец. — Старые, советские. Такие уже не делают. Отцовские?

— Да.

— Продаёшь?

— Приходится.

Старик посмотрел на него поверх очков — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на людей, попавших в беду, — и дал десять тысяч рублей. Десять тысяч рублей 2014 года — смешные деньги. На них можно было протянуть неделю, не больше, питаясь дошираком и хлебом. Но это было хоть что-то. Максим взял мятые купюры, пересчитал их дрожащими пальцами и вышел на улицу, чувствуя себя так, будто продал часть души. Будто предал отца. Будто отрезал последнюю ниточку, связывающую его с прошлой жизнью. Он снял комнату в коммуналке недалеко от центра города — в старом доме с осыпающейся штукатуркой и вечно мокрым, прокуренным подъездом. Дом был построен ещё в пятидесятых, и с тех пор его, кажется, ни разу не ремонтировали. Стены были покрыты трещинами, по которым можно было изучать геологическую историю здания. В подъезде пахло кошками, варёной капустой и сыростью. Комната, которую он снял, была крошечной — девять квадратных метров, — с облезлыми обоями в выцветший цветочек, которые, казалось, клеили ещё при Брежневе. Мебель состояла из продавленного дивана с пружинами, которые впивались в спину по ночам, шаткого стола с облупившимся лаком и стула с подломанной ножкой. Из крана на общей кухне текла ржавая вода, оставляя рыжие разводы на раковине.

Соседями были: баба Нюра — глуховатая старушка с семью кошками, которые постоянно орали по ночам, дрались и метили углы, — и алкаш дядя Толя, который каждый вечер, ровно в девять, садился на кухне с гитарой и пел одну и ту же песню про «Таганку», фальшивя и плача. Баба Нюра стучала ему в стену и кричала: «Толя, прекрати, людей пугаешь!», но он не прекращал. Максим не спорил и не жаловался — ему было всё равно. Ему нужны были деньги и документы. Поэтому, используя знания о будущем, он решил заработать на бирже. Это был единственный способ, который он знал. Он снова пошёл в ломбард и купил старый ноутбук — громоздкий «Acer» с треснувшим корпусом и скрипучим жёстким диском, — и просиживал в интернет-кафе часами, потому что в коммуналке не было интернета, а денег на USB-модем не хватало. Кафе называлось «Байт» и располагалось в подвале жилого дома. Там пахло дешёвым растворимым кофе, сигаретным дымом и пылью от старых компьютеров. За соседними столиками вечно рубились в Контру школьники, крича и матерясь, и этот шум напоминал Максиму о его собственной юности. Он сидел в углу, в наушниках, и торговал. Его пальцы выстукивали знакомые названия: «Газпром… Сбербанк… Яндекс…» Он знал, какие акции взлетят, — это знание горело во рту, как украденный мёд, сладкий и запретный. Он покупал и продавал, осторожно, маленькими партиями, насколько хватало небольшой суммы денег, оставшейся после платы за аренду. Счёт медленно рос — не быстро, но верно. Через полгода у него было достаточно денег, чтобы снять нормальное жильё и купить фальшивые документы.

Потом начинались тренировки. Максим нашёл подпольный боксёрский клуб в заброшенном подвале на окраине — место, куда приличные люди не заходили. Вывески не было — только ржавая дверь, в которую нужно было постучать три раза, чтобы тебя впустили. Внутри пахло потом, кровью, старыми бинтами и кожей от груш. Стены были обиты грязным матом, с которого свисали клочья поролона. Под потолком горела одна-единственная лампочка, и она всегда мигала. Тренер — бывший зэк по кличке Ганс, мужчина с перебитым носом, похожим на печёную картофелину, с кривыми, как старые корни, татуировками на пальцах и хриплым голосом, орал на Максима, брызгая слюной:

— Руки выше, придурок! Ты защищаешься, как балерина! Кто ж так блок ставит?! Ты что, танцуешь? Ты драться сюда пришёл или вальс танцевать?!

Удары по груше до кровавых мозолей. Кожа на костяшках трескалась, кровь пропитывала бинты, но Максим не останавливался. Он сдирал старые бинты, наматывал новые — грязные, эластичные, пахнущие чужой кровью, — и снова шёл в бой. Иногда Ганс ставил его в спарринг с другими учениками — такими же отчаявшимися, — и Максим получал по лицу, пропускал удары в корпус, падал на грязный мат и снова вставал. Каждый удар, который он наносил, был мыслью: «Он придёт. Он обязательно придёт. И я должен быть готов». Каждый удар, который он пропускал, был напоминанием: «Ты слаб. Ты не спас её тогда. Ты должен стать сильнее. Иначе не спасёшь и сейчас».

— Зачем тебе это? — спросил как-то Ганс после тренировки, когда они сидели на ржавых стульях и пили воду из пластиковых бутылок. — Ты не похож на бойца. Ты похож на человека, который с кем-то хочет поквитаться.

— Так и есть.

— Ну-ну. — Ганс сплюнул на пол и вытер рот рукавом. — Месть — плохой мотиватор. Она сжигает. Ты сгоришь раньше, чем доберёшься до того, кому мстишь.

— Может быть. Но сейчас это всё, что у меня есть.

Ганс посмотрел на него долгим взглядом и больше не задавал вопросов.

Но по-настоящему трудными были не тренировки. Не голод, не холод, не одиночество. По-настоящему трудным было видеть её. Лера была здесь… совсем молодая, без тени той печали, которую он увидел в 2021-м. Без морщинок вокруг глаз, без усталости во взгляде, без горькой складки у губ, которая появилась у неё в новой реальности после долгих лет жизни с двойником. Ей было девятнадцать — всего девятнадцать, — и мир ещё не успел её ранить. Она была лёгкой, смешливой, чуть неуклюжей, вечно теряла ручки, ключи, перчатки, телефоны. Ходила в университет с томиком Бродского под мышкой и верила, что искусство может изменить мир. Носила яркие свитера и смешные варежки с оленями. Улыбалась прохожим. Останавливалась, чтобы погладить бездомных кошек. Она была той Лерой, которую он помнил по первым месяцам их знакомства, — той, какой она была до всего. Максим не смог удержаться, чтобы не взглянуть на неё.

В первый раз он увидел её случайно — через две недели после прибытия. Просто шёл по улице, замёрзший и голодный, и вдруг заметил знакомый силуэт. Она выходила из университетской библиотеки с кипой книг, прижатых к груди. Книги были тяжёлыми, и она чуть не споткнулась о ступеньку — та самая Лера, которая вечно спотыкалась на ровном месте. У него перехватило дыхание. Он замер посреди тротуара, и какой-то прохожий — мужчина в сером пальто — толкнул его плечом и обругал. Максим даже не заметил. Он стоял и смотрел, как она удаляется по аллее, прижимая книги к груди, и сердце его колотилось так, будто он пробежал марафон. Будто он увидел призрака. Будто он увидел чудо. После этого он начал следить за ней. Сначала — из необходимости. Ему нужно было знать её расписание, её привычки, её маршруты, чтобы в решающий момент — 14 ноября 2016 года — оказаться рядом и защитить её от двойника. Но очень быстро необходимость превратилась в одержимость. В зависимость. В единственное, что придавало смысл его существованию в этом чужом времени. Он знал её расписание лучше собственного. По вторникам и четвергам у неё были пары в главном корпусе университета — история искусства и живопись, — и она выходила в 14:15, всегда чуть растрёпанная, с испачканными краской пальцами. По средам — занятия в художественной мастерской, откуда она выходила поздно, уже в сумерках, уставшая, но довольная, с папкой в руках. По пятницам она заходила в кафе и заказывала капучино с корицей и круассан, садилась за угловой столик у окна и рисовала в своём блокноте. По выходным, если была хорошая погода, она ходила в парк — тот, где они потом будут кормить голубей, — и рисовала пейзажи, прохожих, собак, детей. Если погода была плохая, она сидела дома, и Максим видел её силуэт в окне. Он знал, что она любит дождь и иногда выходит гулять без зонта, подставляя лицо каплям, и потом возвращается домой насквозь мокрая. Знал, что она не любит громкую музыку и всегда просит выключить радио, когда садится в такси. Знал, что она боится пауков и всегда просит кого-нибудь их вынести. Знал, что она коллекционирует красивые камни и складывает их в стеклянную банку на подоконнике. Знал, что она пишет стихи, но никогда никому их не показывает. Он знал о ней всё. И он никогда не приближался ближе чем на десять метров.

Боялся, что сердце разорвётся, если услышит её голос.

Однажды — это было в марте 2015 года, снег уже таял, и на улицах журчали ручьи, — она вдруг обернулась. Он стоял на другой стороне улицы, делая вид, что разговаривает по телефону, и не ожидал этого. Их взгляды встретились. Её глаза — карие, с золотистыми крапинками — на мгновение задержались на его лице. Он замер, не в силах пошевелиться. Сердце остановилось. Ему показалось, что она сейчас узнает его, сейчас что-то вспомнит, сейчас окликнет… Но нет. Она просто поправила шарф и пошла дальше, даже не замедлив шага. Максим выдохнул и прижался спиной к холодной стене дома, чувствуя, как дрожат колени. От облегчения? От разочарования? Он не знал. «Я — призрак, — думал он, закрывая глаза и слушая, как шумит город вокруг. — Призрак из будущего, которому нет места в этом мире. Я хожу по улицам, и меня никто не видит. Я смотрю на неё, а она смотрит сквозь меня. Я люблю её больше жизни — в буквальном смысле, — а она даже не знает о моём существовании». Иногда он доставал из внутреннего кармана куртки её дневник — тот самый, из другой реальности, — и листал его при свете уличного фонаря. Читал знакомые строки, написанные её неровным почерком. Рассматривал рисунки на полях. Вдыхал запах старых чернил и её духов — он всё ещё сохранился, едва уловимый. И от этого становилось ещё больнее.

Когда Максим приступил к реализации своего плана, первым делом он нашёл Сергея — будущего убийцу. В 2015 году Сергей был ещё другим: моложе, ещё не до конца опустившийся, без того затравленного, звериного выражения лица, которое появилось у него позже. Он только начинал торговать наркотиками — мелкими партиями, крутился возле университета и вокзала. Максим выследил его за неделю. Изучил маршруты, записал в блокнот все адреса, вычислил, где он живёт, где покупает сигареты, с кем встречается. По уже пройденной схеме — той, что сработала в первом прыжке, — он сдал Сергея полиции. Позвонил наблюдая из-за угла, изменив голос — говорил низко, хрипло, — и назвал точное место и время. Через два дня Сергея взяли с поличным при попытке продать партию студентам у входа в общежитие. Максим прочитал об этом в местном паблике вконтакте, и выдохнул. Один источник опасности устранён. Одна переменная вычеркнута из уравнения. Но самым тяжёлым решением было другое. Он нашёл молодого себя — того, кто вскоре должен будет случайно познакомиться с Лерой. Молодой Максим образца 2015 года был наивным, весёлым, с вечно разряженным телефоном и рюкзаком с оторванной лямкой. Он играл в Контру с Артёмом до трёх ночи, прогуливал пары по матанализу и не знал ещё, какая боль его ждёт впереди. Максим-1 наблюдал за ним из-за угла — из кафе напротив, через окно, — и чувствовал странную смесь зависти и жалости. Зависти — потому что этот парень ещё ничего не потерял и был счастлив, сам того не осознавая. Жалости — потому что этот парень ещё ничего не знал о жизни и о том, как жестоко она может с ним обойтись. «Без меня твоя жизнь будет лучше», — с этой мыслью Максим решил окончательно и бесповоротно помешать их знакомству.

