Джети

Глава 1. Джети ата

Сигнал пришёл во вторник, между вторым кофе и планёркой, и выглядел, как все сигналы, буднично: пациентка, шестьдесят два года, хроническая сердечная недостаточность, на фоне нового препарата - отёки, одышка, госпитализация. Ещё одна. Седьмая за квартал.

Динара открыла таблицу, отсортировала по дате, потом по дозировке, потом - уже из чистого любопытства - по регионам, и откинулась на спинку стула.

Вот за это она и любила свою работу. Не за зарплату, не за красивую строчку «клинический фармаколог» в резюме, а за этот самый момент, когда из хаоса отдельных историй - у кого-то отекли ноги, кто-то задыхался ночью, кому-то просто стало «нехорошо», и родственники позвонили на горячую линию, - вдруг проступает закономерность. Одна бабушка с отёками - это бабушка с отёками. Семь - это сигнал. Семь - это уже причинно-следственная связь, которую можно проверить, взвесить и положить на стол человеку, который решает, оставить ли препарат на рынке.

Мир, если хорошо поискать, всегда складывался в таблицу.

- Дин, - над перегородкой возникла Вика из соседнего отдела, - обедать идёшь? В грузинском хинкали со скидкой.

- А повод?

- Вторник.

- Железный аргумент.

В грузинском было шумно и пахло кинзой. Костя из биостатистики, который неделю назад перевёлся к ним из какого-то стартапа и ещё не успел пройти полный курс кавказской экзотики, долго мял салфетку, а потом всё-таки спросил - с тем осторожным любопытством, с каким спрашивают про чужие болезни:

- Дин, а у вас там правда невест крадут?

Вика закатила глаза.

- Только если невеста сама договорилась, - сказала Динара, не отрываясь от меню. - Это как такси по предзаказу. Иначе статья.

Костя засмеялся - с облегчением, как человек, которому разрешили.

- Она каждый раз так отвечает, - сказала Вика.

- Потому что вы каждый раз спрашиваете.

Это была её маленькая отработанная программа, почти стендап. Она знала все вопросы наизусть - про кражу невест, про «а тебе можно вот так ходить» имея в виду ее неизменно рванные джинсы и крашенные волосы, про «а родители знают, что ты…» - и на каждый у неё был готов ответ: лёгкий и смешной. Москвичи смеялись и чувствовали себя приобщёнными, а Динара чувствовала себя переводчиком: человеком, который знает оба языка.

- А ты сама-то верующая? - спросил Костя, держа хинкали за хвостик и явно гордясь тем, что знает, за что его держать, и было видно, что он настолько расслабился, что вопрос был задан ради вопроса.

Вика перестала жевать.

- Я фармаколог, - сказала Динара. - Я верю в рандомизированные двойные слепые плацебо-контролируемые исследования.

Они засмеялись, и разговор ушёл куда-то в сторону, к Костиному стартапу, к ипотеке, к тому, что в мае все разъедутся, и Динара смеялась вместе со всеми, и только где-то очень глубоко, там, куда она обычно не заглядывала, шевельнулась маленькая неудобная мысль: ответ был хороший, а вопрос - нет. Вопрос был честный.

Мысль она отложила. Как откладывают письмо, на которое нужно ответить, но не сейчас.

Съёмная однушка на Соколе встретила её вечером оглушительной тишиной.

Тишина эта была особенная, московская, и за восемь с хвостиком лет Динара так и не научилась её любить. Дома тишина была полная: в ней тикали часы, вздыхала корова за стенкой, отец кашлял во дворе, кто-то из домашних гремел посудой, а мама разговаривала по телефону с тётей, и всё это вместе, как ни странно, и было тишиной. Здесь же тишина была пустая. В ней ничего не было. Даже соседи за стеной ругались как-то вполголоса, будто стеснялись.

Она поставила чайник, переоделась и по привычке встала перед книжной полкой - как другие встают перед холодильником, не зная, чего хотят. Камю. Кьеркегор. Два тома Достоевского, исчёрканные карандашом ещё в университете. Платон в мягкой обложке. Франкл, Фромм, Сартр, которого она так и не дочитала, потому что Сартр, будем честны, нудный. Вся великая европейская тоска по смыслу, аккуратно, по росту.

Сегодня был Кьеркегор. «Страх и трепет». Она обещала подписчикам пост ещё в прошлом месяце.

На подоконнике, с чаем, в носках, с телефоном, Динара перечитала заложенное место: о том, что рыцаря веры невозможно отличить от обыкновенного человека. Что он может выглядеть как сборщик налогов или лавочник, ходить по воскресеньям в церковь, радоваться жареной баранине на ужин и ничем, совершенно ничем не выдавать того, что внутри него - бездна, бесконечность, прыжок.

Она усмехнулась и начала печатать:

«Кьеркегор утверждает, что настоящего рыцаря веры невозможно отличить от лавочника. Удобно, правда? Под это определение подходит буквально любой человек, который просто не делает ничего плохого. Получается, вера - это то, что невозможно ни увидеть, ни проверить, ни опровергнуть. Идеальная нефальсифицируемая конструкция, Поппер бы рыдал. Но, может, в этом и смысл: может, вера вообще не про доказательства, а про то, что ты делаешь, когда на тебя никто не смотрит? Тогда вопрос: а зачем она нужна, если и без неё можно просто не делать ничего плохого? Или…?»

На «Или…?» она остановилась, полюбовалась. Это была её фирменная концовка: открытый вопрос, многоточие, пространство для комментариев. Двенадцать тысяч подписчиков - для книжного блога почти неприлично много - любили её именно за это: за то, что она не давала ответов, а только красиво ставила вопросы.

Нажала «опубликовать». Через минуту пришло первое сердечко, через пять - двадцать, через пятнадцать какая-то девочка написала: «Дина, вы читаете мои мысли» и Динара усмехнулась. Динара полистала ленту, пока ждала, и наткнулась на ролик: девушка с длинными тёмными волосами, книга, чашка кофе на подоконнике, за окном смазанный силуэт гор, подпись - «дочь гор в большом городе», и цитата из Камю поверх. Динара вздохнула, пролистнула - господи, сколько их, одинаковых.

Потом сердечки закончились, комментарии закончились, чай закончился, а тишина нет. Динара лежала в темноте, смотрела в потолок, по которому ползли отсветы фар, и чувствовала это снова: не тоску, не грусть, а что-то вроде сквозняка внутри, как будто где-то в ней было открыто окно, а она не могла найти, где именно. Она давно знала этот сквозняк. Обычно его хорошо затыкала новая книга. Блог тоже хорошо помогал. Иногда - звонок домой.

Она потянулась за телефоном, увидела время - без двадцати час, мама спит - и взяла книгу.

***

В апреле Москву завалило мокрым снегом, и Динара слегла.

Симптоматика была скучнейшая, как она сама определила, стоя в ванной с градусником во рту и глядя на себя в зеркало: тридцать девять и два, ломота, горло, классическая вирусная инфекция, ничего интересного, лечение симптоматическое, обильное питьё, покой. Она выпила ибупрофен и легла умирать.

Маме она, разумеется, ничего не сказала. Мама позвонила сама.

- Голос какой-то, - сказала мама сразу после "алло".

- Нормальный голос.

- Я же слышу.

- Мам, звонят по работе. Я перезвоню.

-Лена хотя бы дома?

-Да.

Звонка не было, было только нежелание тревожить на расстоянии полутора тысяч километров. Соседки Лены дома тоже не было- она вообще редко бывала дома, но родителям об этом знать было необязательно. Через сорок минут мама позвонила снова, потом ещё раз, потом позвонил Ахмат и спросил, жива ли она, потому что мама на кухне «какая-то не такая», потом снова мама - уже по видео, и Динара сбросила, потому что выглядела как утопленница, потом пришло сообщение от Залины: «Дина, ответь маме, она сейчас всю республику на уши поставит». Динара ответила маме. Мама сказала «хорошо» таким голосом, каким говорят «я тебе не верю, но ладно», и отключилась.

А в шесть вечера в дверь позвонили.

На пороге стояла Лаура - в пальто, с мокрыми волосами, с пакетом в одной руке и рабочим ноутбуком под мышкой.

- Твоя мама позвонила моей маме, - сказала она, проходя мимо Динары в квартиру и сразу на кухню. - Моя мама позвонила мне. Я сказала руководителю, что у меня семейная экстренная ситуация, и ушла с презентации. Так что если я лишусь премии, это на твоей совести.

Они дружили без малого восьмой год, с первой московской зимы, когда случайно встретились на какой-то общепоточной лекции лечфака и обе фыркнули в одном и том же месте. Динара всегда подчёркивала - себе в первую очередь, - что дружит с Лаурой не потому, что они обе карачаевки (это было бы пошло, вот это вот «держаться за своих», землячество, диаспора, чей ты, из какого аула- они же не рудименты какие-то), а потому что Лаура умная и единственная в Москве понимает её шутки.

Почему Лаура единственная в Москве понимает ее шутки, Динара не задумывалась.

Из пакета появились: литровая банка бульона, завёрнутая в полотенце, ещё тёплые хычины в фольге, пакетик сушёного чабреца, банка мёда.

- Ты же понимаешь, что доказательная база у чабреца при ОРВИ примерно нулевая?

- Пей, - сказала Лаура, заваривая его в Динариной кружке, - доказательная ты моя.

Вечером мама позвонила по видео, и на этот раз Динара ответила. Лаура взяла телефон и минут десять говорила с мамой по-карачаевски - о температуре, о бульоне, о том, что Динара бледная, но ничего, что ест, что Лаура сама проследит, и о том, как здоровье Лауриной тёти, и о том, у кого из общих знакомых родилась внучка. Потом показала ей Динару, и Динара постаралась улыбнуться.

На секунду в кадре появился отец. Он стоял за маминым плечом, в рабочей куртке, видимо, только с улицы.

- Как ты? - спросил он.

- Нормально, пап. Простуда.

Он помолчал, откашлялся, потёр двумя пальцами переносицу- его извечный жест, когда он собирался что-то сказать.

- Таблетки пей, - сказал он и ушёл из кадра.

- Он со вчерашнего дня не спит, - сказала мама шёпотом, будто ему не нужно было этого слышать. - Ходит. Говорит, не нравится ему твой голос.

Динара на мгновение подумала, как, должно быть, родителям тяжело быть там, когда их ребенок болеет здесь, и перед ее глазами почему-то мелькнул момент, как прошлым летом, когда она приехала домой после аккредитации и заявила, что ее берут в фармаконадзор с видом победителя, и родители сказали "хорошо, наберись опыта"-что для нее означало их абсолютную капитуляцию, и еще- как отец одиноко сидел вечером на веранде перед ее отъездом, и казалось, он тяжело о чем-то размышляет- но то лишь мелькнуло и скрылось вдалеке.

Лаура ушла поздно, и уже в дверях, натягивая мокрые ботинки, спросила:

- Отпуск у тебя когда?

- В мае. Майские плюс неделя.

- Домой?

- А куда ещё.

Она сказала это так, как говорят «ну а куда деваться», но, когда дверь закрылась, Динара почему-то подошла к окну и долго смотрела на мокрый снег, на рыжие фонари, на чужие окна. Ей вдруг очень ясно, почти физически вспомнился запах дома: дым, мокрая трава, тесто, сосна с горы, - и захотелось туда так сильно, что защипало в носу.

Температура, решила она. Сентиментальность - побочный эффект лихорадки. Надо будет внести в базу.

До отпуска оставалось три недели, и впервые за год она считала дни.

***

В аэропорту Минвод её встретил дядя Азрет, младший брат отца, - молча забрал чемодан, молча обнял одной рукой, сказал «похудела» и больше до дома ничего не говорил. Дядя Азрет вообще говорил мало. В детстве Динара думала, что он стесняется, в юности - что ему просто нечего сказать, а сейчас, глядя, как он ведёт машину, спокойно и чуть подавшись вперёд, совсем как отец, она подумала, что, может быть, он просто не видит необходимости.

После Черкесска дорога пошла вверх по ущелью, и Динара открыла окно. Кубань неслась рядом, мутная, цвета молока с какао, - в мае с гор сходил снег, и река вздувалась и билась о бетонные опоры мостов так, что брызги долетали до дороги. Склоны подступали всё ближе, сначала пологие, в молодой, почти ядовито-зелёной траве, потом круче, с тёмными пятнами сосен, а наверху, за ними, вдруг выглядывали белые зубцы хребта и снова прятались за поворотом.

Воздух ударил в лицо - холодный, сладковатый, с сосной, сырым камнем и снегом с вершин, - и она высунула голову, как собака, и засмеялась, и дядя Азрет покосился на неё и впервые за дорогу улыбнулся.

Дома всё было так, как бывает только дома: всё одновременно. Залина с детьми приехала ещё с утра, и дети с визгом «Дина-а-а-а!» повисли на ней прямо у калитки. Мама обнимала и ругалась, что она худая, и что опять в этих своих рваных джинсах, и что где шапка, в горах ещё холодно, и обнимала, и снова ругалась. Ахмат вышел на крыльцо с телефоном, сказал «о, московская пожаловала», и сфотографировал её, растрёпанную, с детьми на шее.

Отец стоял у сарая с молотком - чинил загон. Он отложил молоток, подошёл, обнял её - коротко, крепко, пахнущий деревом и овцами - и сказал:

- Приехала.

Так, будто она вернулась из магазина. И взял её чемодан из рук дяди Азрета.

Ужинали поздно, на веранде, под жёлтой лампой, вокруг которой билась мошкара. Мама поставила на стол всё сразу, как будто Динара не ела полгода. Хычины с картошкой и сыром, тонкие, ещё горячие, блестящие от масла, которое мама, как всегда, не жалела, сложенные стопкой и разрезанные крест-накрест, так что из середины поднимался пар. Гырджын с хрустящей корочкой. Айран в запотевшем кувшине, густой и кислый до мурашек. Тузлук с чесноком, от которого щипало в носу. Вяленое мясо, тёмное, почти чёрное снаружи и розовое внутри, - отец резал его сам, тонко, почти прозрачно, своим старым ножом с потёртой рукоятью, и раздавал по кусочку, как в детстве, сначала детям. Она съела хычин, сказала, что больше не может, и съела еще один. В Москве она заказывала хычины в одном кавказском кафе и каждый раз убеждала себя, что почти похоже. Похоже не было. Никогда не было.

На следующее утро она проснулась в одиннадцать - от тишины, той, правильной, полной, - вышла на крыльцо с кружкой чая и увидела, что отец уже чинит крышу сарая. Ахмат подавал ему доски с видом человека, которого тут держат насильно. Динара села на скамейку, подобрала ноги и стала смотреть.

Она подумала, что, наверное, надо помочь.

Она не знала, с какой стороны к этому подступиться - к доскам, к лестнице, к молотку, к отцу на крыше, - она вообще никогда не знала, с какой стороны подступаться к таким вещам. Когда она была маленькой, мама говорила «иди учись», когда подросла - «иди учись», когда поступила - «тебе учиться надо», и Динара училась, а всё остальное как-то делалось само. Отец делал. Мама делала. Дядя Азрет всегда был на подхвате.

- Сиди-сиди, - сказала мама, проходя мимо с тазом, хотя Динара даже не пошевелилась. - Ты же отдыхать приехала.

Динара сидела.

Утро в ауле начиналось задолго до неё, и она, проспав его, ловила только хвост. Где-то за речкой мычали коровы, которых соседский мальчишка гнал на выпас, щёлкая прутом и покрикивая на них по-карачаевски так, как кричат только на коров. Воздух был такой, что его хотелось пить, - холодный даже на солнце, прозрачный до звона, и пах сразу всем: черёмухой, которая цвела у забора, мокрым шифером, рекой и снегом, ещё лежавшим на вершинах прямо над аулом, так близко, что казалось, до них можно дойти к обеду.

В полдень из-за крыш поплыл азан - тонкий, чуть дрожащий голос старого муэдзина, - и отец спустился с крыши, вытер руки о штаны и ушёл в дом. Динара проводила его взглядом и снова уткнулась в телефон.

Вечером пришла тётя Сапият, мамина двоюродная сестра, и за столом, как водится, началось. Сначала про здоровье, потом про цены, потом про то, кто женится, а кто разводится, и, наконец, про свадьбу какой-то троюродной племянницы, которая хочет выйти за парня из соседнего села. Хороший, говорят, парень. Работящий. Своя пекарня в Черкесске.

- Ну и что они? - спросила мама.

Тётя Сапият поджала губы:

- Ну ты же знаешь фамилию.

Мама кивнула. Залина хмыкнула. Ахмат равнодушно листал в ленту новостей.

Дикость- подумала Динара. Двадцать первый век. Встала из за стола и пошла мыть посуду. Залина пошла за ней и встала вытирать. Вытирала быстро, не глядя, ровными движениями человека, который вытер в своей жизни уже десять тысяч тарелок и Динара на секунду подумала - а ведь у неё был красный диплом. Экономфак. Ей предлагали аспирантуру в Ростове. Мысль мелькнула и ушла, потому что Залина вдруг прыснула, сунула ей под нос телефон с какой-то дурацкой картинкой от мужа, и они обе захохотали так, что мама крикнула из комнаты, что там, разбили что-то?

В пятницу в обед она застала Ахмата в прихожей - в белой рубашке, с влажными, расчёсанными волосами.

- Ты куда такой нарядный? На свидание?

- На джума, - сказал Ахмат, обуваясь.

Динара моргнула.

- С каких пор?

- С давних, - пожал он плечами, подхватил телефон, сунул ей под нос мем с котом в тюбетейке и ушёл.

Она постояла в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь. Ахмат. Ахмат, который смотрел с ней «Рика и Морти» и цитировал Ницше на семейных застольях, только чтобы позлить тётю Сапият. Ахмат по пятницам ходит в мечеть, и она узнаёт об этом последней, в прихожей, случайно.

