Дым над Городищем

Глава 1 Исповедь

Антоний стоял у окна гридницы и смотрел на запад. Там, за частоколом, за посадом, небо только начинало багроветь — край солнца еще золотил верхушки дальних деревьев.

Он вспомнил утро. Как же это было давно — будто не сегодня, а в другой жизни.

А ведь сегодня утром все только начиналось. Солнце встало. И в тот же миг — крик, топот, лязг. Степняки ворвались в посад. Антоний тогда был в своей каморке, толок в ступке траву, когда за стенами взорвался вой. Он выскочил наружу — и увидел ад.

Потом были часы, которых он почти не помнил. Только руки в крови по локоть, только лица — чужие, искаженные болью, только крики: «Сюда! Лекаря! Сюда быстрее!» Он перевязывал, прижигал, зашивал, резал. Кому-то помог, кому-то — нет. Одного парня, молодого дружинника, он запомнил особенно. Тот лежал на земле, белый как мел, и смотрел на свою руку — вернее, на то, что от нее осталось. Сабля отхватила почти по локоть, культя была страшная. Антоний кое-как перетянул, парень даже не вскрикнул — только смотрел на него мутными глазами и молчал. Выживет ли — Бог весть.

И в этом аду, среди стонов и криков, прибежал дружинник. Запыхавшийся, в крови — своей или чужой, не разобрать.

— Антоний! К князю! Быстро!

Он тогда и думать забыл про того парня с культей. Схватил свой мешок с инструментами, побежал.

Князь лежал на столе в гриднице — на том самом, на котором и сейчас, — рана на его шее была страшной. Антоний делал что мог. Чистил, прижигал, накладывал повязки. Князь молчал, только зубы сжимал так, что желваки ходили. Выживет ли — тогда казалось, что да. Князь сильный, князь выдюжит.

И вот теперь — это.

«Господи, — подумал Антоний, глядя на запад, где таял закат, и на восток, где уже разгорались первые костры орды. — Сколько нам еще переживать? Сначала набег, резня, кровь. Потом — раненый князь. И вот теперь — орда. Тьма. Конец.

Чем мы прогневали Тебя? Чем заслужили такую кару?»

Ответа не было. Только костры разгорались ярче, только ночь опускалась на город черной, беспросветной мглой.

Антоний постоял еще немного, глядя то на запад, где уже не видно было леса, то на восток, где жила своей жизнью орда. Потом вздохнул, перекрестился.

Сзади, со стола, донесся хриплый, надрывный кашель.

Антоний обернулся.

Князь лежал на грубом войлоке, и грудь его тяжело вздымалась. Глаза были открыты — мутные, но, кажется, осмысленные.

Антоний подошел, сел на скамью у изголовья. Опухоль на шее раздулась еще сильнее — багровая, горячая, она подбиралась к горлу, сдавливала дыхание. Князь дышал редко, тяжело, с присвистом. Антоний взял его за руку — сухую, горячую — и замер, глядя в стену.

«А может, и правда, — подумал он, — может, это и есть ответ. Не за что. Просто так. Просто — конец».

Потом князь снова открыл глаза.

— Позови... — прохрипел он. — Отца... Игнатия.

Антоний встал, вышел в сени. Отрок дремал на лавке.

— К отцу Игнатию беги, — сказал Антоний. — Князь зовет.

Отрок сорвался и исчез в темноте. Антоний вернулся к князю, сел на место. Ждал молча.

Отец Игнатий вошел быстро, запыхавшийся, в простой рясе.

— Оставь нас, — сказал он.

Антоний вышел, притворил дверь. Сел в сенях на лавку, уставился в одну точку. Из-за двери доносился глухой говор — сначала Игнатий, потом хриплый шепот князя. Антоний не вслушивался. Не его дело.

Дверь скрипнула. Вышел Игнатий.

— Все, — сказал он тихо. — Я дал ему отпущение.

Антоний кивнул, поднялся, заглянул в гридницу. Князь лежал с закрытыми глазами, дышал — еле-еле, но дышал.

— Долго ли? — спросил Игнатий.

— Не знаю. Может, сейчас. Может, до утра.

Игнатий помолчал, глядя на князя. Потом перевел взгляд на окно, за которым чернела ночь, и спросил тихо:

— Кузнец... успел?

— Не знаю, — ответил Антоний. — Орда пришла сразу после них. Может, успел. Может, нет.

Игнатий кивнул.

— Я буду в церкви, — сказал он. — Если что — шли.

Он вышел. Антоний остался один.

Ночь тянулась долго. Князь дышал. Иногда открывал глаза — мутные, невидящие — и снова проваливался в забытье. Антоний сидел, держа его за руку.

«Господи, — молю тебя — сохрани его. Дай ему сил. Дай ему пережить эту ночь».

Князь дышал. Редко, тяжело, с хрипом. Антоний считал вдохи. Раз... два... три...

«Не уходи, — думал он. — Не сейчас. Не оставляй нас. Ты нужен. Городу нужен. Нам всем нужен. Не уходи».

Когда за окнами начало сереть, князь выдохнул и больше не вдохнул.

Антоний замер. Подождал. Тишина.

Рука князя, которую он все еще держал, начала медленно холодеть.

Антоний сидел, глядя на застывшее лицо. На глубокие морщины, которые разгладились только сейчас, в смерти. На седые волосы, которых еще утром было меньше. На закрытые глаза.

И вдруг почувствовал, как по щеке покатилось что-то мокрое.

Он не всхлипывал, не рыдал — просто сидел, и слезы сами текли по лицу, капали на руку князя, на холстину, на войлок. Он вытер их рукавом, но они текли снова.

— Прости, княже, — сказал он тихо, сам не зная, за что просит прощения. — Не сберег.

Посидел еще немного. Потом перекрестился, накрыл лицо князя холстиной, встал и вышел.

В предрассветных сумерках он дошел до церкви, постучал в келью отца Игнатия.

— Преставился, — сказал он коротко. Голос его дрогнул, но он справился.

Игнатий, уже одетый, посмотрел на него внимательно. Увидел красные глаза, мокрые дорожки на щеках. Ничего не сказал, только кивнул.

— Иди, Антоний. Отдыхай. Я скажу им сам.

Антоний ушел. Игнатий остался один. Помолился. Подождал, пока небо на востоке нальется светом. И пошел к отцу Варлааму.

Глава 2 Погребальный звон

Отец Игнатий нашел отца Варлаама в каменной церкви, у самого алтаря. Тот стоял на коленях, лоб касался холодного пола, губы шевелились в беззвучной молитве. Свечи горели тускло — экономили, теперь каждая вощина на счету.

— Отче, — позвал Игнатий негромко. — Говорить надо.

Варлаам поднялся медленно, с трудом разгибая колени. Лет ему было уже за шестьдесят, но глаза смотрели молодо, цепко. Они знали друг друга давно — вместе служили, вместе хоронили, вместе венчали. Варлаам был старше, мудрее, и Игнатий всегда чувствовал это.

— С чем пришел? — спросил Варлаам, хотя ответ знал.

— Князь преставился в ночи, — ответил Игнатий.

Варлаам перекрестился. Игнатий повторил.

— Народ уже собирается, — продолжил Игнатий. — Надо сказать им. И сказать так, чтобы не началось… сам знаешь что.

— Бояре? — Варлаам понимал с полуслова.

— Бояре. Четверо их осталось, и каждый уже точит зуб. А вокруг — орда. Если начнут грызться — город пропал.

Варлаам помолчал, глядя на иконы.

— Что скажешь им?

— Скажу правду. Князь умер, детей у него не было, братья далеко. Сами за себя. — Игнатий вздохнул. — И про еду скажу. Что воинам — первым. Чтобы люди готовились.

— Жестко, — Варлаам покачал головой. — Осерчают.

— Осерчают, — согласился Игнатий. — Но позже. Сейчас им страх нужен. И надежда. Страх — чтобы держались вместе. Надежда — чтобы не отчаялись.

— А надежда у них есть? — спросил Варлаам тихо.

Игнатий посмотрел на запад, туда, где за стенами темнел лес.

— Два десятка ушли вчера. С кузнецом. С тем… Велемиром. Ты его знаешь.

Варлаам кивнул. Он помнил этого парня. Помнил, как давал ему крестик, как учил молитвам над углями. Странный он был, чужой, но в глазах его горело что-то… настоящее.

— Если они сделают что-то… если хоть малую весть подадут… тогда, может, и надежда появится, — сказал Игнатий.

Варлаам помолчал.

— Молись за них, — сказал он наконец. — Я буду молиться здесь. А ты иди. Скажи им. А после — приходи, вместе отпоем князя как должно.

Они разошлись.

---

Первый удар колокола упал на город, как камень в тихую воду.

Отец Игнатий стоял на колокольне, вцепившись в веревку, и бил ровно, размеренно — раз за разом, раз за разом. Звук плыл над посадом, над пустыми улицами, над стенами, за которыми чернела орда. Погребальный звон. Скорбный. Тяжелый.

Внизу стоял народ. Люди крестились, смотрели на детинец. Они еще не знали — только догадывались. Но звон говорил сам за себя.

Игнатий спустился, когда отзвонил положенное. Вышел на паперть. Толпа замерла.

— Православные! — заговорил он. Голос его, усиленный утренней тишиной, разнесся далеко, до самых стен, до замерших у ворот стражников. — В ночи сию преставился раб Божий, князь наш Святослав. Упокой, Господи, душу его, и прости ему всякое прегрешение, вольное и невольное, и даруй ему Царствие Небесное.

Толпа вздохнула — единым, тяжелым вздохом. Кто-то охнул, кто-то всплеснул руками, кто-то опустился на колени прямо в пыль. Послышались всхлипы, причитания баб.

Игнатий подождал, давая людям время, и продолжил:

— Князь не оставил после себя детей. А братья его ныне в иных городах. Далеко. А вокруг нас — орда. Гонца не послать, весть не передать. Не дойдут.

Он помолчал. Тишина стала абсолютной.

— Ныне град наш остался без главы. Пуст княжеский стол. Но не время нам оплакивать себя! — голос его окреп. — Враг за стенами! Орда ждет, когда мы ослабеем, когда опустим руки, когда начнем грызться между собой! Этого нельзя допустить!

Он обвел взглядом толпу.

— Тяжкие времена грядут. Еды в городе мало — вы сами знаете. Амбары пусты, орда выжгла поля. Потому слушайте мое слово, как слово пастыря вашего: в первую очередь кормить тех, кто на стенах. Дружинников, ополченцев, всех, кто с оружием в руках. Им силы нужны, им город защищать. А мы… мы как-нибудь перебьемся. Бог даст, не пропадем.

По толпе прошел ропот — недовольный, тревожный. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел вызывающе. Игнатий видел это, но не дрогнул.

— Знаю, тяжко слушать такое. Знаю, у каждого дети, старики. Но иначе — смерть всем. Если стены падут, орда никого не пощадит — ни воина, ни младенца. Потому — потерпите. Потерпите, Христа ради.

Он перекрестил толпу и закончил:

— А ныне — ступайте по домам. К вечеру соберемся все вместе, помянем князя как должно. И молитесь. Молитесь за воинов, что ушли в леса прошлым вечером. За тех, кто на стенах. И за то, чтобы Господь даровал нам мудрых правителей, которые поведут град наш путем правым.

Он перекрестил толпу еще раз и шагнул назад, в темноту церковного притвора.

И тут кто-то поднял голову и замер.

С запада, со стороны леса, небо начинало заволакивать дымкой. Сизой, легкой, она поднималась над горизонтом, расползалась в утреннем небе, медленно, неумолимо плыла в сторону города.

— Глядите… — выдохнул кто-то в толпе.

— Горит…

— Трава горит. Пастбища.

Шепот пошел по толпе. Люди вглядывались, силясь понять — далеко ли, сильно ли. Кто-то крестился, кто-то молча смотрел, не в силах отвести взгляд.

— Это они… — раздался чей-то голос. — Наши. Те, кто ушел.

— Велемир…

Имя прокатилось по толпе, как искра по сухой траве.

А за стенами, в стане орды, тоже видели этот дым. И наверняка гадали: что там случилось? Кто посмел?

На стене детинца, прищурившись, стояли четверо. Они смотрели на дым, на толпу, на церковь, друг на друга.

Всеволод — грузный, с тяжелым взглядом, опирался на посох. Старший среди выживших. В его голове уже складывалось, кому теперь по праву должен достаться пустой стол.

Петр — подвижный, с быстрыми глазами, переминался с ноги на ногу. Он смотрел на дым и думал о том, что если сейчас начнется грызня за стол, то они все могут так же сгореть, как те поля.

Федор — прятался в тени, поглядывал на дым и думал о зерне и другой снеди, которую припрятал от степняков. Дым его пугал — если степняки озлятся, могут и стены штурмовать.

Василиса — стояла чуть поодаль, прямая, как стрела. Вдова. Ее муж погиб вчера утром, на рассвете, когда солнце било в глаза защитникам. Она слушала Игнатия и согласно кивала: воины должны есть первыми. Ее муж был воином. Она знала, что это значит.

А город молчал, прислушиваясь к тишине за стенами. Там была орда. Там была тьма. А здесь, внутри, только начиналось то, что всегда приходит, когда уходит власть. И первый знак перемен уже плыл над лесом — сизый, легкий, неотвратимый.

Глава 3 Совет

Всеволод сидел в опустевшем тереме и перебирал в уме тех, кого сам же и созвал. Лучших и самых влиятельных людей города, точнее тех из них, кто остался жив после налета степняков.

Боярин Петр. Хитер, как лис. Своего не упустит. Дружина у него небольшая, но верная — человек пятнадцать, не больше. Зато язык подвешен — любого уговорит, любому в душу влезет. Опасен. Но нужен.

Боярин Федор. Труслив, прижимист. В закромах у него что-то да осталось — такой всегда припрячет на черный день. В осаде это дороже золота. Если прижать — отсыплет. Дружина двенадцать человек.

Боярыня Василиса. Вдова. Ее муж, боярин Святополк, погиб вчера утром, в бою за город. Дружина у нее — два десятка была, уже меньше, но все, говорят, преданы ей до гроба. Сила. Но баба — какой с нее спрос?

Ратмир. Старший над дружиной. Обычный воин, из простых, но свое дело знает крепко. С топора да меча до старшего дошел — такие просто так слова на ветер не бросают. За ним — княжеская дружина, пятьдесят человек. Да еще ополчение с новиками — душ двести наберется. Но тех, кто кормит, за тем и идут.

Отцы Игнатий и Варлаам. Церковь. Игнатий — молодой, при князе был, к делам привычный. Варлаам — старик, но глаз острый. Их голос много значит для народа. Если церковь будет против — никто за мной не пойдет. Надо, чтобы они были если не за, то хотя бы не против.

Всеволод вздохнул. Расклад ясный. Петр будет интриговать, Федор — выжидать, Василиса — баба. Ратмиру все равно, лишь бы в его дела не лезли. Священникам нужен порядок.

Он поднялся, одернул кафтан и вышел встречать гостей.

---

Когда все расселись, Всеволод не стал тянуть.

— Князя нет. Орда за стенами. Городу нужен тот, кто будет решать. Быстро, без оглядки, без лишних споров. Я старший среди вас. Опыт у меня есть. Думаю, вы понимаете, что это значит.

Петр усмехнулся в усы.

— Понимаем, Всеволод. Ты хочешь сесть на княжеский стол. Только стол этот пока пустой, и кто на него сядет — еще не решено.

Всеволод нахмурился.

— А кто ж, по-твоему, должен решать? Ты?

