Дроны над Сталинградом

Пролог

Шум работающего станка глухо разносился по цеху. Воздух пропах металлом, машинным маслом и табачным дымом – рабочие, несмотря на военное время, не упускали случая перекурить между сменами. Алексей Громов стоял у верстака, склонившись над грубо сколоченной деревянной рамой, по краям которой были натянуты крылья из брезента, покрытого лаком.

— Ты хочешь сказать, что этот "комар" полетит сам? — усмехнулся сержант Петров, наблюдая за его работой.

— Полетит, если я не ошибся в расчетах, — ответил Алексей, не отрываясь от деталей. — Двигатель от немецкого радиоуправляемого танкетного фугаса "Голиаф". Аккумуляторы правда слабые, но на разведку хватит.

Петров недоверчиво цокнул языком.

— Ну, ты даешь, инженер. Нет, я конечно в советский авиамоделизм верю, но здесь уж больно заковыристый аппарат получается.

Алексей только улыбнулся. Времени на лишние разговоры не было — уже через пару часов его первый дрон должен был подняться в небо над позицией немцев.

Рама из деревянных реек, легкая, но прочная. Крылья, выкроенные из старого брезента и натянутые на каркас. В хвосте примитивный рулевой механизм, работающий от мотоциклетного тросика. Двигатель, снятый с трофейного немецкого фугаса, питался от двух аккумуляторов, найденных в разбитой радиостанции.

Главная проблема – управление. Радиоуправляемых систем в Красной армии не было, а если и были, то по грифом "секретно", но Алексей нашел выход: примитивный механизм с заранее запрограммированными движениями руля высоты. Перед вылетом нужно было задать маршрут — простой по дуге, с возвратом к своим.

На носу импровизированного аппарата закрепили немецкий трофейный фотоаппарат Leica. Чтобы сделать снимок, использовался нехитрый механизм — после определенного времени в полете натяжной трос сдвигал рычаг, нажимая на кнопку спуска.

— А если твоя штука не вернется? — спросил старший лейтенант Чубаров, наблюдая за финальной сборкой.

— Значит, придется делать новый. Но если вернется — мы узнаем, где у немцев огневые точки.

Поле за лесополосой казалось безжизненным, но где-то там, вдалеке, вели огонь немецкие гаубицы. Красноармейцы гадали, откуда именно, но без точных данных артиллерия не могла пристреляться и ответить.

Алексей установил импровизированный дрон на самодельную катапульту – рельсы от разбитого броневика, пружины от зенитки.

— Готов? — спросил он у Петрова.

— Готов. Запускай свою птицу.

Алексей потянул за рычаг.

Раздался лязг, и дрон с легким жужжанием взмыл в небо. Сперва он пошел вниз, едва не задев землю, но затем, стабилизировался и начал подниматься.

— Пошел! — кто-то из бойцов даже свистнул.

Дрон медленно скрылся за линией деревьев. Алексей наблюдал за хронометром. Через восемь минут механизм фотоаппарата должен был сработать. Если всё пойдет по плану, через полчаса дрон вернется обратно.

— Теперь ждем, — сказал он, вытирая пот со лба.

Пять минут… Десять… Пятнадцать…

Все напряженно вглядывались в небо. И вот – еле заметная точка.

— Летит! — крикнул Чубаров.

Алексей схватил подготовленную сеть, чтобы поймать аппарат. Дрон снижался, слегка покачиваясь. В последний момент один из тросов рулевого механизма заело, и он нырнул вниз, рухнув в нескольких метрах от Алексеева.

— Живой? — Петров подбежал первым.

— Фотоаппарат цел? — это был главный вопрос.

Быстро разобрав крепления, Алексей вынул кассету с пленкой.

— Нужно проявить. Если сработало — мы узнаем, откуда немцы нас утюжат.

Через час в подвале заброшенного дома, превращенного в полевой пункт, в свете керосиновой лампы проявляли снимки.

— Есть! — воскликнул Алексей.

На одной из фотографий отчетливо просматривалась позиция немецкой артиллерии, замаскированных под кустами.

— Ну немчура держись... — выдохнул Петров.

— Передаем артиллеристам, пусть отрабатывают.

Спустя полчаса в стороне немецких позиций прогремели взрывы. Артиллерийский расчет противника был уничтожен. Вместе с гаубицами.

— Работает! — Алексей выдохнул. — Значит, делаем еще.

Петров хлопнул его по плечу.

— Вот это ты, инженер, мозга. Видал я конечно чудеса техники, но такое!

Алексей лишь усмехнулся. Это был только первый шаг.