Ну, ходит и ходит, решила она. Это у нас, в конце концов, тоже традиция. Социальное. Пятница, мужчины, мечеть, потом чай.

Вечером на веранде отец устроил экзамен.

Всё началось с того, что старший сын Залины, восьмилетний Алим, похвастался, что знает семь отцов. Встал посреди веранды, сложил руки за спиной, как на утреннике, и бодро отбарабанил - свой отцовский род, - и все хлопали, и отец Динары кивнул одобрительно:

- Молодец. А моих знаешь?

Алим растерялся. Динара засмеялась и, не задумываясь, как считалку, которую затвердила раньше, чем таблицу умножения, протараторила:

- Ибрагим, Хаджи-Мурат, Хаджи-Ислам, Унух, Даут, Тутар, Джанибек.

- Не забыла, - сказал отец. Сказал спокойно, но Динара знала его двадцать шесть без малого лет и видела: доволен.

- Попробуй забудь. Ты нас в детстве за ужином по очереди спрашивал. Кто ошибся - моет посуду.

- И ты всегда мыла, - вставил Ахмат.

- Я мыла, потому что ты мне подсказывал неправильно.

Отец помолчал.

- Мой дед, - сказал он, - мне с детства говорил, что я на его прадеда похож. На хаджи Тутара. Который в Бахчисарае, в медресе учился, а потом книги собирал. У него, говорят, целая библиотека была. Дед говорил - напоминаю ему его.

- Ну всё, началось, - сказала мама и пошла за чаем.

Динара улыбнулась и посмотрела на горы, синие в сумерках, со снежными шапками. Сто пятьдесят лет прошло, подумала она. Сто пятьдесят. Чьи-то руки, чьё-то лицо, медресе, книги, которых никто никогда не видел. Сколько можно жить прошлым? Весь Кавказ живёт прошлым, весь - как в доме, где никто не решается выбросить вещи покойника.

Мысль была хорошая. Почти готовый пост.

Она достала телефон и записала её в заметки.

В субботу поехали в горы всей семьёй. Папа сказал- съездим туда, откуда мы вышли. Он всегда это говорил так, будто другого шанса не будет, хотя возил их туда каждые два года.

Выехали рано, на двух машинах: отец, мама и Динара на старой "Ниве", которая кряхтела на каждом повороте и пахла бензином и шерстью, а следом дядя Азрет с Ахматом и Залина с детьми. Дорога шла вверх, сначала по асфальту, потом по гравию, потом вообще непонятно по чему, и когда они наконец вывалились на высокогорный луг, солнце уже стояло высоко, а над хребтом, в стороне, белела, будто нарисованная, двуглавая Минги-Тау.

На краю луга стоял старый кош, а у коша их встретил чабан, дядя Хызыр - сухой, жилистый старик неопределённого возраста, с лицом, похожим на старую кожаную сумку, и неожиданно молодыми глазами. Он пас здесь овец ещё с тех времён, когда отец был мальчишкой, и, кажется, знал в этих горах каждый камень по имени. Динара помнила его с детства и с детства немного побаивалась: он всегда говорил мало и всегда так, будто знал о тебе больше, чем ты сам.

Пока мужчины разводили огонь, мама с Залиной раскладывали еду, а дети гоняли по траве Хызыровых ягнят, Динара бродила по лугу с телефоном, ловила сеть, которой не было, и снимала сторис: горы, туман, овцы, мамина рука с термосом. Сторис не грузились. Она снимала про запас.

Вода в роднике у коша была такая холодная, что ломило зубы, и сладковатая, будто в неё что-то добавили. Мама нарезала сыр, который дядя Хызыр делал сам из овечьего молока, - солоноватый, крошащийся, пахнущий травой и дымом, - и Динара ела его прямо руками, стоя, глядя, как ветер гонит по склону тени облаков и трава под ними меняет цвет, от светло-зелёного к почти синему и обратно. Внизу, далеко, блестела нитка реки. Наверху не было ничего, кроме неба. В Москве небо всегда было где-то над домами, а здесь оно было везде, и под ним было немного неловко оказаться такой маленькой.

После обеда - шашлык, айран, хычины, мамины жалобы, что все едят слишком быстро, - Ахмат вытер руки и сказал:

- Пошли до дедова водопада? Пока светло.

Дедовым этот водопад называли в семье всегда, сколько Динара себя помнила. Отцу его показал дед, деду - его дед, и так далее, видимо, до самого Джанибека или еще дальше. Туристов там не бывало - отсюда полтора часа пешком через лес, и никаких указателей, только тропа, которую знали свои.

- Тропа после дождей скользкая, - сказал дядя Хызыр, не поднимая головы от ножа, которым что-то строгал. - Смотрите под ноги. И у воды осторожней. Вода там своё возьмёт, если дашь.

Динара посмотрела на Ахмата, тот пожал плечами.

Они пошли втроём: Ахмат, дядя Азрет, который был слишком молодым для компании старших и совсем немного слишком взрослым для их компании, и она. Сначала по лугу, потом вниз, в лес - старый, высокий, сосновый, тёмный даже днём. Под ногами пружинила хвоя, на камнях лежал мох, толстый и мягкий, у корней пробивалась молодая трава. Пахло смолой, сырой землёй и грибами, хотя грибов ещё не было. Где-то наверху стучал дятел, и стук отдавался между стволами. Ахмат трепался без остановки: про работу, про то, как его начальник пытался внедрить в отделе «культуру фидбэка», про какую-то девушку из Черкесска, которая, кажется, ему нравится, но мама пока не знает, так что молчи. Дядя Азрет шёл впереди и молчал. Там, где тропа шла по камням, Ахмат оборачивался и протягивал Динаре руку.

- Я сама, - говорила она.

Он пожимал плечами и шёл дальше. На следующих камнях снова протягивал руку.

Водопад они услышали задолго до того, как увидели: сначала глухой гул, будто где-то за деревьями шёл поезд, потом шум, потом рёв, - и лес вдруг расступился, и Динара остановилась.

Она была здесь в последний раз, наверное, лет в пятнадцать и успела забыть, какой он. Вода падала с огромной высоты, - белая, тяжёлая, будто не вода, а что-то плотное и живое, - разбивалась о камни внизу и разлеталась водяной пылью, в которой висела радуга. Ниже вода собиралась в чашу, тёмно-зелёную, почти чёрную у дна, и уходила дальше по камням, пенясь и шипя. Было холодно и мокро, волосы сразу налипли на лицо. Грохот стоял такой, что приходилось кричать, и сквозь него, если прислушаться, слышалось что-то ещё - низкое, ровное, будто гора дышала.

- Красиво, да?! - крикнул Ахмат.

Динара кивнула. Сказать ей было нечего. Это случалось с ней редко.

Потом она, конечно, достала телефон. Сняла широко, потом поближе, потом себя на фоне - мокрые волосы, ветровка, счастливое лицо. Подумала над подписью. «Эта вода падает здесь тысячу лет, а я - всего лишь эпизод». Хорошо, но пафосно. «Та же вода, что и сто лет назад».

- Гераклит бы поспорил, - сказал Ахмат у неё за плечом, глядя в экран.

Она обернулась и уставилась на него.

- Ты знаешь, кто такой Гераклит?

- Дина, - сказал Ахмат обиженно, - я тоже умею читать. Просто не выкладываю это в интернет.

Она хотела ответить что-нибудь колкое, но тут заметила камень - большой, плоский, у самой воды, чуть выше по течению. С него ракурс, наверное, был потрясающий: водопад сбоку, радуга, лес. Идеальный кадр.

- Дина, - сказал дядя Азрет, - не туда.

- Я сама, - сказала она и шагнула.

Камень был мокрый и скользкий, как кусок мыла, покрытый мхом. Она поняла это в ту же секунду, когда нога поехала, - поняла очень ясно, по-научному, как ставила диагнозы: коэффициент трения, центр тяжести, мокрый мох, неудачная обувь, - и ещё успела подумать, что надо бы сгруппироваться, но не успела.

Небо качнулось. Водопад, радуга, сосны встали дыбом и поменялись местами. Она услышала, как дядя Азрет крикнул её имя - коротко, страшно, совсем не своим голосом.

Потом был удар. Потом - шум воды.

Потом - ничего.

Первым вернулся шум воды.

Он был тот же - тот же грохот, тот же холод, та же водяная пыль на лице. Динара лежала на спине, на чём-то мягком и мокром, и смотрела вверх, в сосновые кроны, и долго не могла понять, где у неё голова, где ноги и почему так болит затылок.

Потом поняла. Камень. Мох. Падение.

- Дядя Азрет, - позвала она и не услышала своего голоса. Откашлялась. - Азрет! Ахмат!

Водопад ответил ей тем же гулом. Больше никто.

Она села - медленно, держась за голову, - и мир покачнулся и встал на место. Голова кружилась, подташнивало: лёгкое сотрясение, отметил тот, кто внутри неё всегда ставил диагнозы, следить за зрачками, при нарастании симптоматики - КТ. Она ощупала затылок: шишка, кровь, немного, засохшая. Сколько же она пролежала, если засохла?

Телефон нашёлся рядом, в траве. Экран треснул паутиной. Четырнадцать процентов. Сети нет. Ну, сети тут и не было.

Она встала и огляделась, и вот тогда ей стало по-настоящему холодно.

Водопад был тот же. Тот же уступ, тот же мох, та же радуга в водяной пыли. Но камня - того самого, плоского, с которого она упала, - не было. Был другой, поменьше и дальше. Не было тропы, по которой они пришли: там, где она должна была выходить из леса, стояла сплошная стена орешника и шиповника, сплетённых так густо, что сквозь них не было видно леса. Не было бутылки из-под «Тархуна» под кустом, которую она заметила, когда они пришли, и мысленно возмутилась туристами, хотя туристов тут не бывало.

Сосны будто меньше- тут она поморгала, решив, что, наверное, нужно таки КТ.

И пахло иначе. Тот же лес, та же смола, та же сырость - но не пахло ничем, кроме леса. Совсем. Как будто кто-то вымыл воздух. Только откуда-то издалека, снизу, тянуло дымом - не шашлычным, а другим, кисловатым.

- Так, - сказала она вслух, очень спокойно, потому что больше никого рядом не было, а спокойно сказать это кому-то было нужно. - Так. Я ударилась головой. У меня сотрясение. Это дезориентация. Это пройдёт.

Она сказала это ещё раз. Звучало убедительно, но совершенно не объясняло, куда делись дядя Азрет и Ахмат. Пошли за помощью? Она отбросила эту мысль, потому что уйти за помощью, оставив ее тут, было, как минимум, странно для двух взрослых мужчин.

За спиной хрустнула ветка и фыркнула лошадь.

Динара обернулась так резко, что в глазах потемнело. Из зарослей орешника, ведя коня на поводу, вышел мужчина - высокий, в чём-то длинном, тёмном, с ружьём за плечом, - и остановился, глядя на неё- явно не Азрет и уж точно не Ахмат. Он посмотрел на её джинсы, разорванные на коленке. На кроссовки. На ветровку цвета фуксии. На распущенные мокрые волосы. На треснувший телефон в руке.

Лицо у него было такое, будто он увидел, как из воды выходит медведь в бальном платье.

Он помолчал. Потом прищурился, перехватил поводья поудобнее и крикнул ей через шум воды - хрипло, недоверчиво и, ей показалось, агрессивно:

- Эй, алан! Кимсе сен?*

***

*Джети ата (кар.)- семь отцов, или семь колен- имена семи мужчин из рода по принципу: отец, его отец и т.д., используется во все стороны, то есть и со стороны матери тоже. Внутри этого круга люди считаются близкими родственниками.

*Алан- обращение карачаевцев друг к другу в быту и имя.

*Кимсе сен (кар.)- ты кто?

Глава 2. Эй, Алан!

Первой её мыслью было: слава богу. Человек.

Второй: какой-то странный человек.

Он стоял шагах в десяти, держа коня под уздцы, и Динара успела рассмотреть его целиком, от шапки до обуви. Шапка из серой овчины, какая-то потёртая. Короткий кафтан из грубого сукна, бурый, с заплатой на локте, перетянутый простым кожаным ремнём, на ремне кинжал в деревянных ножнах и какой-то мешочек. Штаны заправлены в обмотки, на ногах мягкие кожаные сапоги без каблука, мокрые от росы. За спиной ружьё в войлочном чехле. Конь был невысокий, гнедой, крепкий, с седлом, накрытым войлоком. Лицо у мужчины было смуглое, обветренное, с короткой тёмной бородой, и глаза смотрели на неё так, как смотрят на змею, выползшую на тропу: без страха, но очень внимательно. Возраст неопределенный: что-то между двадцатью и сорока- Динара была плоха в определении возраста на глаз.

Этнотур, решила Динара. Конечно. Сейчас это модно: папахи, бурки, фотосессии на конях на фоне Эльбруса, «почувствуй себя горцем за три тысячи в час». Она сама видела таких в Архызе прошлым летом, но не знала, что это так продвинулось в республике, что теперь они даже в такой глуши. Правда, у тех всё было новое, с иголочки: черкески, серебро на поясах, а этот выглядел так, будто костюм ему выдали лет двадцать назад и с тех пор он в нём пас овец. Ну, значит, аутентичность. Или реконструктор. Сейчас все во что-то играют.

- Здравствуйте! - сказала она и сама услышала, как дрожит голос. - Слава богу, вы здесь. Я упала, ударилась головой, у меня, скорее всего, сотрясение- не страшно, но мне надо к своим. Вы не видели двоих мужчин? Один постарше, в серой куртке, второй помоложе, с телефоном, всё время что-то снимает...

Мужчина не ответил. Он слушал её, чуть наклонив голову, и с каждым её словом лицо у него становилось всё более недоумённым. Потом он сказал - медленно, будто пробуя слова на вкус:

- Не дейсе? Орусча сёлешемисе? (Что говоришь? По-русски говоришь?)

Динара моргнула. Карачаевский. Ну, значит, точно местный.

- Да, по-русски, - сказала она. - Вы что, не понимаете?

Он подумал. Потом, тщательно выговаривая, как говорят на языке, выученном не в школе, а где-то между делом:

- Понимай. Ты кто? Откуда пришёл?

«Пришёл», отметила про себя Динара. И акцент такой, что хоть ножом режь. Где-то из самой глубинки, из какого-нибудь аула в верховьях, где бабушки до сих пор не смотрят телевизор. Но всё-таки странно: сейчас ведь по-русски говорят вообще все, даже дети в самых дальних сёлах, даже чабаны. Она за всю жизнь ни разу не встречала человека, который бы его не понимал.

- Я Динара, - сказала она. - Я с семьёй. Мы там, внизу, на лугу, у старого коша. Приехали на пикник. Пошли к водопаду, и я упала. Мои меня, наверное, уже ищут, может, даже МЧС вызвали...

- Мэ-че-эс, - повторил он, как незнакомое слово на вывеске.

- Спасатели.

Он покачал головой. Не понял.

Ладно. Динара глубоко вдохнула и перешла на карачаевский - на тот карачаевский, на который была спосрбна:

- Мен... Динара. Мени юйюм... тюбюнде. Ала мени сакълайдыла. Машинабыз да анда... (Я... Динара. Моя семья... внизу. Они меня ждут. И машина наша там...)

Лицо у него дрогнуло. Сначала ей показалось, что от облегчения - понял же! - но потом она поняла, что он сдерживает смех. Так смеются взрослые, когда трёхлетний ребёнок важно произносит взрослое слово и ставит в нём ударение не туда.

- Машина, - повторил он. - Ол не затды? (Это что за вещь?)

- Ну машина. Автомобиль. «Нива». - Она показала руками что-то квадратное. - Вы что, издеваетесь?

Он смотрел на её руки, потом на её лицо, потом снова на руки, и Динара вдруг очень остро почувствовала себя человеком, который пытается объяснить устройство холодильника кошке, ее раздражение росло с каждой секундой.

Телефон, вспомнила она. Тринадцать процентов. Она открыла галерею, нашла фото, сделанное утром на лугу: мама с термосом, Залина с детьми, отец у костра, дымок, ковры на траве, и протянула ему.

- Вот. Моя семья. Вот они. Час назад. Внизу.

Он посмотрел на экран и отшатнулся. По-настоящему, всем телом, так, что конь рядом с ним всхрапнул и мотнул головой. Рука его легла на рукоять кинжала.

- Астафируллах, - сказал он очень тихо.

Он смотрел на маленьких светящихся людей в стекле, на мамин термос, и лицо у него было такое, что Динаре вдруг стало не по себе.

- Не затды бу? (Что это?)

- Телефон. Фотография. Ну хватит, а? - сказала она уже не скрывая раздражение, - Я оценила. Правда. Вы очень аутентичный. Но мне не до этого, у меня голова разбита, мне нужно к семье.

Он медленно убрал руку с кинжала. Ещё раз посмотрел на телефон, потом на неё. Сказал по-русски, тяжело подбирая слова:

- Внизу никто нет. Я оттуда.

- Как нет? Там две машины, костёр, дети...

- Нет, - сказал он. И посмотрел на неё так, как смотрят на больных.

Динара выключила экран, чтобы не посадить батарею, и почему-то спрятала телефон в карман поглубже.

Вот тут что-то впервые не сошлось. Не в лесу, не в его одежде, а в нём самом. Так не играют. Она видела, как играют аниматоры: с тем маленьким зазором между человеком и ролью, который всегда заметен, если присмотреться. Здесь зазора не было. Он испугался телефона по-настоящему, всем телом, как пугаются змеи. Динара стояла, держа руку на кармане, и раздражение медленно, как вода из треснувшего стакана, вытекало из неё, а на его место набиралось что-то другое, пока без названия.

Непонимание. Холодное и вязкое, как туман, который тянулся между стволами.