— Не я один, — Петр развел руками. — Все мы. Здесь собрались те, за кем сила. За кем дружина. За кем народ. Князя нет, братья его далеко — значит, править надо сообща, пока кто-то из них не придет. А для порядка пусть будет наместник. Временный. До тех пор, пока весть до братьев дойдет или пока осада не кончится.

Всеволод побагровел.

— Наместник? Это кто ж, по-твоему, наместником будет?

— А это и решить надо, — Петр развел руками. — Я предлагаю так: наместник — для дел военных и срочных. А все важные решения — с согласия думы боярской. Чтобы одному воли не давать.

Федор закивал, радуясь, что можно не высовываться. Василиса молчала, но в ее глазах читалось одобрение словам Петра. Ратмир хмыкнул — ему было все равно, лишь бы дело делалось.

Игнатий и Варлаам переглянулись. Варлаам кашлянул в кулак и сказал:

— Дело говоришь, Петр. Наместник при думе — это по-христиански. И городу польза, и власти не в одного человека.

Всеволод сжал кулаки под столом. Его обходили. Его ставили в ряд.

— Сейчас надо иметь всю силу в одной руке! — стукнул он кулаком по столу. — А не наместничать с одобрения думы!

— Тогда мы пойдем, — тихо, но твердо сказала Василиса. — Мы не худородные какие, чтобы тебе кланяться.

Всеволод замер. Он посмотрел на Петра — тот улыбался. На Федора — тот отвел глаза. На Ратмира — тот смотрел в окно, на дым за стенами, но Всеволод кожей чувствовал: если дело дойдет до голоса, Ратмир встанет не за него.

На священников он даже не смотрел — те молчали, но молчание их было красноречивее слов.

Он понял. Если сейчас уйдет, не согласившись, они выберут другого. Или вообще будут править без него. А он останется ни с чем.

— Ладно, — выдавил он сквозь зубы. — Будь по-вашему. Наместник так наместник. Но наместником буду я. А вы… вы будете при мне в думе.

Петр кивнул, довольно улыбаясь.

— Все согласны?

Остальные молча кивнули.

Совет разошелся. Всеволод остался один, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он получил власть. Но не ту, которую хотел. Наместник. Временный. При думе.

Ладно, — думал он, глядя в окно на сизый дым. — Пусть пока. А там — либо братья князя придут, либо… либо что-то изменится.

Глава 4 Тризна

Вечер опустился на Городище тяжелой, траурной мглой.

Площадь перед каменной церковью заполнилась народом — теми, кто еще мог держаться на ногах после всего, что случилось вчера и сегодня. Стояли молча, тесно прижавшись друг к другу, будто ища защиты в этом скоплении живых тел. Глаза у всех были одинаковые — пустые, усталые, смотревшие куда-то внутрь себя.

Горели факелы, воткнутые в железные кольца на стенах. Горели свечи в паперти — их зажгли столько, сколько смогли найти, не жалея воска. В их неровном, тревожном свете лица казались восковыми, неживыми.

Перед церковью, на возвышении, стоял гроб. Дубовая колода, грубо, но крепко сколоченная — другой сделать не успели. Крышка лежала рядом на козлах, открытая, чтобы каждый мог подойти и проститься.

Князь Святослав лежал в полном облачении. На нем был тот самый доспех, что ковали в княжеской кузнице — пластинчатый, матово-серый, без единого украшения, но вечный на вид. Руки сложены на груди, в правую вложен меч — старый, отцовский, с потертой рукоятью. Шлем с бармицей стоял в изголовье, на отдельной скамеечке. Поверх доспеха на грудь положили небольшую икону Спаса — ту, что князь особо чтил при жизни.

Отец Варлаам стоял в раскрытых дверях храма, в черной ризе, с кадилом в руке. Рядом с ним — отец Игнатий, такой же черный, такой же строгий. Вдвоем они начали службу.

— Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, князя нашего Святослава, — голос Варлаама, старческий, но чистый, плыл над толпой, отражался от стен, уходил в темное небо. — Прости ему всякое прегрешение, вольное и невольное, и даруй ему Царствие Небесное.

Толпа зашевелилась, закрестилась. Кто-то всхлипнул, кто-то зашептал молитву. Большинство стояло молча, глядя на открытый гроб.

Обычай требовал, чтобы погребение совершалось до захода солнца, но в этот раз солнце зашло еще до того, как успели собрать народ. Решили хоронить при факелах — не оставлять же тело до утра, когда и так неизвестно, что будет.

Служба тянулась долго. Пели певчие — немного, всего четверо, но голоса их звучали так пронзительно в вечерней тишине, что у многих наворачивались слезы. Кадильный дым поднимался к небу, смешиваясь с запахом гари, который уже второй день тянуло с запада.

Когда отпевание закончилось, народ потянулся к гробу — прощаться. Подходили по одному, по двое, крестились, прикладывались к иконе на груди князя, кто-то шептал слова прощания, кто-то просто стоял и смотрел в застывшее лицо. Женщины плакали — тихо, сдержанно, как положено по христианскому обычаю, без того дикого воя и рвания на себе волос, что бывало в старые языческие времена.

Последним подошел Ратмир. Постоял, глядя на князя, потом опустился на одно колено, коснулся рукой меча.

— Прощай, княже, — сказал тихо, так, что слышали только стоящие рядом. — Стены не отдадим. Обещаю.

Поднялся и отошел в сторону.

Отец Варлаам кивнул. Гроб закрыли дубовой крышкой, заколотили. Четверо дружинников подняли его на плечи и понесли к свежевырытой могиле у южной стены церкви — самое почетное место, где хоронили князей.

Когда гроб опустили в землю, Варлаам поднял руку, призывая к тишине, хотя тихо было и так.

— Ныне, православные, проводили мы князя нашего в последний путь. Земля ему пухом, а нам — жить дальше. Жить и город свой беречь.

Он помолчал, обводя взглядом толпу.

— А как жить — скажут вам те, кому ныне власть поручена. Бояре наши, советом избранные, слово держать будут.

Он отступил в сторону, уступая место.

Из полумрака, от могилы, выступил Всеволод. Одет он был в темный кафтан, без украшений, лицо суровое, собранное. Рядом с ним стояли Петр, Федор, Василиса. Чуть поодаль — Ратмир, при мече, в простой воинской одежде.

Всеволод поднялся на ступени паперти, чтобы его было видно и слышно.

— Люди городищенские! — заговорил он зычно, перекрывая шепот и всхлипы. — Князя нашего более нет. Братья его далеко, в иных городах, и доколе орда стоит под стенами — не добраться до них, не позвать. А без головы город — что тело без души. Потому мы, бояре, с отцами духовными и с дружиной совет держали и так порешили.

Он сделал паузу, давая словам осесть в толпе.

— Быть ныне в городе наместнику. До той поры, пока братья княжеские не объявятся либо пока осада не спадет. Наместником — мне, Всеволоду, по старшинству и по опыту. А при мне — дума боярская. Все важные дела сообща решать будем. Чтобы и власти хватало, и своеволия не было.

Он обвел взглядом толпу, ожидая если не одобрения, то хотя бы молчания.

Толпа молчала.

Стояли, глядя то на свежую могилу, то на бояр, то себе под ноги. Кто-то вздыхал тяжело. Кто-то переминался с ноги на ногу. Бабы прижимали к себе детей, закрывая им лица от ветра и от этой страшной правды.

Наконец из задних рядов донеслось:

— А жрать что будем?

Голос был грубый, мужицкий, без почтения. Кто-то зашикал на говорившего, но большинство согласно закивало.

Всеволод нахмурился.

— Про еду после скажем. Сначала — порядок. Ныне — князя поминаем.

— А после когда? — не унимался голос. — Дети нынче есть хотят.

Петр шагнул вперед, встал рядом с Всеволодом.

— Потерпите, люди, — сказал он мирно, вкрадчиво. — Все будет. И еда будет, и порядок. Ныне — тризна. Князя почтим, а завтра — обо всем остальном говорить станем. Ступайте по домам, молитесь. Завтра новый день будет.

Толпа зашевелилась, начала потихоньку расходиться. Неохотно, с оглядкой, с тяжелыми вздохами. Кто-то еще подходил к могиле, крестился, прикасался рукой к свежей земле. Кто-то уводил плачущих детей.

После того как народ разошелся, у могилы остались лишь свои. По обычаю полагалась поминальная трапеза — тризна, но еды было так мало, что устроили лишь символическую: поставили на лавку кутью в небольшой миске и блины — языческий символ солнца, который давно уже стал и христианским поминальным блюдом. Священники прочитали положенные молитвы, все перекрестились и отошли.

Могилу засыпали уже затемно, при свете факелов.

Когда последний ком земли лег на холмик, бояре остались у церкви. Факелы догорали, свечи в паперти оплыли, но никто не спешил уходить.

— В детинец пойдем, — сказал Всеволод, ни к кому не обращаясь. — Там и жить будем. Пока осада.

Петр кивнул.

— Дело говоришь. В детинце спокойнее. И ближе к стенам.

Федор промолчал, только переступил с ноги на ногу. Василиса посмотрела на запад, где в темноте уже ничего не было видно, кроме черноты ночи.

— Пойдем, — сказала она коротко и первая двинулась к детинцу.

Остальные потянулись за ней.

---

В детинце их уже ждали. Княжеские покои, те самые, где вчера умирал Святослав, приготовили для нового жилья. Гридницу проветрили, стол, на котором лежал князь, убрали, поставили новые лавки, застелили свежим сеном.

Всеволод вошел первым. Остановился посередине, огляделся. Здесь еще пахло смертью — ладаном, воском, сырой землей. Но он сделал вид, что не замечает.

— Здесь буду, — сказал он, указав на дальний угол, где стояла широкая лавка. — Остальные — по другим покоям. Федор, тебе направо, там светлее. Петр — налево, рядом с выходом. Василиса… — он запнулся, — тебе в светлицу, где княгиня жила. Там и располагайся.

Василиса кивнула и вышла, не сказав ни слова.

Петр задержался в дверях.

— Ну что, наместник, — усмехнулся он, — с новосельем?

Всеволод посмотрел на него тяжело.

— Иди, Петр. Завтра говорить будем.

Петр пожал плечами и вышел.

Всеволод остался один. Подошел к окну, отворил ставень. В лицо пахнуло ночным холодом и все тем же запахом гари — слабым, но навязчивым.

За стенами, во тьме, спала орда. В городе, в тесноте изб, спали люди. В детинце, в княжеских покоях, поселилась новая власть.

«Наместник, — думал Всеволод, глядя в темноту. — При думе. Ладно. Пока так. А там посмотрим».

Он закрыл ставень, прошел к лавке, лег, не раздеваясь. Долго ворочался, прислушиваясь к тишине. Но тишина была обманчивой — за ней слышалось дыхание сотен людей, запертых в осажденном городе, и далекий, едва различимый гул вражеского стана.

Первый день новой власти подходил к концу.

Глава 5 Хлебные меры

Ночь висела над Городищем черная, беспросветная — хоть глаз выколи.

Матвей ходил по восточной стене от башни до башни — туда-обратно, туда-обратно. Шаг, еще шаг, поворот. Последняя стража — самая тяжкая. Скоро рассвет, скоро смена, а время тянется так медленно, будто само небо застыло. Спать хотелось зверски — веки слипались сами собой, и только холодный ветер с востока да воля — не подведи — держали его на ногах.

Останавливался у каждого прясла, вглядывался в темноту — наружу, за стены, туда, где за полет стрелы, может, чуть дальше, едва теплились остатки вражеских костров. Угли тлели тускло-красным, уже не давая света — только обозначая места, где еще недавно сидели люди. Большая часть прогорела, никто не подбрасывал дров в предрассветный час — спали все.

Матвей перекрестился на восток, на всякий случай, и снова зашагал.

Думал о том, что этой ночью было. О похоронах. О том, как стоял в толпе, смотрел на гроб, на бояр у могилы. О том, как боярин Всеволод на паперть поднимался, речь говорил. Наместник, надо же.

«Хорош ли? Не хорош? — думал Матвей. — Время покажет. Боярин как боярин. Старший. Может, и справится. А боярин Петр — тот сразу видно, себе на уме. Боярыня Василиса — та хоть прямо смотрит, не прячется.

Ну да нам-то что, — думал Матвей, поворачивая у башни и снова шагая вдоль стены. — Наше дело стены держать. Кто там наверху — лишь бы еду давали да приказы толковые. А хорош ли, не хорош — время покажет».

Мысли перекинулись на другое. Он сунул руку за пазуху, нащупал узелок — половина его скудного пайка, что выдали вчера на стене. Сухарь да горсть вяленой рыбы. Он и сам не наелся, но утром, когда смена придет, отнесет это жене и детям. Пусть им хоть что-то перепадет. Дочка младшая, Аленка, третью ночь плачет — есть просит. А жене что с того плача? Сама не евши сидит, ей бы молока, а где его взять?

«Ничего, — думал Матвей, — воинам дают, и ладно. Хоть так. Другие и этого не имеют».

Он снова подошел к краю стены, вгляделся в темноту — туда, где спал враг.

И вдруг там, далеко, в стане, началось движение.

Сначала он не понял, что случилось. Просто в одном месте, подальше, там, где должны быть табуны, вдруг зашевелились тени. Потом до него донеслось — сквозь ночную тишину, сквозь расстояние — дикое, пронзительное ржание.

А потом — топот. Множественный, тяжелый, нарастающий. Кони сорвались, понеслись.

Матвей вцепился в бревна частокола, вглядываясь в предрассветную мглу. В стане заметались тени — дозорные, те, кто был на ногах, закричали, забегали. Кто-то бросился зажигать факелы, кто-то просто метался, пытаясь понять, что случилось. А табун уже уходил в степь — темная, огромная туча, сминающая все на своем пути.

Он еще постоял мгновение, глядя, как в стане врага поднимается паника, как мечутся люди, как пытаются ловить разбегающихся коней. А потом сорвался с места и побежал вдоль стены туда, где в башне ночевал Ратмир.

Растолкать старшего удалось не сразу. Тот спал крепко, как все воины после тяжелого дня, — вповалку с другими, на соломе, при мече.

— Старшой! — зашептал Матвей, тряся его за плечо. — Старшой, вставай! Там… в стане… не пойму что, но беда у них!

Ратмир открыл глаза мгновенно — так просыпаются только те, кто привык к опасности. Сел, вгляделся в лицо Матвея.

— Где? Что видел?

— На востоке, там, где табуны у них. Сначала движение какое-то, потом конь заржал — дико так, по-страшному. А потом — туча коней в степь ушла. Я сам видел.

Ратмир уже не слушал — он вскочил, на ходу хватая меч, и выбежал из башни. Матвей за ним.

На стене Ратмир замер, вглядываясь в темноту. В стане врага все еще было неспокойно — метались огни, слышались крики, люди бегали с факелами.

Ратмир смотрел долго, молча. Потом лицо его начало меняться — сначала напряжение, потом удивление, а потом странная, неожиданная усмешка.

— Кони, говоришь? Ушли?

— Ушли, — кивнул Матвей. — Туча целая.

Ратмир еще раз глянул на беспокойный стан, на мечущихся людей, на редкие огни факелов. Потом повернулся к Матвею и сказал тихо, будто сам себе:

— Это он. Кузнец. Велемир. Князь его перед смертью послал с двумя десятками наших — город спасать. Видать, начал.

Матвей замер.

— Так это… наши?

— Наши, — Ратмир кивнул. — Ступай, Матвей. Смотри в оба. Если что еще увидишь — буди. И никому пока не говори. Утро вечера мудренее.

Матвей кивнул и остался на стене, а Ратмир ушел в башню — но не спать, а думать. Матвей это понял по его спине, по тому, как он шагнул через порог.

«Держись там, кузнец, — подумал Матвей, глядя в сторону леса, где небо начинало сереть. — Держись. Мы тут тоже держимся».