Глава I. "Прыжок через грозу"

Глухой гул трансформаторов вибрировал в металлическом каркасе ангара, отдаваясь в бетонном полу и стенах. За оконцами, запотевшими от конденсата, мерцал рассвет. Небо над полигоном стягивали плотные тучи — низкие, тревожные, будто надвигающаяся буря.

Алексей Громов стоял у командного пульта, зажатого между двумя верстаками, на которых вперемешку лежали плоскогубцы, ноутбук, паяльная станция и остатки вчерашнего ужина. В кружке давно остыл кофе.

— Погоду бы почище… — пробормотал он, глядя на монитор, где вращалась 3D-модель его нового детища: беспилотный разведывательно-ударный дрон с автономной системой навигации.

Прототип “Грак-17” был результатом года непрерывной работы. Компактный, с углепластиковым корпусом, инфракрасной оптикой и сменным боевым модулем — он должен был стать технологическим скачком для отечественной оборонки.

Сегодня — первый полноценный полет.

— Лех, ты уверен, что в такую погоду стоит запускать? — спросил из-за спины Михаил Корнеев, его старый напарник. — Гроза уже подбирается.

— Тем и лучше. Надо же проверить, как он себя поведёт в нестабильной атмосфере. По идее, алгоритм стабилизации должен компенсировать турбулентность.

Корнеев пожал плечами и вышел из ангара, натягивая капюшон.

Алексей подключил аккумуляторы и проверил питание. Все линии зелёные. Бортовые системы дрона ожили — короткий писк, вращение стабилизаторов, поворот камеры.

Он щелкнул пальцами по микрофону: — "Грак-17", контроль связи. Ответь.

На экране появилась надпись: СИСТЕМА ГОТОВА. СВЯЗЬ ЕСТЬ.

Алексей невольно усмехнулся. Как ребёнок, заговоривший первыми словами.

В это время за стенами ангара громыхнуло. Яркая вспышка выхватила из темноты очертания антенны на крыше, рванула тенью по стенам. За ней — удар грома, глухой, будто кто-то пробил небеса молотом.

— Ну, началось, — пробормотал он, бросив взгляд на тучи.

Он нажал клавишу запуска.

На взлетной полосе за пределами ангара дрон дрогнул, подался вперёд, взвыл турбовентилятором и, спустя секунду, оторвался от земли. Вспорхнул, как птица.

— Полет нормальный, высота пятьдесят метров, стабилизация работает, — проговаривал Алексей в микрофон.

Он наблюдал, как на экране проплывают изображения с камеры: крыши ангаров, раскисшая полоса, еле различимые силуэты сосен вдали. Всё шло по плану.

И вдруг — вспышка. Не от камеры.

Настоящая.

В небе над дроном, прямо в плотных тучах, выстрелила искра — молния, рванувшая из облаков вниз, как кнут. Она ударила не в дрон, не в антенну — а прямо в землю, метрах в тридцати от ангара.

От грохота задрожали стены. Экран дрогнул, картинка на долю секунды исказилась.

Алексей рефлекторно отшатнулся.

— Система, восстанови канал! “Грак-17”, приём!

На экране побежали искажения, пошли артефакты, как при помехах сигнала. А затем — еще одна вспышка. Но теперь — внутри ангара.

Он успел увидеть, как пульт перед ним искрит. Воздух наполнился треском и озоном. В уши ударил высокий, неестественный звук, будто мир скрипел.

И в этот миг Алексей понял — это не просто гроза.

Пол из-под ног будто провалился. Все звуки сжались в один — звонкий, сдавленный, будто кто-то резко опустил крышку рояля. Глаза застлало белым.

Он почувствовал, как его тело словно вытягивается, как по каплям исчезает ощущение реальности. Всё исчезало: лаборатория, гроза, пульт…

Последняя мысль перед тем, как тьма накрыла его с головой, была удивительно спокойной:

"Только бы дрон не разбился."

*****

Первое, что почувствовал Алексей — тяжесть. Не в груди, не на плечах. А в воздухе. Он был влажным, глухим и каким-то… плотным. Как перед грозой. И холодным — промозглым, до костей.

Он открыл глаза. Над ним — деревянный потолок. Потемневшие от времени доски, кое-где — следы копоти. В углу торчал облупившийся сучок. Откуда-то сквозило.

Он попытался подняться, но затылок пронзила боль. Алексей застонал, с трудом сел и осмотрелся.

Помещение — деревянная изба. Вдоль стены стояла лавка, рядом — стол, на котором валялись обрывки газет. На полу, между обломками штукатурки и мусора, виднелся алюминиевый котелок. Из стены торчали гвозди. К печке, черной и ржавой, вела прогоревшая труба.

Запах в воздухе — сажа, дым, немного плесени. Но не было ни пластика, ни свежей электроники. Ни разъёмов, ни запаха паяльной кислоты.