План был прост и элегантен. За месяц до знакомства с Лерой, Максим-молодой пытался устроиться на стажировку в одну известную IT-компанию, но провалил тест. Максим-1 знал все подробности событий, потому что сам это пережил. Он помнил вопросы теста, помнил, как нервничал в приёмной, помнил лицо HR-менеджера — молодой женщины с ярко-красными очками, — которая с сочувствием сказала: «Вы не прошли, но не расстраивайтесь, у нас ещё будут вакансии». Теперь он пришёл на тест за пару часов до молодого себя, используя поддельные документы, — и прошёл его блестяще. Он знал ответы наизусть. Каждый вопрос, каждый вариант, каждый правильный ответ. Он набрал максимальный балл. А вечером того же дня в базе данных был засчитан высший балл молодому Максиму. Через две недели молодой Максим, не веря в свою удачу и списав всё на сбой в системе или чудо, собирал вещи. Он планировал поездку на месяц в другой город — на стажировку в филиале компании. «Я провалил тест случайно, и когда я окажусь там — у меня всё получится, а значит, я сюда уже не вернусь, — думал он, наблюдая как его молодая копия закидывает сумку в багажник такси. — Новый город, новая жизнь. Может, это судьба». Максим-1 наблюдал за этой сценой с другой стороны улицы, прислонившись к фонарному столбу и пряча лицо в капюшоне. Молодой Максим смеялся чему-то с Артёмом, который пришёл его проводить, и даже не подозревал, что его судьбу только что переписали. Что он больше никогда не вернётся в этот город. Что он больше никогда не встретит Леру. Что он проживёт совсем другую жизнь — может быть, хорошую, может быть, счастливую, но другую.

— Ты никогда с ней не познакомишься, — прошептал Максим-1, глядя, как такси скрывается за поворотом. — И она будет в безопасности. Ты будешь жить своей жизнью в другом городе, а она — своей, здесь. Вы никогда не встретитесь, и ты никогда не потеряешь её. Ты никогда не будешь стоять в переулке и держать её за руку, чувствуя, как она холодеет. Ты никогда не проведёшь пять лет в склепе собственной квартиры, разглядывая трещину на потолке. Ты будешь жить. И она будет жить. И это всё, что имеет значение.

Дальше шли серые будни. Дни сменялись один за другим, похожие друг на друга, как капли дождя на оконном стекле. Максим наблюдал за миром как со стороны — ведь он знал всё. Он знал, кто победит в футбольном матче, знал, какие фильмы получат Оскар, знал, кто умрёт, а кто выживет. Он знал о терактах, о катастрофах, о скандалах — и ничего не мог изменить, потому что каждое вмешательство могло создать новую линию времени и разрушить всё. Он знал, что в марте 2015 года в новостях сообщат о крушении самолёта, — и не мог никого предупредить. Знал, что летом обрушится строящийся мост, — и молчал. Это было похоже на проклятие Кассандры — видеть будущее и не иметь права никому о нём рассказать. Видеть надвигающуюся катастрофу и не иметь права никого спасти. За год жизни в прошлом он почти привык к этому времени, но ощущение иррациональности происходящего не покидало его. Этот мир был так же реален, как и его собственный, в 2021-м. Вода была мокрой. Снег — холодным. Боль — настоящей. И одиночество — абсолютным, всепоглощающим, как чёрная дыра. Он часто предавался размышлениям о том, как устроена вселенная. Сидел на скамейке в парке, смотрел на звёзды и думал: сколько ещё реальностей существует одновременно? Миллионы? Миллиарды? Бесконечность? И в каждой из них — своя версия его самого, своя версия Леры, своя версия их истории? В одних они счастливы. В других — никогда не встречались. В третьих — он погиб, а она жива. В четвёртых — она погибла, а он жив. И все эти реальности существуют одновременно, параллельно, независимо, как бесконечные коридоры в бесконечном лабиринте. А он — всего лишь путник, который заблудился в этом лабиринте и не может найти выход. Несколько раз он наблюдал за своими родными. Видел, как мама ведёт его младшую сестру в школу, держа за руку. Сестра — ей было тогда двенадцать, смешная, с бантами и ранцем с единорогами — что-то оживлённо рассказывала, размахивая свободной рукой, и мама смеялась. Максим стоял за деревом и смотрел на них, и ему хотелось выйти, подойти, обнять их, сказать: «Это я, Максим, ваш Максим. Я вернулся». Но он не мог. Для них он был никем — просто незнакомцем с усталым лицом и седыми висками. Он видел отца — намного более молодого, не успевшего ссутулиться и почти без морщин, — выходящего из магазина с пакетом молока. Отец всегда покупал молоко по четвергам — привычка, которую Максим помнил с детства. Он хотел окликнуть его, но не посмел. Просто стоял и смотрел, как отец медленно уходит по улице, чуть прихрамывая на левую ногу — сказывалась старая травма колена. И чувствовал, как сжимается сердце.

Он видел Артёма и Катю — ещё молодых, ещё беззаботных, ещё не прошедших через огонь, воду и медные трубы. Они сидели в кафе «Гараж», смеялись, и Артём что-то увлечённо рассказывал, размахивая вилкой и чуть не опрокидывая чашку. Катя закатывала глаза и поправляла его руку. Максим смотрел на них через стекло и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Это были его лучшие друзья — и они его не знали. Они никогда не помогали ему пережить смерть Леры. Они были просто незнакомцами, которые жили своей жизнью.

Чувство одиночества захватывало с головой. Иногда оно было таким сильным, что Максим физически ощущал его — как холод в груди, как тяжесть на плечах, как вакуум, в котором нет ни звука, ни света. В такие моменты он обычно напивался. Покупал бутылку дешёвой водки в круглосуточном ларьке, возвращался в свою квартиру, садился на диван и пил из пластикового стаканчика. Максим пил и смотрел в стену, и думал о том, что он, наверное, самый одинокий человек во вселенной. Потому что он — единственный, кто знает о существовании других вселенных. Единственный, кто помнит жизнь, которой больше нет. А потом он выходил на улицу и шёл гулять по городу — по любимым местам, которые помнил с юности. Проходил мимо кафе, где они с Лерой сидели в другой реальности. Мимо галереи, где она выставлялась. Мимо парка со скамейкой. Мимо университета, где они познакомились. И каждый раз чувствовал себя призраком, бродящим по руинам собственной жизни. А потом снова возвращался к наблюдению за Лерой. Потому что только это давало ему силы жить дальше.

В один из дней — это был прохладный, пасмурный октябрь 2015 года, — Лера сидела в кафе напротив университета за своим столиком и рисовала. За окном шёл дождь — крупные капли медленно падали на асфальт, — и улица казалась уже готовой к первому снегу. Лера была в голубом свитере с высоким горлом, который Максим помнил из старой жизни. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбиваются и падают на лицо. Она хмурилась, рисовала, потом стирала что-то ластиком, снова рисовала. Максим занял место в двух метрах от неё, уставившись в ноутбук. Он украдкой наблюдал, как она кусает губу, когда линия не получается, — точь-в-точь как в его воспоминаниях. От неё пахло грушевыми духами — он чувствовал этот запах даже на расстоянии.

— Вы… — она вдруг заговорила, и он поднял глаза. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. — Вы всегда берёте чёрный кофе и круассан. Никогда не добавляете сахар. Я заметила. Вы здесь уже несколько месяцев. Я вас часто вижу.

— Да… привычка, — он сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится невыносимым. — Я не люблю сахар.

— Вы часто тут бываете?

— Иногда. — Слова давались ему тяжело, каждое — как камень, который нужно вытолкнуть из горла. Голос Леры резал слух — он был точно таким, каким он помнил его из старой жизни. Тот же тембр, те же интонации, та же лёгкая хрипотца. И от этого хотелось плакать.

— Меня Лера зовут, — она протянула руку, испачканную углём. Кончики пальцев были чёрными. — Я художница. Ну, точнее, учусь на художницу.

— Макс, — он пожал её руку, стараясь, чтобы пожатие было коротким и нейтральным. Её пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от угля. Он едва не сказал «Максим», но вовремя осёкся. «Максимом» она называла своего мужа. А он теперь — просто Макс.

— Вы всё время хмуритесь, — она наклонила голову, разглядывая его с откровенным любопытством. Солнечный луч — редкий в октябре — скользнул по её шее, высвечивая крошечную родинку за ухом. — Вы… грустный человек, да? У вас глаза грустные.

— Просто много думаю.

— О чём?

Он помедлил. Что ответить? Правду? «О тебе, Лера. О том, как я тебя потерял. О том, как я тебя спасаю. О том, как я люблю тебя и никогда не смогу быть с тобой». Нет. Он не мог этого сказать.

— Об ошибках. Которые нельзя исправить.

— У всех есть такие ошибки, — она пожала плечами и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то подгибались колени. — Главное — не зацикливаться на них. Знаете, мой папа всегда говорит: «Если нельзя исправить ошибку, можно хотя бы извлечь из неё урок». Он у меня философ.

— Хороший совет.

— Да. Но ему легко говорить — он не совершал непоправимых ошибок.

— А ты?

— Я? — она задумалась, покусывая кончик карандаша. — Наверное, да. Но я стараюсь о них не думать. Это слишком тяжело.

Она хотела ещё что-то спросить, но в этот момент зазвонил её телефон — старенький Нокиа с треснувшим экраном. Она извинилась и вышла на улицу, чтобы ответить. Максим видел через окно, как она стоит под снегом, прижав телефон к уху, и улыбается. Когда он выходил из кафе, слёзы текли по лицу ручьями. Он не пытался их вытирать. «Она жива. Она счастлива. Она улыбается. И я никогда не смогу быть с ней. Я — тень, и моё место — в тени. Моя задача — просто защитить её. А потом исчезнуть». Максим не появлялся в этом кафе месяц. Месяц он пил, смотрел в потолок и уговаривал себя больше никогда к ней не приближаться. «Ты всё портишь. Каждый раз, когда ты приближаешься к ней, случается что-то ужасное. Держись подальше. Просто наблюдай и жди». Но на тридцать первый день он снова пришёл. Сел за дальний столик, заказал чёрный кофе и круассан. И стал ждать. Потому что не видеть её было ещё тяжелее, чем видеть.

Но после января 2016 года что-то изменилось. Лера два месяца не появлялась в кафе. Не ходила в университет. Не выходила рисовать в парк. Максим не мог понять, что случилось. Он видел, как она выходила за продуктами в ближайший магазин — за хлебом, молоком, — иногда прогуливалась в парке. Но она больше не рисовала. Она сидела одна на скамейке, и тихо плакала, закрыв лицо руками. Иногда просто смотрела в одну точку, не двигаясь, целый час. Максим наблюдал за ней из-за деревьев и не мог понять, что произошло. Она осунулась, почернела лицом. Она больше не носила яркие свитера — только тёмное, серое, чёрное. Она больше не улыбалась прохожим. Она больше не гладила бездомных кошек. Она выглядела как человек, который потерял всё. Любопытство поедало изнутри, но Максим твёрдо решил: до появления двойника вмешиваться нельзя. «Больше нельзя допустить никаких изменений. Я итак уже слишком многое сломал. Буду только ждать и наблюдать».

14 ноября 2016 года. Галерея «Современное завтра»

Лера ходила одна среди картин и разглядывала их. На ней было тёмное пальто — почти чёрное, — и серый шарф, который она то и дело поправляла нервным движением. Максим, смешавшись с толпой, незаметно наблюдал за ней. Сердце колотилось — ведь в его реальности эта выставка была её триумфом. Здесь же она была просто зрителем. Одинокой девушкой в тёмном пальто, которая пришла посмотреть на чужие картины, потому что своих у неё больше не было. Он не знал, почему она бросила рисовать и не принимала участие, но несмотря на это, она всё же была здесь — а значит, всё идёт по его плану. Значит, двойник скоро появится. Лера остановилась перед одной из картин — абстрактной композицией в синих и золотых тонах, очень похожей на её собственные работы, — и долго смотрела на неё. Её пальцы дрожали. Максиму показалось, что она сейчас заплачет. Она протянула руку, словно хотела коснуться холста, но отдёрнула пальцы, как от огня. Потом быстро развернулась и пошла к выходу. Она явно спешила, зябко кутаясь в шарф. Её шаги были быстрыми, нервными.

Переулок за галереей тонул в ноябрьской тьме. Фонарь на углу мигал, будто задыхался, отбрасывая неровные, дрожащие тени на облупленные стены. Где-то вдалеке шумели машины, но здесь было тихо — так тихо, что слышно было, как ветер шуршит обёрткой от конфеты по асфальту. Лера шла быстро — она недавно простудилась и хотела отлежаться дома. Её дыхание превращалось в белые клубы, исчезающие в холодном воздухе. Она не заметила, как тень отделилась от стены.

— Лера?! — голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель.