---

С рассветом площадь перед детинцем заполнилась народом. Не так, как вчера на похоронах — тихо, скорбно. Сегодня люди гудели, толкались, кричали. Бабы с детьми на руках, мужики с пустыми, поджавшимися животами, старики, опиравшиеся на клюки — все требовали одного.

— Есть нечего!

— Дети третьи сутки голодные!

— Бояре вон в детинце отсиживаются, а мы тут подыхай?!

Кто-то пытался прорваться к воротам, но дружинники держали строй, сомкнув щиты. Пока держали. Но по их лицам было видно — сами не евши, понимают.

В воротах показались двое.

Впереди — Всеволод, наместник, в простом темном кафтане, без украшений, лицо суровое, собранное. Рядом с ним, чуть позади — боярин Федор.

Кто-то из стоявших впереди ткнул соседа локтем:

— Глянь… у боярина губы жирные.

И правда — на губах Федора блестело, в уголке рта застряла крошка. Он торопливо облизнулся, вытер рот рукавом, но рукав сам был в пятнах — старых, засаленных.

Толпа загудела чуть громче, зашепталась, закивала — кто на Федора, кто друг на друга. Этот жир на губах, это пятно на одежде — они легли в копилку народной памяти.

Всеволод шагнул вперед, поднял руку. Толпа поутихла.

— Люди городищенские! — крикнул он зычно. — Слышу вас! Понимаю! Еда нужна всем — и вам, и нам, и воинам на стенах. Будет вам еда. К обеду соберем совет и решим, как быть. А пока — расходитесь. Не толпитесь, не шумите.

Он обернулся к Федору, глянул на него коротко. Тот стоял, втянув голову в плечи, и все тер руки.

— Пойдем, боярин, — сказал Всеволод негромко.

Федор поспешно засеменил за ним, пряча руки в рукава.

Толпа проводила их взглядами и медленно начала расходиться.

---

В гриднице собрались те же, что и вчера. Всеволод сел во главе стола, обвел взглядом присутствующих. Федор устроился в углу, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Жирное пятно на кафтане так и осталось.

— Видели, что у ворот творится? — начал Всеволод. — Народ требует еды. Ждать больше нельзя. Решать надо сейчас.

Петр покосился на Федора, усмехнулся.

— А то не видели.

— Будет тебе, — оборвал Всеволод. — Предлагаю вот что. Пройти по всем избам, по всем клетям. Всё, что найдется съестного, свезти в детинец, в общие житницы. И с полудня начать выдавать — каждому по мерке.

Василиса кивнула.

— Дело говоришь. Люди увидят, что мы не пустое обещаем, а сразу дело делаем.

Петр пожал плечами.

— Ну, коли так… я не против. Только учтите: кто-то мог припрятать. Надо искать везде.

Федор молчал, глядя в стол.

— Собирать пойдут люди от каждого боярина, — продолжил Всеволод. — Я своих дам, Петр своих, Василиса своих. Федор — тоже. Всем миром и управимся.

Федор вздрогнул, но кивнул.

Варлаам поднялся.

— Церковь своих запасов не имеет. Но мы словом поддержим. Скажем людям, что так надо, для общей пользы.

— Добро, — Всеволод поднялся. — Тогда с Богом. К обеду чтоб первые обозы с едой в детинец пошли. И с этого же дня — раздавать.

Совет разошелся. Федор выскользнул первым.

---

По городу пошли люди. От каждого боярина. Кто с мечом, кто просто с дубьем.

В первой же избе, куда вломились люди Петра, баба кинулась в ноги, завыла:

— Не забирайте! Детки малые! Помрут ведь!

Мужик, хозяин, попытался заслонить собой мешок с зерном — последнюю горсть, припрятанную за печкой. Один из петровских, недолго думая, развернулся и ударил его плашмя мечом по спине. Мужик рухнул, захрипел. Баба закричала еще громче, из-за печки высунулись детские головенки, заревели в голос.

— Заткните их! — рявкнул старший. Мешок выдернули, зерно высыпали в общий куль.

В другой избе, на другом конце посада, люди Василисы действовали тише, но не легче. Старик попытался спрятать сухари в подполье — нашли. Упирался, вцепился в край лавки — оттащили, он упал, ударился головой о косяк, затих. Бабы запричитали, дети завыли. Сухари забрали.

У Федора люди зверствовали больше всех. В одной избе, где мужик попытался вытолкать их взашей, ему расквасили лицо древком копья. Кровь брызнула на стены, на детей, на бабу, которая уже не кричала — сидела на полу, закрыв голову руками, и тряслась. Мужика уволокли во двор, бросили там — очухается, не очухается, никому дела не было.

У людей Всеволода было строже, но не легче. Били меньше, но забирали всё подчистую. В одной избе нашли тайник с вяленым мясом — хозяйка кинулась на сборщиков с ножом. Ее ткнули пару раз копьем и оставили лежать.

По всему посаду стоял плач. Дети выли, бабы голосили, мужики ругались матом и хрипели от боли. Сборщики шли дальше, не оглядываясь. К обеду в детинец потянулись первые подводы. Немного, но хоть что-то.

---

После обеда у ворот детинца выставили столы. На них — скудные кучки: зерно, сухари, вяленая рыба. Рядом — люди с мерками, счетами, писари с вощеными дощечками.

Народ потянулся. Молча, угрюмо, с оглядкой на соседа — не обманут ли, не обнесут ли.

Каждой семье — по мерке зерна на день. Воинам на стенах — отдельно, побольше. Детям — тоже отдельно, считали по головам.

К вечеру первая раздача кончилась. Люди расходились, неся в подолах скудное пропитание. Кто-то благодарил, кто-то молчал, кто-то проклинал вполголоса.

Всеволод вернулся в гридницу, сел к столу. Перед ним положили опись — сколько собрали, сколько раздали, сколько осталось.

Мало. Очень мало.

В дверь постучали. Вошел Ратмир.

— Наместник, — сказал он негромко. — Там это… в стане врага опять шевеление. Ночью кони у них разбежались. А сейчас снова что-то.

Всеволод поднял голову.

— Кузнец?

— Похоже на то, — Ратмир кивнул. — Если так пойдет, может, и правда что-то изменится.

Всеволод посмотрел в окно, на запад, где за стенами темнел лес.

— Ступай, Ратмир. Ступай.

Ратмир вышел. Всеволод остался один. Еды было меньше, чем хотелось бы.

Глава 6 Ночной переполох

Ратмир спал в пустой избе у стены — ближе к стенам, ближе к делу. Спал вполглаза, по-солдатски: сапоги на ногах, меч под рукой, плащ вместо одеяла.

Разбудил его топот и крик за дверью.

— Старшой! Старшой, вставай!

Ратмир сел мгновенно, еще не понимая, где он. Рука уже нащупала рукоять меча. Дверь распахнулась — на пороге стоял дозорный, молодой парень, лица в темноте не разобрать.

— Там, в лагере! — выпалил он, задыхаясь. — Крики! И огни! Люди бегают с факелами!

Ратмир уже был на ногах. Накинул плащ на плечи — и к стене, не дожидаясь, пока дозорный договорит.

Взлетел на частокол. На стене уже толпились те, кто был в ночном дозоре, — все смотрели в одну сторону, туда, где за тьмой угадывался вражеский стан.

И оттуда, из этой тьмы, доносилось.

Крики, неразборчивые, но с каждой минутой — отчетливее. Гортанные, злые, испуганные. Много голосов, перекрывающих друг друга. Иногда — лязг стали, будто дерутся.

И огни. Факелы метались между шатрами, как бешеные светляки. Люди бегали — врассыпную, кто куда. В одном месте, с краю стана, полыхнуло ярко — загорелась палатка, потом вторая. Пламя взметнулось, осветило мечущиеся фигуры.

— Что это, старшой? — спросил кто-то из дозорных, молодой, срывающимся голосом. — На приступ собираются?

Ратмир не ответил. Стоял, вцепившись в бревно, и смотрел. Смотрел долго, молча, пока не понял главного.

В сторону города никто не бежал. Ни один всадник не отделился от этой мечущейся толпы. Вся суета, весь этот ад — внутри. Только внутри.

— Не похоже на приступ, — сказал он наконец. Голос его прозвучал хрипло, устало. — Приступ — это тишина. А тут… что-то у них приключилось.

— Может, добычу не поделили? — предположил кто-то.

— Может, — Ратмир не оборачивался. — А может, и не добычу.

Он не договорил. Но все поняли. Там, за лесом, была горстка ихних. Два десятка. С кузнецом.

— Тревогу поднимать? — спросил дозорный.

Ратмир подумал. Если враг решит ударить — под шумок, пользуясь неразберихой, — тогда промедление смерти подобно. Но если это просто… что-то у них там случилось, а они переполошат весь город, людей сдерут с постелей, а потом окажется, что враг даже не шелохнулся? Люди и так на пределе.

— Погодим, — решил он. — Пусть на стенах будут те, кто есть. Остальным спать, но в одежде и при оружии. Если пойдут — увидим. Крики за версту слышно.

Остаток ночи он провел на стене.

---

Когда небо на востоке начало светлеть, Ратмир наконец оторвался от стены. Тело затекло, в глазах резь от напряжения, руки дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу. Он спустился вниз и пошел в детинец.

Всеволод уже проснулся. Сидел в гриднице, пил теплый взвар. Поднял глаза на вошедшего Ратмира — и лицо его стало напряженным.

— Что там?

— Вражины забегали, — Ратмир остановился у порога. — Крики, огни, беготня. Крайние палатки горели. Много степняков возле ханского шатра. Утром затихли.

Всеволод слушал молча, хмуря брови. Когда Ратмир закончил, он долго смотрел в стол, потом поднял глаза.

— Думаешь, это наши?

— Не знаю, наместник, — честно ответил Ратмир. — Но если это они… то они там такое устроили, что враг только сейчас пришел в себя.

Всеволод встал, подошел к окну, посмотрел на восток.

— Ладно. Иди, Ратмир. Я сам на стены выйду, погляжу. Если что — позову.

Ратмир кивнул и вышел.

На пороге столкнулся с Петром — тот шел в гридницу с озабоченным лицом, видимо, тоже что-то прослышал. Разминулись молча.

Глава 7 Трава

Утром в гриднице детинца собралась Боярская дума.

За длинным дубовым столом сидели те, кто сейчас вершил судьбу города: наместник Всеволод, бояре Петр, Федор и Василиса, отцы Игнатий и Варлаам.

Всеволод обвел взглядом присутствующих. Вид у него был невыспавшийся.

— Ночью в стане врага было шумно, — сказал он без предисловий. — Крики, огни, драки. Крайние палатки горели. Под утро стихло.

Петр подался вперед:

— Это наши? Отряд кузнеца?

— Не знаю, — Всеволод поморщился. — Может, наши. Может, у них самих что-то случилось. Но в сторону города никто не бежал. Вся суета — внутри.

Он обвел взглядом сидящих:

— Дозорным приказано докладывать мне обо всех изменениях, что будут в стане. Если что-то еще случится — узнаем.

Петр кивнул, остальные молча ждали.

Всеволод помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— А теперь к другому. Еды нет, — сказал Всеволод. — Всё, что собрали по городу, раздали вчера одним разом. Брать больше негде.

Петр нахмурился:

— Совсем ничего?

— Совсем, — отрезал Всеволод. — Амбары пусты, закрома пусты.

Федор заерзал на лавке, но промолчал. Василиса смотрела прямо, ждала.

Отец Варлаам кашлянул в кулак:

— Я вот что думаю, наместник. Весна. Трава в городе уже поднялась — у стен, по оврагам, где поглубже. Сныть, крапива, лебеда. Люди в голодные годы всегда так спасались.

Игнатий кивнул:

— Можно сборные команды отправить. Сорвать всю траву, сварить похлебку и раздавать людям. Хоть что-то горячее в животе.

Петр оживился:

— Дело говорите, отцы. А то сейчас кто как хочет, так и рвет — кто успел, тот и съел. А если общим котлом — всем поровну достанется.

Всеволод обдумал:

— Добро. Сейчас же отправим людей, пусть собирают. Сварим похлебку на всех. Хоть день продержимся.

Он помолчал.

— А дальше? Травы в городе не так много. На день хватит, не больше. А что потом?

В гриднице повисла тишина.

Петр развел руками:

— А потом… потом видно будет. Может, орда уйдет. Может, Господь смилостивится.

Варлаам перекрестился:

— Будем надеяться. А пока — делать, что можем.

Игнатий добавил тихо:

— И молиться. За Велемира.

Всеволод кивнул:

— Ступайте. Займитесь травой.

Совет разошелся.

---

В тот же час по городу пошел слух: бояре велели собирать траву в общий котел.

Сборные команды отправились к валам, в овраги, на пустыри. Рвали все, что годилось в пищу. Тащили в мешках, в корзинах, в подолах. Свозили к детинцу, где уже ставили котлы.

К обеду запах вареной травы поплыл над посадом.

Люди выстраивались в очередь с мисками, плошками, кто с чем пришел. Черпали мутную зеленую жижу, несли по домам. Дети хлебали, морщились, но ели. Бабы вздыхали: «Хоть что-то горячее».

Матвей стоял на стене. Рядом напарник хлебал похлебку.

— Слышь, Матвей, — сказал он. — А бояре тоже эту траву жрать будут?

Матвей промолчал. Он смотрел не на очередь — туда, за стены, где после ночного шума установилась странная тишина.

---

А после обеда началось.

Сначала он подумал, что глаза его обманывают. Ну, с недосыпу, с голодухи всякое мерещится. Но напарник вдруг ткнул его локтем:

— Глянь… Они там чего, дерутся?

Матвей вгляделся. В стане, далеко, у самого края, где стояли крайние шатры, мелькали фигуры. Не просто ходили — бегали, махали руками, сшибались. В одном месте кричали. В другом — свалка, с десяток человек друг с дружкой саблями машут.

— Смотри, смотри! — напарник аж подпрыгнул. — Одного зарезали! Вон, упал, а вот и второй!

Матвей смотрел. И не верил своим глазам. Степняки, которые ещё вчера были единой ордой, сейчас грызлись между собой, как псы над одной костью.

— Беги, — сказал он напарнику. — Скажи десятнику. Пусть сам глянет.

Напарник сорвался и побежал вдоль стены.

Скоро на стены повылазили все, кто мог. Стояли, смотрели, крестились. Кто-то охал, кто-то шептал молитвы, кто-то просто молчал, вцепившись в бревна.

До самого вечера город смотрел, как в стане врага творится неразбериха. Ссоры вспыхивали то в одном месте, то в другом. Иногда доходило до драк, иногда — до смерти.

Орда не уходила. Но стояла она теперь не как грозная сила, а как стая, которая вот-вот передерется.

Когда солнце село и сумерки сгустились, в стане зажглись костры. Но горели они как-то не так — не ровными рядами, а кучками, отдельно друг от друга. Будто каждый род забился в свой угол и сидел там, не доверяя соседям.

Матвей всё ещё стоял на стене. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу. Рядом переминался народ — те, кто пришёл поглазеть на чудо, и те, кто должен был стоять в дозоре.

---

Вечером в посаде доедали травяную похлебку. Но теперь над городом висело другое — не привычная тяжесть осады, а странное, тревожное ожидание.

А в детинце бояре ужинали. На столах было мясо, хлеб, мед. Личные дружины спали сытые, довольные.

Ночь опустилась на Городище черная, холодная.

Глава 8 Воровское счастье

Трое сидели в темном углу у покосившейся избы и кутались в рванье. Ночь выдалась холодная, а жрать хотелось так, что животы сводило судорогой.

