Два коротких, один длинный

Глава 1

К девяти вечера от её утренних духов оставалась только вишня — слабая, почти придуманная.

Муж сидел за столом спиной к стене. Он почувствовал её, когда она прошла перед ним к чайнику в дальнем углу кухни.

— Опять до последнего?

— До победного.

— Победа хотя бы в курсе?

Она показала ему язык и открыла холодильник — тот стоял сразу справа от входа. На нижней полке ждала тарелка, целиком убранная в прозрачный пакет. Муж всегда либо накрывал её ужин крышкой, либо прятал вместе с тарелкой, будто еда могла сбежать.

— После шести наконец стало тихо, — сказала она. — Можно было читать и думать, а не слушать, как стороны по четвёртому разу повторяют одно и то же.

— Додумала?

— Дописала. Ненавидеть их начала ещё днём.

Муж усмехнулся и подвинул к ней телефон. На экране заяц сидел в зелёной траве. Трава доходила ему до груди и колыхалась на ветру. Заяц пожевал что-то, повёл длинным ухом и, кажется, был совершенно доволен.

— Вот, — сказала она. — Разумное существо.

— Оно ест клевер.

— Именно. Никаких заседаний. Никаких сторон. Никто не требует выслушать, решить и обосновать. Сидишь в траве, ушами шевелишь.

— Пока тебя не съели.

— Зато пожил свободно.

— Двадцать семь секунд?

— Иногда этого достаточно.

Он убрал телефон, но она успела ещё раз посмотреть на зайца. Тот замер, повернув голову к чему-то за кадром. В комментариях наверняка писали, какой он милый.

Дочь вышла из своей комнаты уже в пижаме и забрала с тарелки кусок огурца.

— Я это съем, — предупредила мать.

— Ты это собиралась съесть. Есть разница.

— Я тебя папе родила, а себе так и не успела.

Дочь хрустнула огурцом.

— Даже не думай исправляться. Мне одной нормально.

— А если я всё-таки хочу своего ребёнка?

— Возьми папу. Он воспитанный.

Муж без возражений поднял руку, подтверждая готовность перейти к новому владельцу.

Позже она сняла рабочее платье и надела чёрную шёлковую ночнушку — майку на тонких бретельках, с тропическими цветами и зеленью. Ноги гудели, в голове ещё спорили фразы, которые она весь вечер читала, переставляла и вычёркивала. Она легла рядом с мужем и уткнулась носом ему в плечо.

— Зайцы, между прочим, не живут в норах, — сонно сказал он.

— А где?

— В траве. Ты же сама сказала.

— Вот видишь. Даже ипотеку не платят.

— Спи.

Она уснула с уверенностью, что завтра будет обычным трудным днём.

***

Первым она почувствовала собственное сердце.

Оно билось слишком быстро для существа, которому ничего не угрожало.

Второй была земля — холодная, пахнущая водой, корнями и чем-то резким, незнакомым. Земля находилась прямо под подбородком. Отдельные травинки стояли перед глазами, как стволы молодых деревьев.

Она попыталась подняться и обнаружила, что уже стоит.

Не так.

Не на двух ногах.

Мысль не успела оформиться. Где-то справа сухо щёлкнула ветка, и мир исчез.

Остался только бег.

Земля ударяла снизу, проваливалась, снова подбрасывала. Передние лапы касались её на долю секунды, задние выбрасывали тело так далеко, что между одним прикосновением и другим помещался воздух. Трава полосовала морду. Что-то хлестнуло по уху. Она попыталась остановиться, но тело не поняло приказа и понесло её ещё быстрее.

Куст вырос впереди сразу весь.

Она дёрнулась в сторону, зацепила ветку боком, перевернулась и несколько раз ударилась о землю. Мир встал набок. Над ней дрожали мелкие листья.

Несколько секунд она лежала, не понимая, где верх. Сердце било изнутри во все стороны.

Никто не преследовал её.

В зарослях качался белый пластиковый пакет.

Она закрыла глаза. Открыла. Поднесла к морде то, что должно было быть рукой.

Лапа была покрыта серо-бурой шерстью.

Она повернула голову, увидела длинный бок, мощные сложенные ноги и хвост — короткий, нелепый, совершенно недоговорённый.

Нет, подумала она.

Одно ухо повернулось назад.

Нет.

Второе осталось направленным вперёд.