Лера вскрикнула, отпрянув назад. Её спина ударилась о холодную кирпичную стену, и она почувствовала, как шершавый кирпич царапает пальто. Перед ней стоял мужчина — высокий, в чёрном пальто, с диким, безумным взглядом и перекошенным от ярости лицом. Его пальцы впились ей в запястье с такой силой, что она почувствовала, как хрустнули кости.

— Вы… кто вы?! — её голос дрожал. — Отпустите меня! Мне больно!

Мужчина засмеялся — звук напоминал треск ломающегося стекла. От него пахло дорогим одеколоном и перегаром. Смесь дорогого и дешёвого.

— Ты что, не узнаёшь меня?! — Он рванул её к себе, и в свете мигающего фонаря Лера увидела его лицо. Её собственное дыхание перехватило. Перед ней стоял Максим — тот самый Максим, которого она часто видела в кафе. Только выглядел он иначе. Этот был как будто моложе, без морщин, без седины на висках, а в глазах вместо грусти плескалась чистая ярость. И одет он был иначе — дорогое пальто, костюм, часы. Он был похож на человека, у которого есть всё, кроме рассудка.

— Почему ты одна? — взревел он, и его пальцы сжали её руку ещё сильнее, оставляя синяки. — Почему ты одна?! Где я?! Где он?!

Он на миг замер, когда осознание пронзило его как лезвие. Глаза расширились, потом сузились. «Он изменил всё! Он успел раньше… Он не дал нам встретиться!»

Лера попыталась вырваться, но он не отпускал. Его хватка была стальной.

— Вы… вы не Максим! Вы похожи, но вы не он!

— Я ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСТОЯЩИЙ МАКСИМ! — он зарычал, и слюна брызнула ей в лицо. — Единственный! А он — самозванец! Вор! Он украл мою жизнь!

В этот момент из-за угла выскочила ещё одна фигура. Максим-1 появился словно из ниоткуда — он ждал этого момента два года, он готовился, он тренировался, — и без колебаний выстрелил.

Грохот разорвал тишину переулка. Лера вскрикнула, закрывая уши ладонями. Эхо выстрела заметалось между стен. Максим-2 упал на землю, хватаясь за плечо — пуля лишь задела его, чиркнув по рукаву дорогого пальто, но кровь уже брызнула на асфальт.

— Бежим! — Максим-1 схватил Леру за руку —, которую только что сжимал двойник, — и потащил прочь. Она спотыкалась, но он не дал ей упасть. Его рука была твёрдой и уверенной. Лера не понимала, что происходит, но инстинктивно чувствовала: этому человеку можно доверять. Этому — который был в кафе, — а не тому, с безумными глазами. Максим-2 рычал как раненый зверь, и его яростный крик разносился жутким эхом по переулку, отражаясь от стен и затихая где-то вдалеке:

— Я убью вас! Найду и убью! Обоих! Слышите?! Обоих!

Глава 8. Ошибки, которые нельзя исправить

Квартира Максима-1 была маленькой и неуютной. Голые стены с облупившейся краской, застеленный старыми газетами стол, запах пыли и металла. В углу стояла боксёрская груша — потрёпанная, с заплатками из скотча, — а на спинке единственного стула висело старое полотенце с бурыми пятнами. Лера дрожала, прижавшись к стене. Её пальцы впивались в обои, оставляя царапины. Она тяжело дышала, всё ещё не веря, что только что избежала смерти. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло лицо того человека — перекошенное яростью, с пеной у рта, — и его крик: «Я убью вас обоих!». Максим затащил её в квартиру, захлопнул дверь, запер на все замки — их было три, и каждый он закрыл с методичной тщательностью, — и, обессиленный, сел на пол прямо возле двери, привалившись спиной к косяку. Пистолет он положил рядом, на всякий случай.

— Вы же Максим? — её голос звучал хрипло, сдавленно. — Я помню вас из кафе… Вы всегда брали чёрный кофе и молчали. Вы… почему он выглядел как вы? Кто он такой? И кто вы такой?

Максим молча достал из внутреннего кармана куртки потрёпанную фотографию и положил её на стол перед ней. Снимок был старый, с загнутыми уголками, но ещё различимый. Лера наклонилась, вглядываясь. На снимке они с Максимом сидели в парке, на той самой скамейке, где она плакала несколько месяцев назад. Она смеялась, обнимая его за плечо. Он корчил рожицу, показывая язык. Вокруг летали голуби, и один из них попал в кадр размытым пятном.

— Это… это же я, — она отшатнулась, как от удара. — Но я никогда… Я не помню этого! Этого не было! Я никогда вас не видела до того кафе. Я вас не знаю. Это подделка, монтаж.

— Ты разбила мамину вазу в семь лет, — тихо начал Максим, не поднимая глаз. — Сказала, что это кот. В четырнадцать ты ненавидела голубой цвет, потому что твой отец ушёл в тот день, когда ты надела голубое платье. Ты его ждала, а он не пришёл. А через год ты нарочно покрасила стены в своей комнате в голубой — назло ему. Ты говорила: «Если он ушёл из-за голубого, пусть теперь всё будет голубым».

Лера резко встала, отбросив стул. Стул с грохотом упал на пол.

— Остановись! — её голос дрожал. — Как ты можешь это знать?! Это знаю только я и… и мама. И папа.

Она замолчала, закрыв лицо руками. Максим ничего не ответил. Вместо этого он достал телефон, прокрутил экран и включил видео. На экране Лера рисовала в студии. Солнечный свет лился через большие окна, освещая её лицо. Она смеялась, отбрасывая волосы назад, и кричала что-то за кадр — «Макс, принеси мне кофе, пока я не умерла от жажды!» — и за кадром был слышен его смех. Она была счастлива на этом видео. По-настоящему счастлива.

— Это моя студия… — прошептала она. — Но я не помню этого, и у меня уже нет студии. Я… я бросила рисовать в начале этого года.

— Да, не помнишь, потому что не должна. В этом мире ты не художник. В этом мире всё пошло иначе.

Лера медленно опустилась на диван. Её пальцы дрожали, когда она коснулась экрана телефона, словно пытаясь дотронуться до той, другой себя.

— Что всё это значит? Что значит «в этом мире?» Зачем ты мне это показываешь? Объясни, или я ухожу! — сказала Лера, срываясь на крик, потому что ужас смешался с гневом, а абсурдность ситуации сводила с ума. Она чувствовала, что вот-вот сорвётся — либо в истерику, либо в бегство. Её мозг отказывался принимать реальность.

Максим молча открыл холодильник — старый Бирюса, гудящий как трансформатор, — достал початую бутылку водки и два гранёных стакана. Налил по половине — себе и Лере. Водка пахла резко, спиртово, и этот запах наполнил кухню.

— Я расскажу тебе всё, но сначала выпей, — он указал на стакан. — Поначалу история покажется тебе бредом сумасшедшего, но я смогу предъявить любое доказательство, которое ты попросишь.

Лера сморщилась, потому что водка сильно обожгла горло. Она закашлялась, но выпила до дна, и тепло разлилось по груди, немного успокаивая.

— Я слушаю.

И тогда Максим рассказал всё. С самого начала, точь-в-точь как в 2021-м рассказывал Лере из новой реальности. Про знакомство у университета, про мокрый асфальт и рассыпанные эскизы, про то, как она заставила его купить новый блокнот, а потом — кофе. Про то, как они прожили вместе полтора года. Про ту ночь, когда её убили. Про пять лет тишины. Про прибор, найденный в подвале. Про прыжок в прошлое и создание новой линии. Про «Северную башню» и роковую драку у стеклянного столика. Про то, как он промахнулся на два года и оказался в 2014-м. И про двойника — про то, кем он стал и почему он опасен. Он уже был готов к её реакции и с удивительной точностью отвечал на все вопросы, предоставлял необходимые доказательства и объяснения. И снова — дневник сыграл решающую роль. Он показал ей свою версию дневника, и Лера сравнивала их со своим дневником, который носила в сумке. Каждая запись, каждая клякса, каждый рисунок на полях совпадал. Она листала страницы, и её лицо становилось всё бледнее.

— 33-я страница… — прошептала она. — Здесь угол оторван. Я порвала его, когда злилась на маму. И здесь пятно от зелёнки, и ромашка. И даже эта дурацкая надпись «никто меня не понимает»… Откуда он взялся? Откуда?!

— Потому что в моём мире он остался после твоей гибели, это самая ценная вещь, которую я хранил все эти годы. Ты, кстати, сама мне его показывала. Мы сидели на кухне, пили чай, и ты сказала: «Хочешь, покажу, какой я была глупой в школе?» И читала мне свой дневник вслух, смеясь над собственными записями.

На этот раз диалог продлился больше двух часов. Лера то плакала, то замолкала надолго, глядя в одну точку, то задавала новые вопросы — о своей жизни, о том, какой она была в других реальностях. Максим отвечал честно, ничего не скрывая.

И вдруг она вскинула голову, будто её ударило новой мыслью. Глаза расширились, зрачки дрожали.

— Родители… — её голос сорвался на полуслове. — Ты же знаешь… знаешь про них? В твоём мире они…

Она сидела на краю дивана, пальцы сжали край матраса так, что суставы побелели. Максим нахмурился, почувствовав новый, незнакомый оттенок в её голосе.

— Знаю что?

Она медленно повернулась к нему. Глаза — два тёмных озера боли.

— Они погибли. В прошлый новый год. Автобус… — её голос сорвался, — улетел в кювет по дороге из деревни… гололёд. Двадцать пять человек погибло. И мама, и папа…

Максим замер. В голове пронеслось: «Новый год… я же в это время…»

— Я… не знал, — он произнёс это тихо, почти шёпотом. — В декабре я уезжал на две недели. Готовил документы, фальшивые паспорта… Я не следил за тобой тогда. Я думал, ничего важного не произойдёт. Я думал…

Лера резко встала, опрокинув стул.

— Ты что, хочешь сказать, что в твоём мире… — её руки дрожали, — они живы?!

Максим кивнул, внезапно осознавая весь ужас ситуации.

— В оригинальной временной линии мы с тобой… уговорили их встретить праздник дома. Поспорили, накричали даже. Они хотели приехать к нам, а мы настояли, чтобы они остались дома. Твоя мама даже обиделась на тебя за это. Они не сели в тот автобус.

Комната закружилась. Лера схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Ты… ты даже не заметил, — её голос стал ледяным. — Два года следил за каждой моей чашкой кофе, но не удосужился проверить…

— Лера, я…

— ЗАТКНИСЬ! — она ударила кулаком по столу, заставив звенеть стаканы. — Ты врываешься в мою жизнь, переворачиваешь всё с ног на голову, и даже не знаешь, ЧТО в ней перевернул! Ты знаешь, как я люблю кофе, но не знаешь, что мои родители мертвы!

Максим молчал. Впервые за все эти годы слежки он чувствовал себя не всезнающим спасителем, а слепым разрушителем. Лера зашаталась. Слёзы текли по лицу, но она даже не пыталась их вытереть.

— Я… я должна была быть с ними в тот вечер, — прошептала она. — Но осталась в городе из-за простуды. Простуды, которую ты заметил — ты видел, как я кашляла в парке! И ты ничего не сделал! Если бы я поехала… всё было бы хорошо…

— Или тоже погибла бы, там не только этот автобус пострадал, — резко сказал Максим. — И тогда… тогда не было бы никого, кто мог бы…

Он замолчал, осознав жестокость своих слов. Лера странно засмеялась.

— Как удобно. Теперь ты можешь сказать, что случайно спас мне жизнь. — Она подняла на него глаза, полные ненависти. — А они? Они просто исчезли, потому что тебе нужно было играть в героя? Ты украл у меня родителей, Максим. Ты украл их, и даже не заметил.

Максим подошёл ближе, но не решался прикоснуться.

— Я не знал. Но теперь… теперь мы можем всё исправить.

— КАК? — она закричала, и в соседней квартире внезапно стихли голоса. — Ты же сам сказал — новые линии не влияют на старые! Они мертвы в ЭТОМ мире! Никакой прыжок их не вернёт!

— Но если мы остановим его… — Максим указал на окно, за которым маячила тень их кошмара, — если я уничтожу браслет… в других мирах они будут живы. И ты… ты хотя бы будешь знать, что где-то они живы.