Он помолчал, разглядывая её так, как разглядывают следы на снегу: не зверя, а следы, пытаясь понять, кто здесь прошёл и куда.

- Кимни къызыса? - спросил он. (Чья ты дочь?)

- Ибрагима, - сказала Динара, потом зачем-то добавила, будто для достоверности, -родители в селе живут недалеко от Черкесска, а я в Москве живу.

- Черкес? - Он нахмурился. - Черкес тюлсе, къарачайлыса. (Ты не черкешенка, ты карачаевка.)

- Да не черкешенка я, город так называется. Черкесск.

Он покачал головой: такого города он не знал. Зато слово «Москва» понял сразу, и Динара увидела, как что-то в его лице закрылось, будто захлопнули ставню.

- Москва, - повторил он. - Орус шахар. (Русский город.)

- Ну, вообще-то столица, но да...

- Кимбла келдинг? (С кем пришла?)

- С семьёй же. Я говорю, внизу.

- Эринг къайда? (Где твой муж?)

- Я не замужем! - возмутилась Динара и по его лицу сразу поняла, что лучше бы соврала.

Вопросы становились короче, а взгляд тяжелее, и она с запозданием сообразила, что каждый её ответ нравится ему меньше предыдущего. Одна, без мужа, без провожатых, в мужских штанах, говорит по-русски, живёт в русском городе и ищет каких-то людей там, где никого нет. Она бы на его месте тоже насторожилась. Если бы, конечно, она была на его месте, а он не был бы аниматором из этнотура.

Потом он, похоже, решил, что с него хватит.

- Кетеме, - сказал он, разворачивая коня. (Я ухожу.) И добавил по-русски, через плечо: - Иди к свой семья. Раз есть.

- Подождите, Алан! - Динара кинулась за ним, поскользнулась на мокрой траве, удержалась. - Подождите, вы не можете меня здесь бросить! Это оставление в опасности, между прочим, это статья!

Он не обернулся. Слово «статья» явно ничего ему не говорило.

И тогда она сделала то, что делала в детстве, когда терялась на рынке в Черкесске: стала повторять фамилию. Громко, отчётливо, как пароль. Фамилию, отца, село, снова фамилию.

- Мы из этой семьи! Отец - Ибрагим! Вы должны знать, у нас вся родня отсюда, нас тут все знают! Ну спросите кого угодно! Алан, пожалуйста!

Он остановился на пятом или шестом разе. Медленно обернулся.

- Бу тукъумну билеме, - сказал он. (Эту фамилию знаю.) И уже по-русски, недоверчиво, будто проверяя её: - Тутар-апенди? Его дом?

Тутар.

Динара не сразу поняла, почему это имя отдалось в ней, как камешек, брошенный в колодец. Потом поняла: считалка. Ибрагим, Хаджи-Мурат, Хаджи-Ислам, Унух, Даут, Тутар. Шестой.

Ну и что, тут же сказала она себе. Имя как имя. У нас в роду, наверное, полсела Тутаров было, а этот, видимо, какой-то дальний дядька, которого назвали в честь того, старого, и живёт он где-то здесь, и наверняка знает её отца. Главное, он знает фамилию. Остальное неважно.

- Да! - закивала она. - Да-да, Тутар. Его дом. Вы меня туда отведёте?

Он долго смотрел на неё. На её ветровку цвета фуксии. На мокрые распущенные волосы. На кроссовки. Потом вздохнул, длинно, сквозь зубы, как человек, который уже знает, что пожалеет, и всё равно делает.

- Если моя сестра так в лесу пропал, - сказал он, - кто-то помогал бы. Садись.

Он кивнул на коня.

- На коня? Я не умею.

- Садись.

Помогать он не стал. Держал коня под уздцы и смотрел куда-то в сторону, на горы, пока Динара карабкалась в седло с пенька, цепляясь за что попало, - и только когда она наконец уселась, вцепившись в луку обеими руками, он, не глядя на неё, перекинул поводья через голову коня и пошёл вперёд пешком.

- А вы? - спросила она сверху.

Он не ответил.

Потом, много позже, она поймёт, почему он шёл пешком. А тогда подумала: странный. Даже для реконструктора странный.

Конь шёл медленно, мягко раскачиваясь, и от него пахло потом, сеном и тёплой шерстью. Тропа - если это была тропа - петляла между соснами, по корням, по мху, по россыпям мелкого камня, и Динара, вцепившись в седло, смотрела на всё сразу и ничего не узнавала. Лес был тот же и не тот: гуще, темнее, будто его никто никогда не прореживал.

Луг она узнала сразу.

Та же форма склона, тот же хребет за ним, та же двуглавая Минги-Тау в стороне, только ближе к вершине, кажется, больше снега. Тот же большой валун, на котором Алим с младшим братом сегодня утром играли в «царя горы». Динара выпрямилась в седле, вглядываясь, и сердце у неё застучало часто-часто, как перед экзаменом.

Луг был пустой.

Не было машин. Не было ковров на траве, костра, маминого термоса, детей. Не было старого коша на краю луга - вообще ничего не было там, где он стоял, только трава и камни. Не было даже следов от колёс.

Динара смотрела на это место и чувствовала, как что-то холодное поднимается от живота к горлу. Не мысль ещё - просто холод. Тело поняло раньше неё и теперь не знало, как ей об этом сказать.

- Алан, стойте, - сказала она. - Подождите. Это не тот луг.

Он остановился и посмотрел на неё снизу вверх.

- Это не тот, - повторила она. - Наверное, я перепутала. Наверное, там дальше есть ещё один такой же. Тут же везде одинаково, горы, луга, я сто лет здесь не была. Или они уехали меня искать. Да. Скорее всего, они поехали за помощью, а кош... кош, наверное, тоже не здесь был, это я путаю, у меня сотрясение, при сотрясении бывает ретроградная амнезия, это нормально, это пройдёт...

Она говорила и говорила и не могла остановиться. Это с ней бывало: когда ей становилось страшно, она начинала разговаривать, как будто, пока она объясняет, мир обязан исправиться. Она объяснила ему, что такое ретроградная амнезия. Объяснила, что такое сотрясение и почему нужно следить за зрачками. Рассказала, что у неё есть брат Ахмат, программист, и дядя Азрет, инженер, и что они наверняка уже подняли на уши всю республику. Рассказала про маму. Про то, что мама сейчас, наверное, плачет. Про то, что у неё отпуск всего две недели и она не собирается тратить его на лес.

Он шёл молча, ведя коня, и только время от времени говорил себе под нос что-то по-карачаевски, где она различала «Аллах» и ещё какое-то слово, которое он повторил раза три.

Потом ей в голову пришла новая мысль, и она замолчала.

А что, если он маньяк?

Ну правда. Лес, горы, никого вокруг. Странный мужик в странной одежде, с ружьём и кинжалом, делает вид, что не понимает по-русски, делает вид, что не знает, что такое телефон. Она же смотрела документалки. В горах кто только не живёт.

- Вы не маньяк? - спросила она.

Он обернулся.

- Мань-як, - повторил он. - Не затды? (Это что?)

- Ну... человек, который... - Динара замялась. - Который в лесу на женщин нападает. Убивает их. И всякое такое.

Пару секунд он молча смотрел на неё. И Динара увидела на его лице то, чего не ожидала увидеть: не злость, не насмешку, а такое глубокое, такое оскорблённое отвращение, будто она плюнула ему под ноги.

- Аллахдан къоркъ, - сказал он тихо. (Побойся Бога.)

И отвернулся, и пошёл дальше, и больше не сказал ей ни слова, а через десять минут, когда она снова начала говорить, пробормотал то самое слово, и на этот раз она его узнала.

- Тели, - сказал он себе под нос.

Сумасшедшая. Это слово ей в детстве говорила бабушка, когда она прыгала по диванам.

- Я не тели! - возмутилась она. - У меня высшее образование и ординатура!

- Высшее, - повторил он, не оборачиваясь. - Не затды?

Динара открыла рот и закрыла его.

Дорога пошла вниз, сначала лесом, потом краем ущелья, вдоль реки, и через какое-то время Динара поймала себя на том, что молчит уже минут пять. Это было так непривычно, что она испугалась ещё больше.

Река внизу ревела, мутная, вспухшая от талого снега, ворочала камни, и Динара по привычке ждала, что вот сейчас за поворотом покажется мост, асфальт, отбойник, хотя бы ржавый указатель с названием села. Не показалось ничего. Только тропа, вытоптанная копытами, камни, мокрые от брызг кусты и скалы, нависавшие над ущельем так низко, что хотелось пригнуть голову. Динара смотрела на всё это, и ей казалось, что она смотрит фильм, у которого кто-то выключил звук: всё на месте, а главного нет.

Навстречу им поднимался старик с двумя осликами, гружёнными хворостом. Он увидел их издалека, остановился, приставил ладонь ко лбу, всмотрелся - сначала в коня, потом в того, кто вёл коня, потом в то, что сидело на коне, - и брови у него поползли так высоко, что почти скрылись под шапкой.

- Ассаламу алейкум, Джанибек! - крикнул старик. - Бу не затды? Къайда табдынг? (Мир тебе, Джанибек! Это что такое? Где ты её нашёл?)

Динара вскинулась, потому что она была никакая не "бу", но не успела что-то сказать, потому что ответил он:

- Ва алейкум ассалам. Чегетде, суу къатында, - буркнул, не останавливаясь. (И тебе мир. В лесу, у воды.)

Старик что-то сказал ему вслед, длинное и, судя по интонации, не очень приличное, и засмеялся, и ослики пошли дальше вверх, а Динара сидела в седле с открытым ртом.

- Подождите, - сказала она. - Подождите. Вас зовут Джанибек?

- Джанибек, - согласился он.

- А почему вы не сказали? Я вас всю дорогу Аланом называю!

Он не ответил, но она уловила, что на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Динара почувствовала, как у неё горят уши. Ну конечно. «Алан» - так у них в ауле мальчишки окликали друг друга, она слышала это всю жизнь и всю жизнь думала, что это просто такое словечко, ни к чему не обязывающее, как «бро», или «эй». И вот теперь она зовёт незнакомого мужчину «бро», а он идёт и ухом не ведёт.

Но по спине у неё прошёл холодок-ещё раз, и она плотнее запахнула ветровку.

Село открылось внезапно, из-за поворота.

Дома стояли по склону, один над другим, как ступени: невысокие, тёмные, сложенные из толстых сосновых брёвен, с плоскими земляными крышами, на которых росла трава и кое-где паслись козы. Над крышами поднимался дым и стелился по склону, и пахло им всё вокруг. У родника стояли женщины в длинных платьях из выцветшего сукна, в платках, повязанных низко на лоб, с медными кувшинами.

Джанибек остановился, не доходя до первых домов. Постоял. Потом молча снял с себя кафтан - осталась тёмная рубаха из грубой холстины, перетянутая ремнём, - и, не глядя, бросил ей.

- Мне не холодно, - сказала Динара.

Он ничего не ответил. Просто ждал.

Она надела. Кафтан был тяжёлый, колючий, пах лошадью, дымом и чем-то горьким, травяным, он почти закрывал ее кроссовки, и рукава пришлось подвернуть дважды. Она хотела сказать что-нибудь, но тут они вошли в село, и женщины у родника, увидев её, разом отвернулись. Не с любопытством - а так, как отворачиваются от неприличного. Одна прикрыла лицо краем платка.

И тогда Динара наконец замолчала. По-настоящему.

Не было проводов. Она поняла это не сразу, а когда поняла, начала искать их взглядом, как ищут потерянный телефон, и не нашла. Ни столбов, ни проводов, ни тарелок на стенах, ни одной крыши из профнастила, ни пластиковой бутылки в канаве. Не гудел ни один мотор - она вдруг осознала, что за всю свою жизнь ни разу не была в месте, где совсем не слышно моторов. Дым пах чем-то кислым и густым, как в бабушкином старом доме. На неё смотрели так, как в её мире никто никогда ни на кого не смотрел: не как на чужую, а как на что-то, чего не бывает.

Она сжала луку седла так, что заболели пальцы, и до самого конца улицы больше не сказала ни слова.

Ей было страшно. Не так, как бывает страшно в тёмном подъезде или перед трудным экзаменом, а глубже и тише. Внутри всё сжалось в один маленький холодный узел, и она сидела в седле очень прямо, как сидят люди, которые боятся пошевелиться, чтобы не уронить то, что у них ещё осталось. Сотрясение, повторяла она про себя. Кома. Это пройдёт. Слова больше не помогали.

Дом стоял выше других, почти на краю села: большой, бревенчатый, с длинной открытой галереей вдоль стены, с двором, обнесённым плетнём, с поленницей до самой крыши. У ворот был привязан конь. Во дворе возились куры.

Джанибек остановился у ворот.

- Всё, - сказал он. - Тюш. Юйюнге бар. (Слезай. Иди домой.)

Динара не пошевелилась.

- Слезай, - повторил он по-русски. - Твой дом.

Из-за плетня на них смотрел мальчишка лет пяти - босой, вихрастый, в рубашке до колен. Посмотрел на коня, на Джанибека, на Динару в чужой черкеске, развернулся и с визгом понёсся к дому:

- Аття! Аття!

На галерею вышел мужчина лет тридцати пяти, вытирая руки. За ним, в дверях, мелькнули женские лица и тут же исчезли. А потом вышел ещё один - постарше, с седой бородой, в тёмном бешмете и низкой шапке, - и остановился на верхней ступеньке, глядя на неё.

И Динара вдруг увидела отца.

Не лицо - лицо было другое, суше, старше, с резкими складками у рта. Но то, как он стоял, чуть подавшись вперёд, заложив руки за спину. То, как смотрел - молча, долго, не моргая, так, что хотелось немедленно рассказать ему всё, в чём виноват.

Потом Джанибек что-то быстро заговорил по-карачаевски, старик ответил, мужчина помоложе спустился с галереи, и всё закрутилось.

Её сняли с коня - вернее, она сама сползла, а мужчина помоложе стоял рядом и смотрел в сторону. Её провели во двор. Женщины в дверях снова появились, теперь их было три: пожилая, высокая, в тёмном платке, с лицом строгим, как у завуча; молодая, бледная, тихая; и совсем девчонка, лет семнадцати, глазастая, которая смотрела на кроссовки Динары с таким ужасом, будто это были живые змеи.

Потом она не раз вспоминала этот двор и то, как быстро, без единого слова, все встали по своим местам. Старик остался на верхней ступеньке. Мужчина помоложе встал у края галереи, на шаг ниже отца, и с той минуты ни разу не сел. Джанибек, обращаясь к старику, ни разу не повернулся к нему спиной и ни разу не заговорил первым - ждал, пока спросят. Высокая женщина стояла в дверях, сложив руки под грудью, и молчала, но молчала так, что Динара сразу поняла: если она заговорит, её выслушают все, включая старика. Молодая не поднимала глаз и, кажется, вообще не дышала, но стояла здесь же, в дверях, а не где-то в глубине дома. Девчонка смотрела на всё сразу. Никто не суетился, никто никого не перебивал, и от этого порядка, которого никто не объявлял, будто это была сцена из фильма, Динаре стало ещё неуютнее, чем от проводов, которых не было.

Потом все замолчали, и старик заговорил с ней.

- Кимсе? (Кто ты?)

Динара открыла рот и поняла, что не знает, на каком языке отвечать.

- Мен... - начала она по-карачаевски. - Мен сизни... туудугъугъузма. (Я... ваша... внучка.)

Сказала - и сама испугалась. Откуда это вырвалось? Она хотела сказать «я из вашей семьи», а получилось вот это.

Тишина во дворе стала такая, что было слышно, как за плетнём жуёт лошадь. Девчонка в дверях прыснула и тут же получила от высокой женщины локтем в бок.

Старик не изменился в лице. Только посмотрел на Джанибека. Тот пожал плечами и что-то сказал - коротко, - а потом повернулся к Динаре:

- Сказал: кто твой отец?

- Ибрагим, - сказала она.

- Его отец?

И Динара, сама не понимая зачем, потому что больше у неё ничего не было: ни документов, ни одного довода, сказала то единственное, что знала наверняка:

- Ибрагим, Хаджи-Муратны джашы,- потом секунду помолчала и поспешно добавила,- Хаджи-Ислам, Унух, Даут, Тутар, Джанибек.

Папа объяснял ей это, когда ей было лет шесть: семь отцов - это край. Внутри него все одна кровь, друг за друга отвечают и друг на друге не женятся. А за седьмым коленом кровь сменяется, и люди становятся просто людьми. В шестнадцать она сказала за ужином, что система очень удобная, восьмиюродный брат - уже жених, и отец так на неё посмотрел, что посуду она мыла неделю.

Сначала ничего не произошло.

Потом бледная молодая женщина в дверях тихо ахнула и притянула к себе вихрастого мальчишку, будто его хотели отнять. Мужчина помоложе медленно выпрямился, и Динара увидела, как у него на скуле дёрнулась мышца. Высокая женщина что-то коротко сказала - одно слово, - и все разом посмотрели на старика.

Старик молчал очень долго.

- Джанибек мени атам эди, - наконец сказал он. (Джанибек был мой отец.)

И кивнул на мужчину помоложе:

- Бу - Даут. (Это Даут.)

И на мальчишку:

- Ол - Унух. (А это Унух.)

Динара посмотрела на мальчишку. Мальчишка посмотрел на неё из-за маминой юбки и показал ей язык.

Дальше она помнила плохо. Говорили долго, по-карачаевски, быстро, перебивая друг друга, и она понимала, может быть, половину - их язык был тот же и не тот, как у бабушки, только гуще, старше, с какими-то словами, которых она никогда не слышала. Джанибек переводил ей обрывками, когда вспоминал, а вспоминал он редко. Она поняла, что Даут против. Поняла слово «орус», которое повторялось много раз, и слово «тели», и слово «къазауат» - война. Поняла, что идёт какая-то война, и что приличная девушка не ходит одна по лесу в таком виде, и что «в таком виде» - это про неё. Высокая женщина сказала что-то резкое, и Даут замолчал. Потом снова заговорил, но мягче.