Она свела глаза к носу. Мир получился сразу с двух сторон и почти исчез посередине. Собственный нос шевелился без разрешения.

Обстоятельства были очевидны.

Она была зайцем.

Обжалованию не подлежало.

Она поднялась. На этот раз медленно, осознанно распределяя вес. Четыре точки опоры. Передние лапы короткие, задние — сложные, пружинящие, будто под ней находился механизм, который кто-то взвёл и забыл предупредить.

Нужно было установить место.

Она вытянула шею. За травой темнела лесополоса. Дальше, над ней, стояли верхушки многоэтажек. Одна была с красными огнями на крыше, другая — длинная, с белой полосой балконов. Она знала их. Видела из окна машины.

Дом находился там.

Пешком — несколько километров. В её нынешнем состоянии расстояние могло означать что угодно, но направление было понятно.

Сначала домой. Потом разбираться.

Она сделала шаг. Задние лапы толкнули сильнее, чем требовалось, и она нелепо прыгнула носом в траву.

Ничего. Научится.

Раз взялась — нужно делать до конца.

***

Через десять минут ей показалось, что она поняла, как бегать.

Через пятнадцать стало ясно: ей показалось.

На ровном месте заячье тело было великолепно. Оно вытягивалось над землёй, собиралось, снова вытягивалось. Скорость опьяняла. Никакого веса, никакой одышки, никакого осторожного спуска по лестнице после двенадцати часов на каблуках.

Но тело не собиралось согласовывать с ней решения.

Шорох слева — прыжок вправо. Тень сверху — в траву. Запах, которого человеческая часть не могла даже назвать, — неподвижность такая полная, что она переставала чувствовать лапы.

Она пыталась держать прямое направление к белым балконам. Тело чертило по полю рваную линию.

Потом над травой скользнула тень.

Не облако. Облака не меняли направление так резко.

Она увидела птицу только боковым зрением: широкие крылья, голова, наклонённая вниз. Птица была далеко. Наверное.

Тело распласталось в неглубокой борозде.

Борозда оказалась мелкой: спина торчала наружу. Уши сами легли вдоль неё. Под сухими стеблями кто-то медленно скрёбся в почве. Дальше шумела дорога, звякал металл, лаяла собака. Каждый звук мог оказаться шагами.

Она лежала, пока трава над бороздой не перестала дрожать. Птицы уже не было, но лапы всё ещё не слушались.

— Всё, — попыталась сказать она.

Из горла вышел слабый хрип.

Она хотела рассмеяться и не смогла. Заячья морда для этого не предназначалась.

Пришлось оттолкнуться лапами и продолжить путь.

Сердце снова разогналось. Над бороздой оставалось открытое небо.

***

Собака появилась без предупреждения.

Сначала запах — горячий, густой, ударивший сильнее звука. Потом лай, треск травы, человеческий крик издалека:

— Рэй! Назад!

Рэй не вернулся.

Он был молодым, рыжим и счастливым. Уши подскакивали при каждом прыжке. Пасть была открыта. Собака не ненавидела её и, возможно, не собиралась убивать. Она просто внезапно обнаружила, что мир подарил ей игру.

Она бросилась вперёд.

Поле наклонилось. Или наклонилось тело. Она уже не могла различить. Рыжий мелькал то справа, то сзади. Прямо он был быстрее — она чувствовала, как лай приближается. Тогда задние лапы сами выбросили её в сторону.

Зубы щёлкнули там, где мгновение назад был бок.

Она рванула влево, сразу вправо. Собака пролетела дальше, сшибая траву грудью. Человек кричал всё тише.

Белые балконы ушли в сторону. Она попыталась выправить маршрут — и почти почувствовала дыхание на спине.

Заячье тело металось, ломая её аккуратный план. Впереди блеснула проволока. Она увидела её поздно, пригнулась, проскочила под нижней нитью и обожгла правую переднюю лапу.

Собака затормозила у ограды. Залаяла с другой интонацией — возмущённо, требовательно. Она бежала, пока лай не растворился среди остальных звуков.

Остановилась она в бурьяне возле бетонной трубы.

Стоило опереться на правую переднюю лапу, по ней проходила резкая боль. В шерсти темнела кровь. Не фонтаном, не смертельно — тонкая полоска от проволоки. В человеческом теле она промыла бы порез, заклеила пластырем и забыла.

Здесь не было ни воды, ни пластыря. Земля липла к ране, и на каждом прыжке порез раскрывался заново.