Лера закрыла лицо руками. Её плечи тряслись.

— Лера… Лерочка… — Максим опустился перед ней на колени. — Я разрушил твою жизнь. В своём мире, в новом, и даже в этом, где меня нет. Я не вправе просить прощения… Но получается, что эта реальность — единственная, в которой ты жива. И я могу сделать так, чтобы тебе больше ничто не угрожало, и ты смогла бы жить дальше… — Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Где-то за стеной капал кран — ровные, методичные звуки, отсчитывающие секунды их молчания.

Неожиданно Лера обняла стоящего на коленях Максима.

— Ты не мог знать этого, и повлиять тоже не мог, — прошептала она. — Я не могу представить, через что тебе пришлось пройти… и, наверное, я… — всхлипнула Лера, задыхаясь в слезах.

Когда первый шок прошёл, Максим заговорил о главном.

— Тебе нужно бежать, — сказал он твёрдо. — Покинуть город. Спрятаться там, где он не найдёт. Сегодня, сейчас.

Лера уставилась на него с недоверием:

— Бежать? Куда? С тобой? Я тебя едва знаю! Ты появился в моей жизни несколько часов назад и уже перевернул всё с ног на голову. А теперь хочешь, чтобы я уехала с тобой в неизвестность?

— У тебя нет выбора. Он знает твоё лицо. Он знает, где ты живёшь. Он уже нашёл тебя один раз — найдёт и второй. Полиция тебе не поможет — ты сама понимаешь, что они сочтут тебя сумасшедшей, если ты расскажешь правду. А если ты останешься одна, он придёт за тобой снова. И в этот раз я могу не успеть.

Лера замолчала. Она понимала, что он прав. После всего, что она увидела сегодня, после того перекошенного яростью лица и крика «Я убью вас обоих», она понимала, что обычные меры здесь не помогут. Этот человек, кем бы он ни был, был опасен по-настоящему. А она была одна. Совершенно одна. Родители мертвы, друзей почти не осталось — только Алина, но она не сможет её защитить. И единственный человек, который встал между ней и убийцей, сидел сейчас перед ней на коленях.

— Хорошо, — сказала она наконец, опускаясь на диван. — Допустим, я согласна. Допустим, я уеду с тобой. Но я делаю это не потому, что доверяю тебе. Я делаю это потому, что у меня нет выбора.

— Я понимаю, — тихо ответил Максим. — И я не прошу доверия. Всё чего я хочу – это не дать погибнуть тебе ещё раз.

Они уехали на следующий день, ни с кем не прощаясь. Максим знал, что так будет безопаснее: никаких звонков, никаких записок, никаких следов. Лера оставила всё — квартиру, вещи, прошлую жизнь. Взяла только самое необходимое: документы, деньги, которые у неё были, и старый фотоальбом с детскими снимками родителей. Максим собрал свой нехитрый скарб — рюкзак с вещами, ноутбук, прибор, последний цилиндр с зарядом — и они сели в автобус до маленького городка в трёхстах километрах от областного центра.

Городок был тихим и неприметным — как раз то, что нужно. Одноэтажные дома с палисадниками, пыльные улицы, старый парк с покосившимися скамейками и обязательным памятником Ленину на центральной площади. Здесь не было камер видеонаблюдения, не было больших магазинов, не было ничего, что могло бы привлечь внимание. Максим специально выбрал это место: он помнил его по одной из поездок в прошлой жизни и знал, что оно не изменилось в этой реальности. Они сняли квартиру на окраине — двухкомнатную, с облезлыми обоями в цветочек и вечно скрипящими половицами. Квартира была в старом доме с отдельным входом и чёрным ходом, что давало возможность быстро уйти в случае опасности. Внутри пахло пылью и старостью, но Максим в первый же день вымыл полы, протёр окна и даже прикрутил новый замок на входную дверь. Лера сидела на диване и молча наблюдала за ним, обхватив колени руками.

Первые дни прошли в молчании. Лера почти не разговаривала — она сидела у окна, смотрела на незнакомую улицу и пыталась осмыслить всё, что случилось. Она сбежала из родного города с человеком, которого знала всего несколько дней. Она оставила всё — квартиру, вещи, подругу, остатки прошлой жизни. И теперь сидела в чужом городе, в чужой квартире, и не знала, что будет дальше. Иногда она доставала фотоальбом и листала его, проводя пальцами по старым снимкам: мама и папа на даче, мама и папа на море, мама и папа в день её выпускного. Максим не торопил её. Он готовил еду — простую, незатейливую: гречку, макароны, иногда жарил курицу, если удавалось купить подешевле. Покупал продукты в магазине за углом, следил за новостями из областного центра с фейковых аккаунтов и ждал. Он понимал, что ей нужно время. Время принять, время привыкнуть, время начать доверять.

Постепенно, очень медленно, лёд начал таять. На второй неделе Лера впервые заговорила с ним не о деле, а просто так. Спросила, почему он всегда кладёт сахар в чай, хотя говорит, что не любит сладкое. Он ответил, что это привычка, оставшаяся с тех времён, когда у него не было денег на нормальную еду и сахар был единственным источником калорий. Она улыбнулась — впервые за долгое время, — и сказала, что у неё тоже есть дурацкие привычки: она не может уснуть без пледа, даже в жару, и всегда читает перед сном хотя бы страницу, даже если глаза слипаются. И они проговорили весь вечер о привычках, о странностях, о мелочах — о том, что не касалось ни прошлого, ни будущего, ни смертельной опасности. Просто разговор. Просто двое людей, которые пытались узнать друг друга. На третьей неделе она впервые засмеялась — по-настоящему, а не из вежливости. Он неудачно пошутил про подгоревшую яичницу, и она прыснула, а потом засмеялась в голос, и этот смех — тот, который он не слышал семь лет, — заполнил всю квартиру. Максим замер с лопаткой в руке и слушал, как она смеётся, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Лера заметила его взгляд и смутилась, прикрыв рот ладонью, но он сказал: «Не переставай, пожалуйста». И она не перестала. На четвёртой неделе случилось то, чего Максим не ожидал. Вечером, когда они сидели на кухне и пили чай — с бергамотом, который Лера нашла в местном магазинчике, — она вдруг замолчала, посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

— Расскажи мне о нас. О том мире, где мы были вместе. О том, какими мы были.

— Ты уверена? Это может быть больно.

— Да. Я хочу знать. Я хочу понять, что я потеряла. Что мы потеряли.

И он снова рассказал. Но на этот раз более подробно — о том, как они познакомились у университета — она уронила блокнот, а он помог собрать листы, потом купил новый блокнот и кофе. Как через полгода она переехала к нему, притащив с собой пять коробок с красками и дурацкую скульптуру из проволоки, которую называла «Своей музой». Как Артём пошутил, что скульптура похожа на взбесившуюся вешалку, и Лера пригрозила треснуть его этой вешалкой по голове. Как они ссорились из-за грязной посуды и мирились под утро, сидя на кухне и глядя на рассвет. Как она рисовала его спящим — украдкой, думая, что он не знает, — а он притворялся спящим, чтобы она не останавливалась. Как он таскался за ней по всем выставкам и учился отличать Малевича от Кандинского, хотя до сих пор путал их. Как она обливала его краской — специально, чтобы оставить след, — и говорила:

«Теперь ты мой, и у тебя есть моя метка». Как они мечтали о доме у моря и о собаке по кличке Кандинский.

Лера слушала, не перебивая. Её глаза блестели от слёз, но она не плакала. А когда он закончил, она тихо сказала:

— Я бы хотела это помнить. Я бы хотела, чтобы это было со мной.

— У тебя ещё будет своя история, — ответил он. — Своя собственная. Не такая, как у нас. Может быть, лучше.

— Может быть, — она улыбнулась и положила свою руку поверх его. — Но эта тоже ничего.

Месяцы шли. Они жили тихо, стараясь не привлекать внимания. Максим продолжал следить за новостями из города — по соцсетям, по редким газетам, — и знал, что двойник не оставляет попыток найти их. Он подключил своих людей, своих бандитов, и те прочёсывали область. Но маленький городок на отшибе пока оставался безопасным убежищем. Они привыкали друг к другу. Лера узнавала Максима заново — не как загадочного человека из кафе, а как живого, настоящего мужчину с его привычками и слабостями. Она узнала, что он не любит сладкое (чай с сахаром — исключение), что он по утрам долго не может проснуться и всегда сидит на кухне в тишине, прежде чем начать говорить, что он разговаривает во сне — бормочет что-то неразборчивое, иногда зовёт её по имени, — что он боится змей, хотя никогда в этом не признается, что у него есть дурацкая привычка складывать носки в комок вместо того, чтобы сворачивать их аккуратно. Всё это было мелким, бытовым, но из этих мелочей складывался живой человек — не спаситель, не герой, не призрак из будущего, а просто Максим. А Максим узнавал Леру — ту Леру, которой она стала в этой реальности. Более замкнутую, более ранимую, но всё такую же чуткую и глубокую. Она снова начала рисовать — не шедевры, просто моменты: закат над крышами, кошку на заборе, Максима, спящего на диване с приоткрытым ртом. Она говорила, что это «для памяти». Что когда всё закончится, она хочет помнить это время — каким бы странным оно ни было. Однажды они вместе готовили ужин — вернее, Лера учила Максима готовить нормальную пасту, потому что он, как выяснилось, всю жизнь заливал макароны кетчупом и считал это блюдом. Она стояла у плиты и объясняла, как правильно мешать соус, а он слушал и кивал, но всё равно делал что-то не так, и она смеялась, отбирая у него лопатку. Это был простой, ничем не примечательный момент, но именно в нём было столько тепла и нормальности, что у Максима защипало в глазах. Семь лет он не чувствовал ничего подобного.

В другой раз они гуляли по парку, старому, с покосившимися скамейками, — и Лера вдруг остановилась, глядя на старую иву, склонившуюся над прудом.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь почти забыла, как это — просто гулять. Просто дышать. Просто жить. После смерти родителей я будто замерла. А сейчас… сейчас я снова чувствую.

— Что чувствуешь?

— Жизнь, тепло, тебя.

Максим не ответил — он просто взял её за руку, и она не отдёрнула.

Однажды вечером, когда за окном шёл дождь и капли барабанили по подоконнику, они сидели на кухне и пили чай. Лера вдруг отставила кружку и сказала:

— Знаешь, я ведь тебя почти не знала, когда согласилась уехать. Я была в отчаянии. Я думала: либо он меня убьёт, либо я исчезну с тобой — и оба варианты были ужасны. Но теперь я… — она запнулась, подбирая слова. — Теперь я рада, что согласилась.

Максим поднял на неё глаза:

— Правда?

— Правда. Ты — единственное хорошее, что случилось со мной за последний год. — Она помолчала, обхватывая кружку ладонями. — Ты ведь не исчезнешь? Не бросишь меня?

— Никогда, — сказал он. И это была не ложь.

Дождь всё стучал по подоконнику, и в кухне было тепло и уютно, и на короткий миг Максиму показалось, что всё будет хорошо. Что они смогут жить вот так — тихо, мирно, вместе. Что никакой двойник их не найдёт. Что время на их стороне. Но он знал: это только затишье. Покой перед бурей. Потому что Максим-2 где-то там, за горизонтом, всё ещё ищет их. И однажды он появится.

Алина была единственным человеком, который остался у Леры после смерти родителей. Они познакомились в университете летом 2015 года. Алина была полной противоположностью Леры: практичная, приземлённая, весёлая до легкомыслия, но при этом надёжная как скала. Она не рисовала, не писала стихов и не верила в знаки — она верила в цифры, факты и расчёты. Училась на бухгалтера и могла в уме перемножить трёхзначные числа быстрее, чем Лера на калькуляторе. Но именно эта её приземлённость спасала Леру, когда та слишком улетала в свои фантазии. «Ты слишком много думаешь», — говорила Алина, когда Лера часами сидела над эскизом и сомневалась в каждой линии. — «Просто рисуй. Чего ты боишься? Что картина тебя укусит?». После смерти родителей Леры именно Алина не дала ей окончательно сломаться. Она приходила каждый день — приносила еду, которую готовила её мама. Сидела рядом и молчала, когда слова были не нужны. Она не говорила банальностей вроде «время лечит» — она просто была рядом, и этого было достаточно, чтобы Лера не сошла с ума от горя. Она помогла организовать похороны, разобрать вещи, продать дом, когда Лера решила, что не может там оставаться. Она была якорем, который удерживал Леру в реальности, когда той хотелось просто исчезнуть. И теперь Лера оставила её, отправив лишь короткое смс, чтобы Алина знала, что она жива. И это мучило её сильнее, чем всё остальное.