Алексей осторожно встал. Под ногами заскрипели доски.

Он выглянул в окно.

Поля. Дорога, разбитая, с лужами и грязью. Несколько домов — искореженные крыши, сорванные ставни. Дальше — березы. Воздух неподвижный, сырой.

Где я?..

Он выглянул за порог.

На крыльце — пусто. Под ногами — прогнившие доски. Сбоку — рухнувшая изгородь. В нескольких метрах валялась разбитая корыта.

— Алло?! Есть кто?! — окликнул он.

Тишина. Даже птиц не было слышно.

Он прошел по деревенской улице. Несколько телег, перевёрнутых, одна с колесом, увязшим в грязи. Вдалеке — разрушенная церковь, крест наполовину сломан, колокольня с пробитым сводом.

Алексей дошёл до центра деревни. Здесь он увидел главное: следы гусениц, ещё не залитые дождём. Мокрая земля вмята, по краям — отпечатки сапог. .

Тогда же он услышал: Плиииинк!

Отчётливый металлический лязг где-то впереди. Он присел. Посмотрел между заборами.

Колонна.

Грузовики. Танкетка. Тяжелой солдатской поступью идут солдаты. Шинели. Каски. Один нес MG-34, другой держал в руках "панцерфауст".

Алексей побледнел. Это был не сон. Не игра сознания. Он знал эти модели, изучал на полигоне в Кубинке, видел архивные кадры. Это была немецкая армия… и она была в действии.

Он инстинктивно отступил. Спрятался за покосившийся сарай. Сердце колотилось.

“Я в прошлом. Это невозможно. Но это так.”

Он снова выглянул. Немцы проходили деревню — методично, аккуратно. Один остановился у колодца, другой ковырнул штыком землю. Похоже, что патруль. Значит, линия фронта — рядом.

БУХ!

Раздался далекий артиллерийский выстрел. За ним — другой. Земля еле ощутимо дрожала. Где-то в километрах пяти, не больше.

Алексей инстинктивно прижался к стене.

Он понял, что находиться здесь одному — сродни самоубийству. Нужно найти своих.

Но как? Он понятия не имел, где находится. Карты нет. Коммуникаций — никаких. Одежда на нём — городская: куртка softshell, штаны с мембранной пропиткой, кроссовки. Вещи, которые могут вызвать слишком много вопросов.

Он вернулся в избу. В углу нашел сундук. Распахнул — там были вещи. Потрепанная гимнастёрка, брюки, ремень, сапоги. Выбора не было. Он надел всё — и почувствовал, как в спина начинает согреваться. Настоящее, плотное. Будто стал кем-то другим.

Свою куртку инженер свернул аккуратно и спрятал под доски. Туда же — кроссовки. На память. Или… если вдруг удастся вернуться.

Из одежды остались только футболка под гимнастёркой да нижнее белье.

Внутри всё дрожало. Алексей чувствовал — ещё немного, и он сорвётся. Но откуда-то изнутри, из того места, где инженеры держат расчёт, осталась ясная мысль:

Выживи. Потом разберёшься.

Он вышел. Направился в сторону, откуда слышались выстрелы — к линии фронта.

Вокруг — настоящая, грязная, пахнущая смертью деревня. Не та, что в книгах или фильмах. Настоящая.

Алексей шел по колено в грязи. Крысы шныряли между развалинами. Крыши домов были пробиты, будто над ними пронёсся ураган. В стороне виднелись фигуры — люди, мертвые, закоченевшие.

Громов отвернулся. К этому нельзя привыкнуть. Но нужно смотреть.

Потому что он знал: теперь он — на войне.

Глава II. "Из лаборатории — в окопы"

Лес начинался сразу за последними покосившимися избами. Сначала — чахлые берёзы и кустарник, затем — настоящая чаща, густая, мрачная, насквозь пропитанная влагой. Алексей пробирался сквозь нее медленно, оступаясь на корнях и скрытых в траве ямах. Земля под ногами была мягкой, торфяной, и каждый шаг давался с трудом.

Прошло несколько часов, с тех пор как он покинул разрушенную деревню. Ни карты, ни компаса — только ориентир на звук разрывов, доносившихся с востока. Он не знал точно, где проходит фронт, но чувствовал: надо идти туда. Только там шанс встретить своих.

Около полудня лес начал редеть. Алексей остановился у небольшой поляны и присел на обломок дерева. Из вещмешка, найденного в избе, он достал сухари и флягу. Вода была мутная и с мелким песком, но пить хотелось нестерпимо. Он едва сделал пару глотков, как из глубины леса донесся глухой гул мотора.

Он замер. Прислушался. Да — явно техника. Причём не гусеничная, а скорее всего, колёсная — звук ровный, мягкий. Легковой автомобиль или бронетранспортёр.