Она принялась лизать лапу и только через несколько движений поняла, что делает.

Это унизило сильнее, чем хвост.

Она отдёрнула морду от лапы.

Дом теперь находился левее. За дорогой, за рядами гаражей, за дворами. Туда можно было попасть, обогнув поле. Дольше, но безопаснее.

Сумерки уже сгущались. Муж ждал. Дочь, скорее всего, делала вид, что не ждёт. Её телефон — где он? Сумка? Машина? Собственное тело?

Она не стала думать, где осталось её человеческое тело.

Домой.

Остальное после.

***

К дороге она вышла в темноте.

Обход оказался не обходом, а цепью заборов. Один упирался в другой. За ними пахло железом, людьми, кошками и едой. Несколько раз она возвращалась к тому же месту, узнавая его не глазами, а запахом старого бензина.

Голод пришёл внезапно. Не желание поужинать — пустота, от которой слабели задние лапы. Она откусила лист. Он оказался горьким. Другой был жёстким. Третий тело приняло без возражений, и она начала жевать быстро, почти не чувствуя вкуса.

Каждые два-три движения приходилось останавливаться.

Шины на дороге. Кошка за забором. Треск сухой травы. Птица, перелетевшая с провода на крышу. Мир ни на секунду не оставлял её в покое.

«Сидишь в траве», — вспомнила она.

На деле заяц в траве не сидел. Он дежурил.

Дорога лежала впереди широкой светлой полосой. Машины проходили редко, но быстро. После каждой оставался дрожащий воздух.

Правее темнела труба под насыпью. Возможно, через неё можно было перебраться. До трубы нужно было идти вдоль дороги, потом ещё неизвестно сколько ползти в темноте. Прямо напротив, за проезжей частью, начиналась знакомая улица.

Она подождала.

Одна машина. Пусто.

Вторая. Пусто дольше.

Она собралась и побежала.

На середине дороги из-за поворота вылетел свет.

Он не приближался — сразу оказался вокруг. Гудок ударил сильнее фар. Передние лапы дёрнули назад, а задние уже толкали её вперёд.

Шина прошла так близко, что её толкнуло воздухом. Она перекатилась через край асфальта и упала в пыль.

Машина остановилась дальше. Хлопнула дверь.

— Что там?

— Заяц вроде.

— Сбил?

— Не знаю.

Она лежала неподвижно. Лапа горела. Люди посветили телефонами по обочине. Один луч прошёл по её боку, вернулся. Она рванулась в темноту.

— Живой! Вон он!

— Фух.

За канавой пахло другим зайцем.

Она увидела его возле дорожного столба. Большое ухо лежало на асфальте отдельно от головы — не оторванное, просто распластанное. Глаз был открыт. В свете удаляющейся машины он коротко блеснул и снова стал чёрным.

Она обошла его по дуге.

Люди за спиной ещё обсуждали, задело её или нет.

***

От первых гаражей потянуло тёплым мусором.

Между гаражами оказалось легче: стены закрывали небо, машины двигались медленнее. Но здесь жили кошки. Они возникали на крышах, под воротами, возле мисок. Некоторые только смотрели. Одна пошла следом, низко опустив голову.

Она ускорилась. Кошка тоже.

Она выскочила к освещённому двору, где женщина в спортивной куртке гуляла с маленьким мальчиком. Мальчик увидел её первым.

— Мама! Зайчик!

Женщина обернулась.

— Стой, не пугай. Он, наверное, потерялся.

Она замерла у сетчатого забора. Слева приближалась кошка. Справа — люди.

— Бедненький, — сказала женщина. — У него лапка.

Она присела и протянула руку.

— Иди сюда. Не бойся.

Человеческие слова были почти невыносимы. Она двинулась к женщине. Один шаг. Ещё один. Сейчас та возьмёт её, увидит глаза, поймёт — не всё, хотя бы что-нибудь.

Мальчик радостно взвизгнул и бросился вперёд.

Тело метнулось к забору. Сетка не пропустила. Женщина попыталась накрыть её курткой.

В темноте ткань стала крылом хищной птицы.

Она ударилась о сетку, повернула, проскочила между ног женщины и почувствовала на боку пальцы. Она выбросила задние лапы, услышала крик и побежала.

— Она меня оцарапала!

— Это дикий заяц, не трогай!

***

Свой дом она узнала не глазами.