Динара пробовала вставить что-то своё по-карачаевски. Каждый раз во дворе становилось тихо, а девчонка в дверях закусывала губу, чтобы не рассмеяться. В конце концов Динара сдалась и стала говорить по-русски, а Джанибек переводил, и она с ужасом слышала, как её «я ударилась головой, у меня сотрясение» превращается в его устах во что-то короткое и, судя по лицам, совсем не убедительное.

Наконец старик поднял руку. Не высоко, просто чуть-чуть приподнял ладонь. И все замолчали - сразу, даже Даут.

- Къалсын, - сказал старик. (Пусть остаётся.)

И повернулся к высокой женщине:

- Зухра бла турсун. (Пускай останется с Зухрой)

Джанибек не стал переводить. Он отвязал коня, подержал в руке поводья, будто собирался что-то сказать. Динара стянула с плеч его кафтан и протянула ему. Он взял его, не глядя, и перекинул через седло.

- Сау къал, тели, - сказал он. (Удачи, сумасшедшая)

И уехал, на этот раз верхом, ни разу не оглянувшись.

Ее провели в дом. В доме было темно и дымно, и первое, что она почувствовала, - запах: дым, что-то кислое, что-то печёное. Посреди большой комнаты был очаг, прямо в полу, над ним на цепи висел закопчённый котёл. Окон почти не было, свет шёл от огня и из открытой двери.

А в углу, на отдельной полке, укрытой вышитой тканью, лежали книги- ее глаз почему-то сразу за них зацепился.

Динара остановилась и смотрела на них, и успела увидеть мельком арабскую вязь, пока высокая женщина не взяла её за локоть - не грубо, но так, что сопротивляться не хотелось, - и повела за перегородку, туда, где спали женщины.

Зухра - та самая глазастая девчонка - молча протянула ей длинное тёмное платье и платок. Посмотрела на её джинсы так, будто они могли ее укусить.

- У вас дома все девушки так ходят? - шёпотом спросила она. *

- Что? - переспросила Динара.

Зухра повторила медленнее, как глухой, и ещё раз ткнула пальцем в дырку на колене.

- Все, - сказала Динара.

Зухра неопределенно хмыкнула и отвернулась.

Позже, когда в доме всё стихло, Динара лежала на войлоке рядом с Зухрой, под тяжёлым, пахнущим овцой одеялом, и не спала. За перегородкой потрескивал огонь. Голоса доносились приглушённо, но в тишине она различала каждое слово. Говорить на их карачаевском она не умела, а понимать, оказывается, могла- не все, но смысл улавливала.

- Аття, - тихо сказал Даут. - Зачем ты её оставил?

Аття. Так у них дома дети Залины звали её отца. Дедушка.

Старик долго не отвечал. Потом сказал:

- Она знает имя моего отца. Знает твоё имя. Знает имя Унуха. Кто в этих горах, кроме нас, знает, как зовут нашего мальчишку? И она назвала семь человек, Даут. Ты знаешь, что такое семь отцов. До седьмого колена мы одна кровь, мы отвечаем друг за друга. Она внутри этого края. Чужой ради хитрости так не сделает: за такие слова отвечают перед всем родом.

- Потому я и боюсь, - сказал Даут. - Казаки и русские везде. Началась война с турками. Кто знает, на кого она работает?

- Не знаю, - сказал старик. И снова помолчал. - Подумай вот как. Если она лазутчица - пусть будет у нас на глазах, а не у чужих. Если безумна - Аллах вверил её нам. А если наша - прогнать её грех.

Даут ничего не ответил.

- Она пришла, называя нашу фамилию, - продолжал старик. - Если прогоним, а с ней что-то случится в дороге, позор на нас. Всё село скажет: к ним пришла их кровь, а они её выгнали.

- А людям что скажем?

- Скажи так: девушка из нашей пропавшей ветви. В детстве её увезли, выросла среди русских. Потому и язык такой, и одежда. И ум.

Огонь щёлкнул. Кто-то подбросил полено.

- Аття, - сказал Даут совсем тихо. - Она назвала и другие имена. Впереди наших. Ибрагим, Хаджи-Мурат... Я таких не знаю.

На этот раз старик молчал так долго, что Динара подумала, что он уже не ответит.

- Аллах знает, - сказал он наконец. - А мы посмотрим.

Потом голоса стихли. Скрипнула дверь. Зухра рядом сопела ровно, по-детски, подложив ладонь под щёку.

Динара лежала в темноте, смотрела в закопчённые брёвна потолка и не плакала - почему-то совсем не плакала, хотя в горле стоял ком размером с кулак- только губы у неё сами собой зашевелились, и она шёпотом, едва слышно, как читают считалку, чтобы уснуть, стала называть своих.

Мама. Папа. Залина. Ахмат.

Мама. Папа. Залина. Ахмат.

* Дальше разговоры в доме прописываются по-русски, хотя говорят они, конечно, по-карачаевски. Динара понимает больше, чем может сказать, отвечает коротко и всё время переспрашивает.

Глава 3. Джюк.

Её разбудила темнота.

Не звук, не свет - именно темнота, такая плотная, что Динара сначала решила, что ослепла. Потом из этой темноты проступил тусклый красный глаз очага, потом балки над головой, потом чьё-то дыхание рядом, ровное, - Зухра, - и Динара вспомнила, где находится. Вспомнила лес, водопад, человека с ружьём, которого звали не Алан.

Где-то она читала, что во сне нельзя прочитать один и тот же текст дважды: буквы расплываются, поэтому она нашарила в темноте телефон и открыла на нем первый попавшийся документ-прочитала абзац про новый порядок фиксации случаев проявления побочных эффектов при приеме исследуемого препарата. Прочла еще раз. Вздохнула. Наверное, метод не работает. Она ущипнула себя за запястье, сильно, до слёз. Больно.

Ничего не щёлкнуло.

Ладно, сказала она себе. Ладно. Отёк, медикаментозная кома, мозг достраивает реальность из того, что в нём лежит, - а в ней лежали бабушкины сказки, папины семь имён и половина краеведческого музея- в глубине сознания, где-то очень далеко, но лежали. Через несколько часов врачи снимут седацию, и она откроет глаза. Нужно просто подождать. Это как перелёт с пересадкой.

Тут в темноте закричал человек.

Динара подскочила, сердце заколотилось где-то в горле, - и только через несколько секунд поняла, что это не крик. Голос шёл откуда-то сверху и издалека, высокий, протяжный, он поднимался, держался на одной ноте, падал и снова поднимался, и в нём не было ни микрофона, ни динамика, ни хрипа колонки, к которому она привыкла с детства. Просто человеческое горло где-то на крыше, в темноте, над спящим аулом.

Азан. Она слышала его всю жизнь. Она никогда его не слушала.

Дом проснулся сразу, весь, будто и не спал. Зашуршало за перегородкой, звякнул медный кумган, кто-то вполголоса сказал «Бисмиллах». Зухра рядом села, зевнула, нашарила платок и, перешагнув через Динару, как через сложенное одеяло, вышла.

Она села, выглянула через дверь и увидела, как во дворе, в сером, ещё бесцветном свете, у колоды с водой по очереди умывались люди. Сначала Тутар, потом Даут, потом Унух, которого отец придерживал за шиворот, чтобы тот не сбежал. Вода была ледяная - Динара знала это, потому что вечером сама опустила в неё руку и тут же выдернула, - а они плескали её на лицо, на руки до локтей, на ноги, неторопливо, в каком-то своём порядке, и никто даже не поморщился. Унух, кажется, поморщился.

Потом мужчины ушли, а женщины встали на войлок у дальней стены, в ряд, Нафисат немного впереди, и стало очень тихо.

«Пять вещей, которые я поняла за первое утро, попав в какую-то глушь, - сочинила Динара, лёжа с закрытыми глазами. - Первая: здесь встают до солнца. Вторая: здесь умываются ледяной водой и делают вид, что им не холодно. Третья…»

Третьего не придумалось. Она открыла глаза и смотрела, как Нафисат, Халимат и Зухра одновременно, как одно тело, опускаются лбом на войлок, и почему-то не могла отвести взгляд.

Потом женщины поднялись, сложили войлок и разошлись по делам. Только Халимат осталась сидеть, опустив голову, дольше остальных. Никто её не позвал, никто не оглянулся.

Она лежала, не в силах сомкнуть глаз, и когда совсем рассвело, она наконец разглядела, где лежит.

Дом был деревянный, из толстых брёвен- это она увидела еще вечером, но изнутри стены были обмазаны глиной и побелены, и это её почему-то удивило: ночью она решила, что всё тёмное и земляное. как в пещере. Белое было не везде белым. Над очагом и под потолком побелка посерела от копоти, у пола от сырости проступили рыжеватые пятна, а там, где к стене годами прислонялись спинами, она стёрлась до глины. Комната одна, большая - в ней, похоже, и жили, и ели, и спали, - и ещё угол за перегородкой, где лежали они с Зухрой. Ближе к стене был открытый очаг, без всякой печки, просто огонь на камнях, а над ним на толстой железной цепи висел закопчённый котёл. Дым уходил вверх, в дыру в потолке, но не весь: под балками он висел сизым облаком, и от него слезились глаза. Посреди комнаты стоял столб, тёмный и гладкий, будто его годами гладили руками, и держал на себе главную балку. Пол был земляной, утоптанный, твёрдый, как асфальт, застеленный войлоками - простыми серыми, а у очага одним красивым, с красными и чёрными завитками. На стенах висела медная посуда, начищенная так, что в ней отражался огонь, на полке стояли деревянные миски, а над местом у очага, где сидел Тутар, висели ружьё и кинжал. Окошко было одно, маленькое, без стекла, затянутое чем-то мутным, и света от него было так мало, что даже утром в доме стоял полумрак. В углу прялка, у стены большой кованый сундук и деревянная колыбель на выгнутых ножках.

Динара лежала и пыталась понять, на что это похоже. На краеведческий музей? Там было чище и пахло пылью. На бабушкин дом? У бабушки были обои в цветочек и телевизор под салфеткой. На кадр из фильма? В фильмах так не пахнет. Ничего не подходило до конца.

Двор она рассмотрела позже, когда Зухра вывела её умываться.

Он был обнесён плетнём и утоптан до каменной твёрдости, и всё в нём стояло на своих местах, как будто кто-то давно и раз навсегда решил, где чему быть.

Перед домом - длинный навес на столбах, с лавкой вдоль стены, где, похоже, сидели и работали в хорошую погоду. У крыльца - выдолбленное бревно с водой, то самое, у которого утром умывались. Сбоку - поленница, сложенная так ровно, будто по линейке. Чуть дальше хлев и загон, откуда пахло навозом и сеном, а рядом остаток прошлогоднего стога, почти съеденного за зиму. У ворот столбик с железным кольцом, к которому привязывали лошадей. Под отдельным навесом ещё один очаг, летний, с плоским камнем для хлеба.

По двору бродили куры, у плетня гоготали гуси, а возле хлева лежала большая лохматая собака, которая при виде Динары поднялась, оскалилась и глухо зарычала. Зухра на неё прикрикнула, но не слишком строго, как будто собака в целом была права.

С края двора был виден весь склон: крыши соседей внизу, одна под другой, полоски из дыма над ними и горы над аулом, такие высокие и близкие, что казалось, до них можно дотянуться.

***

Зухра взяла Динару на себя с той же покорностью, с какой, наверное, взяла бы на себя хромого ягнёнка.

Она показывала ей всё. Как умываться - не плескать, а из ладони. Как заправлять волосы под платок, чтобы не торчали. Куда садиться, а куда нельзя. Что в очаг не плюют. Что за едой не начинают раньше старшего. Что, когда входит аття, надо встать.

Платок Динара ненавидела. Он давил на уши, сползал, колол шею, и, главное, ей казалось, что в нём она похожа на свою же фотографию из паспорта, только хуже. Она то и дело его украдкой развязывала, стягивала на плечи, распускала волосы - и каждый раз рядом, будто из-под земли, появлялась Зухра, молча завязывала обратно и уходила. На четвёртый день Зухра, кажется, сдалась: платок теперь держался на добром слове и из-под него торчала добрая половина Динариных волос, и все в доме сделали вид, что так и надо.

Говорила Зухра с ней медленно, громко и очень чётко.

- Что? - часто переспрашивала Динара.

И Зухра повторяла. Ещё медленнее.

- Я поняла, - говорила Динара. - Я не глухая.

Зухра кивала с таким лицом, с каким кивают ребёнку, который уверяет, что он уже большой.

Сердиться на неё было невозможно- Динара пробовала. В Зухре не было ни капли злости, только бесконечное весёлое снисхождение человека, которому досталась на попечение взрослая женщина, не умеющая держать ложку. Динара поймала себя на том, что ровно так же смотрела в метро на туристов, которые не могли разобраться со схемой.

«Как я за сутки стала человеком второго сорта», - сочинила она. И не дописала, потому что в эту минуту Зухра, не прерывая объяснений, сунула ей в руку горячий кусок хлеба, только что с углей, - просто так, хотя Динара не просила.

***

Ели здесь два раза в день, а когда мужчины уходили по каким-то делам, то и один, и первую неделю Динара ходила голодная, как никогда в жизни, и все ее особые предпочтения в еде как-то сами собой отвалились где-то на третий день.

Утром был айран, такой кислый, что сводило скулы, и гырджын - плоский, пресный, с золой на нижней корке. Свежий сыр, солёный и пресный одновременно. Иногда мёд в глиняной плошке, тёмный, почти чёрный, пахнущий горькими травами. Вечером - суп из баранины с крупой, густой и жирный, в котором мяса было меньше, чем Динаре хотелось бы, и хычины, но не такие, как мамины: толще, грубее, с сыром и какой-то травой. Сахара не было вовсе. Кофе не было тоже, и к третьему дню у Динары разболелась голова так, что она полдня пролежала за перегородкой и только к вечеру поставила себе диагноз: кофеиновая абстиненция. Синдром отмены, пройдёт через неделю. Это было первое, что здесь хоть как-то укладывалось в её учебники, и от этого стало почти смешно.

Ели все вместе, вокруг низкого круглого столика у очага, и Динара не сразу уловила порядок. Тутар брал первым, со словом «Бисмиллах», и, пока он не отломил хлеб, никто не прикасался к еде. Взрослые сидели ближе к огню, молодые с краю и вставали чаще, чем садились, Унуха вовсе использовали в качестве официанта: подать, подлить, принести. Ели молча, правой рукой, не роняя ни крошки. Унух однажды уронил кусок хлеба на пол, тут же поднял его, отряхнул и поцеловал, прежде чем съесть. Динара смотрела на это с ужасом и восторгом сразу: в Москве она выбрасывала половину заказанной еды.

Кто здесь кто, она разбиралась по тому, кто кому подаёт хлеб.

Тутар - хозяин, старший, тот, кого все, даже взрослый Даут, звали «аття». Нафисат - его жена: она сидела к нему ближе всех женщин, и ей первой подавали миску. Даут - их младший сын. Старшие, как она поняла позже, жили своими домами, а младший остался с родителями. Халимат - жена Даута, та, что молчит. Зухра и Унух - их дети. Зухре семнадцать: Динара выяснила это на пальцах, и Зухра, показав семнадцать, спросила тем же способом, сколько ей, а узнав, посмотрела с такой жалостью, будто она в двадцать шесть должна была быть замужем, няньчить трех детей, ну или умереть- чтобы хоть оправдание было. Унуху пять.

С именами здесь тоже было не просто. Дети и внуки звали Тутара «аття» - все, от Унуха до самого Даута. Нафисат не звала его никак. За две недели Динара ни разу не услышала, чтобы она произнесла его имя: «он», а чаще просто поворот головы в его сторону, и все понимали. Халимат точно так же обходила имя Даута, а имена свёкра и свекрови, кажется, не произносила вовсе, будто они не помещались у неё во рту. Динара так и записала у себя в голове: женщина здесь не имеет права даже на имя собственного мужа.

Она разложила это в голове аккуратно, как схему на планёрке, со стрелками. Схема получилась простая, проще, чем она ожидала. И почему-то от этого не стало понятнее, как этот дом устроен на самом деле.

Однажды, когда Тутар, наклонив голову, ломал хлеб, Динаре на секунду показалось, что это отец: тот же наклон, те же руки. У неё перехватило горло. Она моргнула. Старик. Чужой. Она уткнулась в миску.

***

Выводы она делала быстро - это было профессиональное.

Зухра работает по дому с рассвета до ночи, и больше ничего не делает. Халимат тоже работает, но ещё и молчит. Нафисат руками почти не работает - она командует, отрывисто и грубо, ни разу не сказав «пожалуйста». Мужчины уходят из дома, когда хотят, и возвращаются, когда хотят. Женщины, прежде чем выйти даже за калитку, к роднику, говорят об этом вслух кому-нибудь, кто старше. Динара так и записала у себя в голове: домашний арест с правом выхода по устному заявлению.

Были и другие правила, которые никто не объявлял, но знали все. Младший никогда не шёл впереди старшего: если Тутар выходил со двора, Даут, взрослый бородатый мужчина, шагал на полшага сзади, по каким-то негласным правилам- всегда слева, потом Динара заметила, что Тутар шел с Нафисат и встал слева от нее-и ничего не поняла. Никто не садился, пока Тутар стоял. Унух, который то и дело корчил Динаре рожицы, при деде становился тише воды: стоял у стены, опустив руки, и отвечал, только если спросят. Их ломают с пяти лет, решила Динара.