Инженер быстро скатился с бревна и припал к земле. Слева — кустарник, он юркнул в него, прижался к холодной земле.

Минуту спустя из-за деревьев выехал немецкий мотоцикл с коляской. За ним — ещё один. Водитель в серо-зелёной форме, в коляске — солдат с пулемётом. Они о чём-то перекрикивались, смеялись, гоготали.

Алексей затаил дыхание. В голове крутилась одна мысль: увидят — убьют, как пить дать.

Мотоциклы проехали, звук моторов затих. Он ещё минуту лежал, прежде чем медленно поднялся.

И тут — выстрел. Рядом, совсем близко. Затем очередь из автомата.

Алексей инстинктивно бросился за ближайшее дерево. Позади послышались крики на немецком, треск веток, глухой взрыв.

Он выбрался из укрытия и побежал на звук стрельбы. Сердце колотилось в груди, ноги подкашивались от напряжения, но он бежал — не от страха, а потому что понял: где бой — там и свои.

Через сотню метров он выбежал на вырубку. Среди поваленных деревьев — бой.

Трое красноармейцев, прижавшись к бревну, отстреливались от группы немецких пехотинцев, засевших у опушки. Один из советских бойцов был ранен — лежал, зажимая плечо, кровавое пятно расползалось по гимнастёрке.

Алексей инстинктивно схватил лежащую рядом винтовку Мосина — вероятно, принадлежавшую убитому.

Он не держал в руках оружие с открытым прицелом со времён вузовских сборов, а такую винтовку и вовсе видел только в музее.

Инженер не без труда сориентировался, как повернуть затвор. Заело, пришлось применить силу — механизм с сухим щелчком встал на место. Алексей вскинул винтовку, попытался прицелиться, но мушка прыгала — руки дрожали.

Выстрел — мимо.

Немец, однако, в укрытии среагировал, повернулся. Алексей выстрелил снова — на этот раз пуля срикошетила по дереву рядом с противником, заставив того пригнуться. Этого хватило: один из красноармейцев перехватил инициативу, метнул гранату. Взрыв. Крики.

Выжившие немцы отступили в лес. Бой закончился.

— А ты кто такой будешь?! — резко окликнул его боец с перевязанной щекой.

Алексей опустил винтовку.

— Я… штатский. Из деревни иду.

— Ты не от немцев часом будешь? — второй, молодой, уже наставил на него винтовку. — А то у нас разговор короткий. Давай, друг ты мой ситный, выкладывай все про себя.

Алексей замялся.

— Я из Москвы. Инженер. Был в командировке… попал под обстрел… очнулся в той деревне.

— Командировочный стало быть? Из огня да в полымя! — хрипло засмеялся тот с щекой. — Это бывает!

— Пошли к командиру, пусть разбирается. Заодно и документы проверим.

Ему скрутили руки за спиной, не особенно грубо, но без колебаний. Уставшие лица, нервные движения, грязь под ногтями — у этих людей было мало сил на разговоры.

Алексея повели через лес. Пару километров — и они вышли к опорному пункту.

— Товарищ младший лейтенант! Тут вот один нарисовался. Говорит, москвич, инженер.

В командирском блиндаже пахло сыростью, махоркой и чем-то кислым. Алексей посадили на лавку у бревенчатой стены, руки развязали. Напротив — командир. Младший лейтенант, лет под тридцать, с усталым лицом, красными глазами и свежим ожогом на шее, слегка перевязанным бинтом.

— Фамилия? — коротко.

— Громов. Алексей Андреевич.

— Откуда?

— Из Москвы.

— Что в лесу делал, Громов из Москвы?

— Своих искал.

Командир хмыкнул, бросил взгляд на двух бойцов, стоявших у входа.

— Обыскать.

Алексей напрягся, но подчинился, не делая резких движений. Один из солдат — молодой, с синяком под глазом — быстро обшарил карманы, вытащил сложенную бумагу, засаленный бумажник, сложенный вчетверо лист с печатью.

— Товарищ лейтенант, вот.

Командир развернул удостоверение. Склонился ближе к тусклой лампе.

— “Удостоверение. Громов Алексей Андреевич, инженер-техник, особая группа при КБ №12, Москва — сектор обеспечения связи и транспорта. Дата выдачи: август 1942 года. Подпись — капитан госбезопасности Круглов.”

Он поднял взгляд.

— Особая группа, говоришь? А что ж ты, инженер, с винтовкой по лесу шарахаешься?

— После обстрела потерял своих. При себе был только вещмешок. Документы и всё. Винтовку нашёл… когда бой завязался. Помог вашим. То есть нашим.