Сначала запахла детская площадка: резина, песок, железо, крашеная древесина. Потом — туи у проезда, масло с парковки и короткохвостая кошка, которую прикармливали все дворовые бабушки за то, что она давила крыс. И лишь затем из темноты сложилась девятиэтажка: три подъезда в длинном крыле, четвёртый под прямым углом.

Днём на площадке было невозможно пройти. Она считалась лучшей в округе, и сюда приходили из соседних дворов. Дети носились между горками, самокатами и качелями; родители занимали лавки; по широкому поребрику, обшитому кровельным железом, бегали так, что грохот поднимался до шестого этажа.

Теперь качели двигались без людей. Совсем немного — вперёд, назад.

Во дворе никого не было.

Она пересекла площадку, хромая всё заметнее. Её окна находились наверху, за тёмными ветвями. В одном горел свет. Или не в одном. С этой высоты она не могла понять.

Подъездная дверь была закрыта. Даже если кто-нибудь войдёт и она успеет проскочить — шесть этажей. Потом дверь квартиры. Звонок. Ручка.

Она остановилась возле редких кустов, росших ниже проезда. Над ними возвышался тот самый поребрик. С этой стороны он был почти стеной — около метра, с туями, которые едва доставали до железного верха.

Послышались шаги.

Она узнала мужа раньше, чем увидела: по запаху и по тому, как он чуть загребал левой ногой. Обычно эта походка её умиляла. Теперь от неё внутри всё рванулось вперёд.

Рядом шла дочь.

— Камеру у перекрёстка ещё раз посмотрят утром, — говорил муж. — Машина там не останавливалась. Больницы проверили. Телефон последний раз был в сети…

— Ты всё проверил.

— Не всё.

— Всё. А её всё равно нет.

Он замолчал.

Он сунул правую руку в карман джинсов, через два шага вынул телефон, посмотрел на тёмный экран и убрал обратно.

Дочь плакала. Не сейчас — раньше. Лицо опухло, под глазами остались тёмные следы.

Она шагнула из-за туи.

Лапа провалилась. Она удержалась.

Муж прошёл мимо, не повернув головы.

Дочь остановилась.

— Пап.

Он обернулся сразу, проследил её взгляд.

— Не подходи.

— У неё лапа.

— Вижу.

Он оглянулся на лавку, снял куртку и намотал её на руки.

Она поднялась к поребрику.

Железный край нависал над ней. Прыжок на трёх здоровых лапах был возможен. Наверное.

Она оттолкнулась.

Передние лапы ударили по железу. Когти скользнули, грудь врезалась в край, и она сорвалась вниз между туями.

Дочь ахнула.

Муж сделал шаг.

— Не надо, — сказала дочь.

Она поднялась. Больная лапа дрожала.

До победного.

Она прыгнула снова, выше. Передние лапы легли на широкий край. Задние несколько мгновений скребли землю, потом одна нашла выступ, толкнула — и она вывалилась наверх.

Под фонарём спрятаться было некуда.

Дочь присела. Лицо оказалось почти на одном уровне с ней, только далеко.

Она ударила передней лапой по железу.

Коротко. Коротко. Долго.

Получилось тихо, совсем не так, как днём под детскими ногами.

Но дочь услышала.

Она протянула руку и костяшками пальцев ответила по металлической урне.

Два коротких удара. Один длинный.

Она повторила.

Муж выдохнул.

— Она просто лапой стучит.

Дочь посмотрела на него.

— Нет.

У дальнего конца короткого крыла поднялся шлагбаум.

Машина вошла во двор со стороны четвёртого подъезда и повернула во внутренний проезд. Фары скользнули по асфальту и окнам первого этажа. Она прижалась к железу.

Автомобиль медленно проехал вдоль припаркованного ряда, миновал свободное место рядом с поребриком и остановился дальше, чтобы сдать туда задним ходом.

Дочь сделала ещё один шаг.

— Не бойся, — сказала она и тут же поправилась: — Я не подойду.

Вспыхнули белые фонари заднего хода.

Машина начала возвращаться.

Парктроник издал первый ровный сигнал.

Водитель выворачивал руль, глядя в зеркало. Корма надвигалась на свободное место. На поребрике он мог увидеть разве что серый комок, если вообще смотрел туда.

С одной стороны приближался бампер. С другой был почти метровый перепад к туям.

Дочь стояла впереди.

До неё оставалось несколько прыжков.

Парктроник запищал чаще.

Она не двигалась.