А однажды днём к воротам подъехал сосед - кажется, к Дауту за каким-то инструментом. Он ещё не успел спешиться, а женщины во дворе уже исчезли: Нафисат, Халимат, Зухра - все, без единого слова, будто их сдуло ветром. Только Динара осталась стоять посреди двора с веником в руках и смотрела на чужого мужчину во все глаза, пока Зухра не вынырнула из двери, не схватила её за рукав и не втянула в дом. Сосед, кажется, даже не взглянул в её сторону. Гость во двор - женщины в норку, записала Динара. Как суслики.

***

На пятый день Динара услышала, как Нафисат говорит у очага соседке, пришедшей за закваской, - не понижая голоса, будто она всё равно не поймёт:

- Аллах дал - понесём.

Соседка вздохнула и покачала головой. И посмотрела на Динару - не зло, а так, как смотрят на тяжёлый мешок, который нужно донести до дома, хочешь не хочешь.

Динара поняла каждое слово. Лучше бы не понимала.

Через несколько дней она решила, что хватит быть балластом.

Решение пришло утром, когда она в очередной раз сидела на краю галереи с пустыми руками и смотрела, как работают все. Все - это было не преувеличение. Унух, которому было пять, гнал на речку гусей длинной хворостиной и кричал на них так грозно, что гуси, кажется, его побаивались. Зухра с рассвета месила тесто, потом носила воду, потом сидела за прялкой. Халимат доила, сбивала масло, мыла. Даут с утра ушёл на покос и вернулся затемно. Даже Тутар - старик, хаджи, человек, к которому, как она уже поняла, ходило за советом пол-аула, - чинил сбрую на галерее, и пальцы у него двигались быстро и точно.

Динара смотрела на эти пальцы и думала об отце.

О том, как он чинил крышу сарая, а она сидела на скамейке с чаем. Как в детстве он колол дрова в доме дедушки, а ей говорили «иди учись». Как мама готовила ей перед экзаменами ее любимую еду, а папа отвозил на машине и успокаивал ее по дороге. Как Залина нянчила Ахмата, когда ей самой было десять. В её доме тоже работали все, от мала до велика, - все, кроме неё. И это казалось таким естественным, что она ни разу об этом не подумала. Мысль была неприятная.

Она подошла к Зухре и взяла у неё медное ведро.

- Я схожу, - сказала она.

Зухра посмотрела на неё. Потом на ведро. Потом снова на неё, и на лице у неё отразилась целая буря, из которой победило любопытство.

- Иди, - сказала она и даже не стала объяснять дорогу.

Родник был внизу, у края аула-она видела его по дороге сюда, а раз увиденую дорогу она никогда не забывала.

Динара набрала ведро до краёв (зачем носить два раза, если можно управиться за раз?), подняла его и поняла, что медное ведро с водой весит примерно как она сама. Ручка врезалась в ладонь. Вода плескалась на подол. Через двадцать шагов заныло плечо, через сорок - спина. Она переложила ведро в другую руку. Потом обратно. Потом поставила на землю отдышаться и увидела в воде своё лицо.

Узнала она его не сразу. Из воды на неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина в тёмном платке, из-под которого торчала рыжеватая прядь, с обветренными губами и тенями под глазами. Ни туши на ресницах. Ни одного штриха. Ничего из того, что она десять лет считала своим лицом.

Кожу на лице стянуло так, будто её натянули на барабан. У Динары всегда была сухая кожа: дома на полке стояло три крема, не меньше, а здесь умывались ледяной водой, ветер с гор дул с утра до вечера, и к вечеру скулы горели, а у крыльев носа шелушилось так, что было стыдно поднять глаза.

Господи, какая я некрасивая, подумала она.

И сразу, следом, как будто кто-то ответил: а для кого здесь быть красивой?

Она подняла ведро и пошла дальше, и на крутом месте, у последнего поворота перед домом, кроссовок поехал по мокрому камню, и Динара села на землю, а ведро опрокинулось и покатилось, гремя, вниз по тропе, и вода ушла в пыль, вся, до капли.

Динара сидела в луже и смотрела, как ведро катится и ком, который был будто на страже, тут же подкатил к горлу, но рядом остановились чьи-то ноги в мягких сапогах, и она даже не успела всхлипнуть.

Халимат.

Она ничего не сказала. Наклонилась, подняла ведро, поставила рядом. Протянула Динаре руку и рывком подняла её на ноги - рука оказалась неожиданно сильной, жилистой, мозолистой. Отряхнула ей подол, два раза хлопнув ладонью. Взяла ведро. Пошла вниз, к роднику.

Вернулась с полным - несла его легко, чуть наклонившись в сторону, как носят то, что носили всю жизнь, - и у самого дома отдала его Динаре.

Последние десять шагов Динара пронесла его сама.

Во дворе Зухра посмотрела на мокрый подол, на ведро, на мать. Открыла было рот - и закрыла, потому что Халимат коротко на неё взглянула.

Ни одного слова за всё это время Халимат так и не сказала.

Вечером Динара вспомнила свой ночной пост про невестку без права голоса, который она ранее набросала в голове. И почему-то не смогла его ни дописать, ни забыть.

А ночью, уже засыпая, она вдруг подумала о Залине.

Мысль пришла не прямо, а как-то сбоку- Залина так же поднимала с пола тяжёлого, сонного Алима. Та же манера двигаться по дому бесшумно и быстро, не тратя ни одного лишнего шага. Та же привычка опускать глаза, когда входит свёкор. Залина тоже невестка, тоже келин. Тоже в чужом доме, с чужой матерью, с чужими порядками, которые давно стали её собственными. Тоже когда-то оставила всё, что могла бы, - красный диплом, аспирантуру, Ростов - и вышла замуж в двадцать.

Дома Динара на этом месте мысль всегда обрывала- от стыда или чего еще- сама не знала. Жалела сестру - немного, тайком, с чувством, будто сама избежала чего-то, - и переключалась на другое. А сейчас мысль дошла до конца сама, как вода доходит до края кувшина.

Халимат. Залина.

Она положила их рядом и долго смотрела на них в темноте, как смотрят на два снимка, которые почему-то оказались похожи. Что из этого следует, она не знала. И пока не хотела знать.

***

Каждое утро она начинала с попытки проснуться.

Она перепробовала всё, что помнила из статей про осознанные сны и что могла придумать сама. Щипала себя. Задерживала дыхание, пока не темнело в глазах. Смотрела на свои пальцы, пытаясь поймать, как их становится шесть. Однажды, когда, как ей казалось, никто не видел, опустила лицо в колоду с водой и держала, пока не заломило лоб, - и вынырнула в тот же двор, в тот же день, под тот же насмешливый взгляд Унуха, который, оказывается, видел.

Телефон она прятала в кармане чужого платья, завёрнутым в тряпицу и включала по ночам, когда Зухра засыпала, на пару секунд, не больше. Она открывала одну и ту же фотографию - мама с термосом на лугу, - смотрела, пока экран не гас сам, и прятала обратно, и так пока телефон не перестал реагировать на нее. Когда перестал, Динара впервые заплакала- тихо, смотря в темный потолок.

Хуже всего было с языком. Она думала, что знает карачаевский: дома понимала всё, что говорили бабушки на свадьбах, могла поздороваться, спросить, как дела, и даже пошутить. Здесь она не понимала половины и достраивала смысл предложения в голове, чисто интуитивно. Слова были те же и не те: тяжелее, гуще, со старыми окончаниями, с какими-то оборотами, которые она слышала разве что в бабушкиных сказках, и которые казались ей выдуманными и потому смешными. Говорили быстро, не повторяя, не подбирая слов для неё, и к вечеру у неё гудела голова, как после восьмичасового совещания на английском- и это было уже не смешно. Отвечать она почти перестала. «Да». «Нет». «Что?» «Не понимаю». Последние два - чаще всего.

Иногда, стоило закрыть глаза, она видела водопад. Дядя Азрет и Ахмат бегают по мокрым камням и кричат её имя, Ахмат без своей вечной ухмылки, дядя Азрет совсем бледный. Мама на лугу, у «Нивы», прижимает к губам край платка. Отец молчит. Отец всегда молчит, когда ему страшно. Дальше она запрещала себе думать, потому что от этой картинки становилось так больно, что хотелось выть.

Чтобы не думать, она шла туда мысленно. Это она умела: дорогу, которую видела хоть раз, не забывала никогда. За ворота, мимо родника, вниз к реке. Вдоль реки по ущелью, мимо того места, где им навстречу попался старик. Вверх, к лугу. Через луг к лесу. Через лес туда, откуда шумит вода. Она проходила этот путь в голове снова и снова, каждый поворот, каждый камень, и знала: если понадобится, найдёт его и в темноте.

По вечерам, когда в доме затихало, она лежала и повторяла про себя, как мантру: это кома, это кома, это пройдёт. А потом, не замечая, как переходит от одного к другому, шёпотом называла своих.

Мама. Папа. Залина. Ахмат.

***

Сыновья Тутара появлялись в доме так, будто отцовский дом был их собственным, - да так оно, похоже, и было.

Старший, Осман, заходил почти каждый день: высокий, тяжёлый, с конской сбруей на плече или с мешком зерна. Коротко здоровался с отцом и матерью, садился с Тутаром у очага и говорил о лошадях, о покосе, о том, что слышно внизу, в станицах. На Динару он смотрел ровно один раз за день - долгим, тяжёлым, недоверчивым взглядом, как смотрят на незнакомую собаку, прибившуюся к стаду, - и больше не смотрел. Его сын Касбот, долговязый и смешливый, наоборот, смотрел постоянно и однажды, проходя мимо, сказал что-то Зухре, отчего та прыснула в рукав. Динара разобрала только «орус къыз» - русская девушка - и обиделась почему-то больше, чем на «тели».

Средний, Юсуф, хромал. Он пришёл на четвёртый день чинить дверь, которая визжала на петлях, молча починил, попробовал - дверь не визжала, - посмотрел на Динару, которая всё это время стояла рядом и наблюдала, и сказал единственную за день фразу:

- Один столб в доме уже есть, крышу держит. Второй-то нам зачем?

Нафисат, кажется, дёрнула уголком губ. Динара не поняла, а когда Зухра, давясь, перевела и кивнула сначала на тёмный столб посреди комнаты, а потом на неё, стоявшую рядом с пустыми руками, - поняла и покраснела. Юсуф уже уходил, хромая, и не обернулся.

Его жена, Сатаней, зашла в тот же вечер с горшком айрана и на секунду задержала взгляд на Динаре - не холодный, не насмешливый, а какой-то внимательный, как у человека, который что-то узнал. Говорила Сатаней с другим, мягким выговором, и Динара позже узнала, что она кабардинка. Но тогда ей было не до этого.

Дети трёх братьев бегали из дома в дом, ели там, где застал голод, спали там, где застала ночь, и получали подзатыльники от любой взрослой руки, оказавшейся рядом. Динара сначала не могла понять, кто чей, а потом поняла, что здесь об этом особенно никто и не думает.

В пятницу мужчины ушли в мечеть все вместе - Тутар, сыновья, мальчишки, в чистых рубахах, с мокрыми после омовения волосами, - и Динара, глядя им вслед, вдруг увидела Ахмата в прихожей, в белой рубашке. «На джума», - сказал Ахмат. «С каких пор?» «С давних».

Она отвернулась.

Через пару дней, ранним утром, она вышла во двор за водой и увидела у ворот коня. Гнедого, невысокого, с войлоком на седле. Кто-то, стоя к ней спиной, говорил с Даутом, коротко и вполголоса, потом кивнул, одним движением, не коснувшись стремени, взлетел в седло и выехал за ворота. Она видела его всего секунду - спину, плечи, овчинную шапку. Но была уверена: это он- Алан. Джанибек, поправила она себя.

Она так и осталась стоять с пустым ведром посреди двора. Что ему здесь было нужно? Спросить она не решилась.

***

На десятый день к Тутару пришли двое.

Один постарше, седой, другой помоложе, с тяжёлым красным лицом, оба взвинченные. С порога они заговорили, перебивая друг друга, всё громче и громче. Тутар вышел на галерею. Не сказал ни слова. Просто сел на своё место, на низкую скамью у стены, положил руки на колени и стал слушать.

И они замолчали. Оба. Сразу. Как будто кто-то повернул ручку громкости.

Потом заговорил седой - уже спокойно, по очереди, - а когда он закончил, Тутар кивнул молодому, и тот заговорил тоже. Динара, стоявшая у двери с решетом, понимала обрывками. Канава. Вода. Покос. Насколько она могла разобрать, седой пустил воду из горного ручья на свой луг по старой канаве, а молодой сказал, что канава прошла по его земле и вода вымыла ему половину покоса. С тех пор они не здороваются, а их сыновья на днях подрались, и один пришёл домой с разбитой головой.

Тутар слушал долго. Задавал вопросы - короткие, по одному. Один раз попросил Даута принести ему из дома книгу, открыл, нашёл страницу, прочитал вслух несколько строк по-арабски и тут же пересказал по-карачаевски. Динара не поняла ни слова, кроме «вода», но увидела, как оба мужчины слушают - не перебивая, наклонив головы.

Потом он сказал своё. Недолго.

Что именно, Динара не поняла - только по лицам. Седой сначала вскинулся, потом опустил глаза. Молодой кивнул, тяжело, не сразу. Потом оба встали. И седой - первым, хотя был старше, - протянул молодому руку.

Они ушли вместе, в одну калитку, и Динара слышала, как за плетнём седой о чём-то спросил молодого, а тот ответил почти обычным голосом.

- Что он им сказал? - спросила она у Зухры.

Зухра посмотрела на неё так, будто Динара спросила, почему вода мокрая.

- Как надо, - сказала она. - Аття всегда говорит как надо.

И пошла дальше.

Динара осталась стоять с решетом в руках. В её мире за такое судились бы годами: юристы, экспертизы, первая инстанция, апелляция. Здесь старик выслушал двоих, прочитал несколько строк из старой книги, сказал пару фраз - и всё. И никто не пошёл жаловаться выше. Потому что выше, поняла вдруг она, здесь не было. Выше было только то, что в книге.

Это было, наверное, ужасно - без всяких процедур, без права на обжалование.

Ужасно было и то, что ей это понравилось.

***

Халита она заметила не сразу.

Он был всегда - и поэтому его не было видно. Сухой старик с короткой седой бородой, в старой бараньей шапке, который приходил рано утром и уходил затемно, колол дрова, водил на водопой лошадей, чинил что-то во дворе и ел вместе со всеми у очага, из той же миски. Первые дни Динара вообще не понимала, кто есть кто, потом думала, что это брат Тутара. Потом - что какой-то дальний родственник. Потом перестала думать вовсе, как перестают думать о соседе по лестничной клетке.

А на двенадцатый день за ужином Зухра, протягивая ему хлеб, сказала что-то вроде «Халит, возьми, этот мягче», и Нафисат, не оборачиваясь, добавила короткое, и в этом коротком Динара услышала слово, которое знала.

Кул.

Она шёпотом переспросила Зухру. Зухра, не понимая, что тут непонятного, повторила: да, Халит их кул, ещё у Джанибека, отца Тутара, был кулом.

Динара положила ложку.

Она знала это слово. Из обрывков разговоров взрослых, как из той фразы тёти Сапият за столом, после которой все замолчали. Раб. Здесь, у этого очага, в этом доме, где пять раз в день молились и учили детей грамоте, сидел человек, которого когда-то купили, как лошадь. Ел из одной миски с теми, кто его купил. И все говорили об этом так спокойно, как о погоде.

- Он ваш раб? - сказала она вслух.

Сначала по-русски. Потом, видя, что не понимают, - на своём ломаном карачаевском, медленно, отчётливо, громче, чем надо, глядя на Нафисат:

- Он... ваш кул? Вы... купили? И так спокойно... как будто это нормально?

Тишина стала такая, что было слышно, как в очаге шипит сырое полено.

Унух перестал жевать и замер с открытым ртом. Халимат опустила голову. Даут медленно поставил чашку. Зухра покраснела вся, до корней волос - не от злости, поняла Динара, от стыда. За неё. Как краснеют за гостя, который сказал при всех что-то неприличное.

Зухра, всё ещё пунцовая, повернулась к деду и открыла рот - то ли объяснить, то ли извиниться за гостью, Динара так и не узнала.

- Тохта, - сказал Тутар.

Одно слово. Он даже не поднял глаз от миски и не повысил голоса.

Зухра закрыла рот так быстро, будто ей его захлопнули, опустила глаза и больше до конца ужина не произнесла ни звука. Не обиделась, не вспыхнула, не переглянулась ни с кем. Просто замолчала, как будто так и надо.

Динара смотрела на неё и не могла поверить. Зухра ведь ничего не сделала. Она хотела помочь - может быть, даже ей, Динаре. А её оборвали, как обрывают нитку, при всех, одним словом, и никто за столом даже не шевельнулся. Ни мать, ни отец. Её не спросили. Её даже не дослушали.

Тутар продолжал есть, так же неторопливо, как раньше.

А Халит посмотрел на неё. Без обиды, без злости - с чуть насмешливым любопытством, как смотрят на ребёнка, который впервые увидел снег. Потом отломил хлеб и тоже продолжил есть.

После ужина Нафисат тихо и коротко что-то сказала Зухре, и та весь вечер на Динару не смотрела.

Динара лежала без сна и злилась. На них. На себя. На то, что все сделали вид, будто ничего не случилось, а она чувствовала себя так, будто это она, а не они, сделала что-то постыдное.

На следующий день она нашла его у поленницы.

Он колол дрова - неторопливо, точно, с одного удара, перед каждым взмахом вполголоса говоря «Бисмиллах», - и, увидев её, опустил топор и стал ждать. Динара долго подбирала слова. Карачаевских не хватало, русских он вряд ли знал. Она сказала, как смогла, путаясь:

- Вы... вы не должны. Здесь. Вы человек. Вы можете... уйти. Это неправильно. Вы свободный. Понимаете? Сво-бод-ный.