— Слышь, Петр, — прошамкал беззубый Степан. — Ты сегодня траву ел?

— Ел, — буркнул Петр, тощий, с вечно трясущимися руками. — Траву. Сыт по горло этой травой. У меня кишки уже наизнанку выворачивает.

Третий, Михей, здоровый детина, но с мозгами куриными, молча жевал какую-то дрянь, подобранную на улице.

— Слышали, — сказал Петр, понизив голос. — Бояре все в детинце сидят. Дома их пустые стоят.

— Ну и что? — Михей наконец подал голос.

— А то. Амбары их при домах. Стража, конечно, есть. А кому она служит? Хозяина рядом нет. Кто их проверять будет? Они там спят небось, или дрыхнут, или вообще ушли куда.

Степан задумался.

— К Федору бы надо, — сказал Петр. — У него амбар ближе всех к пустырю. И место там глухое, люди редко ходят. Если тихо подобраться…

— А если стража не спит? — спросил Михей.

— А если спит? — Петр посмотрел на него в упор. — Посмотрим — может, жрать будем. Не посмотрим — так и сдохнем на траве.

---

Они дождались, пока луна спрячется за тучи, и двинули к дому боярина Федора.

Амбар стоял темной громадой, сзади к нему примыкал пустырь, заросший бурьяном. Стража… стража была. Двое сидели у входа, привалившись спинами к стене. Головы свесили, не шевелились.

— Спят, — выдохнул Петр. — Я ж говорил.

Они обошли амбар сзади. Стена глухая, бревенчатая. Ни окон, ни дверей. Стража спереди ничего не видит.

— Чем ломать будем? — прошептал Михей.

— А на что нам руки? — Петр ощупал нижнее бревно. В одном месте, у самого низа, дерево подгнило. — Гляди. Здесь подкопаем — и пролезем.

Работали руками, ножами, подобранной доской. Земля вокруг амбара утоптанная — твердая. Однако под самой стеной, где мыши норы нарыли, пошло легче. Через час прокопали лаз, достаточный, чтобы пролезть.

Михей пролез первым. Замер, прислушался. Потом шепотом выдохнул:

— Мужики… тут это… тут жрать есть.

Остальные влезли следом.

Внутри пахло так, что у всех троих подкосились ноги. Солонина в кадках — рядами, плотно уложенная, залитая жиром. Мед в горшках, запечатанных воском. Вяленая рыба — связками под потолком. Зерно в мешках, горох, сухари.

— Мать честная… — выдохнул Степан и запустил руку в ближайшую кадку.

Они жрали молча, стоя, давясь и обливаясь жиром. Петр откусил от куска солонины, сунул в рот горсть сухарей, запил медом прямо из горшка. У Михея текло по бороде, но он не вытирал — только жевал, закрыв глаза от счастья.

— Хватит, — сказал наконец Петр, отдышавшись. — Надо брать, пока эти… — он кивнул в сторону входа, — не проснулись.

Набили мешки чем подороже. Они получились тяжелые, еле вытащили.

Вылезли через лаз, завалили его кое-как бурьяном. И пошли в темноту, сгибаясь под тяжестью.

Отошли уже далеко — мимо пустыря, через огороды, к своим трущобам. Думали — всё, пронесло. Уже и дышать стали свободнее.

И тут из темноты — окрик:

— Стоять!

Из-за угла ближайшей избы выступили трое. Копья, знакомые рожи — княжеская стража, городской дозор.

— Это кто такие? — старший подошел ближе, вглядываясь. — Вы чего по ночам шастаете?

Петр попытался что-то сказать, но язык заплетался. Михей просто замер, выпучив глаза. А Степан, глупый, дернулся бежать — споткнулся, мешок с него слетел, и из мешка вывалился кусок солонины.

Темный, просоленный, жирный. Прямо в свет луны.

Старший дозора уставился на этот кусок. Потом на мешки. Потом на троих.

— Это… откуда?

Молчание.

— Откуда, спрашиваю?!

— У Федора, — выдавил Петр. — У боярина. В амбаре.

Старший переглянулся с товарищами. В темноте было не видно лиц, но по молчанию чувствовалось — поняли.

— Ведите их к Ратмиру, — сказал он. — И мешки тащите. Сам поглядит.

---

Ратмир еще не спал. После ночного шума на стенах он вообще спал урывками. Сидел в своей избе у стены, когда в дверь постучали.

— Старшой, тут такое…

Он вышел. Увидел троих — тощих, перемазанных землей, с мешками, из которых торчала солонина. Понял сразу.

— Где взяли?

— У Федора, — доложил старший дозора. — В амбаре. Стража его спала у входа, они сзади подкопали.

Ратмир молча подошел к мешкам, развязал один. Достал кусок солонины. Понюхал. Передал товарищу.

— Давно такого не нюхал, — сказал негромко.

Он посмотрел на троих. Те стояли ни живы ни мертвы.

— В холодную их, — распорядился Ратмир. — Утром разберемся.

Стражники увели воров. Ратмир остался стоять, глядя на мешки.

— Ну что, мужики? — спросил он своих. — Боярин Федор, значит, с голоду не пухнет. Солонинку припас, медок. А мы тут траву жуем.

Стражники молчали, но глаза у всех горели.

— Мешки пока у меня останутся, — сказал Ратмир. — А утром… утром видно будет.

Он посмотрел в сторону детинца, где за высокими стенами спали сытые бояре.

— Ступайте. Я сам подумаю.

---

Ратмир вернулся в избу и сел на лавку, глядя на мешки.

Их было три. Тяжелые, холщовые, из горловины одного торчал край засоленного окорока. В свете лучины этот край поблескивал, и от одного взгляда на него начинало сосать под ложечкой, хотя Ратмир сегодня ел — дружинникам давали побольше, чем простым людям.

Но он знал: его люди едят траву. Их дети едят траву. А в этих мешках — еда, которую можно было бы раздать сотням ртов.

Сейчас Ратмир не знал, что с ними делать.

Он отошел от мешков, уперся локтями в колени и уставился в пол.

Мысли крутились в голове, как жернова, перемалывая одно и то же.

С одной стороны — он в боярской думе. Значит, должен поддерживать бояр. Должен быть на стороне власти. Должен соблюдать порядок.

Мешки вернуть хозяину. Федор — боярин, его имущество неприкосновенно. Так положено.

С другой стороны…

Ратмир поднял голову, посмотрел на мешки. Вспомнил, как сам жевал травяную похлебку — жидкую, мутную, от которой через час снова хочется жрать. Вспомнил лица своих людей, когда они на нее смотрели. Вспомнил, как его собственный десятник, здоровый мужик, сегодня утром сказал: «Старшой, у меня пацан ревет третью ночь — есть просит. А я ему траву сую».

Он знал: к утру об этом будет знать весь город. Слух разойдется быстрее пожара. Стража не немая.

И когда народ узнает, что бояре жрут в три горла, пока они траву хлебают…

Он закрыл глаза.

Лучше бы этих мешков не было. Лучше бы эти трое не ходили к боярину. Лучше бы амбар стоял пустой, как у всех.

Тогда не пришлось бы выбирать.

А выбирать придется. Уже сейчас.

По долгу — он должен быть на стороне наместника. Должен поддержать бояр, защитить их имущество, наказать воров.

По совести…

По совести он должен раздать эту еду своим людям. Их детям. Тем, кто сейчас смотрит на травяную похлебку и плачет от голода.

Ратмир сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Он княжеский дружинник. Всю жизнь служил честно. Никогда не крал, не предавал, не кривил душой. А сейчас его ставят перед выбором, где любой путь — кривой.

Поддержать бояр — значит предать своих людей, которые на него смотрят и ждут защиты.

Поддержать народ — значит пойти против наместника, против думы, против самого порядка, на котором всё держится.

За окном начало сереть. Скоро утро. Скоро весь город узнает. Времени на решение уже почти и не осталось.

Глава 9 На пороге бунта

Ратмир вышел от себя быстрым шагом, оглядываясь по сторонам. В городе было тихо — ни огней, ни голосов. Только где-то далеко, на стенах, перекликались дозорные.

Церковь стояла на холме отдельно от детинца. Здесь служил отец Варлаам, когда не ходил в детинец на боярские советы.

Ратмир толкнул калитку, прошел через маленький дворик, постучал в дверь кельи.

— Кто? — глухо отозвались изнутри.

— Я, Ратмир. Открой, отче.

Дверь открылась. На пороге стоял отец Варлаам — в простой рясе, с лучиной в руке. Глаза у него были заспанные, но смотрел он остро, сразу понял — не просто так пришли.

— Заходи, — сказал коротко.

В келье было тесно, пахло воском и сушеными травами.

Ратмир перекрестился на иконы, сел на предложенную скамью. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Говори, — сказал Варлаам. — Не тяни.

И Ратмир рассказал.

Всё. Про троих воров, про амбар, про мешки с едой. Про то, что к утру об этом будет знать весь город.

— Они там, в детинце, — Ратмир кивнул в сторону крепости, — мясо жрут, медом запивают. А мои люди траву едят. Их дети траву едят. А у них амбары ломятся.

Варлаам слушал молча, только пальцы перебирали край рясы.

— Ты что решил? — спросил Варлаам, когда Ратмир замолчал.

— В том и дело, отче. Не знаю. По долгу я должен быть с наместником. Поддержать бояр. А по совести… — он сжал кулаки. — По совести я должен своим людям помочь. Они на меня смотрят. Они ждут.

Варлаам покачал головой.

— А если поможешь — что тогда? Бунт?

— Бунт и так будет, — ответил Ратмир. — Город уже утром узнает, что бояре жрут, пока народ с голоду пухнет. Вы же понимаете. Я не смогу это скрыть. Да и не хочу.

— А наместник? — спросил священник.

Ратмир горько усмехнулся.

— А что наместник? Он там же, в детинце. С ними. Мясо ест, мед пьет. Вы думаете, он не знал, откуда это берется? Знал. Все они знали.

В келье повисла тяжёлая тишина.

— И когда народ узнает, — продолжил Ратмир, — они не будут разбирать, кто прав, кто виноват. Для них вся власть виновата. И наместник, и бояре, и дума эта. Все, кто в детинце сидел и жрал, пока они траву хлебали.

Варлаам поднялся, прошелся по тесному пространству, остановился перед иконами.

— Ты прав, Ратмир, — сказал он не оборачиваясь. — Не будут разбирать.

Он повернулся, посмотрел прямо в глаза дружиннику.

— И что ты хочешь от меня? Совета? Благословения?

— Я хочу знать, отче, — Ратмир тоже поднялся. — На чьей стороне церковь будет, когда народ поднимется?

Варлаам долго молчал. Потом перевел взгляд на иконы, потом снова на Ратмира.

— Мы с тобой, — тихо сказал он. — С народом. С теми, кто голодает, пока другие жируют.

Он помолчал.

— Только…

— Только? — переспросил Ратмир.

— Только народ в гневе слеп, — договорил Варлаам. — Он не разбирает, кто свой, кто чужой. Если начнется резня — пострадают и невинные.

— Знаю, — ответил Ратмир. — Потому и пришел. Чтобы не началось.

Он подошел к двери, остановился на пороге.

— Я своих людей поведу. Сам. Если надо будет — в детинец пойдем. Но не резать, а говорить.

Варлаам подошел к нему, положил руку на плечо.

— Тяжелый путь выбрал, Ратмир. Между долгом и совестью.

— Долг у меня один, отче — перед своими людьми. А совесть… она на стороне долга.

Он перекрестился на иконы и вышел в предрассветную мглу.

Глава 10 Перелом

Утро встало серое, холодное.

Когда первые петухи откричали, Ратмир отдал приказ.

Дружинники работали быстро, без лишних слов. Амбар боярина Федора взяли под охрану — теперь там стояли свои, княжеские люди, четверо. Заодно пробежались по домам других бояр, и везде что-то да находили.

Ратмир собрал тех, кто остался. Свободных было немного — основная дружина сидела на стенах, смотрела за ордой. Человек десять — все свои, проверенные, с кем вместе не одну сечу прошли.

— За мной идете, — сказал он коротко. — К детинцу. Молча. Без лишних слов. Что делать — скажу на месте.

Дружинники переглянулись, но вопросов задавать не стали. Ратмир для них был закон.

Они вышли на улицу и сразу поняли: народ уже знает.

---

Около детинца собралась толпа. Люди стояли плотной стеной — мужики, бабы с детьми на руках, старики, подростки. Все смотрели на ворота детинца.

Ворота были закрыты. Наглухо.

На стенах над воротами стояли стражники — боярские, с копьями, в добрых доспехах. Они смотрели вниз на толпу, и лица у них были напряженные.

— Отворяй! — крикнул кто-то из толпы.

— Жироморды, выходи!

Стражники на стенах молчали. Только переглядывались между собой.

Ратмир с десятком подошел к толпе. Люди расступились — узнали, пропустили. Кто-то крикнул:

— Ратмир! Скажи им! Или ты с ними заодно?

— Ты тоже от пуза жрал?

Ратмир остановился, повернулся к толпе. Поднял руку.

— Слушайте меня!

Гул поутих. Люди смотрели на него — кто с надеждой, кто с недоверием, кто с открытой злобой.

— Я здесь. С вами. Мои люди — тоже.

Он повернулся к воротам и пошел вперед.

У самых ворот Ратмир остановился, поднял голову к стражникам на стене.

— Открывайте! Я приказываю.

Стражники замялись. Один, постарше, шагнул вперед:

— Не велено, Ратмир. Наместник приказал никого не пускать. Никого.

Ратмир нахмурился.

— Так передай наместнику: я миром решить хочу, без крови.

Стражник покачал головой:

— Сказано — не открывать. Хоть с миром, хоть без.

Он отошел от края и скрылся.

Ратмир постоял, глядя на стену. Потом повернулся к толпе:

— Не пускают, — сказал он негромко.

И толпа взорвалась.

— Ах вы псы боярские!

— Убить злыдней!

— Ломай ворота!

— Жги их!

Несколько мужиков бросились прочь от толпы — кто за хворостом, кто за щепой. Другие уже высекали огонь, третьи тащили охапки сухой травы. Женщины запричитали, дети заплакали. Еще миг — и полетят головни в стены, и займется дерево, и тогда…

— Стойте!

Голос отца Варлаама перекрыл шум толпы. Священник вышел вперед, расталкивая людей. Рядом с ним — отец Игнатий, бледный, но с твердым взглядом.

— Остановитесь, безумцы! — крикнул Варлаам. — Что творите?

— А что творим? — заорал ему в лицо мужик с охапкой хвороста. — Правду творим! Пусть вылезают, гады, или сгорят вместе с детинцем!

— А орда? — Варлаам схватил его за руку. — Там, за стенами, орда стоит! Туча! Они только и ждут, чтоб у нас внутри пожар начался! Увидят дым, услышат шум — и пойдут на приступ! И тогда всем конец! И нам, и им, и детям твоим!

Мужик замер. Хворост выпал из рук.

— Поп правду говорит, — раздался другой голос. Игнатий шагнул в толпу, крестясь. — Нельзя стены жечь. Нельзя шум поднимать. Враг за воротами — вот главный враг. А эти… — он кивнул на детинец, — эти никуда не денутся.

Ратмир шагнул вперед, встал рядом со священниками.

— Они правы, люди. Если орда увидит пожар — всё, конец Городищу. Мы тогда все тут ляжем — и вы, и мы, и те, кто в детинце. Никто не выживет.

Толпа затихла. Злость никуда не делась, но появился страх — страх перед тем, что снаружи.

— А что делать-то? — спросил кто-то жалобно. — Так и будем стоять?

Ратмир подумал. Посмотрел на стены детинца. Посмотрел на своих людей. Посмотрел на толпу — голодную, злую, но пока еще готовую слушать.