Так пролетело полгода. Первые тёплые лучи майского солнца пробивались сквозь старую занавеску, когда Лера громко поставила кружку чая на стол и выдохнула:

— Я не могу так больше. Я хочу увидеть Алину.

Максим оторвался от новостей:

— Ты с ума сошла? Это опасно. Ты же понимаешь, что он может следить за ней? Что он наверняка выставил наблюдение за всеми, кого ты знаешь?

— Хотя бы один раз. Один разговор. Мы живём тут как в тюрьме! Я даже не знаю, жива ли она. Я не звонила ей, не писала с тех пор ничего. Она, наверное, думает, что я умерла. Я не могу так с ней поступить. Она — единственная, кто был рядом, когда не стало родителей. Единственная, кто не бросил меня. А я просто исчезла.

— Если ты поедешь туда, он может тебя найти. И тогда всё, что мы делали эти полгода, пойдёт насмарку. И ей тоже будет грозить опасность.

— Я не могу так жить! — Лера впервые за полгода повысила голос, и в нём зазвенели слёзы. — Я задыхаюсь здесь! Я благодарна тебе за всё, что ты для меня сделал, но я не могу больше сидеть в этой клетке. Мне нужно увидеть её. Если ты мне запретишь — я уйду одна.

Максим сжал кулаки. Он понимал её. Понимал, что она не может вечно жить в изоляции, без единого контакта с внешним миром. Но понимал и другое: каждая вылазка — это риск. Огромный, смертельный риск.

— Но ненадолго, — сказал он наконец, сдаваясь. — И мы уезжаем сразу же. Без остановок, без прощаний. Если заметим что-то подозрительное — немедленно уходим.

— Обещаю.

Квартира Алины пахла корицей и свежей краской — она недавно делала ремонт и очень гордилась этим. На кухонном столе стояла кружка с котами — подарок Леры на прошлый день рождения. Алина открыла дверь, и её лицо сначала осветилось радостью, а затем исказилось в ужасе.

— Лера?! — она бросилась обнимать подругу, но тут же отпрянула, увидев стоящего за ней Максима. — Что… что происходит? Где ты была? Я полгода не могла до тебя дозвониться! Я думала, ты умерла! Я больницы обзванивала, морги! Я звонила, писала…но в ответ – ничего!

— Я знаю. Прости меня, — Лера сжала её руку. — Но сейчас важнее другое. Ты должна поверить.

— Во что?

— Во всё, что я скажу. Алин, садись, это будет долгий разговор.

Алина посмотрела на Максима, потом на Леру, и медленно опустилась на диван. Лера вошла, не дожидаясь приглашения, и тут же задёрнула шторы. Её пальцы дрожали.

— Ты пропала на полгода. Написала одно смс, а потом тишина - ни звонков, ни сообщений. Я думала, ты… — Алина не договорила.

— Я знаю. Но сейчас важнее другое. Ты должна меня выслушать. Я расскажу тебе всё, и ты поймёшь, почему я исчезла.

И тогда Лера начала рассказ. О приборе, о путешествиях во времени. О том, как в одной реальности её убили, а в этой — её родителей не стало из-за случайности. О двойнике, который охотится за ними. Алина слушала, не перебивая, но её глаза становились всё шире.

— Ты серьёзно хочешь, чтобы я в это поверила? — наконец выдохнула она. — Его двойник из будущего хочет тебя убить?!

— Я видела его, Алин! Он настоящий! Он схватил меня за руку, я видела его глаза — это был он, но безумный! И я знаю, что это звучит как бред, но…

— Но это правда, — закончил Максим, доставая телефон и включая видео. — Вот, смотри. Это Лера в студии, которой в этом мире не существует. Это выставка, на которой не было её картин. Этого видео нет нигде, кроме моего телефона.

Алина смотрела на экран, где Лера смеялась и брызгала краской, и не могла оторваться. Потом перевела взгляд на подругу, потом на Максима, и что-то в его глазах — та самая боль, которую она заметила сразу, как открыла дверь, — заставила её поверить.

— Боже… Лер, ты понимаешь, как это звучит?

— Да. Но это не меняет фактов.

— Хорошо, — Алина наконец подняла голову. — Допустим, я верю. Что теперь?

— Теперь мы…

Дверь с грохотом слетела с петель, ударившись о стену.

— РУКИ ВВЕРХ, СУКИ!

В квартиру ворвались трое — два здоровяка в чёрных куртках и один лысый, с пистолетом в руках. Максим мгновенно рванулся вперёд, опрокидывая журнальный столик и толкая Леру и Алину за кухонный барьер. Грохнул выстрел, стеклянная полка разлетелась вдребезги, осыпав их осколками.

— ОКНО! — закричал Максим, выхватывая свой пистолет.

Алина вскрикнула, когда один из бандитов схватил её за волосы. Лера рванулась к ней, но Максим выстрелил первым — лысый рухнул, хватаясь за ногу и воя от боли.

— БЕЖИМ!

Они прорвались через кухню, выбили окно, зазвеневшее осколками, и выпрыгнули во двор. Приземлились жёстко, на мусорные мешки, которые смягчили падение. Лера вскрикнула, подвернув лодыжку, но Максим подхватил её и потащил дальше.

— Босс, мы нашли их! — кричал кто-то сзади, после чего прозвучало ещё несколько выстрелов.

— Машина! — Максим указал на старую Ладу у забора, которую он предусмотрительно оставил там.

Лера втолкнула Алину на заднее сиденье, сама прыгнула вперёд. Максим рванул двигатель, и они вылетели со двора прямо под колёса грузовика.

— ТВОЮ МАТЬ! — выругался Максим, выворачивая руль до упора. Машину занесло, они чудом не перевернулись — Лада проскользила по асфальту и выровнялась.

— Куда мы едем?! — кричала Алина, цепляясь за сиденье.

— ПОДАЛЬШЕ!

Сарай на окраине был старым, пахнущим сеном и бензином. Кто-то хранил здесь разобранный мотоцикл, накрытый брезентом. Лера дрожала, обхватив себя руками. Алина сидела в углу, уставившись в одну точку, и молчала. Максим стоял у двери, прислушиваясь к звукам снаружи.

— Они нашли нас через тебя, — тихо сказал он, глядя на Алину. — Значит, следят за всеми, кто тебя знает. Он времени зря не терял, нашёл новых «друзей». Бандиты, наёмники — у него есть деньги и связи.

— Что теперь? — Лера подняла на него глаза.

Максим разрядил пистолет, пересчитал патроны - осталось четыре.

— Теперь я заканчиваю это. Окончательно и бесповоротно, потому что пока он жив – ты не будешь в безопасности, ни в этом времени, ни в любом другом.

— Как?

Он достал браслет. Экран мигал слабым синим светом, последний цилиндр мерцал внутри. Он уже ввёл настройки — полгода он носил эту мысль в себе и однажды, глухой ночью, когда Лера спала, вбил координаты. Максимально возможный период времени — на десятки тысяч лет назад. В эпоху, когда ещё не существовало человечества. Когда не было никого и ничего. План был готов уже давно, но Максим не приступал к его реализации — он оттягивал этот момент до последнего, не находя сил оторваться от жизни с Лерой.

— Я узнаю, где он. И пойду к нему.

— Ты с ума сошёл! Он убьёт тебя!

— Нет, не убьёт. — спокойно сказал Максим и провёл пальцем по экрану. — Я не буду с ним драться. Я просто отправлю нас обоих так далеко в прошлое, что никто и никогда не найдёт наших останков.

Лера замерла.

— Ты… ты хочешь умереть?

— Я хочу, чтобы ты жила. В безопасности. Без страха, без меня, который приносит только смерть.

Вокруг повисла тишина, и Алина вдруг зарыдала — тихо, закрыв лицо руками. Лера не двигалась, будто её тело отказалось принимать эту реальность.

—Нет! Это же…

— Это единственный выход.

— Ты обещал… ты сказал, что мы… — её голос сорвался.

— В другом мире твои родители живы. В другом мире ты рисовала в своей студии и была счастлива. В другом мире… — он замолчал. — В другом мире ты погибла из-за меня. И я не допущу, чтобы это повторилось здесь.

Лера не плакала. Она просто смотрела на него, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица.

— Я не хочу тебя терять. Ты — единственное, что у меня осталось.

— Ты не теряешь. Ты просто… отпускаешь.

За окном завыл ветер.

— В камере хранения на вокзале остался мой ноутбук, который я купил в 2014-м. Найди его. В нём всё: мои записи, данные с телефона, куча фото и видео из моего мира. Даже когда я исчезну — я буду рядом. В воспоминаниях. Даже в тех, которых у тебя нет.

Максим быстро сел в машину и помчался прочь. Потому что останься он ещё хоть на секунду — ему бы просто не хватило сил уйти. Он старался не смотреть в зеркало заднего вида, где Лера бежала за машиной и что-то кричала, размахивая руками. Слёзы текли по его лицу, загораживая обзор, но он ехал лишь быстрее. В зеркале она становилась всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку на пустой дороге. Максим надел браслет.

— Я иду.

Глава 9. Последний прыжок

Дождь стучал по крыше заброшенного склада, где прятался Максим. Вода стекала по ржавым водостокам, барабанила по жестяному козырьку, собиралась в лужи на потрескавшемся асфальте. Запах был тяжёлым — мокрый металл, прелые листья, машинное масло, вытекшее из какой-то старой цистерны, которую не трогали уже много лет. Максим стоял, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и через бинокль наблюдал за трёхэтажным особняком на окраине города. Бинокль был старый, армейский, с потёртой резиной, местами стёртой до металла, и чуть сбитой фокусировкой, но для его целей годился. Особняк выглядел неуместно посреди пустыря — слишком новый, слишком богатый, слишком охраняемый. Высокий кирпичный забор, камеры видеонаблюдения на каждом углу - маленькие чёрные глазки, которые, казалось, следили за каждым его движением. Двое охранников у ворот — крепкие, в одинаковых чёрных куртках, — ещё один патрулирует периметр с собакой. Собака — крупная овчарка с мощной грудью и настороженными ушами — время от времени натягивала поводок и скулила, чуя незнакомый запах. Именно сюда полчаса назад въехал чёрный Мерседес с его двойником. Максим видел, как машина остановилась у ворот, как двойник вышел — в том же дорогом пальто, с тем же холодным, ничего не выражающим лицом, — и скрылся внутри. Максим проводил его взглядом и почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. «Вот он. Мой враг, моё отражение, худшая версия меня. Человек, который убил Леру и хочет убить меня. Сегодня всё закончится».

Двадцать четыре часа слежки. Целые сутки он провёл на этом складе, не смыкая глаз, питаясь холодными консервами и запивая их холодной водой. Три смены охраны — он изучил их расписание до минуты. Одно слабое место — вентиляционный люк с западной стороны, который, судя по отсутствию камер и датчиков, не охранялся. Максим заметил это ещё вчера, когда изучал особняк с крыши склада, лёжа на холодном шифере и рискуя сорваться вниз. Люк был старым, ржавым, но достаточно широким, чтобы пролезть. «Если я доберусь до него незамеченным, у меня будет шанс». Максим сглотнул ком в горле и проверил браслет на запястье. Прибор был заряжен и готов к прыжку — последний цилиндр мерцал синим светом, пульсируя в такт его сердцебиению. Он достал пистолет, проверил обойму — четыре патрона. Больше и не нужно, главное — просто схватить его и активировать браслет, отправив их обоих в небытие. В далёкое прошлое, где нет ни людей, ни городов, ни времени. Он уже сделал шаг к люку, когда по рации, забытой кем-то из охраны на ящике у входа, раздался треск. Голос был искажён помехами, но слова прозвучали отчётливо:

— Босс приказал усилить периметр. Говорит, скоро будет попытка. Всем быть начеку. Повторяю: скоро будет попытка. Проверить все входы и выходы. О любых подозрительных движениях докладывать немедленно.