Халит долго смотрел на неё. А потом засмеялся.

Не обидно. Тихо и очень по-доброму, тряся бородой, утирая глаза тыльной стороной ладони, как смеются старики над внуками. Отсмеявшись, покачал головой и сказал медленно, специально для неё:

- Мен азатма, къызым. Тогъуз джыл болады мени Тутар башыма бош этгенине**.

Я свободный, дочка. Девятый год, как Тутар мен освободил.

И снова взял топор.

Динара постояла ещё. Нужно было спросить, почему он тогда здесь. Она открыла рот - и не нашла слов. Ни одного, ни на каком языке. Она не знала, как об этом спрашивают правильно и можно ли спрашивать вообще.

Она ушла, так и не спросив. А вечером заметила то, чего раньше не видела. Что Халит, уходя домой, садится не на худшую, а на лучшую лошадь во дворе- как у Тутара. Что у его сына Кайсына - крепкого, молчаливого мужчины, который в тот же день пригнал к ним во двор небольшое стадо, - своих овец больше, чем у Даута. Что Нафисат, разливая айран, налила Халиту первому, сразу после Тутара.

Картинка не складывалась.

Она пыталась сложить её всю ночь и так и не смогла.

***

Только недели через две Динара заметила, что в доме есть график, и что два раза в неделю по вечерам Тутар учит детей.

Может быть, это было и раньше, просто она не смотрела. После вечерней молитвы, когда в доме зажигали лучину, а очаг ещё не прогорел, он садился на своё место у огня, доставал с полки одну из книг, и дети - Унух, мальчишки Юсуфа, младшие Османа, иногда даже долговязый Касбот - садились вокруг полукругом, как цыплята у наседки.

Тутар водил пальцем по строке и читал нараспев, негромко, а дети повторяли за ним слово в слово, звук в звук. Потом он закрывал книгу, и они читали уже без неё. По памяти.

Мальчишка Юсуфа, лет восьми, с сопливым носом и разбитой коленкой, прочитал наизусть что-то длинное - минуты три, не меньше, - ни разу не запнувшись. Тутар кивнул и о чём-то его спросил, мальчишка ответил, и Динара с изумлением поняла, что он не просто запомнил звуки, а понимает, о чём они.

Потом Тутар взял дощечку и угольком вывел на ней арабские буквы и стал показывать, как этими буквами записывать их собственные, карачаевские слова. «Ана», - сказал он и написал. «Ата». «Суу». Мать, отец, вода. Унух, высунув от старания язык, водил пальцем по дощечке.

В тот вечер зашёл Осман. Постоял в дверях, послушал, а когда мальчишка Юсуфа запнулся на середине, вдруг подхватил с того же места и пошёл дальше сам - по-арабски, быстро, гладко, низким ровным голосом, ни на секунду не задумываясь, как будто говорил на родном языке. Дети замолчали и слушали. Тутар слушал, прикрыв глаза. Динара за перегородкой слушала, затаив дыхание.

Коневод, подумала она. Человек, который весь день возится с лошадьми и пахнет конским потом. Бегло говорит по-арабски.

Эти дети говорили на карачаевском - чистом, густом, старом, таком, на котором она сама не могла связать трёх слов. Читали по-арабски. Помнили наизусть то, на что ей понадобилась бы неделя со шпаргалкой. А она - что она знала наизусть? Семь имён. Пин-код от карты. Пару стихотворений, которые учила, чтобы цитировать в постах.

«Дети, живущие без гаджетов…» - начала она по привычке. И бросила. Пост получался про то, какие они молодцы. Это было неправильно. Они не могли быть молодцами. Они жили в доме с земляным полом.

Мысль не сходилась, и Динара перевернулась на другой бок.

***

Скука сопровождала ее все эти дни, как тень.

Сначала было не до неё: холод, голова, ведро, страх. Но к концу второй недели, когда руки уже знали, где лежит веник, а уши - что значит «подай», вечера стали бесконечными. Темнело рано. Ужинали с закатом, потом молились, потом дети засыпали, взрослые ещё сидели у огня и тихо говорили о своём, и Динаре не о чем было говорить и нечего было делать. Рука сама тянулась к карману. Полистать ленту. Посмотреть, кто что выложил. Прочитать хоть что-нибудь - хоть инструкцию к лекарству, хоть состав на этикетке. Она ловила себя на этом движении по двадцать раз за вечер, как бросивший курить хлопает себя по карманам в поисках зажигалки.

«Десять вещей, по которым я скучаю, - сочинила она однажды вечером, лёжа на войлоке- Горячий душ. Кофе. Кровать, а не колючий войлок. Дверь, которая закрывается изнутри. Тишина без чужого дыхания над ухом. Крем для лица. Кофе ещё раз. Ногти, которые не обломаны о ведро. Глаза, которые не ест дым. Возможность выйти из дома, никому не сказав».

Пост получился бы смешной. Его бы лайкали. Она перечитала его в голове и почему-то не засмеялась.

Своих вещей она не видела с первого дня и решила, что их выбросили. А потом Зухра попросила подать ей платок из ниши в стене, и Динара увидела: джинсы, ветровка цвета фуксии и носки лежали там, аккуратно сложенные, среди сложенных платьев и платков Зухры, так же ровно, будто всегда тут лежали и были её. Динара постояла, глядя на них, и задёрнула нишу.

Язык к третьей неделе стал легче. Не то чтобы она начала говорить - но перестала тонуть. Уши сами выхватывали из потока знакомое, голова сама достраивала остальное, и всё чаще посреди её гладких русских мыслей, как камешки в горной речке, вдруг оказывались карачаевские слова. Те, для которых по-русски не было точного перевода. Уят - не совсем «стыд» и не совсем «приличие», а что-то, из-за чего Зухра покраснела тогда за ужином. Намыс - не совсем «честь», а то, из-за чего седой сосед первым протянул руку молодому на галерее у Тутара. Сабыр - не «терпение», а то, с каким лицом Халимат сидела на войлоке после молитвы. Динара ловила себя на этих словах и злилась: она думала ими не потому, что хотела, а потому, что русские слова вдруг оказывались недостаточно ёмкими.

Однажды днём, когда дождь загнал всех под крышу, она не выдержала, встала и подошла к полке, с которой Тутар брал книги.

Полка оказалась совсем маленькой. Пять или шесть томов в потёртой коже, один - самый толстый, наверху - завёрнут в вышитую ткань, и ещё стопка тетрадей, перевязанных бечёвкой. Динара протянула руку и не решилась тронуть. Буквы на корешках были те же, что на дощечке Унуха: вязь, которую она не умела читать.

- Это всё? - спросила она у Зухры, которая как раз проходила мимо с охапкой войлока.

Зухра посмотрела на полку, потом на неё, и в глазах у неё мелькнуло что-то вроде гордости.

- В сундуке ещё много, - сказала она и кивнула в тёмный угол, где стоял большой кованый сундук, на котором днём спал кот. - Аття привёз. Он в молодости в Крыму учился. В медресе.

И пошла дальше со своим войлоком, как будто сказала, что на улице дождь.

Динара осталась стоять у полки.

Мой дед мне с детства говорил, что я на его прадеда похож. Который в Бахчисарае, в медресе учился, а потом книги собирал. У него, говорят, целая библиотека была.

Веранда. Сумерки. Отец смотрит на свои руки. Мама говорит «ну всё, началось» и уходит за чаем.

Она медленно обернулась. Тутар сидел у очага на своём месте и при свете огня читал что-то вполголоса, водя пальцем по строке. Руки у него были большие, сухие, в трещинах. Прежде чем перевернуть страницу, он поднёс два пальца к переносице и потёр её.

Это не кома, подумала Динара. И тут же, испугавшись этой мысли, затолкала её подальше, как заталкивают в шкаф вещь, которую некуда деть. Кома. Конечно, кома. Мозг просто подставил то, что слышал от отца. Это объяснимо. Это ничего не доказывает.

Вечером, за ужином, она смотрела на Унуха.

Он сидел напротив, между отцом и Халитом, болтал ногами под столиком, сопел, украдкой таскал из миски куски побольше и получал за это по рукам от Зухры. Пять лет. Сопливый нос, царапина на щеке, вихор на макушке, который никакая вода не могла пригладить.

Ибрагим, Хаджи-Мурат, Хаджи-Ислам, Унух.

Она не хотела в это верить. Она по-прежнему повторяла про себя, что это кома, что мозг просто подставляет знакомые имена знакомым лицам. Но сейчас, против собственной воли, она уже считала: папа, его дед, его прадед - и этот мальчишка. Её прапрадед. Человек, от которого она, если всё это правда, произошла. Который вырастет, женится, будет учить своих детей семи именам, и среди этих имён когда-нибудь будет и её отец.

Унух поймал её взгляд и показал язык.

Ночью, лёжа рядом с Зухрой, она долго не могла уснуть и всё смотрела в тёмный угол, где стоял сундук.

***

Бекмырза приехал на шестнадцатый день, когда Тутара не было дома.

Тутар с утра уехал в соседний аул - там кто-то умер, и его позвали читать над покойным, - и из мужчин в доме остался только Даут. Динара потом думала, что Бекмырза это знал. Что именно поэтому и приехал.

Он въехал во двор на высоком сером коне - ухоженном, с наборной уздечкой, такой нарядной, что Динара на секунду вспомнила фотографов в Архызе, - и не слез, а остался сидеть в седле, пока Даут не вышел ему навстречу. Сам он был под стать коню: немолодой, крепкий, с аккуратно подстриженной бородой, в хорошем, хоть и не новом сукне, с серебром на поясе. Держался так, будто въехал не во двор, а на свою землю.

Они поздоровались. Даут пригласил его на галерею, и Бекмырза наконец слез, бросил поводья подбежавшему Унуху, не взглянув на мальчика, и поднялся. Халимат и Зухра тут же исчезли в доме. Нафисат встала в дверях, как в первый день, сложив руки.

Динара тоже хотела уйти, но не успела.

- А, - сказал Бекмырза, заметив её у поленницы. - Вот она.

Он говорил с Даутом о деле - о какой-то меже, о покосе, о долге, который кто-то кому-то не вернул, - но каждые несколько фраз сворачивал в сторону. Сколько у Тутара в этом году скота. Почему Халит сидит у очага, как хозяин, - времена, конечно, новые, русский царь всех освободил, но порядок-то никто не отменял. Что говорят внизу, в станицах, - а говорят, что пристав злой, что ищут людей из-за перевала, что турок поднял абхазов и теперь подозревают всех. И снова, и снова, каждый раз чуть медленнее, глядя на неё:

- И откуда же к вам такая родственница?

Даут отвечал коротко. Пропавшая ветвь. В детстве увезли. Выросла у русских.

- У русских, - задумчиво повторял Бекмырза. - Конечно. Все знают, как у русских воспитывают.

Динара молчала.

Две недели назад она бы не смолчала. Две недели назад она бы уже вывалила ему всё: что у неё диплом и ординатура, что он сноб и женоненавистник и что про таких, как он, в её мире пишут посты, которые потом расходятся по всему интернету. Она чувствовала, как эти слова подступают к горлу - по-русски, почти вслух.

И молчала. Потому что вдруг поняла - не головой, кожей, - что каждое её слово сейчас будет сказано против нее и против всех этих людей, что терпели ее все это время. Она их тоже терпела, конечно, но они дали ей кров, а она не была неблагодарной. Сейчас любая её ошибка в карачаевском, любое «не так» уедет вместе с Бекмырзой в его аул, и там это будет уже не про неё, а про Тутара и его семью.

Она молчала, когда он спросил, умеет ли она хоть что-нибудь. Молчала, когда он спросил у Даута, сколько за такую дадут калыма, если её вообще кто-нибудь возьмёт. Молчала, сжав руки так, что ногти впились в ладони.

А потом Бекмырза сказал, глядя прямо на неё, медленно и с удовольствием:

- Я бы на месте Тутара не рисковал. Время сейчас такое. Отвёз бы её к приставу, пусть русские сами разбираются, чья она. Если она вообще чья-то.

Динара открыла рот.

И не успела.

- Сен бу юйде къонакъса, - сказал Даут.

Сказал негромко. Не вставая. Даже не повернув головы. Но во дворе стало так тихо, что было слышно, как у соседей стучит топор.

- Ты гость в этом доме, - повторил он. - Пока помнишь, чей это дом.

Бекмырза медленно повернулся к нему. Лицо у него потемнело.

- Так ты со старшими разговариваешь, Даут? Этому тебя отец учил?

Даут не ответил. Только чуть ниже опустил голову, как опускают перед старшим, - и не взял назад ни слова.

И тут скрипнула калитка.

Тутар стоял в воротах, ещё в дорожной пыли, с поводьями в руке. Динара не знала, сколько он там стоял. По его лицу ничего нельзя было понять.

Он прошёл через двор и неторопливо поднялся на галерею. Бекмырза встал - даже он не мог бы остаться сидеть, - и Тутар поздоровался с ним, как положено, а потом сказал, всё так же негромко:

- Мой сын в моём доме говорит моими словами.

Больше он ничего не добавил.

Бекмырза постоял. Посмотрел на Тутара, на Даута, на Динару у поленницы. Потом сказал что-то короткое и вежливое - что засиделся, что дела, - спустился, взял у Унуха поводья и уехал, не оглядываясь.

Ворота за ним закрыл Халит.

Ночью Динара лежала рядом с Зухрой и смотрела в темноту.

Она думала о Дауте. О том, как он сказал «ты гость в этом доме» - не громко, не зло, - и как опустил голову, но не взял назад ни слова. Даут, который в первый вечер спрашивал у отца, зачем он её оставил. Который до сих пор, она это видела, ей не верил. Который за две недели не сказал ей и десяти слов. И который встал за неё быстрее, чем она успела открыть рот.

Она попыталась сочинить пост. Про токсичную маскулинность. Про то, что женщине здесь не дают даже постоять за себя самой.

***

Стук раздался, когда в доме уже погасили лучину.

Стучали не в ворота, а прямо в дверь, часто и неровно, и Нафисат поднялась раньше, чем кто-то успел проснуться по-настоящему. Динара услышала женский голос, торопливый, срывающийся, и не сразу его узнала: Сатаней. Потом заговорили сразу несколько человек, кто-то зажёг лучину, и в доме стало светло и тесно.

Сатаней стояла у очага с маленькой девочкой на руках. Девочка не плакала. Это Динара заметила первым, ещё не встав, и от этого у неё похолодело внутри: четырёхлетние дети, которым плохо, кричат. Айшат лежала у матери на руках тихо, как тряпичная кукла, с полузакрытыми глазами, и только иногда вздрагивала.

За Сатаней вошёл Юсуф, за ним, через минуту, Осман с Хаджар - видимо, их подняли по дороге. Женщины склонились над ребёнком. Динара разбирала обрывки: третий день, понос, ничего не держится, рвёт. Хаджар что-то сказала про воду, и Нафисат резко покачала головой, и это Динара поняла точно: не давать. Не давать пить, раз всё выходит обратно, а то будет хуже.

Динара встала.

Она подошла ближе, и никто её не заметил, пока она не опустилась на колени рядом с Сатаней и не взяла Айшат за запястье. Пульс частый, слабый, едва нащупать. Кожа сухая и горячая. Губы потрескались. Глаза запали так, что под ними легли тени. Динара собрала кожу на животе девочки в складку и отпустила - складка расправлялась медленно, нехотя, как старая бумага.

Обезвоживание. Тяжёлое. Если до утра ничего не сделать, утра у этой девочки не будет.

- Не трогай, - сказал над её головой Осман. Не громко. Так говорят собаке, которая полезла не туда.

Нафисат тоже что-то сказала, коротко и резко. Зухра потянула её за рукав.

Динара не встала.

- Суу, - сказала она. Голос сорвался, и она повторила: - Суу. Вода. Нужна вода. Варёная. - Как сказать «кипячёная», она не знала и показала руками: котёл, огонь, пузыри. - Туз. Соль. Немного. Бал. Мёд. И ложка. Ложка.

Все смотрели на неё. Осман - тяжело и недоверчиво. Нафисат - так, будто Динара сказала что-то неприличное. Юсуф - растерянно, и в этой растерянности не было ничего, кроме страха за дочь.

- Пить, - сказала Динара прямо в лицо Нафисат, и её карачаевский кончился, и дальше она говорила по-русски, хотя знала, что не поймут: - Если она не будет пить, она умрёт. Понимаете? Ей нельзя не давать воду. Ей нужно давать воду. Понемногу. Всю ночь.

Тишина.

За травницей уже послали, но та жила на дальнем хуторе, и до утра её было не дождаться. Динара видела это по их лицам: они понимали это так же хорошо, как и она.

Тутар стоял у столба, в полутьме, и молчал. Потом посмотрел на Айшат. На Динару. Снова на Айшат.

- Беригиз, - сказал он.

Дайте.

Нафисат поджала губы, но первой пошла к котлу.

Ей позволили не потому, что поверили. Динара видела их лица и понимала это ясно: никто здесь ей не верил. Ни Осман, ни Нафисат, ни даже Юсуф. Ей позволили, потому что больше нечего было делать. Потому что ребёнок лежал на руках у матери тихо, как кукла, травница была далеко, а до утра оставалась целая ночь.

Халимат поставила рядом с ней миску с водой, щепоть соли на деревянной ложке и плошку тёмного мёда. Молча. Как тогда, с ведром.

Динара закатала рукава.

Джюк- ноша.

* Кумган (кар.) - медный кувшин с узким носиком, из которого берут омовение.

** Азат (кар.) - вольноотпущенник, свободный человек.

*** Келин (кар.) - невестка, жена сына, живущая в доме мужа.

Глава 4. Суу

Первую ложку Айшат выплюнула.