— Сделаем так, — сказал он. — Жечь ничего не будем. Но и уходить не будем. Поставим здесь стражу — человека два-три из моих, да десяток ополченцев из вас, самых надежных. Будут сидеть у ворот и ждать. Если кто из детинца полезет — задержат.

Он перевел дух.

— Сейчас мои люди переписывают, сколько чего есть. В амбарах да усадьбах боярских. Как перепишут — начнем раздавать.

Толпа загудела — на этот раз не зло, а с надеждой.

— Где раздавать? — крикнули из толпы.

— У церкви, — ответил Ратмир. — Там и место широкое, и священники рядом. Как всё готово будет — объявим. А пока — ступайте.

Варлаам поднял руку, благословляя:

— Ступайте, люди. И да поможет нам Бог.

Толпа зашевелилась, потекла прочь от детинца.

У ворот остались только трое дружинников, которых Ратмир отобрал сам, да десяток ополченцев — мужики с суровыми лицами, кто с топором, кто с дубиной.

— Стойте здесь, — сказал им Ратмир. — Пока вас не сменят. Если кто из детинца полезет — не пускать. Если полезут все сразу — зовите, я рядом буду.

Глава 11 В осаде

В гриднице было душно. Не от жара — от напряжения.

Всеволод сидел во главе стола и молчал. Петр ходил из угла в угол, не находя себе места. Федор сидел в углу. Василиса — отдельно, у окна, прямая, как свеча, смотрела куда-то в стену.

За толстыми стенами детинца было тихо. Слишком тихо. После утреннего шума, после криков толпы у ворот — теперь эта тишина давила сильнее любого гула.

— Долго мы тут будем сидеть? — не выдержал Петр. — Чего ждем?

Всеволод поднял на него тяжелый взгляд.

— А ты предлагаешь выйти? Выйди. Скажи им: «Мы прятали еду, пока вы с голоду пухли, но вы не серчайте». Думаешь, простят?

Петр замер, открыл рот, закрыл.

— Это всё ты, — вдруг прошипел Федор из своего угла. Глаза его горели злобой, пальцы вцепились в рукав. — Ты, Петр! Ты меня надоумил! Говорил — припрячь, припрячь, на черный день! Вот он, черный день! И что теперь?

Петр резко обернулся:

— Я тебя надоумил? А ты и рад был! Сам небось ночами не спал, мечтал, как после осады втридорога продашь! Я тебе совет дал, а решал ты сам!

— Врешь! — Федор вскочил, но тут же сел обратно, будто сил не было. — Ты мне тогда еще сказал: «Боярин должен иметь запас, не то что эти голодранцы». Я помню!

Всеволод стукнул кулаком по столу.

— Замолчите оба! — рявкнул он. — От ваших криков легче не станет.

Федор всхлипнул и замолчал. Петр отвернулся к стене.

Тишина повисла снова. Только слышно было, как за окном ветер шуршит соломой на крыше.

— Еды у нас на три дня, — сказал Всеволод негромко. — Воды в достатке. Только вот что потом? Тут даже травы нет.

Никто не ответил.

— Ратмир там, — продолжил Всеволод. — Еду уже раздает. Усадьбы все обыскали. И вряд ли что-то там оставили.

Василиса медленно повернулась от окна.

— У меня ничего не нашли, — тихо сказала она. — Потому что у меня ничего и не было. В чем я виновата перед людьми? Это все вы.

Петр хмыкнул:

— Мы? А ты тут сидела и голодала, и люди твои голодали, да? Ешь нашу еду, а как что — так не с нами, так?

Василиса посмотрела на него в упор. Взгляд у нее был такой, что Петр попятился.

— Я вашу еду? Да лучше бы мы ее раздали. А теперь из-за куска хлеба нас с позором выгонят из города. В лучшем случае. А то и казнят.

— Тихо! — рявкнул Всеволод, но Василиса уже встала.

— Всё, — сказала она. — Хватит.

Она подошла к двери и вышла, не оглядываясь.

---

В сенях стоял Микула — ее десятник, седоусый, с лицом, изрубленным старыми шрамами. Ждал, видно, чуял, что дело неладно.

— Собирай наших, — тихо сказала Василиса. — Уходим. На милость людей.

Микула кивнул и скрылся.

Через несколько минут во дворе детинца собрались шестнадцать человек — все, кто остался от дружины ее мужа. Стояли плотной группой у коновязи, хмурые, готовые. Кто с мечом, кто с топором, кто просто с ножом за поясом.

— К воротам, — сказала Василиса коротко. — Идем.

Они двинулись.

Но не успели сделать и десяти шагов.

— Стоять!

Из гридницы высыпали люди Всеволода. Сам наместник шел впереди, за ним — Петр и Федор. А из-за углов, из караулок, из-за амбаров уже выбегали стражники.

Против шестнадцати Василисы — больше полусотни.

— Не дури, Василиса, — сказал Всеволод, подходя ближе. Голос его звучал устало, но твердо. — Посмотри вокруг. Вы против нас не выйдете. Сложите оружие — и никто не пострадает.

Микула шагнул вперед, заслоняя боярыню.

— А ну подойди, — рыкнул он на Всеволода. — Посмотрим, кто кого.

— Микула, — Василиса положила руку ему на плечо. — Не надо.

Она посмотрела на Всеволода в упор.

— Ты понимаешь, что делаешь? Мои люди тебе этого не простят.

Всеволод усмехнулся и обвел рукой двор.

— Твои люди? — переспросил он. — Оглянись, Василиса. Это уже давно не твои люди.

Она оглянулась.

И увидела. Увидела, как они отводят глаза. Как переминаются с ноги на ногу. Как некоторые уже смотрят не на нее, а на Всеволода — ожидая приказа.

— Что… — выдохнула она. — Вы что?

Тишина.

— Как вы можете? — голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. — Вы с моим мужем десять лет! Вы с ним в огонь и в воду! Он вас из грязи поднял, он вам дом дал, семью! И вы…

— Боярыня, — подал голос один из дружинников, молодой, с бородкой клинышком, не глядя на нее. — Ты прости, но… у нас дети, семьи. Им жрать нечего. А наместник нас кормит и их кормит.

— И ты? — Василиса перевела взгляд на другого, старого, с седыми усами, которого еще муж ее называл «костяком дружины». — Ты, Стоян?

Стоян молчал. Смотрел в землю и молчал.

— А ты?! — крикнула она третьему. — Ты? Ты клялся моему мужу, что до смерти!

Молчание.

— Предатели! — голос ее сорвался на крик. — Все вы предатели! Мой муж за вас жизнь отдал, а вы…

— Хватит, — оборвал Всеволод. — Стоян!

Стоян вздрогнул, поднял голову.

— Взять их, — сказал Всеволод глухо.

Пятеро отделились от толпы. Быстро, деловито, не глядя на Василису и Микулу. Схватили их за руки, выкрутили, сорвали с пояса оружие.

— Пустите! — закричала она, пытаясь вырваться. — Микула! Сделай что-нибудь! Стоян! Чтоб вы…

Их поволокли к холодной. Она кричала, билась, но держали крепко.

— Не смейте! — голос ее звенел над двором. — Вы перед мужем моим ответите! Перед Богом ответите! Предатели!

Дверь холодной распахнулась, втолкнули внутрь.

Стоян стоял, глядя на закрывшуюся дверь. Руки его дрожали. Лицо было серым.

— Стоян, — окликнул его Всеволод. — Подойди.

Он подошел. Остановился в двух шагах, не поднимая глаз.

— Твой паек удваивается. С сегодняшнего дня ты старший над этими людьми.

Стоян кивнул. Молча. И отошел в сторону, к остальным.

Петр подошел к Всеволоду, довольно ухмыляясь:

— Ловко ты их.

— Я их кормлю, — ответил Всеволод, глядя на дверь холодной. — И они должны об этом помнить. Сейчас и всегда.

Он повернулся и пошел обратно в гридницу.

Петр и Федор переглянулись и поплелись за ним.

Глава 12 Анафема

Утро встало хмурое, серое. Низкие тучи ползли над городом, цепляясь за верхушки частокола.

В церкви было тесно. Люди стояли плечом к плечу — те, кто успел войти, и те, кто толпился у дверей, слушая, что происходит внутри. Свечи горели тускло, дым поднимался к сводам, смешиваясь с дыханием сотен людей.

Отец Игнатий вышел на амвон в полном облачении. В руках — крест. Рядом с ним — отец Варлаам, опирающийся на посох.

Ратмир стоял у дверей храма. За его спиной — десяток дружинников.

Игнатий поднял крест, и тишина стала абсолютной.

— Православные! — голос его разнесся под сводами, отражаясь от стен. — Собрал я вас ныне не на добрую весть.

Он перевел дух и продолжал:

— Бояре Всеволод, Петр, Федор и Василиса, иже затворишася в детинце, еду утаиша от людей во время глада, люди Божии на смерть голодную обрекши, а сами мясом и медом объедахуся, и покаяния не принесоша, но паче умножиша злобу свою, — да будут прокляти, сиречь отлучены от Церкви Божией и от общения христианского, дондеже не покаются и не принесут плодов покаяния.

Хор грянул трижды:

— Анафема! Анафема! Анафема!

— Да не примет их земля, — продолжал Игнатий, — да не простит им Господь, да не будет им места в Царствии Небесном. И все, кто с ними, и кто добровольно держит их сторону, — да разделят участь сию.

— Аминь! — отозвался хор.

Толпа в церкви зашевелилась, закрестилась. Кто-то плакал, кто-то шептал молитвы.

Отец Варлаам запел — тихо, скорбно:

— Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…

Люди подхватили. Пение полилось под сводами, вырвалось наружу, разнеслось над площадью перед церковью, где стояли те, кто не поместился внутрь.

Игнатий подождал, пока стихнет последнее слово молитвы, и повернулся к народу:

— А теперь — к детинцу. Пусть те, кто за стенами, слышат, какой приговор им вынесен.

---

Стоян стоял на стене детинца и смотрел на посад.

Рядом переминались с ноги на ногу другие. Молчали. Смотрели вниз, на город, на людей, которые копошились там, у церкви.

— Чего они там? — спросил молодой, щурясь.

Стоян не ответил. Он и сам видел: народ собирается. Не так, как вчера — стихийно, зло, с криками. Сегодня собирались молча, организованно.

— Священники вышли, — сказал кто-то слева.

Стоян пригляделся. И правда — из церкви выходили отец Игнатий и отец Варлаам. В полном облачении. С крестами.

— Куда это они? — молодой беспокойно задвигался.

Стоян молчал. Он уже догадывался, но не хотел верить.

Процессия тронулась. Медленно, торжественно, страшно в своей неотвратимости.

Они шли не куда-нибудь. Они шли сюда. К детинцу.

— Господи, — выдохнул кто-то за спиной Стояна. — Что они удумали.

Толпа остановилась на площади перед воротами. Игнатий вышел вперед, поднял крест высоко над головой.

— Слышите?! — крикнул он, и голос его, усиленный тишиной, долетел до самой верхней бойницы, где стоял Стоян. — Бояре Всеволод, Петр, Федор и Василиса — отлучены от Церкви Христовой! Анафема им! И всем, кто с ними, — анафема!

Толпа грянула:

— Анафема! Анафема! Анафема!

Стоян стоял, вцепившись в копье, и смотрел. Лицо его было каменным. Только желваки ходили под кожей.

Рядом кто-то всхлипнул.

— Замолчи, — процедил Стоян, не оборачиваясь.

Игнатий продолжал:

— Если кто из вас сейчас выйдет и покается — церковь примет! А если останетесь с ними — разделите их участь и на том, и на этом свете!

Тишина повисла над площадью. Толпа ждала. Стражники на стенах ждали.

Никто не вышел.

Толпа внизу начала расходиться. Медленно, неохотно, но расходиться. Священники уходили последними.

Стоян стоял и смотрел им вслед, пока последний человек не скрылся за поворотом.

Тогда он разжал пальцы, отпустил копье и медленно, будто неся на плечах неподъемную тяжесть, пошел вниз.

---

Внизу, у стены, собрались уже все дружинники.

Молодой, тот самый, что на стене дрожал, теперь смотрел на Стояна с надеждой — ждал, что скажет старший.

Стоян остановился перед ними. Долго молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — глухо, устало, но так, что каждое слово врезалось в тишину:

— Слышали, что поп сказал?

Кто-то кивнул, кто-то опустил глаза.

— Анафема нам. Все мы теперь прокляты. И если выйдем — нас не примут. Никто не примет.

— Почему? — подал голос молодой. — А если покаяться? Поп же сказал…

— Поп сказал — кто покается, того примут, — перебил Стоян. — Примут и простят. А нас? Мы с ними были. Мы им служили. Мы знали, что они делают, и молчали. Думаешь, нам простят?

Молчание.

— Мы выбрали, — продолжал Стоян. — Когда остались с ними. И теперь назад дороги нет. Нас там, — он мотнул головой в сторону города, — убьют. Сразу, как увидят.

— А здесь? — спросил кто-то из толпы.

— А здесь — бояре. Мы им теперь нужны. Они без нас — никто. А мы без них — тоже никто. Потому что мы теперь одно целое.

Он обвел взглядом всех.

— Бояре — это наша единственная надежда. Если мы их сейчас предадим, второго шанса у нас не будет. А так, может, они что и придумают.

Тишина. Только ветер шуршит соломой на крыше.

— Потому слушайте мой приказ, — голос Стояна стал жестче. — Стоять до конца. Что бы ни случилось. Кто бы ни вышел к нам с той стороны. Если бояре решат биться — бьемся. Если решат умирать — умираем с ними. Другого пути у нас нет.

Он помолчал.

— Всем понятно?

— Понятно, — ответили несколько голосов. Остальные молча кивнули.

— Тогда по местам. И смотрите в оба. Если кто вздумает побежать… сами знаете, что делать.

Он развернулся и пошел обратно на стену.

За ним, гуськом, потянулись остальные.

Глава 13 Распад

Толпа у детинца разошлась.

Ратмир уже спускался по взвозу, когда с восточной стороны донесся крик. Он обернулся. Над частоколом, там, где стояла дозорная вышка, кто-то отчаянно махал руками.

— Ратмир! Ратмир!

Он рванул вперед, на ходу выхватывая меч — мало ли что случилось, может, прорыв, может, новая беда.

Навстречу уже бежал дозорный. Запыхавшийся, с круглыми от волнения глазами, он тыкал рукой в сторону восточной стены и силился выговорить:

— Там… там… орда…

— Что орда? — рявкнул Ратмир, хватая его за плечи. — На приступ пошли? Говори!

— Нет! — дозорный мотнул головой. — Уходят! Разбегаются! В разные стороны! Сами не поймем, что творится, но уходят!

Ратмир замер на мгновение, переваривая услышанное. Потом отпустил парня и скомандовал:

— Бегом к отцу Игнатию и отцу Варлааму. Зови их на стену. Живо!

Дозорный сорвался с места и исчез в улочках посада.

Ратмир побежал к восточной стене.

---

Когда он взлетел на частокол, дозорные уже толпились у края, все как один глядя на восток. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то просто стоял с открытым ртом.

Ратмир протиснулся к бревнам, посмотрел и замер.

То, что еще вчера было огромным, давящим своей массой вражеским станом, сегодня расползалось в разные стороны. Как густая черная кровь, орда растекалась по земле беспорядочными струйками. На север, на юг, на восток. Маленькие отряды, по несколько десятков всадников, снимались с места и уходили. Кто-то уже скрывался за дальними холмами, кто-то только сворачивал шатры, кто-то еще спорил.