Дочь была рядом. Несколько прыжков.

Дочь шагнула на проезд.

Муж схватил её за плечо.

Заячье тело рванулось раньше мысли.

Она прыгнула вниз.

Больная лапа подвернулась при ударе. Она перекатилась, вскочила и понеслась между чахлыми кустами, через пустую площадку. Мимо качелей. Мимо горки. Прочь от дочери.

Сзади взвыл тормоз.

— Куда ты прёшь! — крикнул муж водителю.

Потом его шаги застучали по асфальту.

— Не ходи, — сказала дочь.

Шаги остановились.

— Ты её спугнёшь.

***

За домом вдоль ограды детского сада стояли припаркованные перпендикулярно машины. За ними поднималась небольшая горка с деревьями и кустами, а выше тянулись зелёные прутья.

Она вскарабкалась по земле между корнями, нашла промытый дождями просвет под нижним прутом, протиснулась и долго лежала с другой стороны, не в силах подняться. Потом запах собаки заставил её ползти дальше.

Ночью детский сад принадлежал нарисованным зверям.

Лиса улыбалась на стенке веранды. Медведь держал воздушный шар. Два круглых зайца сидели рядом на зелёной поляне, прижавшись друг к другу боками. Кто-то нарисовал им одинаковые розовые уши.

Сторож смотрел телевизор в здании. Синий свет мерцал за окном. Беседки стояли пустые. Под одной сохранилось сухое место — низкая скамья, детский стол, забытая формочка в виде звезды.

Она забилась под скамью.

Сердце не успокаивалось. Лапа пульсировала. Каждый раз, когда за оградой проходила машина, тело собиралось бежать, хотя бежать было уже некуда.

Она не знала, сколько пролежала там.

Потом пришёл запах мужа.

И дочери.

Они остановились у ограды напротив дома. До калитки пришлось бы обходить весь детский сад.

Муж убрал телефон в правый карман и сцепил руки.

— Ногу сюда. За верхний прут сразу не хватайся, проверь, не гуляет ли.

Дочь наступила ему на ладони. Он поднял её, подождал, пока она перекинет ногу, и только потом полез сам — быстро, будто вспомнил собственное детство.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем?

Дочь ответила не сразу:

— А если это она?

Муж больше не спорил.

Они подошли к беседке. Муж светил перед собой телефоном, держа его в правой руке. Дочь несла миску с водой, пакет с зеленью и что-то тёмное, сложенное на локте.

Она поставила воду под скамью. Рядом положила зелень. Последней развернулась чёрная шёлковая ткань с тропическими цветами и зеленью — тонкая, мягкая, с узкими бретельками.

Ночнушка.

Та самая.

Запах дошёл раньше, чем она успела узнать вещь. Стиральный порошок. Кожа. Волосы дочери, державшей ткань в руках. И вишня — почти исчезнувшая, оставшаяся где-то в нитях с прошлого вечера.

В прихожей звякнули ключи. Дверца шкафа прокатилась по направляющей. Муж крикнул из кухни, что чай готов. Вишня осталась на коже под ухом, куда утром легла капля духов.

Дочь опустилась на корточки, но не заглянула под скамью.

— Я не буду подходить, — сказала она.

Муж стоял за её спиной. Телефон в правой руке светил в землю; левой он касался плеча дочери.

Она выстучала пальцами по металлической стойке беседки два коротких удара и один длинный.

Под скамьёй было темно.

Она подняла больную лапу, но не смогла заставить её опуститься. Тело прижалось к земле. Дочь находилась слишком близко. Муж был слишком большим. Открытое пространство между ними казалось шире дороги.

Они ждали.

Потом муж тихо сказал:

— Пойдём.

Дочь выпрямилась.

У ограды дочь всё-таки остановилась.

Она ударила лапой по земле.

Звук получился глухим. Она ударила ещё раз, потом протянула третий удар, скользнув когтями по доске под скамьёй.

Дочь не побежала назад.

Только взяла отца за руку.

Муж снова сцепил руки, помог дочери перебраться наружу и перелез следом. За оградой прошла машина, и качели на площадке коротко блеснули между деревьями.

Зайчиха выбралась, когда шаги совсем стихли.

Вода пахла железом. Зелень — чужим огородом. Ночнушка — кожей, порошком и едва заметно вишней.

Она подтянула к животу больную лапу и легла на ткань. За оградой скрипнули качели.

На этот раз она не вскочила.