Командир молча вернул удостоверение бойцу, пару секунд задумчиво глядя на Алексея. Потом встал, подошёл ближе и, чуть приглушив голос, произнёс:

— Смотри, инженер… В другое время я бы тебя отправил к своим. Да только не до того сейчас. Тут фронт через лес ползёт, дорога в тыл под огнём, людей не хватает. Я тебе "проездной" сейчас не обеспечу.

Он прошёлся по землянке, постукивая пальцами по гранённому стакану на столе.

— Связь у нас — работает через раз, радиостанция греется как самовар. В автороте — две машины стоят, моторы не тянут. А специалистов, которые в этом что-то понимают, почти не осталось. Так что, раз ты инженер — вот и займись своим делом.

Алексей кивнул.

— Работать умею. Попробую помочь.

Командир посмотрел на него долго, уже спокойнее.

— Ну и славно. Заодно и проверим, чего ты стоишь. Война быстро на место ставит — кто есть кто.

Он обернулся к бойцу у входа:

— Самойлов, проведи его в техслужбу. Пусть приписывается к рембазе. Да накормите хорошенько.

Потом снова повернулся к Алексею:

— А дальше — видно будет. Как говорится, в нашем полку прибыло.

Глава IV. Проверка

Временный штаб батальона располагался в подвале полуразрушенной школы на окраине деревни. Стены с облетевшей штукатуркой, запах сырости и гари, с потолка свисали оборванные провода. В коридоре — ящики с боеприпасами, кипа сапёрных лопат, закопчённый самовар в углу. У двери дежурный с винтовкой, глаз настороженный, лицо — уставшее.

Алексея ввели внутрь без лишних слов. За столом — несколько человек в потёртых гимнастёрках и в полушубках. Карты, пачка радиограмм, карандаши. Командир, тот самый младший лейтенант, что опрашивал его днём раньше, теперь выглядел ещё более уставшим.

— Садись, Громов. Поговорим.

Алексей сел, стараясь держаться спокойно, но внутри всё сжималось.

— Товарищ капитан, — начал один из офицеров, лоб в ссадинах, — по документам он — инженер. Связь, транспорт, электроника. Его подразделение сейчас непонятно где. Штаб далеко, линия нестабильная.

Командир кивнул.

— Вот и сообразим. Кадры ведь они решают все. Скажи-ка, Громов, если ты инженер — сможешь поднять радиостанцию РБ? Нашу размололо при последнем налёте. Приёмник глухой, питание прыгает. Два связиста — оба после контузии.

— Попробую, — ответил Алексей. — Модель старая, то есть... новая, но принцип работы я знаю.

— Вот и славно. Там, в подвале школы, у связистов — весь хлам. Работай, а заодно посмотрим на тебя.

— Есть, — ответил Алексей коротко.

Его вывели в соседнее помещение — бывший кабинет труда, где теперь ютились связисты. Пол — в грязи и жжённой изоляции, на столе — искорёженный корпус радиостанции РБ-М, рядом — перемотанные провода, батареи, обломки панелей. Один связист, с перевязанной головой, спал у печки, другой возился с ламповым блоком.

- Инженер, говоришь? — хмыкнул один, с повязкой на голове. — Ну давай, пробуй. Только осторожно. Тут не в лаборатории теорию изучать.

Алексей снял телогрейку, склонился над корпусом. Он знал эту модель — видел в музейной экспозиции. И пусть там она была отполирована и подписана как “образец 1936 года”, суть осталась той же. Основные блоки: питание, усилитель, фильтр, ламповый генератор.

Он аккуратно разобрал панель, проверил пайку — несколько контактов отгорели. Один из трансформаторов потемнел, явно перегрелся.

— Здесь конденсатор на питании пробит. И резистор... — Алексей щёлкнул пальцем по обугленной детали. — Если подкинуть запасной — можно восстановить стабильность.

— Вон там коробка с барахлом и старыми запчастями, — буркнул связист. — Покопайся, может что и найдешь.

Через сорок минут радиостанция подала признаки жизни. Лампы загорелись ровным светом, стрелка на шкале дрогнула, в наушниках прошел хрип, затем — голос:

— “…Приём… 41-й, ответьте… это третий…”

Связист уставился на прибор, затем на Алексея.

— Ну ты даёшь… С первого раза, да ещё и без ругани. С нас причитается.

Алексей только вытер лоб. Пахло горячим металлом и парафином от паяльника. Он почувствовал — это была маленькая, но важная победа.

*****

Командир слушал молча, пока связист докладывал об исправной работе станции. Только кивнул, бросил взгляд на Алексея — уже без подозрения, без игры в “допрос”.

— Работаешь чисто. . Это видно. — Он говорил спокойно, будто между делом, уже вернувшись мыслями к карте на столе.

Затем поднял взгляд.