Максим замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. «Он знает. Значит, Лера и Алина в безопасности — двойник всё ещё охотится за мной. Он не тронул их. Он ждёт меня. Он хочет, чтобы я пришёл, это ловушка. Но у меня нет выбора — если я не приду, он будет искать меня вечно. И однажды найдёт. И тогда погибнут все».

Вентиляционная шахта скрипела под его весом. Ржавый металл прогибался, и каждый раз, когда Максим переносил тяжесть тела, раздавался протяжный стон, который эхом разносился по тёмному лазу. Грязь и паутина забивались в нос, в горло, он едва сдерживал кашель. Паутина была старой, пыльной, и липла к лицу, как тонкая марля. Он полз вперёд, цепляясь за ржавые скобы, обдирая ладони до крови, пока не увидел свет — тусклый, жёлтый, пробивающийся сквозь решётку. Через решётку открывался вид на кабинет: книжные полки, заставленные дорогими томами в кожаных переплётах, мониторы системы видеонаблюдения, бутылка виски на массивном дубовом столе. И он сам, сидящий в кресле с бокалом в руке — Максим-2. Живой, настоящий, чудовище с его лицом. Максим-2 выглядел ужасно. Глаза запали, окружённые тёмными кругами — синевато-чёрными, как синяки. На щеках — небритая щетина. Волосы взлохмачены, будто он не спал несколько суток. На дорогом костюме — складки и пятна, что было не похоже на того педантичного бизнесмена, которого Максим видел в прошлой реальности. Но самое страшное — его взгляд. Пустой и мёртвый. Так смотрят люди, которым нечего терять. Люди, которые перешли черту.

— Я знаю, ты здесь, — вдруг сказал двойник, поднимая голову и глядя прямо на решётку. Его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём звенела сталь. — Вылезай, давай поговорим, как мужчины. Хватит прятаться по углам.

Ловушка, это точно ловушка, но выбора нет. Максим медленно отодвинул решётку — она подалась со скрежетом, ржавые винты застонали, — и спрыгнул на пол. Приземлился жёстко, но устоял на ногах.

— Не стреляй. Я без оружия, — он поднял руки, показывая пустые ладони. Но пистолет был у него за поясом, под курткой.

Максим-2 усмехнулся, отпив из бокала. Виски плеснулся о стекло, оставив маслянистый след.

— Как благородно. Ты всегда был таким сентиментальным. Всегда спасал, всегда жертвовал. Всегда играл в героя. Даже сейчас, когда твоя смерть — лишь вопрос времени, ты всё равно пытаешься быть благородным. Это почти трогательно, почти.

— А ты — ничтожеством, — Максим шагнул вперёд. — Ты убил Леру. Свою собственную жену. Толкнул её на стеклянный стол и убил. И даже не попытался её спасти — ты бросился за мной, вместо того чтобы вызвать скорую.

Глаза двойника сузились. Он резко встал, опрокинув кресло.

— ОНА БЫЛА ЖИВА! В МОЁМ МИРЕ! А ТЫ… ТЫ УКРАЛ ЭТО! Ты пришёл в мой мир и разрушил его! Ты украл у меня всё — жену, жизнь, будущее! Ты — вор!

— Почему ты не вернулся дальше в прошлое? — спокойно продолжал Максим-1, делая ещё шаг. Ему нужно было подойти ближе — достаточно близко, чтобы схватить двойника и активировать браслет. — Ты ведь мог отправиться назад и найти её там. Попытаться заново. Ты мог просто прыгнуть на несколько лет раньше и всё исправить.

— О нет, ты думаешь, дело только в ней? — двойник криво усмехнулся, и в этой усмешке было что-то жуткое, нечеловеческое. — Ты же сам оставил мне все подсказки в том ноутбуке на столе. Помнишь? Если бы я отправился назад — тогда бы ты остался здесь, вы бы остались здесь. Целые, невредимые и довольные. Укравшие у меня всё. А ещё я хочу видеть, как ты умрёшь. Я хочу видеть страх в твоих глазах, когда ты поймёшь, что проиграл. Я хочу слышать, как ты будешь умолять о пощаде.

— Значит, это всё ради мести? — Максим покачал головой. — Знаешь, мне противно от осознания того, каким ничтожеством я мог бы стать, если бы…

— Заткнись! — рявкнул Максим-2, и его голос сорвался на рычание. — Ты понятия не имеешь, через что я прошёл! Ты не знаешь, каково это — терять всё, что ты построил! Всё, за что боролся! Ты сидел в своей жалкой квартире и жалел себя, а я — я строил империю! У меня было всё: деньги, власть, уважение! И ты всё это отнял!

— Деньги и власть? — Максим-1 горько усмехнулся. — А Лера? Она была частью твоей «империи»? Или просто предметом интерьера, который ты купил вместе с пентхаусом?

Лицо Максима-2 исказилось яростью:

— Не смей говорить о ней! Ты ничего не знаешь о нас!

— Я знаю, что она боялась тебя, — спокойно сказал Максим-1. — Она сама мне сказала. Ты стал холодным, расчётливым, чужим. Она плакала по ночам, пока ты пропадал со своими бандитами. Ты сломал её, Максим. Ты сломал женщину, которая тебя любила.

— Она предала меня! — взревел двойник, и в его голосе было столько боли, что Максим-1 на мгновение замер. — Она поверила тебе — самозванцу, вору, который украл моё лицо! Она встала на твою сторону! И здесь, в этом времени, она сделала то же самое! Я видел вас вместе! Она уехала с тобой, хотя даже не была с тобой знакома! Она предпочла тебя — жалкого, сломленного, ничтожного тебя, — вместо того чтобы подождать меня!

— Потому что она увидела, кто ты на самом деле. И испугалась.

— Она предала меня! — повторил Максим-2, и его голос сорвался на шёпот. — И за это она заплатит. Как только я разберусь с тобой, я найду её. Я знаю, где вы прятались. Я знаю про Алину. Я знаю про ваш маленький городок. Я найду её, и тогда мы посмотрим, кому она поверит на этот раз.

— Ты не тронешь её.

— О, я трону. Я долго ждал. Я не просто хотел вернуть то, что ты отнял. Я хотел, чтобы ты увидел, как я забираю всё обратно. Её жизнь, её доверие, её любовь. И когда она поймёт, что ты — всего лишь жалкая копия, а настоящий Максим — я, тогда я убью её. Медленно, чтобы ты знал. Чтобы ты помнил.

— Ты безумен.

— Я — это ты. Мы оба безумны. Просто ты прячешься за своим благородством, а я честен с собой. Я хочу мести. И я её получу.

Максим-2 сделал паузу и, криво усмехнувшись, обвёл рукой комнату:

— И даже если ты убьёшь меня, тебе не уйти. Этот дом — крепость. Повсюду камеры. Всё, что здесь происходит, пишется и передаётся на удалённый сервер. Ты станешь убийцей, которого будет искать каждая полицейская собака в стране. Так что вперёд — убей меня. И проведи остаток жизни за решёткой. Или умри здесь, от пуль моих людей, выбирай.

Эти слова стали последней каплей. Максим-1 бросился вперёд. Но Максим-2 был готов. Он резко ушёл в сторону, и удар пришёлся в плечо. Двойник схватил со стола нож для бумаг — острый, с длинным лезвием, — и полоснул по воздуху. Максим-1 едва успел отклониться, почувствовав, как лезвие рассекает воздух в миллиметре от горла. Драка была жестокой и беспощадной. Двойники рвали друг друга на куски, пытаясь нанести как можно больше урона. Они были равны — одна сила, одна скорость, одно знание слабых мест, — и это делало схватку особенно страшной. Каждый удар находил цель. Каждый блок был предугадан. Они дрались, как два зеркальных отражения, которые наконец встретились и возненавидели друг друга. Стеклянная полка разлетелась вдребезги, когда Максим-1 втолкнул в неё двойника. Осколки впились тому в спину, но он, казалось, не чувствовал боли. Тут же последовал ответ — удар в живот, выбивающий воздух. Максим-1 согнулся пополам, хватая ртом воздух, и в этот момент двойник схватил со стола уже не нож для бумаг, а настоящий — охотничий, с широким лезвием, — и вонзил его в бок. Боль была ослепительной, белой, горячей. Максим - 1 вскрикнул и рухнул на колени, чувствуя, как кровь течёт по животу, пропитывая одежду. Перед глазами поплыли чёрные точки.

— Вот и всё, — прошептал Максим-2, наклоняясь над ним. — Вот так заканчиваются герои. В луже собственной крови.

Но Максим-1 уже сжимал в руке браслет. Последним усилием воли — тем, что остаётся у человека на грани смерти, когда боль отступает, оставляя только пустоту и решимость, — он рванулся вперёд. Схватил двойника за запястье, активировал и защёлкнул браслет. И оттолкнул его от себя.

— Прощай, ублюдок, — прошептал он.

Максим-2 успел лишь широко раскрыть глаза — в них промелькнуло неверие, ужас, осознание того, что происходит, — прежде чем исчезнуть. Вспышка синего света, запах озона, треск разрываемой реальности — и пустота. Только разрушенная комната напоминала о том, что здесь был кто-то ещё. Максим остался один. Раненый, истекающий кровью, но живой.

«Было ли это победой?» — думал он, лёжа среди осколков стекла и пытаясь дышать. Кровь растекалась тёплой лужей по дорогому паркету. — «Я убил его, отправил в никуда. Он умрёт там — один, в пустоте, — и никто никогда не узнает о нём. Но я убил и себя — двойник не врал, меня будут искать. Я преступник в этом мире, преступник с неизвестной технологией, которую захотят отобрать и изучить. Как мне с этим жить? И стоит ли мне вообще жить?»

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, быстрые - охранники.

— Босс?! Где… — голоса звучали встревоженно, но Максим уже не мог разобрать слов. Он успел схватить пистолет, оставленный двойником на столе. Первая пуля ударила его в плечо, разворачивая корпус. Он почувствовал, как кость треснула, и рука повисла плетью. Вторая — в живот. Он рухнул на пол, но из последних сил поднял руку и высадил всю обойму в охранников, ворвавшихся в комнату. Трое рухнули в дверном проёме, заливая кровью дорогой паркет. В комнате воцарилась тишина. Где-то вдалеке взвыла сирена - полиция. Камеры зафиксировали всё — человека, растворившегося в воздухе, перестрелку, трупы. Через несколько минут здесь будет спецназ. Максим понимал это с мучительной ясностью. «Меня арестуют. Будут вопросы, на которые я не смогу ответить. А если я расскажу правду — меня сочтут сумасшедшим».

Тьма смыкалась над глазами, когда взгляд Максима упал на сейф, вмонтированный в стену — ровно за тем местом, где только что исчез двойник. Собрав оставшиеся силы, Максим поднялся, цепляясь за край стола. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. «Я должен знать пароль. Ведь это я его ставил. Я знаю себя». После трёх неудачных попыток — день рождения матери, день свадьбы, дата их знакомства с Лерой — он вспомнил. Максим ввёл цифры — и сейф щёлкнул, открываясь. Внутри лежал нетронутый прибор и планшет. Тот, с которым пришёл двойник, с двумя неиспользованными зарядами. «Почему два заряда? Где третий?» — думал Максим, забирая прибор, но времени и сил на выяснение не было.

— Лера… прости. Если я останусь — меня арестуют. Но если я исчезну — ты в безопасности. В этой реальности ты никак не связана со мной. Никто не будет тебя искать. Никто не придёт за тобой. Ты сможешь жить.

Рыча от боли, Максим перевязал себе рану, разорвав рубашку на полосы. Кровь всё ещё сочилась, но медленнее. Он нашёл ключи от машины двойника в кармане его пальто и, шатаясь, вышел из особняка через чёрный ход — за секунду до того, как к главному входу подъехали полицейские машины. Он сел за руль чёрного Мерседеса и поехал в тот переулок, где прятался после прибытия в чужую квартиру в 2014-м. Его план был ужасен, но выглядел единственно возможным: «Если я помешаю себе изменить прошлое в 2014 и 2016 – тогда все события вернутся к исходным. 2014 год, за полчаса до моего прибытия — этого будет достаточно, чтобы прийти в себя».