Вторую тоже. Третью проглотила, и через минуту всё вернулось назад, на подол Сатаней, и Нафисат что-то резко сказала из темноты, и Динара, не оборачиваясь, поняла её без слов: видишь, я же говорила.

Не ложку, сказала себе Динара. Половину ложки. И реже.

Она стала считать. Как считала бы капли в системе, если бы у неё была система. Одна половинка ложки. Счёт до ста. Ещё. Счёт до ста. Часов не было, и сто медленных счетов были её часами. Вода в миске была ещё тёплая, сладкая от мёда и чуть солёная, как слёзы, - она попробовала сама, прежде чем давать. Рецепт она помнила с третьего курса, со скучной лекции про страны третьего мира, на которой она рисовала на полях цветочки. Литр воды, полная чайная ложка соли без горки, шесть - сахара. Сахара не было. Ни литра, ни чайной ложки - была медная миска, деревянная ложка и её глаз.

Айшат проглотила. Динара ждала. Счёт до ста. Не вырвало.

Она выдохнула и только тогда заметила, что все это время не дышала.

* * *

В доме никто не спал.

Сатаней сидела на полу с дочерью на коленях и не двигалась. Не плакала, не молилась вслух - просто сидела, и только глаза её ходили за ложкой: от миски к губам дочери, от губ к миске. Зухра пристроилась рядом и держала её за руку, и Динара видела, как белеют пальцы у обеих.

Халимат была рядом с Динарой - не за спиной, а именно рядом, плечом к плечу. Она ничего не спрашивала и ничего не говорила, но каждый раз, когда в миске кончалось содержимое, миска оказывалась снова полной. Когда Айшат снова вырвало, Халимат уже держала наготове тряпку. Когда у Динары затекла рука, Халимат молча подложила ей под локоть свёрнутый войлок. И всю ночь у неё дрожали руки. Немного, почти незаметно, - так дрожит лист в безветренную погоду. Динара почему-то замечала это каждый раз, когда брала у неё из рук ложку.

Юсуф- отец Айшат- не выдержал первым. Он посидел у стены с час, может больше, стиснув колени руками, а потом вдруг встал, хромая сильнее обычного, и вышел во двор. Из темноты донеслось, как он колет дрова - ночью, когда никому дрова не были нужны. Потом стук стих, и он вернулся, постоял в дверях, смотря на дочь, и снова ушёл. Так он уходил и возвращался всю ночь, каждые минут десять, и каждый раз Динара чувствовала его взгляд у себя на затылке.

Даут поддерживал огонь. Хаджар грела воду. Осман сидел у двери, тяжёлый, тёмный, и не сводил с Динары глаз. Нафисат ушла в самый дальний угол и сидела там, перебирая чётки, и в темноте было слышно только как постукивают бусины.

Даже Унух не спал. Он лежал на войлоке с открытыми глазами и смотрел на сестру - не родную, двоюродную, но здесь, кажется, этим словом не пользовались.

И среди всего этого, среди счёта до ста, среди ложек и тряпок, у Динары вдруг мелькнула странная мысль: это же девочка. Четырехлетняя девочка. Она столько читала про то, как в таких обществах страдают от рождения дочерей, как ждут сыновей, как девочек кормят последними. А здесь весь дом, все три семьи, взрослые мужчины, старик, дети - не спали из-за одной маленькой девочки, которая лепила кукол из глины.

Мысль ушла так же быстро, как пришла. До ста ещё не досчиталось.

* * *

Около полуночи Айшат снова вырвало, сильно, всем, что она успела выпить за последний час, и потом долго не приходила в себя, лежала с закатившимися глазами, и Динара стала искать пульс и не нашла.

Нашла. Слабый, частый, словно нитка, которая вот-вот оборвётся.

И вот тут ей стало страшно.

Не за себя. От простой, холодной мысли: а если она ошиблась? А если это не обезвоживание, а что-то другое - дизентерия, инфекция, что-то, чего она не знает и не может узнать без анализов, без лаборатории, без капельницы, без всего? Да, она врач. Шесть лет лечебного факультета, два года ординатуры. Но у постели больного она всегда стояла за чьей-то спиной, за спиной преподавателя, и истории болезни писала чисто студенческие- лишь бы сдать. А последний год она вообще сидела в офисе и читала отчёты о побочных эффектах. Сама, одна, без лаборатории и без старших, она ни разу в жизни не лечила человека. Тем более- ребенка.

Если Айшат умрёт, это будет на ней. И все в этом доме это запомнят.

Сатаней наклонилась к дочери и зашептала - впервые за ночь. Не по-карачаевски. Слова были другие, мягкие, шипящие, с незнакомыми звуками, и Динара не поняла ни одного. Кабардинский, догадалась она. Сатаней шептала дочери на своём языке - на том, на котором когда-то, наверное, шептала ей её мать. Динара раньше не думала о том, что Сатаней здесь тоже когда-то была чужой.

Осман встал. Он подошёл к отцу, который сидел на своём месте у очага, наклонился и сказал что-то тихо и резко. Динара разобрала «тели» и ещё что-то про девочку и воду.

Тутар ответил, не поднимая глаз, негромко, и эту фразу Динара поняла целиком, слово в слово:

- Бир кере билгенибизча этген эдик.

Один раз мы уже сделали так, как знали.

Осман постоял над ним, потом отошёл и снова сел у двери. В углу, где сидела Нафисат, на миг стихло постукивание чёток. Потом началось снова.

Динара не поняла, о чём он. Она набрала полложки и поднесла к губам Айшат.

* * *

Потом к ребёнку подошёл Тутар.

Он опустился рядом с Сатаней, медленно, как опускаются старики, и долго смотрел на Айшат, ничего не говоря. А потом стал читать.

По-арабски, нараспев, вполголоса, почти шёпотом. Долго. Динара перестала считать на третьей сотне, а он всё читал, и голос его был ровный и тёплый, как рука на лбу. Потом он поднял ладони к лицу, словно что-то в них собирая, легонько подул в них, будто сплюнул без слюны, и провёл ими над Айшат - от головы до ног, не касаясь и касаясь чуть-чуть. Раз. Ещё раз. И ещё.

Динара смотрела на него и не знала, что чувствует. Дома бы она назвала это поверьем. Здесь не смогла назвать это никак.

Потом Тутар поднялся и отошёл. Не на своё место у очага, а в угол, в тень, и сел там на пол, прислонившись спиной к стене, и до самого утра не ушёл.

* * *

Через какое-то время- она не знала, сколько прошло времени- у Динары начало сводить пальцы.

Она перекладывала ложку из правой руки в левую и обратно, потом Халимат молча забрала у неё ложку, и Динара сначала хотела возразить, а потом увидела, что Халимат делает всё правильно: полложки, ждать, ещё полложки. Халимат смотрела, как она, и делала, как она. Тогда Динара просто положила руку на лоб Айшат и стала считать ей дыхание.

В какой-то момент она уснула сидя. Наверное, на минуту. Ей приснилась мама с термосом на лугу, и мама сказала: «Ну что ты опять не ешь». Динара вздрогнула, открыла глаза - очаг, дым, полутьма, - и испугалась так, что сердце ушло в пятки: сколько? Сколько она спала? Халимат сидела рядом с ложкой, и Айшат дышала.

А потом, когда в окошке, затянутом мутным, начало сереть, Сатаней вдруг ахнула, коротко и громко, как будто её ударили, и все в доме разом подняли головы.

Айшат обмочилась.

Сатаней смотрела на мокрый подол растерянно, почти виновато, и Халимат тут же потянулась, чтобы подать тряпку, а Динара сидела и не могла пошевелиться, потому что у неё вдруг защипало в глазах и перехватило горло. Почки. Почки заработали. Она чуть не засмеялась - от этого, от мокрого подола, от того, как глупо выглядит, наверное, сейчас со стороны, - и не засмеялась, потому что Айшат вдруг открыла глаза.

Открыла, посмотрела на мать мутно, слабо и тихо, едва слышно, сказала:

- Анам.

Мама.

Сатаней не заплакала. Она прижала дочь к груди и сидела так, качая её, и смотрела поверх её головы на Динару. А потом, не выпуская Айшат, одной рукой притянула Динару к себе и обняла так крепко, что у той хрустнуло что-то в плече. От Сатаней пахло дымом, молоком и потом бессонной ночи. Она ничего не сказала. Просто держала, долго, и Динара, неловко согнувшись, с затёкшей шеей, стояла на коленях в чужих руках и не знала, куда деть свои.

Когда Сатаней наконец её отпустила, рядом оказалась Халимат.

Она взяла Динару за руку. Не за ладонь, а за запястье, и сжала - сильно, до боли, сухими горячими пальцами. И посмотрела ей в лицо. Это был не благодарный взгляд, не тёплый, не радостный. Динара не знала, как его назвать. Так, наверное, смотрят на человека, который пришёл слишком поздно - и всё-таки пришёл.

Потом Халимат отпустила её руку, встала и куда-то ушла.

Нафисат вышла во двор и долго не возвращалась.

Тутар в своём углу поднялся, тяжело, опираясь о стену, прошёл мимо Динары, на секунду положил ладонь ей на голову, поверх сбившегося платка, - и вышел к колоде, брать омовение для утренней молитвы.

Когда все ушли к утренней молитве, Динара осталась у постели и по привычке, не думая, начала составлять в голове документ. Не пост. Тот, что заполняла в отделе сотни раз.

Пациентка А., 4 года. Жалобы: диарея, рвота в течение трёх суток. Объективно: вялость, сухость слизистых, снижение тургора кожи, признаки тяжёлой дегидратации. Проведено: пероральная регидратация раствором соли и мёда, дробно, в течение ночи. Исход:

На слове «исход» она остановилась.

Айшат спала в двух шагах от неё, на руках у матери, порозовевшая, приоткрыв рот. На щеке у неё отпечатался узор с рукава Сатаней.

Динара за год прочитала таких документов тысячи. Пациентка такая-то, исход такой-то. И только сейчас подумала, что ни разу не видела ни одного из этих людей.

Но поить её было нужно и дальше. Почки заработали, это правда, но понос не прекратился за одну ночь, и всё, что Айшат теряла, нужно было возвращать. Теперь уже не каждые несколько минут, а реже, глотками побольше, и каждый раз, когда девочка просыпалась и просила пить. Динара показала Сатаней и Халимат, как разводить: кувшин кипячёной воды, щепоть соли, вот столько, не больше, - она сложила пальцы, - и ложку мёда. Попробовать на вкус: должно быть чуть солоно, как слёзы. Халимат смотрела на её пальцы очень внимательно и повторила всё сама, с первого раза, не пролив ни капли. Сатаней кивала, не отрывая глаз от дочери, и Динара не была уверена, что та услышала хоть слово.

* * *

Травница приехала, когда солнце уже стояло над хребтом.

Динара её не видела - Динара спала. Она уснула там же, где сидела, у столба, прислонившись к нему головой, и проснулась оттого, что кто-то больно ткнул её пальцем в плечо.

Над ней стояла старуха.

Маленькая, сухая, сгорбленная, в тёмном платке, повязанном не так, как у здешних женщин, а как-то по-своему, с концами назад. Лицо было тёмное, всё в мелких морщинах, как печёное яблоко, а глаза - светлые, почти прозрачные, и очень живые, и смотрели они на Динару с откровенным любопытством, как смотрят на зверька, которого раньше не видели. От старухи пахло дымом, полынью и ещё какой-то горькой травой, которую Динара не узнала. На поясе у неё висело несколько холщовых мешочков, а руки - Динара заметила это сразу - были зеленоватые, будто въевшиеся в кожу травяные соки уже никогда не отмоются.

Старуха наклонилась к ней поближе, втянула носом воздух, будто обнюхивая, и вдруг коротко, хрипло засмеялась.

- Вот она, - сказала она. Не Динаре, а куда-то в сторону. - Вот она какая.

Потом посмотрела на Айшат, которая спала на руках у Сатаней, на миску с остатками воды, на ложку, на мокрые тряпки. Присела на корточки - легко, не по возрасту, - потрогала девочке лоб, оттянула веко, понюхала её дыхание. Взяла миску, понюхала тоже. Обмакнула палец, лизнула и сморщилась.

- Тузлу? - спросила она у Динары. Солёная?

- Туз, - кивнула Динара. – бал бла.

И мёд.

Старуха посмотрела на неё так, будто Динара сказала, что лечила ребёнка дорожной пылью.

- Туз - суусаб береди, - сказала она медленно, как неразумной. Соль сушит. Соль жажду даёт. Кто же больному ребёнку соль даёт.

Динара открыла рот, чтобы объяснить про электролиты, про натрий, про то, что вода без соли просто проходит насквозь и ничего не держит, - и закрыла. Ни одного из этих слов не было ни на каком из языков, на которых здесь говорили, или были, но она их не знала.

Старуха ещё раз посмотрела на миску, потом на спящую Айшат, порозовевшую, с ровным дыханием. Пожевала губами. Ничего больше не сказала - ни «хорошо», ни «плохо». Просто достала из мешочка на поясе горсть каких-то тёмных сушёных ягод и кусок коры, бросила в котёл и велела Хаджар кипятить.

Динара узнала запах ещё до того, как вода закипела. Черёмуха. И какая-то кора, наверное, дубовая. Дубильные вещества. Вяжущее. Ровно то, что дала бы и она сама, если бы у неё было из чего выбирать. Она смотрела на старуху у котла и впервые с тех пор, как очнулась у водопада, поняла ход чьих-то мыслей.

А потом старуха, помешивая отвар, сказала - громко, на весь дом, ни на кого не глядя:

- Воды не давали, говорят? Сперва? Ай, ай. Есть у нас такие. Сами не знают, что делают, а потом детей хоронят.

Нафисат стояла у очага. Динара видела, как у неё на секунду замерли руки над тестом. Совсем на секунду. Потом руки снова задвигались, так же ровно и быстро, как раньше.

Старуха ничего не заметила. Она уже говорила с Сатаней о том, как давать отвар.

Уходя, она остановилась возле Динары, снова ткнула её пальцем - на этот раз в грудь, - и сказала, прищурившись:

- Так это тебя мой Джанибек из лесу привёз?

Динара не успела ответить. Старуха хмыкнула, будто ответ ей и не был нужен, и ушла, бормоча что-то себе под нос. Уже со двора донёсся её хриплый смешок.

- Кто это? - спросила Динара у Зухры.

- Бийке, - сказала Зухра. - Её все так зовут. Она лечит. Она Джанибеку тётка со стороны отца, она его вырастила.

И, помолчав, добавила шёпотом, как говорят о том, что знают все, но вслух не повторяют:

- Она с травами говорит.

* * *

Про брата Зухра рассказала в тот же день, после полудня, когда в доме все наконец уснули, кроме них двоих.

Они сидели на галерее и перебирали шерсть, и Динара, сама не зная зачем, спросила про Халимат. Почему у неё так дрожали руки. Почему она так посмотрела. Динара сама не понимала, почему это запомнила.

Зухра ответила не сразу. Потом сказала просто, ровно, не поднимая глаз от шерсти, как говорят о том, что случилось давно и уже стало частью семьи, как старый шрам:

- У меня был брат. После меня. Ему было четыре года, с ним то же было. Делали, как знали.

Она помолчала и тихо добавила:

- Потом был ещё один. Совсем маленький. Тот от другого умер.

И снова взялась за шерсть.

Динара сидела и смотрела во двор. Там, у плетня, Нафисат развешивала мокрые тряпки после ночи, по одной, медленно, разглаживая каждую ладонью. Как будто это было очень важно.

Вечером, за ужином, Нафисат положила перед Динарой лучший кусок мяса. Молча. Не глядя. Так же, как раньше давала поручения.

Динара посмотрела на мясо, потом на Нафисат. Та уже отвернулась к котлу.

Динара съела всё. Тоже молча.

Тутар позвал её сразу после ужина, поздно вечером, когда все уже спали.

Он сидел у очага один, на своём месте, и огонь почти прогорел, только угли тлели и потрескивали. Динара лежала за перегородкой без сна и услышала, как он негромко сказал:

- Къызы, бери кел.

Девочка. Иди сюда.

Она вышла и села напротив него, на войлок, подобрав под себя ноги, как сидели здесь женщины. Он долго молчал. Потом спросил - просто, как спрашивают дорогу:

- Сен муну къайдан билесе?

Откуда ты это знаешь?

Динара подумала. Слова «фармаколог» не было в ее арсенале. Она сказала то, что было ближе всего:

- Я врач. Лекарь. Я училась. У русских. Долго, много лет. По книгам.

Тутар смотрел на неё. Лицо у него в свете углей было тёмное, неподвижное, и Динара не могла понять, что он думает. Женщина. Лекарь. Училась по книгам. Она видела, как он примеряет это к тому, что знает, и как оно не ложится. Ни к чему.

Но он ничего не сказал. Не сказал, что так не бывает. Не разозлился. Не засмеялся. Не спросил, не врёт ли она.

- Сени кибик кебмюдюле? - спросил он только.

И много вас таких?

- Много, - сказала Динара.

Он кивнул, медленно, глядя в угли. Потом поднёс два пальца к переносице и потёр её.

Она помолчала. А потом, раз уж огонь почти прогорел и никто не слышал, решилась:

- Аття. Вода. Нужно... кипятить. Пить только кипячёную. Особенно детям. И руки. Мыть руки. Перед едой. И после того, как... - она показала на угол, где спала Айшат, - после больного. Всем.

Она говорила медленно, подбирая слова, путая окончания, и ждала, что он рассердится. Что скажет: ты учишь нас жить в нашем доме? Зухра бы так и сказала. Нафисат бы так подумала.

Тутар смотрел на неё долго.

- Пайгъамбар да ашдан алгъа эм ашдан сорада къолларын джуугъуз дей эди, - сказал он наконец.