— Ладно. Раз справился с РБшкой — пойдёшь дальше по техчасти. У сапёров мина — немецкая, нужно посмотреть. Вместе с разведчиками голову ломают над ней - хотят фрицу сделать подарок. Фейерверк типа салют. - И командир раскатисто засмеялся. - Ладно, посмотри на месте. Скумекаешь, как использовать — поможешь роте.

Капитан усмехнулся уголками рта. Потом добавил, тише:

— Всё. Можешь идти. После доложишь.

Алексей кивнул. Он понимал: ни громких речей, ни обложек — только дело. И доверие здесь зарабатывают руками, а не словами.

А значит — время начинать.

Глава V. Трофей

Сапёрный взвод разместился в низине, между двумя высотками — артиллерия сюда почти не доставала. Вдоль окопа стояли ящики, перевёрнутые под столы, на одном из них — россыпью железо, замасленные инструменты, рваные листы с чертежами. Пахло маслом, гарью и дымом от мокрых веток, тлевших в бочке.

Громов стоял у деревянного ящика с песком. Поверх него, аккуратно уложенная на промасленную брезентовую тряпку, лежала немецкая противотанковая мина Tellermine 35. Круглая, плоская, тяжёлая. По краю — следы ржавчины, но корпус цел. Спусковой стакан был выкручен — сапёры обезвредили её перед тем, как притащить.

Рядом стоял старший сержант-сапёр по фамилии Дурнев, жилистый, с царапинами на руках и травинкой в зубах вместо зубочистки.

— Вот она, красавица, — буркнул он. — Кило девять, если с набивкой. Дави сверху — и бац. Танки горят, а нас потом разбрасывает по кускам.

Алексей присел, изучая корпус. Без особого труда он понимал это устройство. Всё просто: нажимной диск, механический запал, основная зарядная камера и два гнезда для дополнительных взрывателей. По меркам XXI века — архаика, но смертоносная.

— Что думаешь? — спросил Дурнев.

— Простая. И очень надёжная. Механика — на высоте. Но… — Алексей посмотрел внимательнее, прищурился. — Тут можно заменить взрыватель. Добавить дистанционный подрыв. Или хотя бы сделать задержку.

— Задержку? — переспросил сержант. — Чтобы немцу скучно не было, пока он на неё заезжает?

— Не совсем. Можно подорвать по сигналу. Допустим, если мина лежит в засаде и мы точно знаем, когда вражеская техника поедет по дороге.

— Ты это серьёзно? С кнопки, что ли, взрывать собрался? — хмыкнул кто-то из сапёров.

Алексей вытащил из кармана карандаш, достал блокнот. На листе быстро появилась схема — простая, с обозначениями на русском: аккумулятор, реле, антенна. Всё просто, по-фронтовому. Он объяснял спокойно, уверенно.

— Вот тут — радиосигнал от передатчика. Он включает реле, и мина срабатывает. Мы можем управлять подрывом — вручную.

Сапёры переглянулись. Кто-то присвистнул.

— Ну ты даёшь… Радиовзрыватель. Прям кино какое-то.

— Это не кино. Я могу собрать рабочий прототип. Нужна старая радиостанция, куски провода и пару часов работы. Ну и… — он поднял голову, — чтобы мне не мешали.

— Понял, инженер, — кивнул Дурнев. — Получишь сарай у оврага. Там раньше моторы чинили. Ночевать можно, работает буржуйка. Инструмент — найдёшь. Трофейную рацию тоже подкину. Только ты смотри, не переборщи. Если рванёт — мне потом отвечать.

Алексей усмехнулся — по-настоящему. Он впервые почувствовал, что вокруг — не просто бойцы. Это были ремесленники войны, и он мог стать одним из них. Не чужим.

— Не рванёт. Обещаю.

*****

Поздним вечером инженер сидел на перевёрнутом ящике, под тусклым светом керосинки. На столе — разобранная рация, снятые детали, аккуратно расстеленная схема. Из корпуса мины он вытащил взрыватель, заменив его на резьбовой блок под электрический импульс.

Из радиостанции он собрал простейший приёмник, к которому подключил реле из сгоревшего распределительного щита. Источник питания — трофейный аккумулятор от немецкого мотоцикла, найденный сапёрами пару недель назад. Всё выглядело как бред пьяного электрика — но работало.

Громов нажал кнопку передатчика — и с характерным щелчком щёлкнуло реле на столе. Мина “подмигнула” сигнальной лампочкой.

— Есть контакт, — пробормотал он. — Привет из будущего.

*****

На следующий день Громов показал результат командиру. В полевых условиях, прямо на глазах у нескольких офицеров, под бруствером из мешков, лежала обезвреженная мина. Алексей, стоя в пятидесяти метрах, нажал кнопку. Контрольная лампа вспыхнула. Все услышали щелчок — сработал спуск.