Перед отправкой, Максим написал короткое смс Лере: «Я жив, его больше нет, тебе ничего не угрожает. Но я не могу остаться здесь, мне придётся вернуться туда, откуда я пришёл. Я тебя люблю.»

На этот раз перемещение далось тяжелее. Перевязанная рана в животе открылась, и с каждой каплей крови Максим терял силы двигаться дальше. Синий свет снова разорвал реальность, но боль была тупой, далёкой — тело уже почти ничего не чувствовало. Выстрел прозвучал ровно в тот момент, когда Максим из нового 2021-го вбежал в переулок. Он даже не успел понять, что происходит, — пуля пробила ему лоб. Тело рухнуло на грязный асфальт, раскинув руки.

— Прости, — прошептал Максим, глядя на собственное мёртвое лицо. — Прости, что я сделал это с тобой. Ты даже не знал, за что умираешь. Ты просто был мной — молодым, наивным, — и этого оказалось достаточно. Я не хочу этого, но я должен.

Он наклонился и закрыл двойнику глаза, забрал документы и прибор. Однако времени на раскаяние не было. С трудом добравшись до завода, Максим снова ввёл данные: 5 ноября 2016 года.

Завод встретил его тишиной и мраком. Ржавые станки, запах масла и гниющего дерева. Максим спрятался за колонной, ожидая. Он знал — скоро должен появиться ОН. Тот самый, первый Максим, который когда-то пытался спасти Леру. Тот, с кого всё началось. Часы тянулись бесконечно. Боль от ран то утихала, то возвращалась волнами. Максим проваливался в полубред и снова приходил в себя, цепляясь за реальность. Перед глазами проплывали обрывки воспоминаний — Лера смеётся, Лера рисует, Лера обнимает его, — и каждый раз он вздрагивал, возвращаясь в холодный цех.

Вспышка синего света разорвала реальность. Максим увидел себя — упавшего на колени после болезненного перемещения, хватающего ртом воздух.

— Почему так… больно…? — простонал тот, первый Максим, и в его голосе было столько непонимания, столько невинности, что у Максима-1 дрогнула рука. «Он ещё не знает. Он ещё не знает, через что ему предстоит пройти. Через чужую реальность, через ещё одну потерю Леры, через два с половиной года в тени. Через убийства самого себя. Он ещё надеется. Он думает, что всё получится. Он думает, что сможет спасти её и вернуться домой. Он не знает, что станет убийцей». Выстрел прозвучал, не дав ему договорить. Тело рухнуло на бетон. Максим подошёл ближе, глядя в свои же мёртвые глаза. Те же черты лица, тот же шрам на подбородке, та же ямочка на щеке. Он наклонился и закрыл двойнику веки.

—Больше никто не будет тебя преследовать. Никто не придёт за тобой. Ты свободна. — сказал он в пустоту.

Максим снял прибор с руки убитого двойника, достал из кармана ещё один — тот, что похитил в 2014-м. Положил их на бетон, рассыпал рядом цилиндры с зарядами — синие, светящиеся, похожие на драгоценные камни. И выпустил в них последнюю обойму из пистолета.

Пули разнесли механизмы в клочья. Цилиндры взорвались синими искрами, браслеты раскололись на куски. Запахло озоном и горячим металлом.

— Больше никаких прыжков и перемещений. Никогда.

Остался лишь один прибор и один заряд — для возвращения домой.

Силы иссякали. Держаться на ногах становилось практически невозможно. Каждый шаг отдавался болью в боку, в животе, в плече. Кровь продолжала сочиться сквозь повязки, и Максим чувствовал, как жизнь уходит капля за каплей. «Домой, — думал он, бредя по ночным улицам к тому дому, где когда-то будут жить Артём и Катя. — Я хочу домой. Не в эту реальность, где я чужой. Не в ту, где я убийца, а в свою. В ту, где я провёл пять лет в одиночестве. Где я знаю каждую трещину на потолке. Где пахнет пылью и старыми книгами. Где на столе стоит бутылка её любимого сидра. Где на полке — её блокнот. Где я — это я, а не призрак из другого времени. Я сбросил хронологию, и теперь всё должно вернуться на свои места».

Он вдруг осознал это с кристальной ясностью — той, что приходит только на грани жизни и смерти. Та реальность, которую он так ненавидел, из которой так отчаянно бежал, была его домом. Единственным местом во всей мультивселенной, где у него было прошлое. Где его помнили друзья. Где у него были родители. Где он прожил пять лет — пустых, серых, болезненных, — но настоящих, своих. «Я бежал оттуда, потому что там не было Леры. Но там были Артём и Катя. Там была мама. Там был отец. Там была моя жизнь. Я бросил всё это, чтобы исправить прошлое, а в итоге только всё сломал. Я убил троих себя. Я разрушил две реальности. Я чуть не погубил её снова. И теперь я хочу просто вернуться домой. Даже если там меня ждёт только пустая квартира и пыль на книгах. Это моя квартира, моя пыль, моя жизнь».

Случайные прохожие в ужасе шарахались от истекающего кровью парня, который с трудом передвигался, опираясь на стены и припаркованные автомобили. Какая-то женщина вскрикнула и выронила сумку. Кто-то начал вызывать полицию, но Максим уже не обращал внимания.

«Ещё один квартал», — затуманенный мозг с большим трудом формировал мысли в слова. Казалось, ещё шаг — и он умрёт от потери крови. Но он шёл. Потому что не мог не идти.

Зайдя в подъезд, Максим присел на ступени, оставляя кровавый след на плитке. Он достал планшет и ввёл данные. По его расчётам, он должен был попасть в тот день, когда Артём и Катя были у себя — сразу после того, как он отправился в прошлое в первый раз. «Только бы хозяева были дома», — думал Максим, нажимая звонок будущей квартиры своих друзей.

Дверь открыла пожилая женщина в халате. Увидев окровавленного Максима, она издала жуткий вопль и попятилась. Но Максим не слушал — оттолкнув её, он зашёл в квартиру и, споткнувшись о шкаф в прихожей, рухнул на пол. Перед глазами всё плыло. Где-то на грани сознания он услышал крик: «Помогите! Убивают!», и прежде чем сознание погрузилось во тьму, Максим нажал на экран браслета, успев почувствовать привычное тепло, которое означало только одно — он летит домой.

Глава 10. Замкнувшийся круг времени

Катя замерла с чашкой чая в руках, когда в центре гостиной раздался треск статического электричества. Звук был такой, будто кто-то разорвал огромный лист плотной бумаги — резкий, сухой, вибрирующий, — и он прокатился по комнате, заставив зазвенеть стекло в серванте. Воздух в комнате свернулся в плотный клубок, зарябил, как над раскалённым асфальтом в летний полдень, и из пустоты, прямо из воздуха, появилась окровавленная фигура. Максим возник ниоткуда — скрюченный, бледный как полотно, с залитой кровью курткой и пустым, почти мёртвым взглядом. Фарфоровая чашка выскользнула из пальцев Кати и разбилась о пол с жалобным звоном. Чай растёкся тёмной лужей по паркету, и в этой луже отразился свет люстры.

— Боже прав… Макс?! — Артём вскочил, опрокидывая стул. Дерево грохнулось о пол, и этот звук эхом пронёсся по комнате. Его лицо побелело, когда он увидел кровавое пятно, расползающееся по футболке друга. Максим попытался встать, пошатнулся, как пьяный, и рухнул на пол. Его губы шевелились, но слов почти не было слышно. — Помогите… — его голос был хриплым, прерывистым, как у человека, который не говорил несколько дней, а только кричал.

Катя уже рвалась к телефону, её пальцы дрожали, а дыхание сбилось, но Артём остановил её жестом — резким, почти отчаянным:

— Не надо скорую, сделаем всё сами. У нас есть аптечка, я умею накладывать швы. В больнице будут вопросы, а мы не сможем на них ответить.

Они перетащили бесчувственное тело на диван — тот самый диван, где они ещё вчера сидели и спорили о безумной затее с прибором. Катя дрожащими руками разрезала ножницами окровавленную ткань футболки, обнажая рваную рану на животе. Края раны были неровными, тёмными от запёкшейся крови, а вокруг уже расползался воспалённый отёк. В боку зияла ещё одна — колотая, глубокая, из которой всё ещё сочилась алая струйка. Плечо было пробито пулей, и кость, кажется, треснула — рука висела неестественно.

— О боже, о боже… Артём, он умирает! У него пульс еле прощупывается! Он холодный как лёд! — Катя прижала пальцы к его запястью и почувствовала слабое, нитевидное биение. — Он потерял слишком много крови!

— Соберись! — Артём сжал её плечо, заставляя посмотреть ему в глаза. В его голосе звенела сталь, но Катя видела, что ему самому страшно. — Мы же проходили практику первой помощи. Ты лучше меня помнишь, что нужно. Что нам нужно? Говори.

Катя судорожно выдохнула и заставила себя сосредоточиться. Её лицо из бледного стало почти серым, но голос окреп:

— Антисептик, бинты, игла, нить. И полотенца, много полотенец. Горячая вода, спирт. Много спирта — надо обработать всё, иначе заражение. И жгут, если кровотечение не остановится. И… да, ножницы у меня уже есть.

Три часа спустя Максим застонал, возвращаясь в сознание. Его веки дрожали, когда он пытался сфокусировать взгляд на склонившихся над ним друзьях. Свет от лампы казался ему ослепительным, и он зажмурился, застонав. Катя сидела на полу рядом с диваном — её руки были по локоть в крови, лицо бледное, но собранное. Она сжимала в пальцах окровавленное полотенце, и её губы беззвучно шевелились. Артём стоял рядом, сжимая в руке кружку с водой, которую так и не выпил. На его лбу выступили капли пота, хотя в комнате было прохладно.

— Ты… ты сделал это? — Катя сглотнула ком в горле, вытирая ладонью слёзы и размазывая кровь по щеке. Максим попытался приподняться, но резкая боль заставила его сжаться. Он зашипел, схватившись за бок здоровой рукой, и его лицо исказилось от боли. Губы были сухими, потрескавшимися, и он облизал их, чувствуя вкус соли и крови.

— Сколько… сколько времени прошло? — его голос был слабым, почти шёпотом.

Артём и Катя переглянулись. На их лицах было странное выражение — смесь облегчения и непонимания, радости от того, что он жив, и ужаса от того, в каком он состоянии.

— После нашего разговора? Меньше суток, — ответила Катя, опускаясь на корточки рядом с диваном. — Я только вчера заходила к тебе. Прошло часов двенадцать, может, пятнадцать.

— Но ты… ты выглядишь иначе, — прошептала Катя, пристально вглядываясь в его лицо. — Ты постарел. У тебя седые виски. И шрамы… их раньше не было. Вот этот, на плече, и на руке, и этот… — она коснулась пальцем его скулы, где краснел свежий шрам. — Откуда всё это?

— Два года, — Максим закрыл глаза. — Два с половиной года. Я прожил их. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду.

Катя прикрыла рот рукой, её глаза расширились от ужаса и недоверия:

— Так ты… ты действительно путешествовал во времени? Это не шутка? Прибор сработал? Ты смог… ты смог её спасти?

Максим медленно покачал головой, и в его глазах отразилась такая глубокая боль, что Катя невольно отпрянула. Эта боль была почти физически ощутимой — она заполнила комнату, как запах, и от неё стало трудно дышать.

— Нет. Да. Я… я не знаю, — его голос сорвался. — Я терял её снова и снова. Два раза, Катя. Два раза я терял её. И каждый раз это было как в первый.

Он замолчал, не в силах договорить. Артём сжал его плечо, молча поддерживая.

— Ты… расскажешь нам? — тихо спросил он. — Всё, что случилось.