— Господи… — выдохнул Ратмир. — Правда уходят…

Подошли священники. Запыхавшиеся, красные от быстрой ходьбы, но с глазами, горящими нетерпением.

Отец Игнатий вцепился в бревна, посмотрел — и перекрестился. Отец Варлаам, тяжело дыша, встал рядом и долго молчал, глядя на уходящую орду.

Потом повернулся к Ратмиру, положил руку на плечо:

— Господь смилостивился над нами.

Ратмир посмотрел на него вопросительно.

— Ты погляди, — продолжал старый священник. — Едва мы покарали отступников, едва предали их анафеме — орда начала расходиться. Господь увидел, что мы очистились от скверны, и отвел беду. Простил нам грехи наши. Не стал наказывать ордой, распустил её, как тучи после грозы.

Он обернулся к людям, которые уже собирались внизу, привлеченные криками дозорных. Поднял руку, призывая к тишине.

— Православные! — голос его, старческий, но чистый, разнесся над толпой. — Видите, что Господь творит? Едва мы покарали бояр-отступников, едва отлучили их от церкви — Господь смилостивился над нами! Орда уходит! Господь простил нам грехи наши и отвел беду!

Толпа загудела, закрестилась.

— А потому, — продолжал Варлаам, — надобно нам возблагодарить Господа за милость Его. Ныне же, не откладывая, совершим большой молебен. Всем городом. Чтобы каждый вознес благодарность за спасение.

— Молебен! Молебен! — закричали в толпе.

Люди уже не смотрели на уходящую орду. Они смотрели на священников, на кресты в их руках, и в глазах у всех была одна и та же мысль: Господь услышал, Господь простил, Господь спас.

— Ступайте к церкви, — распорядился Варлаам. — Готовьтесь к молебну. А мы с отцом Игнатием сейчас придем и начнем.

Толпа потекла прочь от стены — к церкви, к спасению, к благодарности.

Ратмир еще раз посмотрел на восток, где орда таяла прямо на глазах.

— Теперь бы с боярами разобраться, — сказал он тихо.

— Разберемся, — ответил Игнатий. — После молебна. С Богом легче будет.

Они спустились со стены и пошли к церкви — туда, где уже собирался народ, где готовились петь благодарственные молитвы.

Глава 14 Возвращение

Стоян стоял на стене детинца и смотрел на город.

Там, внизу, горели огни. Не те тревожные, редкие огни, что мерцали последние дни, — настоящие костры, факелы, свечи в окнах. Люди высыпали на улицы, обнимались, пели. Доносились отзвуки торжественного пения — молебен.

— Чего это они? — спросил молодой стражник, подходя ближе.

— Не знаю, — ответил Стоян. — И знать не хочу.

Но он хотел. Очень хотел понять, что там случилось. Почему люди, еще вчера проклинавшие бояр, сегодня поют и радуются?

Он отошел от края, прошелся вдоль стены, проверяя посты. Люди стояли на местах, но чувствовалось — неспокойно им. Косились в сторону города, прислушивались к пению, переглядывались.

---

Стоян ушел с дозора около полуночи. Спустился вниз, прошел в казарму, где спала следующая смена. Лег на свободную лавку, прикрыл глаза. Мысли крутились в голове, не давая покоя.

Он задремал, сам не заметив как.

Проснулся от тишины.

Слишком тихо было. Ни шагов наверху, ни голосов, ни обычного ночного перекликания дозорных.

Стоян вскочил, схватил меч и побежал на стену.

Там было пусто.

Он прошел вдоль всего частокола — от башни до башни. Никого. Только ветер свистел в бойницах.

— Твою ж… — выдохнул он.

Развернулся и побежал обратно в казарму.

— Вставайте! — заорал он с порога, пиная ближайшие лавки. — Подъем! Быстро!

Спавшие там зашевелились, заворочались. Кто-то сел, протирая глаза.

— Чего случилось?

— На стены никого нет! Все сбежали! Вставайте, мать вашу!

Через минуту в казарме поднялся настоящий тарарам. Люди хватали оружие, натягивали сапоги, переспрашивали друг друга. Стоян уже не слушал — он выскочил наружу и побежал к гриднице.

Дверь была заперта. Он забарабанил кулаком.

— Наместник! Наместник, вставайте!

Внутри завозились, потом щелкнул засов. Дверь приоткрылась — на пороге стоял Всеволод, заспанный, но уже с мечом в руке.

— Что случилось?

— Дозорные сбежали, — выпалил Стоян, хватая воздух ртом. — Все, кто на стенах стоял. Никого нет. Я поднял тех, кто в казарме спал, поставил на стены. А эти… ушли.

Всеволод смотрел на него долго, молча. Потом вышел во двор, поднял голову к стенам — там уже мелькали тени, люди Стояна занимали посты.

— Сколько осталось? — спросил он тихо.

— Тех, кто на стенах стоял? — Стоян перевел дух. — Никого. Все сбежали. А в казарме двадцать три человека было. Я их всех поднял. Сейчас они на стенах.

— Двадцать три, — повторил Всеволод. — Значит, двадцать три.

Он постоял, глядя в темное небо, потом повернулся к Стояну:

— Иди на стены. Смотри в оба. Если еще кто вздумает бежать… убивай.

Стоян кивнул и побежал обратно.

---

Тем временем Ратмир тоже не спал. Он принимал ночных перебежчиков.

Их было много. Кто приполз на четвереньках, кто прибежал сам, кого принесли на руках — неудачники, сломавшие ноги при прыжке со стены. Всех принимали, всех вели к Ратмиру.

— В холодную их пока, — распорядился Ратмир, зевая. — Утром разберемся. Слишком много дел на сегодня.

Перебежчиков поволокли в холодную.

Ночь кончалась. Скоро должно было взойти солнце.

---

Утро встало ясное, холодное.

Ратмир стоял на восточной стене и смотрел туда, где еще вчера чернела огромная, давящая своей массой орда.

Сегодня там было пусто.

Только вытоптанная земля, черные круги на месте костров, обрывки войлока да обгоревшие колья от шатров. Ветер гонял по полю клочья конского волоса и сухую траву. Ни людей, ни коней, ни повозок — ничего.

Последние всадники скрылись за горизонтом еще на рассвете. Несколько десятков, наверное, те, кто дольше всех спорил и не мог поделить добро. Теперь и их не было.

Ратмир смотрел на эту пустоту и не верил своим глазам.

Рядом стояли дозорные. Молчали. Только переглядывались изредка, будто боялись спугнуть это чудо.

— Ушли, — сказал наконец кто-то.

— Ушли, — эхом отозвался другой.

— Совсем?

— Похоже на то.

Ратмир молчал. Он смотрел на пустое поле, на дымок, еще поднимавшийся от головешек, и думал о том, что было седмицу назад. О том, как орда уже уходила — тогда, после дани. Как они обрадовались, как открыли ворота, как выдохнули с облегчением. И как степняки вернулись на рассвете, ударили в спину, убили князя, перерезали полгорода.

Он сжал бревна частокола так, что пальцы побелели.

— Слушайте мой приказ, — сказал он громко, чтобы слышали все, кто был на стене. — За ворота никому не выходить. Ворота не открывать. Ни под каким предлогом. Поняли?

— А если… — начал кто-то.

— Ни под каким, — отрезал Ратмир. — Мало ли. Может, они опять притворяются. Может, за лесом стоят, ждут. Мы этой ошибки дважды не сделаем.

Дозорные закивали, закрестились.

Ратмир еще раз окинул взглядом пустое поле. И вдруг прищурился, вглядываясь в даль.

Там, со стороны леса, откуда ушла основная масса орды, скакали всадники. Маленькие фигурки, едва различимые на таком расстоянии. Пятеро всадников.

— Глядите, — сказал он, показывая рукой.

Дозорные прильнули к бревнам, зашептались.

— Далеко, не разобрать.

— Сюда скачут?

— Нет. В сторону вроде. Туда, куда орда ушла.

Ратмир молча смотрел, как пятеро всадников удаляются, тают в утренней дымке.

Он перевел взгляд на лес — и замер.

Из леса выходили люди.

Четверо. Шли медленно, с трудом переставляя ноги. Между ними — носилки, самодельные, из жердей и плащей. На носилках кто-то лежал — издалека не разглядеть, живой или нет.

Ратмир вгляделся, прищурился. Серая одежда, своя, не степная.

— Наши? — выдохнул он. — Те, кто с кузнецом уходил?

— Точно? — переспросил десятник.

— Подойдут, узнаем.

Он смотрел, как четверо медленно приближаются к стенам, как спотыкаются, как останавливаются передохнуть. И в груди у него защемило.

Сколько их уходило? Два десятка. А возвращается — четверо с носилками.

— Открывайте ворота, — скомандовал он.

— Но вы же сами сказали…

— Открывайте, — повторил Ратмир жестко. — Это свои.

Дозорные засуетились, побежали вниз. Тяжелые створки со скрипом приоткрылись — ровно настолько, чтобы пропустить людей с носилками.

Глава 15 Герои

В трапезной при церкви было тесно, но чисто. Длинный стол, лавки вдоль стен, в углу — киот с иконой, перед ней теплится лампада.

Ратмир сидел во главе стола. Рядом с ним — отцы Игнатий и Варлаам. Чуть поодаль — пара десятников из дружины, те, кому Ратмир доверял больше всех.

Напротив них, на лавках, сидели четверо.

Гаврила, Тихон, Афоня и Мирон.

Те, кто вернулся.

Игната сразу же передали лекарю Антонию.

— Рассказывайте, — сказал Ратмир. — С самого начала. Как ушли, что делали. Мы тут в городе ничего не знаем, только дым видели да шум по ночам слышали.

Тихон переглянулся с остальными, вздохнул тяжело и начал.

— Как ушли — вы знаете. Князь нас благословил, мы в лес ушли.

При этих словах все в трапезной помрачнели. Отец Варлаам перекрестился:

— Царство ему небесное, князю нашему Святославу. И всем, кто тогда погиб.

— Аминь, — отозвались остальные.

Тихон продолжил.

Рассказывал он долго, сбивчиво, иногда замолкая и глотая воду из кружки. Другие вставляли слова, поправляли, дополняли.

Про то, как в первый же день Велемир велел жечь пастбища — и как дым стеной стоял над лесом. Про то, как ночью угнали коней, и степняки метались по стану, не понимая, что случилось. Про засады на тропах, про то, как били одиночек — водоносов, дозорных, отбившихся от стана.

— Мы думали — так их измотаем, — говорил Тихон. — Чтоб боялись в лес нос сунуть. Чтоб каждый куст им врагом казался.

Слушатели молчали, только переглядывались изредка. Брови поднимались, когда речь заходила об особо дерзких вылазках. Глаза расширялись, когда рассказывали, как малыми силами удавалось сеять панику в огромном стане.

Потом рассказали про потери. Про Левку и Святослава — как напоролись на засаду, как отбивались до последнего.

— Храбрые были мужики, — глухо сказал Мирон. — До последнего дрались.

В трапезной стало тихо.

А дальше рассказ пошел еще страшнее и удивительнее. Про то, как Велемир придумал орду обезглавить. Про то, как семеро переодетых пошли к ханскому шатру, пока остальные шумели и отвлекали.

— Никита… Горислав… Михалко… братья Охромы, Игнат… Павел-Леший…

— Павел последним бился, — подхватил Афоня. — Оглоблей от повозки. Он хана и упокоил, и еще пятерых положил, пока его не закололи. Благодаря ему Игнат смог уйти.

— Игнат весь в крови, но дополз до нас. Сказал: «Хан мертв». И отключился. Мы его два дня выхаживали.

— А потом?

— А потом смотрим — орда шевелиться начала, — Мирон оживился. — Сперва шум, драки, споры. Потом кучками, родами, начали сниматься. Кто куда. Три дня они так расползались. А к утру сегодняшнему — пусто стало.

— Велемир велел нам в город идти и рассказать все, а сам с остатком отряда поскакал проверить, точно ли орда ушла.

Когда рассказ закончился, в трапезной долго стояла тишина. Все смотрели на изможденных людей, которые сидели напротив, и в глазах у слушающих было и удивление, и восхищение, и скорбь по тем, кто не вернулся.

— Ну и дела, — выдохнул отец Игнатий. — Не думал я, что такое возможно.

— А все он, — повторил Гаврила. — Велемир. Без него бы мы ничего не сделали. Это он все придумал, он нас вел, он решения принимал. Сила большая у него в голове.

Отец Варлаам поднялся, перекрестился на иконы и повернулся к остальным:

— Надобно молебен отслужить. За спасение города, за героев наших, за упокой павших.

— И народу рассказать надо, — добавил Игнатий. — Чтобы каждый знал, чтобы подвиг их не забылся.

Ратмир кивнул:

— Правильно, отцы. Сегодня же и объявим. Люди должны знать, кому жизнью обязаны.

Он посмотрел на четверых:

— А вы отдыхайте. Набирайтесь сил.

Глава 16 Расплпта

Всеволод стоял у окна гридницы и смотрел в город.

Уже второй раз за короткое время там были гуляния. Доносились крики, обрывки слов, но главное он понял и без слов. Орда ушла.

Он слышал этот гул — радостный, освобожденный, пьяный от счастья. Люди обнимались на улицах, тащили к церкви все, что могли найти съестного для праздничного стола. Кто-то уже успел раздобыть брагу — голоса плыли над посадом хмельные, разухабистые.

Всеволод стоял у окна и смотрел на эту радость, и в груди у него было пусто. Холодно. Мертво.

Он понимал, что это конец.

Прекрасно понимал, почему Ратмир до сих пор не штурмовал детинец. Почему медлил, почему уговаривал толпу не жечь ворота, почему ставил у стен стражу, а не лез с мечом.

Его сдерживала орда.

Все воины были на стенах. Каждый день, каждую ночь они ждали удара с востока. Если бы Ратмир начал междоусобицу сейчас, если бы повел своих на штурм детинца — степняки могли ударить в спину. И тогда — всё. Конец Городищу. Конец всем.

Поэтому Ратмир ждал. Терпел. Уговаривал.

А теперь...

Всеволод сжал подоконник так, что дерево жалобно скрипнуло.

Теперь этого сдерживающего фактора нет.

Орда ушла. Вся основная сила, что держала Ратмира за руки, растаяла вместе со степной тучей. Теперь он мог собрать всех своих людей. Мог подвести их к детинцу и...

Всеволод не договорил. Не хотел договаривать.

За спиной послышались шаги. Он обернулся.

В гридницу вошли Петр и Федор. Вид у обоих был такой, будто они уже покойники — бледные, глаза бегают, руки трясутся. Петр держался лучше — шел прямо, не сгибаясь, а Федор почти вжался в стену, переступая мелкими шажками.

— Слышал? — спросил Петр, хотя ответ знал.

— Слышал, — ответил Всеволод.

— Что делать будем?

Всеволод посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел взгляд на Федора, который стоял, вцепившись в рукав своего кафтана, и мелко дрожал.

— А что мы можем сделать? — спросил Всеволод глухо. — Выйти и сдаться?

— А если... — начал Федор, но голос его сорвался.

— Если что? — перебил Всеволод. — Если попробуем прорваться? Куда? В степь? К орде? Или в лес, где нас быстро поймают?

Петр опустился на лавку, уронил голову на руки.

— Это конец, — прошептал он. — Конец всему.

Всеволод отвернулся к окну. За стенами детинца по-прежнему гулял народ, пел, кричал, радовался. И вдруг он понял, что эти крики становятся всё ближе и ближе. Сначала он не придал значения — мало ли, народ гуляет, может, сюда, к детинцу, подошли, кричат что-то в адрес бояр.

Но потом до него дошло.

Крики не внутри города. Крики внутри детинца.