— Ну что, товарищи? — сказал командир, глядя на мёртвую мину. — Работает. А если начинку положить — будет и взрыв. Теперь осталось подумать, как этот подарок попадет к немцам.

Он посмотрел на Алексея. Теперь взгляд был не с подозрением, а с пониманием.

— Похоже, у нас появился свой кудесник с паяльником. Ладно, инженер. Будем тебе подкидывать железо. Делай, что умеешь. Родина тебя не забудет.

Алексей кивнул. Он знал — всё только начинается.

Глава VI. Испытание

Ночь над лесом стояла тёмная, липкая. В небе — ни звезды, ни луны, только редкие просветы в тучах и слабое свечение откуда-то за горизонтом, где полыхал фронт. Ветви скрипели над головой, сырая листва прилипала к шинелям.

Группа разведчиков лежала в засаде у лесной опушки. Пять человек. Лица — в грязи, глаза — внимательные, молчаливые. Командовал группой лейтенант по фамилии Руднев, коротко стриженный, с тонкими губами и привычкой всё время щуриться.

— Сигнал — по рации. В точке, как договорились, — тихо сказал он. — Ждём грузовик или штабняк. Радиус действия — до двадцати метров. Дальше сигнал может не пробиться.

Рядом, в ямке, укрытой ветками, лежала замаскированная Tellermine 35, переделанная Громовым: вместо штатного взрывателя — электрозапал с реле, спрятанным в корпусе. Проводов не было — только приёмная антенна, вмонтированная под нажимной крышкой. Рядом — небольшой ящик-передатчик, собранный из трофейной радиостанции и доведённый до ума руками инженера. На нём — три тумблера и большая чёрная кнопка.

Самого Громова на дело не взяли, хотя инженеру и хотелось лично проверить как сработает мина.

— Просто держи кнопку под пальцем. Подойдёт техника — нажимай. — сказал он, передавая свою сборку разведчикам. — Мина взорвется сразу. Сигнал стабильный. Проверено.

Теперь оставалось ждать.

Немцы появились под утро.

Сначала — один мотоцикл. Проехал мимо, не заметив ничего. Потом тишина. И только через полчаса, когда утренний холод уже вгрызался в пальцы, по лесной дороге медленно пошла Steyr 1500A — штабная машина повышенной проходимости, трофейная цель. Открытый кузов, две фигуры впереди, трое сзади, у одного — планшет.

— Немцы напортачили - войну с Россией начали, — прошептал Руднев.

Машина шла по колее, точно на мину. Медленно, осторожно. Видимо, водитель был опытный. В метре до цели Руднев приложил палец к кнопке, выдохнул — и нажал.

Прошло мгновение — и земля вздрогнула.

Взрыв был короткий, но мощный. Разведчики почувствовали тяжёлый хлопок, приглушённый лесом. Машину оторвало от земли, кузов подбросило, одно из колес отбросило в сторону.

Крики. Немецкая ругань, стоны. Один из офицеров вылетел из кабины, не успев вскрикнуть.

Разведчики уже поднялись, держа наготове ППШ, двое метнули гранаты — чтобы добить, если кто уцелел. Всё по давно отлаженной схеме. Никто не кричал. Всё — быстро, точно, деловито.

Через пятнадцать минут группа отходила в лес. Пленных не брали. Бумаги собрали. Машина выгорела быстро — топливо в баке сделало своё дело.

Уже на безопасной дистанции Руднев снял передатчик с груди, покрутил в руках. Он хмыкнул.

— Работает наш инженер. Чисто. Так воевать можно.

— Ага, — отозвался разведчик с автоматом. —— С десятком таких игрушек, и мы бы немецкие танки в колонне щёлкали, как орехи.

Когда разведгруппа вернулась, Громов ждал у мастерской. Был бледен — не от страха, от напряжения. Он не видел взрыва. Но видел их лица. И сияющие глаза разведчиков, довольных результатом, все сказали.

Руднев подошёл, кивнул.

— Чисто. С первого раза. Машина — разлетелась на куски. Бумаги добыли - пусть в штабе посмотрят.

Алексей только коротко кивнул. Сдержал эмоции. А внутри — будто распахнулась дверь: его знание, его расчёт, его сборка — всё сработало. На войне. Настоящей.

Рядом кто-то хлопнул его по плечу:

— Громов, да ты нам, считай, “Катюшу” карманную сделал.

Он не ответил. В голове уже крутилась мысль: а если соединить систему с?.. С беспилотником… пусть даже фанерным, но управляемым.

Главное — чтобы работало.