И тогда Максим рассказал им всё. О том, как прыгнул в 2016 год и сдал Сергея полиции. Как впервые увидел Леру живой после пяти лет кошмаров — там, у галереи, когда она смеялась и даже не знала, что только что избежала смерти. Как вернулся в 2021-й и обнаружил, что в новой реальности Лера замужем за его двойником — холодным, жестоким бизнесменом. О том, как из-за одной встречи с Боцманом, невольно сам создал этого двойника. Как двойник убил её ударом о стеклянный столик, и как он, Максим, бежал от него через весь город. Как промахнулся на два года, попав в 2014-й с одним зарядом. Как жил в тени, наблюдая за Лерой, не решаясь подойти. Как помешал знакомству молодого себя с Лерой, чтобы он никогда не встретил её. Как ждал два года, тренируясь и готовясь. Как в день выставки вырвал её из рук двойника и увёз в маленький городок. Как они прожили вместе полгода, скрываясь, и как она начала ему доверять. Как двойник нашёл их через подругу. И как он, Максим, решил положить этому конец — раз и навсегда.

— Я убил его, — сказал он, и его голос стал глухим, безжизненным. — Я убил троих. Три версии самого себя. Первого, и самого опасного — в особняке, отправив в прошлое. Второго — в переулке, когда я прыгнул в 2014-й случайно. Третьего — на заводе, когда он только прибыл. Три моих версии мертвы. Я — убийца.

В комнате повисла тишина. За окном шёл снег вперемешку с дождём — капли стучали по подоконнику, и этот звук был почти умиротворяющим, почти нормальным. Но в комнате было тихо, как в склепе.

— Но… но прибор! — Артём схватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Зачем ты уничтожил его? Ты же мог вернуться и исправить всё снова! У тебя ещё были заряды! Ты мог попробовать ещё раз!

Максим горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся усталость прожитых лет:

— И что? Создать ещё одну реальность, где она жива, а я буду знать, что где-то есть мир, где она мертва? Или где она жива, но ненавидит меня? Или где она жива, но потеряла всех, кого любила? — он сжал кулаки, и костяшки побелели. — Я устал, Артём. Устал играть в Бога. Время… оно не для этого. Не для того, чтобы мы его ломали под свои желания. Каждое моё вмешательство только ухудшало всё. Я спас её в одной реальности — и обрёк на одиночество в другой. Я уберёг её от смерти — и лишил родителей. Я пытался всё исправить, а в итоге только всё сломал. Больше не будет прыжков, никаких.

Повисла пауза. Артём смотрел в пол, переваривая услышанное. Катя тихо плакала, вытирая глаза окровавленным рукавом.

— Но… в той реальности, последней… она жива? — спросила она, и её голос дрожал.

Максим кивнул, и в его глазах появился слабый свет — как уголёк, который ещё не погас:

— Да. Там она в безопасности. Двойник уничтожен. Бандиты, которые за ним стояли, потеряли смысл погони. Алина знает правду и поможет ей. У неё есть деньги, которые я оставил, и ноутбук с записями. Она сможет жить. Она сможет начать заново. — Он глубоко вдохнул, и вдох этот был похож на первый глоток воздуха после долгого погружения. — И этого должно быть достаточно.

Когда он вернулся в свою квартиру — ту, где провёл пять лет в одиночестве после первой потери, — тишина оглушила его. Здесь ничего не изменилось за те часы, что он отсутствовал. Та же пыль на полках — толстым серым слоем, в котором можно было рисовать пальцем. Та же кружка с засохшим кофе на подоконнике — он так и не вымыл её перед уходом. Те же бутылки на кухонном столе — пустые, с засохшей пеной на горлышках. И фотография Леры в рамке, прислонённая к стене. Она смеялась на том снимке — смеялась так, как умела только она: открыто, заразительно, запрокинув голову. Максим медленно провёл пальцами по пыльному столу, оставляя дорожку, и взял рамку в руки. Стекло было холодным.

— Прости, — прошептал он. — Я сделал всё, что мог. Я убил всех нас, чтобы ты жила. Я надеюсь, ты простишь меня. Где-то там, в другом мире, ты жива. И это главное.

Теперь всё было кончено. Он остался один в мире, который сам выбрал, и впервые за долгое время — это одиночество не было тюрьмой. Оно было выбором. И он принял его.

Эпилог. Дом, милый дом

Первые несколько дней Максим просто ходил по улицам и впитывал окружающий мир. Он забыл, каким бывает этот город осенью — холодным, прозрачным, с запахом прелых листьев и дыма из труб. Он забыл, как звучит смех прохожих и как шуршат шины по мокрому асфальту. Он забыл, как солнце пробивается сквозь голые ветки деревьев и рисует кружевные тени на тротуаре. Всё это было здесь всегда, но он не замечал этого пять лет. Пять лет он жил в склепе собственной квартиры, а мир продолжал вращаться без него. Теперь он снова был частью этого мира. Он встретился со всеми родными, с друзьями. Навестил родителей, по которым так сильно скучал всё это время. Мать, увидев его на пороге, заплакала — молча, беззвучно, просто прижала ладони к лицу и затряслась. Она не видела его несколько месяцев, и он понимал, что выглядит ужасно: исхудавший, с седыми висками, со свежими шрамами на лице и руках. Но он живой. Он стоял перед ней, и этого было достаточно. Отец молча обнял его — крепко, по-мужски, — похлопал по спине и сказал: «Ты живой, и это главное. Остальное — ерунда». Максим впервые за долгое время не чувствовал вины, принимая их любовь. Он просто позволил себе быть их сыном.

Он навестил Артёма и Катю — уже без крови и драм, просто так. Они сидели на кухне, пили чай с имбирём, и Артём травил дурацкие шутки про то, как Максим «прокачался в путешествиях во времени», а Катя закатывала глаза и говорила: «Ты невозможен». Максим смеялся — и это был настоящий смех, не горький и не истеричный, а просто смех человека, который рад быть с друзьями. А ещё он понял, как дорого ему всё, что он так сильно отталкивал от себя эти пять лет. Утренний кофе — горячий, с горьковатым привкусом. Звонок Артёма с дурацкой шуткой. Запах свежей выпечки из булочной на углу. Солнце, пробивающееся сквозь шторы и рисующее золотые квадраты на полу. Книги на полках, которые он не открывал годами. Даже трещина на потолке, которую он знал наизусть, теперь казалась не символом безнадёжности, а просто частью его дома. «Неужели для того, чтобы понять такую простую истину, мне необходимо было пройти через всё это?» — размышлял Максим, сидя на диване и глядя на свою квартиру, в которой впервые за пять лет сделал уборку. Он вымыл полы, вытер пыль, выбросил пустые бутылки, открыл окна и впустил свежий воздух. Квартира перестала быть склепом и снова стала домом. — «Пять лет траура. Два с половиной года скитаний по чужим реальностям. Убийство трёх версий самого себя. Чтобы понять, что надо просто жить? Что нельзя изменить прошлое, но можно принять его? Что мёртвых не вернуть, но можно жить ради живых?» Ответа не было. Но, возможно, он и не был нужен.

И тогда раздался звонок в дверь. Максим замер. Он никого не ждал. Артём и Катя были на работе — он точно знал, потому что час назад говорил с Артёмом по телефону, и тот жаловался на дедлайн. Родители — уехали к родственникам в другой город. Кто ещё мог прийти? Медленно, с бьющимся где-то в горле сердцем, он подошёл к двери. В голове пронеслась шальная мысль: «А вдруг это… Нет. Этого не может быть. Я же уничтожил все приборы. Я закрыл все линии. Этого не может быть». Он повернул замок, и дверь открылась. На пороге стояла… Лера. Та самая Лера. Из последней реальности. Та, которую он оставил в разбитом мире — где они прожили вместе полгода. Та, которая поверила ему, когда он в ужасе рассказывал о том, что сделал. Которая бежала за ним, когда он уезжал после побега от бандитов, и кричала что-то сквозь слёзы. Он понял это сразу — по синей куртке, порванной по шву после прыжка в окно. По шраму на её запястье, который она получила когда они падали из окна Алининой квартиры. По тому, как она смотрела на него — без страха, без удивления, словно знала, что он здесь. Словно она шла к нему всю жизнь.

— Как…? — его голос предательски дрогнул, а ноги подкосились. Он схватился за косяк, чтобы не упасть. — откуда ты здесь? Этого не может быть. Я уничтожил все приборы, я разбил их. Как ты…

— Твой ноутбук. — Она улыбнулась, и в её глазах стояли слёзы. — Ты оставил его в камере хранения. Со всеми записями. Со всеми… нашими фотографиями. Со всеми данными о том, как работает прибор. Я прочла всё.

Максим шатнулся, опираясь о косяк:

— Но… прибор… ты не могла…

— Нашла в студии. Ты же писал, где он лежал. — Лера сделала шаг вперёд, и её голос стал тише. — Он был там же, в том подвале, в чёрном кейсе. Лежал нетронутым. Видимо, в той реальности все про него забыли. Я давно не была в студии, да и арендодатель пропал. Я спустилась в подвал, и он был там — под слоем пыли, точно такой, как ты описывал в своих записях. А потом я прыгнула в 2010 год, чтобы точно не промахнуться. Ничего не меняла, просто убедилась, что это действительно работает. Сидела в парке и смотрела на себя-подростка. На девочку, которая ещё не знала, что её ждёт. И сразу сюда… но похоже, я всё-таки промахнулась на несколько дней.

— Но почему? — Максим сжал виски, пытаясь осмыслить происходящее. — Я же говорил, что исчезну! Ты могла подумать…

— Что ты погиб? — Лера коснулась его лица кончиками пальцев, и от этого прикосновения по его телу пробежала дрожь. Её пальцы были холодными с улицы, но прикосновение было самым тёплым из всего, что он чувствовал за долгие годы. — Ты же сам отправил мне смс, помнишь? Я не была уверена. Я просто решила попробовать. Всё равно там у меня никого и ничего не осталось. Родители мертвы, дом продан, ты исчез. Алина… она была рядом, но так и не смогла принять это, и она никогда не смогла бы заменить тебя. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — А так… так у меня хотя бы появилась надежда. Я подумала: даже если ты погиб, я смогу просто увидеть, где ты жил. Увидеть твой мир. Попрощаться по-настоящему, поставить точку.

— Ты рискнула всем. Ты потратила сколько зарядов?

— Два. Один в 2010-й, один — сюда. Я потратила их, а раз уж я здесь – значит ты вернул всё как было и обратной дороги нет. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Надеюсь, ты не против, что я останусь?

И когда она обняла его, Максим впервые за долгие годы почувствовал — это не сон. Не галлюцинация. Не очередная реальность, которая рассыплется как карточный домик от одного неверного движения. Это настоящее, их настоящее. Её пальцы были холодными с улицы, от неё пахло дождём и теми самыми грушевыми духами, по которым он скучал столько лет — маленький флакон в сумочке, — и она была живой, настоящей, здесь, в его прихожей, в его мире.

Они положили браслет в сейф, который Максим купил когда-то для документов. Два оставшихся заряда, два цилиндра с синей жидкостью — как два последних шанса. Как напоминание о том, что они прошли. Но оба знали — больше не будет прыжков. Больше не будет попыток изменить прошлое.

— Мы будем жить здесь и сейчас, — прошептала Лера, целуя его в щёку, и на этот раз она не оставила следа помады — она больше не красила губы. — Обещаешь? Никаких больше путешествий. Никаких «если бы». Никаких попыток всё исправить. Просто жить.

— Обещаю, — Максим кивнул, прижимая её к себе. — Здесь и сейчас.

В окно светило солнце — холодное ноябрьское солнце, но яркое и чистое. Где-то за стеной играла музыка, и жизнь шла своим чередом. Город гудел за окном — машины, голоса, чей-то смех. Он наконец-то понял: настоящее счастье не в том, чтобы изменить прошлое. Не в том, чтобы исправить ошибки, вернуть утраченное или построить идеальный мир. А в том, чтобы ценить то, что имеешь сейчас. Особенно, если это «сейчас» досталось тебе ценой невообразимых потерь. Даже если за него пришлось заплатить собой — тремя версиями себя, пятью годами одиночества и двумя с половиной годами скитаний. Даже если шрамы никогда не исчезнут. Максим взял Леру за руку, переплёл свои пальцы с её — тёплую, живую, настоящую, — и впервые за много лет улыбнулся по-настоящему. Не горькой усмешкой, не вымученной гримасой, а настоящей улыбкой. Он поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев.

Простое счастье. Простая жизнь. И никаких больше прыжков.