Кто-то бежал к ним. Много людей. Топот ног, лязг оружия, тяжелое дыхание — всё это приближалось, нарастало, заполняло пространство за дверью.

Всеволод выхватил меч, резко обернулся.

Петр вскочил с лавки, встал рядом.

Только Федор остался сидеть в углу, вжавшись в стену. Его руки вцепились в лавку так, что пальцы побелели.

Дверь распахнулась.

В гридницу ворвались семеро — те, кто должен был стоять на стенах. Те, кому они платили, кого кормили, на кого надеялись. С мечами наголо, с лицами, искаженными решимостью.

Впереди — Ратша. Молодой, злой, с горящими глазами.

Всеволод шагнул вперед, заслоняя собой пространство.

— Вы что тут делаете?! — рявкнул он. — На стены! Живо!

Ратша не двинулся с места. Остановился в двух шагах, глядя прямо в глаза наместнику. Остальные рассредоточились по гриднице, перекрывая выходы.

— Нет, наместник, — сказал Ратша глухо. — Мы не собираемся тут подыхать вместе с вами.

Всеволод сжал рукоять меча.

— А что вы собираетесь?

Ратша шагнул ближе. Его меч был опущен, но рука лежала на рукояти мертвой хваткой.

— Мы вас выдадим, — сказал он спокойно. — И тем самым заслужим прощение.

Петр выругался сквозь зубы, поднял меч повыше. Федор в углу заскулил, закрывая голову руками.

— Лучше сдайтесь, — продолжал Ратша. — Бросьте оружие. Мы вас выдадим живыми.

Он сделал паузу. В гриднице стало тихо — только слышно было, как за стенами всё так же гудит ликующий город.

— А если не бросите, — добавил Ратша, и в голосе его прозвучала сталь, — выдадим мертвыми. Я думаю, людям там без разницы.

Всеволод и Петр переглянулись.

— Ну давай, — сказал Всеволод хрипло, поднимая меч. — Подойди.

— С нами Бог! — крикнул Петр и шагнул вперед.

И они начали драться.

Это была не сеча — короткая, злая, безнадежная схватка в тесной гриднице. Мечи звенели, высекая искры в полумраке. Кто-то кричал, кто-то падал, опрокидывая лавки. Кровь брызнула на стены, на стол, на иконы в углу.

Всеволод рубился отчаянно, зло, понимая, что это конец. Петр бился рядом, не отступая ни на шаг. Они успели зацепить двоих — те рухнули с проклятиями, заливая пол кровью.

Но семерых против двоих — это слишком много.

Гридни навалились скопом. Всеволода прижали к стене, Петра — к столу. Мечи взлетели и опустились.

Петра проткнули первым. Он охнул, выронил оружие, схватился за грудь — и медленно сполз по столу, глядя в потолок остановившимися глазами.

Всеволод продержался дольше. Отбивался, рубил, огрызался — но силы таяли. Трое наседали на него, тесня к окну. И когда он на миг открылся, чей-то клинок вошел ему под ребра.

Всеволод выдохнул, выронил меч, осел на пол.

— Готов, — сказал кто-то.

Федора схватили сразу, как только началась драка. Он даже не пытался бежать — только визжал и закрывал голову руками. Двое гридней выволокли его во двор, зажав руки так, что кости хрустнули.

Во дворе Федор увидел.

На земле, истекая кровью, лежал Стоян. Рядом — еще двое. Те, кто не захотел предавать.

Ратша, вышедший следом, сплюнул под ноги.

— Стоян свое выбрал, — сказал он жестко. — А мы свое. Теперь ты пойдешь к народу. Живым. Пусть видят, что не все бояре полегли в честном бою. Некоторые предпочли в углу дрожать.

---

Дозорные, те что следили за детинцем, смотрели на веселящихся людей и завидовали им.

Но приказ есть приказ.

Потому они стояли. Смотрели. Ждали.

И когда за спиной раздался тяжелый скрип — ворота детинца открывались изнутри, — они мгновенно обернулись, хватаясь за оружие.

Тяжелые створки медленно, со стоном, распахнулись настежь.

И стража замерла.

В проеме ворот, прямо на земле, на коленях стоял боярин Федор.

Он был жив — но выглядел так, будто уже умер. Лицо белое как мел, руки связаны за спиной сыромятным ремнем, одежда перепачкана землей и чужой кровью. Он не поднимал глаз. Смотрел в землю перед собой и мелко трясся.

А за его спиной, плотной стеной, стояли люди.

Два десятка. Почти все, кто остался от гарнизона детинца. С мечами наголо, с топорами, с копьями. И у многих оружие было испачкано в крови — свежей, темной, еще не успевшей засохнуть.

Они не нападали. Не кричали. Просто стояли и смотрели на стражников, на толпу за их спинами, на открытый город.

Один из стражников у ворот — молодой парень — рванул с места и побежал в толпу, расталкивая гуляющих локтями.

— Ратмира! — кричал он на бегу. — Ратмира зовите! К детинцу! Быстро!

Толпа зашумела, заволновалась, начала расступаться.

---

Ратмир прибежал через несколько минут. Запыхавшийся, с мечом в руке, с диким взглядом — мало ли что там стряслось, может, новая беда.

Увидел — и остановился.

Картина перед ним была странная и непонятная одновременно.

Ворота детинца распахнуты настежь. На коленях перед ними — боярин Федор, связанный, трясущийся. А за ним — два десятка гридней с оружием в руках. С окровавленным оружием.

Толпа за спиной Ратмира затихла. Все смотрели.

Из рядов гридней вышел один.

Ратмир узнал его. Ратша. Был в дружине у боярина Всеволода, но никогда не высовывался — так, рядовой, один из многих. А теперь стоял впереди всех, и в глазах у него горело что-то такое, от чего у Ратмира кольнуло под ложечкой.

Ратша остановился в двух шагах. Посмотрел прямо в глаза.

— Мы выходим, — сказал он громко, чтобы слышали все — и Ратмир, и стража, и толпа за их спинами. — Мы сдаемся. Принимай.

Ратмир молчал, вглядываясь в его лицо. Потом перевел взгляд на два десятка за его спиной — на окровавленные мечи, на напряженные лица, на боярина Федора, трясущегося на коленях.

— Принимаю, — ответил он наконец.

Ратша не шелохнулся. Стоял, сжимая меч.

— Только, — сказал он, и в голосе его впервые проскользнула не просьба, а требовательная нотка, — ты должен пообещать. От лица всего города. От лица мира.

— Что обещать? — спросил Ратмир.

— Что нас не убьют, — Ратша говорил четко, каждое слово выговаривая отдельно. — Мы выходим без оружия, мы сдаемся, мы отдаем себя на ваш суд. Но если нас просто перережут, как скот… — он не договорил, но рука на мече сжалась крепче.

Ратмир понял. За его спиной — два десятка человек, которые только что убили своих бывших хозяев. Они боялись расправы. Боялись, что их просто порубят, не слушая никаких объяснений.

Он повернулся к толпе. Поднял руку.

— Люди городищенские! — крикнул он зычно. — Слышите? Они сдаются! Они отдают себя на наш суд! Обещаю от лица всего мира — суд будет! Справедливый! Никто не посмеет поднять руку на сдавшихся! Пока суд не решит иного.

Он повернулся обратно к Ратше.

— Обещаю, — сказал он тихо, но твердо. — От лица мира. Никто вас не тронет без суда.

Ратша посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул — чуть заметно — и шагнул назад.

— Бросайте оружие, — сказал он своим.

Первый меч звякнул о землю. За ним — второй, третий. Гридни начали складывать оружие к ногам стражников. Мечи, топоры, копья — всё летело в общую кучу.

Ратмир смотрел, как они обезоруживаются, как страх постепенно сходит с их лиц, сменяясь усталостью и пустотой.

Когда последний меч упал на землю, он перевел взгляд на Федора.

Боярин так и стоял на коленях, не поднимая глаз. Его трясло так, что было видно даже издалека.

— Всех в холодную, — распорядился Ратмир. — Боярина отдельно.

---

Ратмир шагнул в распахнутые ворота детинца.

За ним вошли стражники — человек десять. Остальные остались снаружи.

Ратмир остановился посреди двора.

— Обыскать всё, — бросил он на ходу стражникам. — Каждый угол, каждый амбар, каждую клеть.

Стражники рассыпались по двору, ныряя в двери, в проходы, в темные углы.

Ратмир поднялся на крыльцо гридницы. Толкнул дверь — она была приоткрыта.

Внутри его встретил запах. Тяжелый, медный, сладковатый — запах смерти.

Петр лежал у стола, уткнувшись лицом в пол. Из-под него натекла большая темная лужа, уже начавшая подсыхать по краям. Рука всё еще сжимала меч — мертвая хватка не разжалась даже после смерти.

Всеволод — у окна. Он упал навзничь, глядя в потолок мутными, остановившимися глазами. Меч валялся рядом — выронил, видно, когда падал. Рана под ребрами была страшная, глубокая.

Иконы в углу — все в бурых пятнах. Кровь забрызгала даже лики святых.

Ратмир постоял, глядя на мертвых. Повернулся и вышел, даже не оглянувшись.

На крыльце его уже ждал один из стражников.

— Старшой, обыскали всё. Нашли в поварне двух баб, на конюшне трех конюхов, еще пяток челяди по углам попрятались. В покоях семьи боярские, бабы с детьми. Все живы, трясутся, боятся вылезать. Мы их не трогали, пока не прикажешь.

— Также в холодной боярыня Василиса с десятником своим, по разным клетям сидят.

Ратмир кивнул и пошел туда.

Дверь в холодную была крепкая, обитая железом, с тяжелым засовом.

Он потянул дверь на себя. В лицо пахнуло сыростью, холодом и застоявшимся воздухом.

Внутри было темно. Только узкое окошко под потолком пропускало немного света.

Ратмир шагнул вниз, вглядываясь.

В одной из клетей, в углу, на куче соломы, сидела боярыня Василиса, выпрямив спину, глядя прямо перед собой. Платье измято, в волосах солома, на щеке грязь, но взгляд — спокойный, твердый.

— Боярыня, — сказал Ратмир, останавливаясь на пороге.

— Ратмир, — ответила она. Голос звучал хрипло с непривычки — долго молчала, видно. — Выпускать или добивать пришел?

— Это не мне решать, — ответил Ратмир. — Мир будет решать. Выходи пока.

Василиса поднялась медленно, с достоинством. Отряхнула платье, поправила волосы. Перешагнула порог, вышла на свет.

Ратмир вышел следом, кивнул стражникам:

— Боярыню — пока в другую холодную. К Федору не сажать, отдельно. И проследить, чтобы не обижали.

Стражники взяли Василису под руки, повели.

Ратмир обернулся к холодной, откуда только что вышел.

— А Микула где? — спросил у того же стражника.

— Дальше по коридору, — ответил тот. — Там еще камера есть, поменьше.

— Хорошо. Его тут пока оставьте. Прислугу с боярскими домочадцами в отдельный флигель пока поселите. И приведите сюда людей, пора детинец в порядок приводить.

Глава 17 Мирской суд

Солнце уже клонилось к закату, когда площадь перед каменной церковью заполнилась до краев.

Народ стоял плечом к плечу. Те, кто не поместился, залезли на крыши ближних изб, на плетни — лишь бы увидеть, лишь бы услышать.

В центре площади, на возвышении из сколоченных досок, стояли трое.

Отец Игнатий — в полном облачении, с крестом в руке. Рядом с ним — отец Варлаам, опирающийся на посох, с лицом строгим и скорбным. Чуть поодаль — Ратмир, при мече, но без доспеха. Сегодня он был не воином, а голосом мира.

Перед ними, на коленях, лицом к толпе, стояли виновные.

Боярин Федор — весь растрепанный и запуганный. Он не поднимал глаз — смотрел в землю, и плечи его мелко тряслись.

Боярыня Василиса — в том же измятом платье, в котором её вывели из холодной. Спина прямая, голова поднята. Только руки, сжатые в кулаки, дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения.

За ними, отдельной группой — боярские семьи.

Жены. Дети. Другие родственники.

Еще дальше — два десятка гридней, те, кто сдался сегодня утром. Те, кто убил своих бояр и вышел с повинной. Среди них — Ратша. Он стоял в первом ряду, глядя прямо перед собой, на Ратмира. Руки у всех были связаны.

И совсем отдельно, сбившись в кучу у стены церкви — челядь. Бабы в простых одеждах, старухи, подростки. Слуги, которые никого не убивали — просто жили при господах и теперь дрожали за свою жизнь.

Толпа гудела, как потревоженный улей.

— Смерть им!

— На кол!

— Кровопийцы!

Отец Игнатий поднял руку. Гул поутих.

— Православные! — голос его, усиленный вечерней тишиной, разнесся над площадью. — Собрали мы вас ныне на суд мирской. Перед вами те, кто затворился в детинце, пока народ голодал. Те, кто ел мясо и мед, пока вы траву хлебали.

Он перевел дух.

— Но суд наш должен быть праведным, а не скорым. Не по злобе, а по правде. Потому слушать будем каждого. А после — голосовать всем миром. Как решите — так и будет.

Он повернулся к связанным.

— Первым — боярин Федор.

---

Федора подняли с колен, подтолкнули ближе к толпе. Он стоял, пошатываясь, и смотрел в землю.

— Что скажешь в свое оправдание? — спросил Игнатий.

Федор открыл рот, закрыл. Потом выдавил тонким, дрожащим голосом:

— Я… я не хотел… это Петр… Петр надоумил… он сказал — припрячь, на черный день… а я…

— Петр мертв, — перебил Игнатий жестко. — Мертвые ответят перед Богом. Ты отвечай перед людьми.

Федор всхлипнул, дернул связанными руками. Из глаз его покатились слезы — мутные, частые.

Он поднял наконец глаза на толпу — красные, распухшие, полные такого отчаяния, что даже самые злые на миг притихли.

— Я знаю. Знаю, что виноват. Только… только не убивайте. Христа ради…

Голос его сорвался, он зарыдал в голос, уткнувшись лбом в землю.

Толпа молчала. Потом кто-то выкрикнул:

— Поздно плакать, боярин!

— Смерть ему!

— Казнить!

— На кол посадить!

Игнатий поднял руку, призывая к тишине.

— Люди! Не кричите все разом. Сейчас будем голосовать. Кто за то, чтобы казнить боярина Федора, — поднимите руку.

Лес рук взметнулся над площадью.

Рук было много. Очень много. Почти все, кто стоял в первых рядах, подняли руки. Женщины, еще минуту назад молчавшие, теперь тянули руки вверх, выкрикивая проклятия. Даже старики, едва державшиеся на ногах, поднимали иссохшие ладони.

Ратмир шагнул вперед.

— Позволь слово, отче.

Игнатий кивнул.

Ратмир повернулся к толпе. Поднял руку, призывая к тишине. Гул поутих.

— Люди городищенские! — крикнул он зычно. — Слушайте меня!

Он обвел взглядом толпу.

— Я не защищаю Федора. Он виноват. И перед Богом, и перед вами. Но подумайте вот о чем.

Он сделал паузу.

— У него за стенами осталась родня. Двоюродный брат в Чернигове, племянники в других городах. Если мы его казним — они узнают. Обязательно узнают. И когда придет время, когда нам понадобится помощь, когда Чернигов или другой город сможет нам подсобить — они вспомнят. Скажут: «А, это те, кто наших казнили? Ну и пусть сами выкручиваются».

Толпа зашепталась, загудела. Кто-то согласно закивал, кто-то, наоборот, замотал головой.

— Я не говорю — простить его, — продолжал Ратмир. — Я говорю — изгнать. Вышвырнуть из города. Снять с него всё — все чины, все заслуги, всё, что у него было. Оставить в том, в чем стоит. Без припасов, без оружия, без права вернуться.