И Пророк (мир ему) говорил мыть руки до еды и после.

Он сказал это так просто, будто она напомнила ему то, что он и так знал, и удивляться тут нечему.

- Айтырма, - кивнул он.

Скажу.

- Бар, джукъла, - сказал он.

Иди спать.

Когда она встала, он окликнул ее:

-Къызы,- помолчал немного,- сау бол.

Спасибо, дочка. Она кивнула.

Она ушла за перегородку и легла рядом с Зухрой. Угли за стеной потрескивали. Тутар не ложился. Она слышала, как он сидит там, один, и не ложится, и уснула раньше, чем он лёг.

Наутро, к удивлению Динары, у колоды стоял котёл с остывшей кипячёной водой, а Нафисат, поджав губы, следила, чтобы дети перед едой мыли руки. Унух мыл их с таким видом, будто его заставили есть мыло.

* * *

Июнь пришёл как-то сразу. Снег на ближних склонах сошёл за неделю, будто его смыло, трава поднялась по пояс, и по утрам над ней стоял пар. Днём в платке становилось жарко, а ночью по-прежнему тянуло холодом с ледников, и Динара спала, укрывшись с головой. Мужчины точили косы и говорили о покосе. В первый же солнечный день она обгорела, на носу и на скулах, кожа облезла, и Зухра, увидев это, хохотала до слёз, а Динара мечтала о креме для лица, как никогда и как всегда с тех пор, как находилась тут. Собака у хлева больше не рычала, когда она проходила мимо. Только поднимала голову и смотрела. Динара решила, что собака просто привыкла.

Кроссовки начали разваливаться, и Динара сочла это личным оскорблением- они были почти новыми и отнюдь недешевыми, но факт оставался фактом: подошва отошла от носка и шлёпала при каждом шаге, как рот у рыбы, и Унух ходил за Динарой следом и шлёпал в такт губами, пока Халимат не дала ему подзатыльник.

На четвёртый день пришёл Юсуф.

Он встал у галереи, не поднимаясь, и молча протянул ей что-то, завёрнутое в тряпицу. Динара развернула. Внутри лежала обувь, в которой ходили все вокруг- мягкие, из светлой кожи, прошитые тонкой жилой ровными мелкими стежками, с завязками у щиколотки. Она примерила. Сели как влитые, будто он снимал мерку, хотя никто с неё ничего не снимал. Видимо, посмотрел на её кроссовки, пока она спала.

Она подняла глаза, чтобы сказать «спасибо», и увидела, что Юсуф смотрит куда-то на плетень и мнёт в руках шапку.

- Столбы, выходит, тоже на что-то годятся, - сказал он, все еще не глядя на нее.

И ушёл, хромая, быстрее обычного, так что Динара не успела ответить ни на каком языке.

Зухра, стоявшая в дверях, прыснула. Потом посмотрела на Динарины ноги в новой обуви и перестала смеяться.

Смотреть на неё стали по-другому. Не сильно - чуть-чуть, так, что Динара не сразу заметила. Соседки, которые раньше не заходили, стали заходить: то за закваской, то за солью, то просто так, и все они задерживались у очага и разглядывали её исподтишка, как разглядывают двухголовую козу на ярмарке. Касбот, вернувшийся откуда-то через несколько дней и узнавший обо всем произошедшем, перестал дразнить её «орус къыз». Халимат однажды молча налила ей айрана первой, раньше Зухры.

А Осман стал смотреть ещё тяжелее и Динара понимала, почему. Безумная родственница, выросшая у русских, - это неприятно, но понятно. Это можно объяснить соседям. А безумная, которая знает то, чего не знает даже Бийке, которая лечит солью и мёдом и говорит слова, которых нет ни в одном языке, - это уже не безумие. Это вопрос. И Осман смотрел на неё так, будто каждый день задавал его себе и не находил ответа.

* * *

Слух обошёл аул быстрее, чем окончательно Айшат встала на ноги.

Динара поняла об этом по соседкам, которые теперь заходили за закваской по два раза на дню, и по тому, как они на неё смотрели: одни - как на чудо, другие - как на то, что лучше обходить стороной. Зухра пересказывала ей шёпотом, с горящими глазами: одни говорят, Аллах послал, другие - что чужачка колдует водой с солью, а соль, все знают, первое средство от дурного глаза, значит, она знает, как с ним говорить.

В пятницу, когда мужчины вернулись из мечети, к воротам пришёл Яхья.

Худой, жилистый, с жидкой седой бородкой и глубоко посаженными глазами, в старом, много раз чиненном кафтане. Про него говорили, что он никогда не врёт и никогда не берёт чужого, что кормит у себя двух соседских сирот и молится по ночам так, что его молитвенный коврик стерся до дыр там, где колени соприкасаются с землей. И про него же говорили, что спорить с ним бесполезно: он знает наизусть пол-Корана и уверен, что знает, что в нём написано.

Он не вошёл. Встал в воротах, будто боялся переступить, и заговорил громко, чтобы слышали и соседи за плетнём.

Динара поняла не всё, но достаточно. Чужая. Без отца, без рода. Простоволосая. Не молится. Лечит солью, а соль - это то, чем отгоняют и приманивают тех, кого вслух не называют. Нехорошо это, Тутар. Нехорошо держать такую в доме, где растут дети. Все знают, от кого бывают такие исцеления.

Тутар вышел на галерею и сел на своё место. Выслушал до конца, не перебивая.

- Яхья, - сказал он, когда тот замолчал. - Адамгъа саулукъ ким береди?

Исцеление от кого?

Яхья ответил не сразу. Потом сказал то, что сказал бы здесь любой:

- Аллахдан.

От Аллаха.

- Аллахдан, - согласился Тутар. - И Он даёт выздоровление через кого хочет. Через траву Бийке. Через воду. Через чужого человека. - Он помолчал. - Ты хочешь сказать, Яхья, что Он не мог дать его через эту девушку?

Яхья открыл рот и закрыл.

- И ещё, - сказал Тутар так же негромко. - Ты знаешь, что сказано о худом подозрении. Знаешь лучше меня. Ты сам учил этому детей.

Яхья постоял в воротах. Лицо у него было тёмное, упрямое и почему-то какое-то несчастное. Потом он сказал «Аллах биледи» - Аллах знает - и ушёл, ни на кого не глядя.

Динара стояла у поленницы и смотрела ему вслед.

Она знала таких, как Яхья. Знала по комментариям под своими постами, по родственникам на свадьбах, по тем, кто цитировал ей суры и ничего в них не понимал- она видела эти стеклянные глаза и ее любимым делом дома было изводить таких людей вопросами. Она всегда думала, что весь этот мир устроен как Яхья. Что вера - это и есть Яхья.

А его только что остановил другой человек. Не законом, не полицией, и даже не здравым смыслом, как это делала она - тем же самым Кораном, на который ссылался Яхья. И Яхья замолчал.

Динара не знала, что об этом думать. В последнее время с ней такое бывало все чаще.

Через несколько дней Зухра, вернувшись от родника, сообщила с круглыми глазами, что слова Яхьи уже повторяют в ауле Бекмырзы. Только там говорят хуже: что она не просто колдует, а что её подослали русские, и солью она не лечит, а метит дома.

Зухра рассказывала это с ужасом и, кажется, с удовольствием. Она вообще теперь говорила о Динаре много: девушкам у родника рассказывала, как та всю ночь не отходила от Айшат, с такой гордостью, будто вылечила её сама. А когда соседские девушки начинали расспрашивать про Динару больше, чем про неё саму, Зухра поджимала губы и вдруг вспоминала, что ей пора.

* * *

В середине июня мужчины делали къыйму**.

Барана зарезали с утра, и весь день во дворе пахло кровью, солью и чесноком. Даут, Халит и Кайсын работали под навесом у летнего очага: резали мясо, рубили, перемешивали с солью и пряностями, набивали в вычищенные кишки и развешивали длинными тёмными гирляндами на жердях, где они будут сохнуть на ветру. Женщин к этому не подпускали, разве что подать, принести, унести. Нафисат отправила к ним Динару с кувшином воды.

Она подавала воду и смотрела. На Даута, который работал быстро и молча. На Кайсына, который смеялся чему-то с отцом. На Халита.

Халит садился чаще, чем остальные. Постоит, поработает - и опустится на пенек, будто устал, хотя устать было ещё не от чего. Дышал он тяжело, ртом, коротко, как после подъёма в гору,а когда он подвернул штанину, чтобы не испачкать, она увидела щиколотку - отёкшую, блестящую, с ямкой от ремешка чувяка, которая долго не расправлялась.

Она знала эту картину. Она разбирала её на работе за несколько недель до отпуска, в таблице, в чужой карте: пациентка, шестьдесят два года, отёки, одышка- сердечная недостаточность. Седьмая за квартал. Тогда это был сигнал. Здесь это был Халит, который сидел на чурбаке, утирал пот и смеялся над шуткой сына.

Она не была уверена в своих выводах, но стояла с кувшином и перебирала в голове, что можно сделать. Мочегонные - нет. Ингибиторы - нет. Бета-блокаторы - нет. Ничего из того, что она знала, здесь не было и не будет ещё сто лет. Наперстянка, вспомнила она, - старое средство, из листьев, известное ещё с восемнадцатого века. Растёт ли она в этих горах и как выглядит не на картинке в учебнике, Динара не знала.

Халит заметил, что она смотрит, и улыбнулся ей.

-Что смотришь, дочка? Къыйму любишь?

Динара кивнула и налила ему воды. Больше она ничего не могла.

***

Джанибек приехал через неделю.

Динара узнала его высокую фигуру сразу, через весь двор, раньше, чем успела подумать, - по тому, как он сидел в седле, чуть ссутулившись, будто ехал долго, по гнедому коню, по старой овчинной шапке. Он въехал в ворота, спешился, привязал коня к кольцу у ворот и снял с седла два тяжёлых свёртка. Тутар вышел на галерею ему навстречу, и Динара впервые увидела, как он улыбается - не губами, а глазами, морщинками у глаз.

Она стояла во дворе у колоды, куда сливали принесенную из родника воду, с ведром - она теперь носила воду сама, и почти не расплёскивала, - и смотрела. Он её не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

В свёртках оказались книги. Тутар разворачивал их медленно, бережно, как разворачивают младенца, и каждую подносил к свету, и что-то спрашивал, и Джанибек отвечал. Потом пришли Осман и Юсуф, потом Даут вернулся с покоса, и мужчины сели на галерее, а женщины, как всегда, исчезли в доме.

С ним приехала и Бийке. Динара сначала её не заметила: маленькая, на низкорослой лохматой лошадке, которую Джанибек вёл за собой в поводу. Старуха слезла сама, отмахнувшись от его руки, и, не здороваясь с мужчинами, прошла прямо в дом, к женщинам, как к себе.

Сатаней тут же привела Айшат. Бийке повертела девочку, заглянула ей в рот, потыкала в живот, понюхала, хмыкнула. Потом увидела, как Халимат у очага разводит в кувшине воду - щепоть соли, ложку мёда, - и долго смотрела, не говоря ни слова. Пожевала губами.

- Хм, - сказала она наконец.

И больше ничего. Но, проходя мимо Динары, снова ткнула её пальцем в плечо - не больно, почти по-свойски.

Динара села поближе к двери, - туда, где её не было видно, но было слышно, думала о том, как на карачаевском сказать Бийке слово "наперстянка", и параллельно слушала, что говорили за дверью.

Она понимала теперь много. Не всё, но много. Турки высадились на побережье, в Абхазии, большим войском, с кораблями. Абхазы поднялись. Говорят, на перевалах уже неспокойно: то ли беглые идут оттуда, то ли наши уходят туда. В станицах говорят, что пристав злой, что ищут людей, что за каждым чужим следят. По аулам ездят и забирают коней для армии - лучших, не спрашивая.

- А у Бекмырзы? - спросил Юсуф.

Джанибек помолчал.

- У Бекмырзы, говорят, не взяли ни одного.

На галерее стало тихо, только кто-то хмыкнул.

Потом заговорил Осман, долго и тяжело, и Динара поняла далеко не всё, но кое-что сложила сама. Бекмырза ездит к приставу. Переводит с карачаевского, когда русским нужно говорить с аулами, помогает писать бумаги, знает, кому и что сказать в станице. После освобождения получил землю - больше, чем ему причиталось, говорили люди, но тихо. И у него до сих пор работают его бывшие кулы: свободные, но так и не выплатившие выкупа, и выплатить его им, похоже, не дадут никогда.

- Такие, как он, всегда умеют дружить с теми, кто сильнее на данный момент, - сказал Юсуф.

- Хасаукада да алай эди, - сказал Даут негромко, будто сам себе.

И при Хасауке так было.

Никто ему не ответил. Но Осман, не поворачивая головы, вполголоса, нараспев, как поют что-то давно выученное, проговорил две строки:

Чанка бийди бизни сатыб къоярыкъ,

Къарачайны багъасындан тоярыкъ.*

Динара не знала этих стихов. Плохо помнила, кто такие чанка и что было при Хасауке, кроме того, что было написано в учебнике: битва, присоединение, 1828 год. Но по тому, как все замолчали, она поняла, что эти две строки сказали о Бекмырзе больше, чем всё остальное за вечер.

- Ол мында тюйюлдю, - вдруг вмешался Тутар. - Аны юсюнден сёлешмегиз.

Его здесь нет. Не говорите о нём.

И все замолчали. Даже Осман.

Динара сидела за порогом и думала, что никогда не слышала, чтобы о человеке так страшно сказали, ничего о нём не сказав.

Потом разговор ушёл в другое. Джанибек сказал, что его младший брат третью неделю не находит себе места, всё смотрит на перевал. Сказал мимоходом и сразу замолчал. Юсуф отвёл глаза. Тутар долго смотрел на Джанибека и ничего не ответил.

Когда он уезжал, солнце уже садилось. Динара снова была у бревна - она не нарочно, правда, просто нужна была вода и Нафисат отправила ее, потому ли, что это было почти единственным, чему она научилась за все это время или нет- Динара не знала и знать не хотела. Джанибек вёл коня мимо, к воротам, остановился. Посмотрел на неё сверху вниз: на ведро, на одежду, на её лицо, похудевшее, обветренное, с облезающей кожей на носу.

- Не этдинг, тели? - спросил он.

Что ты натворила, сумасшедшая?

Динара выпрямилась так резко, что вода плеснула на подол.

- Ничего я не натворила! - сказала она. По-русски, громко, на весь двор.

И махнула на него рукой - коротко, как машут на надоедливую муху, - подхватила ведро и ушла в дом, не оглядываясь.

Если бы она обернулась, она бы увидела, что у него дрогнуло лицо как у человека, который пытается скрыть улыбку. Но она не обернулась.

* * *

Осман пришёл через два дня, к вечеру, и по тому, как он вошёл, - не здороваясь, сразу к отцу, - Динара поняла, что что-то случилось.

У него забрали коней. Четырёх, самых лучших, тех, на которых он рассчитывал всё лето. Приехали люди из станицы с бумагой, переписали, увели. Он говорил тихо, ровно, но Динара видела, как у него ходят желваки.

А потом он сказал то, от чего замолчали все.

Пристав будет переписывать людей. Все дворы. Каждого, кто в доме живёт, - кто такой, откуда, чей. Время такое, сказал Осман. Ищут беглых из-за перевала. Ищут тех, кто ходит к туркам. Ищут чужих.

И посмотрел на Динару.

Не он один. Все посмотрели. Нафисат у котла. Даут у двери. Зухра за своей шерстью. Даже Унух. Динара сидела у стены с веретеном в руках, которое так и не научилась держать, и чувствовала их взгляды кожей.

Её не было ни в одной бумаге. Ни здесь, ни в станице, ни во всей этой империи. У неё не было ни отца, которого можно назвать, ни аула, из которого она пришла, ни одного человека на сто пятьдесят лет вокруг, кто мог бы сказать: я её знаю. Только семь имён, из которых три сидели сейчас в этом доме и смотрели на неё.

Мужчины заговорили вполголоса, все разом, и Динара поняла главное: они решают, что с ней делать.

Спрятать в хлеву, за сеном. Нет, там будут смотреть первым делом. Увезти на кош, в горы, пока пристав не уедет. Нет, на дорогах казаки, девушку на коне заметят сразу. Сказать, что больна, что лежит в горячке и к ней нельзя. Нет, русские такого не боятся, зайдут и посмотрят.

Осман сказал, что из-за неё всех потащат в станицу. Юсуф не возражал, но и не соглашался, сидел и молча растирал больное колено. Даут сказал один раз, коротко, что отдавать её им на милость они точно не будут, и Осман посмотрел на него так, будто увидел впервые.

Динара сидела у стены и слушала, как они решают, как её спасти. Ни один из них ей до конца не верил. Ни один не знал, кто она такая. И все они решали, как её спрятать.

Тутар долго молчал.

- Аллахны кючю кепдю - сказал он наконец.

Аллах всесилен.

И больше в тот вечер никто об этом не говорил.

* * *

Кайсын прибежал на следующее утро, когда Зухра только поставила свое тесто, а Динара вышла к колоде умыться.

Он влетел в ворота бегом - крепкий, молчаливый Кайсын, которого она ни разу не видела торопящимся, - и, не останавливаясь, мимо неё, прямо на галерею, где Тутар сидел по утрам, если был дома.

Динара не расслышала всего. Только несколько слов, сказанных громче, чем остальные, и она их поняла. Все до одного.

Люди пристава уже в селе. Они заходят в каждый дом.

Суу-вода.

* «Бий Чанка нас продаст, / Ценой Карачая насытится» - строки из народной песни о битве при Хасауке (1828).

Бий и чанка- названия высших сословий (князья и знать).

** Къыйма (кар.) - вяленая колбаса из баранины.