Он сделал паузу.

— Пусть идет, куда глаза глядят. Пусть сам узнает, каково это — быть голодным и бездомным. А если выживет — значит, Бог его пожалел. Если нет — значит, сам виноват.

Отец Варлаам шагнул вперед, поддержал:

— Кровь на душе — тяжкий грех, люди. Особенно когда можно обойтись без нее. Изгнание — тоже наказание. И, может быть, для него — страшнее смерти.

Толпа загудела громче. Заспорили. В одном месте кричали: «Казнить!», в другом: «Гнать его!», в третьем: «Ратмир прав!».

Игнатий поднял руку.

— Тихо! Слушайте второй вопрос. Кто за то, чтобы изгнать боярина Федора из города, лишив всего, что у него было, — поднимите руки.

Поднялось рук не меньше, чем в первый раз. Может, даже больше. Те, кто колебался, теперь поднимали — изгнание казалось им более правильным, чем смерть.

Игнатий посмотрел на Варлаама. Тот кивнул чуть заметно.

— Народ решил, — объявил Игнатий. — Боярина Федора изгнать из города. Снять с него все чины и заслуги. Завтра, с рассветом, выйдет за ворота в том, в чем стоит. Без еды, без оружия, без права вернуться. Да будет так.

Ратмир шагнул вперед, к Федору.

— Снимите с него всё, — сказал он стражникам негромко, но так, что слышали многие. — Чтоб до утра посидел подумал. А утром — как решено.

Стражники подошли. Ловко, привычно — видно, не впервой. Стянули с Федора кафтан — добротный, теплый, с боярским шитьем. Срезали пояс с пустыми ножнами — меч отобрали раньше. Стащили сапоги — яловые, хорошие, почти новые.

Федор стоял босой, в одной исподней рубахе, и всё так же смотрел в землю. Рубаха была тонкая, застиранная, не по погоде — вечерний ветер пробирал до костей.

— В холодную его, — распорядился Ратмир. — До утра. А там — как люди решили.

Стражники подхватили Федора под руки, поволокли прочь. Он не сопротивлялся — ноги его не держали, он почти висел на них, только тоненько подвывал.

Толпа проводила его взглядами. Кто-то плюнул вслед, кто-то перекрестился.

Игнатий повернулся к оставшимся.

— Вторая — боярыня Василиса.

---

Василиса шла сама, не сгибаясь, с высоко поднятой головой. Остановилась перед толпой, глядя прямо на людей.

— Говори, — сказал Игнатий. — Что скажешь в свое оправдание?

Василиса помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — негромко, но так, что каждое слово было слышно каждому.

— Оправдываться не буду, — сказала она. — Виновна.

Толпа замерла. Такого никто не ожидал.

— Я ела ту еду, — продолжала Василиса. — И своих людей кормила. Потому что они со мной были. Потому что они клялись моему мужу, и я не могла их бросить. Но правда в том, что они бросили меня. Я хотела выйти на повинную перед вами, но мои же люди, ради которых я отдала всё, меня по приказу наместника бросили в холодную. Верным мне остался только десятник — Микула.

Толпа зашепталась. Она обвела их взглядом.

— А еще со мной мои домочадцы. Те, кто не был на стенах, не носил оружие. Старухи, бабы, которые за детьми моими ходили. Они тоже не предали.

Она помолчала.

— Я не прошу прощения за то, что ела. Я прошу понять: я делала то, что должна была, для тех, кто остался мне верен. А остальные… пусть сами отвечают за свой выбор.

Она замолчала и опустила голову.

В толпе было тихо. Потом женщины зашептались, закивали. Кто-то вытирал слезы.

— Верная-то какая…

— А дружина — псы продажные…

— Своих не бросила…

Игнатий повернулся к Ратмиру и Варлааму. Они отошли в сторону, зашептались. Потом вернулись.

— Слушайте решение, — объявил Игнатий. — Боярыню Василису лишить всех чинов и заслуг. Ее, десятника Микулу и всех ее домочадцев, кто остался с ней до конца, — отправить на дальние выселки, за Осеку. Построить там сторожевую деревню. Жить там и первыми встречать степняков, если те снова пойдут.

Толпа загудела, обсуждая.

— А если сбегут? — крикнул кто-то.

— А куда? — ответил Ратмир. — В других городах их не примут, разве что в прислугу. А на выселках земля хорошая, лес рядом. Построятся и будут себе жить да степь сторожить.

Василиса слушала, не поднимая головы. Потом медленно поднялась с колен.

— Я согласна, — сказала она тихо, но твердо. — Мы уйдем. Построим. Будем сторожить.

Она повернулась к толпе, поклонилась в пояс.

— Простите, люди, если сможете.

И отошла в сторону, к Микуле и своим домочадцам.

---

— Третьи — гридни, убившие своих господ, — объявил Игнатий.

Ратша и его люди выступили вперед. Руки у всех были связаны, лица напряженные. Они знали, что сейчас решается их судьба.

— Что скажете в свое оправдание? — спросил Игнатий.

Ратша шагнул вперед.

— Мы виноваты, — сказал он громко. — Виноваты в том, что предали своих бояр. Виноваты в том, что знали про еду и молчали. Виноваты в том, что не вышли раньше.

Он перевел дух.

— Но мы же вышли. Мы открыли ворота. Да, поздно. Но мы это сделали. И пришли к вам с повинной.

Толпа загудела.

— Предатели! — крикнул кто-то. — Своих благодетелей убили!

— Так благодетели те — звери были! — отозвался другой. — Они город предали!

— Всё равно предатели! — не унимался первый. — Предателей нигде не любят!

Ратмир поднял руку, призывая к тишине.

— Люди! — крикнул он. — Слушайте! Эти гридни виноваты. Виноваты в том, что служили злодеям. Виноваты в том, что знали и молчали. Но они же открыли ворота. Без них мы бы еще неизвестно сколько детинца брали, кровь лили.

Он обвел взглядом толпу.

— Предателей никто не любит — это правда. Но они предали не город — они предали своих бояр. Тех, кто заслуживал смерти. И после этого пришли к нам.

Он повернулся к Игнатию и Варлааму. Те кивнули.

— Мы постановляем, — объявил Игнатий, — гридней этих, убивших своих господ, но вышедших с повинной, — изгнать из города на выселки.

Толпа загудела.

— Пусть пойдут они вместе с боярыней Василисой, — добавил Ратмир. — У нее людей мало — всего десятник да домочадцы. А выселки строить — сила нужна. Им вместе легче будет. И ей защита, и им кров.

Ратша слушал, и на лице его появилось облегчение. Он посмотрел на Василису. Та кивнула — чуть заметно, но кивнула.

— Согласны? — крикнул Игнатий толпе.

Толпа загудела, обсуждая.

— Согласны! — крикнули из первых рядов.

— Пусть идут!

— Лишь бы с глаз долой!

Игнатий поднял руку.

— По решению мира — гридней под началом Ратши отправить на выселки вместе с боярыней Василисой. Жить там, строить, сторожить степь. Да будет так.

Ратша шагнул назад, к своим людям. Они переглядывались — кто с облегчением, кто с тревогой, но все понимали: это лучший исход из возможных.

---

— Следующие — семьи боярские, — объявил Игнатий.

Женщины с детьми выступили вперед. Маленькая девочка заплакала, мать зажала ей рот рукой, сама белая от страха.

— Они виноваты не сами, — сказал Игнатий. — Виноваты они за своих мужей и отцов. Потому, дабы вину свою искупить, надо приносить пользу городу.

Ратмир переглянулся со священниками.

— Мы постановляем, — сказал он, — семьи боярские — каждую с теми гриднями, кто им остался верен, и с их домочадцами — отправить на выселки. Но на разные. Чтобы не сбивались в кучу, а сторожили степь с разных сторон.

Он помолчал.

— Семью боярина Всеволода — на одни выселки. Семью боярина Петра — на другие. Тех, кто служил Федору, — на третьи. Каждой семье — своя земля, своя сторожевая служба.

Толпа загудела, обсуждая.

Женщины закивали, закрестились. Кто-то заплакал — но уже не от страха, а от облегчения.

— Ступайте, — сказал Игнатий. — Сборы — до утра. Завтра, как солнце встанет, выйдете.

---

— И последние — челядь, — объявил Игнатий.

Кучка людей — бабы, старухи, подростки — вся сжалась в комок страха.

— Что скажете? — спросил Игнатий.

Молчание. Потом одна из баб, самая смелая, шагнула вперед и рухнула на колени.

— Батюшки! — запричитала она. — Мы ни в чем не виноватые! Мы просто верно служили.

Отец Варлаам обвел взглядом толпу.

— Пусть остаются в городе. Пусть работают за еду. Как все. Кто захочет уйти — уйдет. Но мы их не гоним.

Толпа молчала. Долго.

Потом одна из баб, стоявших в первых рядах, вдруг шагнула вперед, подошла к плачущей женщине и обняла её.

— Иди, — сказала она. — Не бойся. Мы вас не тронем. Оставайтесь.

И толпа закивала, загудела согласно.

Челядь, всхлипывая и крестясь, побрела прочь от судилища — в темноту, в новую жизнь.

---

Солнце почти село. Площадь опустела.

Ратмир стоял у церковной паперти, глядя вслед уходящим. К нему подошли священники.

— Тяжелый день, — сказал Варлаам.

— Тяжелый, — согласился Ратмир.

— Но справедливый, — добавил Игнатий.

Глава 18 Исход

Рассвет вставал над Городищем холодный, ясный.

Солнце только показалось из-за леса, когда у восточных ворот начал собираться народ. Шли не по принуждению — сами. Кому охота пропустить такое зрелище? Вчерашний суд решил судьбы, сегодня эти решения должны были свершиться.

Ворота были ещё закрыты. У створа, на холодной земле, прямо в пыли, стоял боярин Фёдор.

В одной исподней рубахе, босой, без шапки. Ночью в холодной он, видно, не спал — лицо серое, под глазами тени, губы трясутся. Стоял и смотрел в землю перед собой, не поднимая глаз на толпу, которая уже собиралась поглазеть.

Стражники у ворот ждали только знака.

Народ подходил, толпился, перешёптывался. Кто-то тыкал пальцем в Фёдора, кто-то плевал в его сторону, кто-то просто смотрел молча, с каменным лицом. Дети, прижавшиеся к матерям, таращились на боярина в исподнем — для них это было как диво дивное.

Ратмир стоял на стене, над самыми воротами, и смотрел вниз. Рядом с ним — отец Игнатий.

— Пора, — сказал Ратмир негромко.

Стражник у ворот кивнул, налег на створку. Тяжёлые ворота со скрипом поползли, открывая проём в ещё серое, холодное утро.

— Пошёл, — сказал стражник Фёдору, ткнув его в плечо.

Фёдор дёрнулся, сделал шаг вперёд, споткнулся на пороге, едва не упал. Выпрямился и побрёл — босыми ногами по мёрзлой земле, в одной рубахе.

Толпа загудела, засвистела, заулюлюкала.

— Иди, боярин, травку кушать!

— В степи теперь жировать будешь!

— Подавись своей жадностью!

Фёдор шёл, не оглядываясь. Маленькая фигурка на пустой дороге, уходящая в степь. Ветер трепал его жидкие волосы, рубаха пузырилась за спиной.

Минут через пятнадцать он скрылся за первым пригорком. Куда пойдёт, где сгинет — никому не было дела.

Толпа проводила его взглядами и сразу переключилась на следующее действо.

---

Из ворот начали выходить боярские семьи.

Первой вышла Василиса.

Она была одета по-походному — просто, но крепко. Тёплый кафтан, сапоги, платок на голове. Рядом с ней — Микула, её верный десятник, с топором за поясом и котомкой через плечо. За ними — домочадцы: несколько баб, старуха, двое подростков. Все с котомками, с мешками — то немногое, что им позволили взять с собой.

А следом — Ратша с гриднями.

Они шли плотной группой, молчаливые, собранные. Тоже в простой одежде, с котомками, с топорами — оружие им вернули, но только самое нужное, для работы и защиты. Ратша поймал взгляд Ратмира на стене, кивнул чуть заметно — то ли прощаясь, то ли благодаря.

Толпа встретила их гулом. Кто-то крикнул:

— Стерегите степь-то хорошо!

— Чтоб ни одна тварь не пролезла!

Василиса остановилась, повернулась к городу. Поклонилась — в пояс, низко. Потом выпрямилась и пошла вперёд, не оглядываясь.

За ней потянулись остальные. Маленький отряд изгоев, уходящий в сторону степи.

---

Следом начали выходить другие семьи.

Семья боярина Всеволода. Вдова его, бледная, с красными от слёз глазами, вела за руку мальчика лет восьми. Рядом — ещё двое детей, поменьше, их вели няньки. За ними — гридни. Человек пятнадцать, угрюмых, с котомками. И домочадцы — бабы, старухи, подростки.

Они свернули на другую дорогу, уходящую в сторону от той, куда ушла Василиса.

Семья боярина Петра. Вдова, дочь-подросток, двое малолетних сыновей. С ними — дружина, да несколько домочадцев. Они пошли по третьей дороге, ещё дальше на восток.

Семья боярина Фёдора. Ушли по последней дороге, южнее всех.

Каждая семья — со своими верными, со своими домочадцами, со своим скарбом. Все расходились в разные стороны степи, чтобы там, на пустых выселках, начинать новую жизнь. Жизнь сторожей, жизнь изгоев, жизнь на краю земли.

Толпа провожала их криками. Кто-то желал удачи, кто-то проклинал, кто-то просто молча смотрел, как уходят те, кто ещё вчера были господами.

---

Когда последний изгнанник скрылся за горизонтом, ворота захлопнулись.

И город взорвался ликованием.

Люди обнимались, кричали, плакали от радости. Кто-то пустился в пляс прямо на площади, кто-то просто стоял и смотрел в небо, крестясь.

— Ушли!

— Всё кончилось!

Отец Игнатий спустился со стены в толпу, благословлял, крестил, улыбался. К нему подходили, целовали руки, благодарили.

— Отче, спасибо тебе!

— Господь услышал!

---

Ратмир стоял, опершись на бревна частокола, и смотрел на ликующую толпу внизу. Смотрел долго, молча, не двигаясь.

Отец Варлаам встал рядом.

— Радуются, — сказал он негромко.

— Радуются, — согласился Ратмир.

Они помолчали.

— А ты не рад? — спросил священник.

Ратмир не ответил сразу. Смотрел туда, где за стенами, в степи, таяли фигурки уходящих изгоев. Потом перевёл взгляд на ликующих внизу.

— Рад, — сказал он наконец. — Конечно, рад. Орда ушла. Бояр-отступников больше нет. Город уцелел.

— Но? — Варлаам ждал.

Ратмир вздохнул тяжело, провёл ладонью по лицу.

— Смотри на них, отче. Ликуют, как будто вместе с этими изгнанниками все беды из города ушли. Как будто теперь всё будет хорошо. Просто, легко, навсегда.

Он покачал головой.

— Наивные. Глупцы. Они не понимают, что беды не ушли. Они только остановились. Передохнуть. Поднакопить сил. Чтобы потом накатить с новой силой.

Варлаам положил руку ему на плечо.

— Может, и так. Но сегодня — можно и порадоваться. Сегодня — праздник.

Ратмир кивнул, но улыбнуться не смог.

Они постояли ещё немного, глядя на ликующий город, на пустую степь, на солнце.

Потом оттолкнулся от бревен, выпрямился.

— Пойду, отче. Дела.

И пошёл вниз, в город, где его ждали люди, которые верили, что всё теперь будет хорошо.

КОНЕЦ КНИГИ