Глава VII. Совершенно секретно

Совершенно секретно Особый отдел при штабе 209-го полка 73-й стрелковой дивизии 57-й армии

25 октября 1942 года

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА № 37/оп

О гражданине Громове Алексее Андреевиче, предположительно — инженер технического профиля.

В ходе работы по контролю лиц, оказавшихся в зоне боевых действий вне штатной приписки, выявлен гражданин, представившийся как Громов Алексей Андреевич, 1914 года рождения (предположительно,), заявивший о себе как военнослужащий инженерно-технической группы особого назначения при КБ №12.

В момент задержания при нём обнаружено удостоверение на имя вышеуказанного лица, оформленное по образцу действующего в РККА документа, с печатями и подписями, внешне соответствующими образцам. Печать — «Особая группа, сектор технической поддержки». Проверка подлинности невозможна в условиях текущего положения фронта.

По факту появления в районе 3-го стрелкового батальона: Громов утверждает, что после налёта авиации на тыловую колонну, в которой он находился, оказался в разрушенной деревне и добрался к линии фронта самостоятельно. Факт следования не подтверждён, но в целом возможен.

На момент доклада: — Провёл восстановление радиостанции РБ-М, выведенной из строя после артобстрела; — Инициировал и самостоятельно реализовал доработку трофейной немецкой противотанковой мины “Tellermine 35” с заменой механического взрывателя на импровизированное радиоуправляемое устройство; — Устройство прошло боевое применение в составе разведгруппы лейтенанта Руднева, в результате чего была уничтожена штабная машина противника, уничтожены документы, потерь с нашей стороны нет.

По наблюдениям командного состава: — Дисциплинирован, в быту скромен, спиртного не употребляет, с личным составом держится ровно; — В обращении с техникой демонстрирует уровень подготовки, превышающий уровень подготовки младшего командного состава; — Имеет нестандартный подход к решению задач, что неоднократно демонстрировал; — О своих прежних командировках, месте службы и личных данных говорит скупо, но уверенно. Поводов для задержания или дисциплинарных взысканий не давал.

Заключение: Личность инженера Громова в полной мере не установлена, однако по результатам выполненных им задач и по показаниям командования, целесообразно оставить его при инженерной части батальона с закреплением за ремонтно-сапёрным взводом.

Предлагаю:

Продолжить наблюдение.Рекомендовать командованию допускать к нестандартным инженерным задачам.В случае изменения оперативной обстановки — эвакуировать в тыл для полной проверки по линии Особого отдела фронта.Начальник Особого отдела 3-го стрелкового батальона лейтенант госбезопасности /подпись/ Ильин

Глава VIII. Комар

Промозглый октябрьский ветер свистел в щелях бывшей котельной. Где-то наверху гремел бой: автоматные очереди сливались с глухими раскатами артиллерии. Земля дрожала, пыль сыпалась с кирпичных сводов, лампа на проводе раскачивалась, как на корабле.

Алексей сидел на корточках у деревянного каркаса, обтянутого брезентом, и аккуратно затягивал шпагат на левом крыле. Конструкция была хлипкой, как игрушка, но в каждом узле чувствовалась точность, выверенная рука инженера.

— Если по уму — это даже не самолёт, — буркнул Дурнев, стругая хвостовую балку. — А птица на костылях.

— Он должен не просто летать, он должен вернуться, — спокойно ответил Алексей. — И фотоаппаратура сделает свою работу. Только это и нужно пока.

На столе рядом лежали разобранные части: два аккумулятора, аккуратно перемотанных изолентой; электромотор, снятый с немецкого фугаса "Голиаф"; катушка провода; рычажный механизм из частей швейной машинки. Всё — трофейное, кустарное, добытое в руинах Сталинграда.

Громов за последние две недели не просто собрал летательный аппарат — он перевёл знания XXI века на язык 1942-го, как мог: через смекалку, грязь, холод и изоляцию.

Никаких микропроцессоров. Никакой навигации.

Только расчёт, механика и вера, что в небе можно увидеть то, чего не видно с земли.

Командиру, заглянувшему накануне, было не до шуток. Только посмотрел, покрутил в пальцах винт, кивнул.

— Фашисты окопались за той лесополосой. Разведчиков посылать нет смысла в этих условиях, они не вернутся. Если твой аппарат найдёт хоть одну пушку — сразу же представляю тебя к медали "За боевые заслуги"

Алексей кивнул. Больше он ничего и не просил.

*****

Работа шла сутками. Громов со своими подопечными сержантами Дурневым и Петровым почти не вылезали из подвала: один строгал, другой паял, третий — чертил, примерял, перепроверял. Крылья из брезента натягивались над печкой, чтобы просохли и не повело; руль высоты работал через натяжной трос от мотоцикла.

Фотоаппарат — трофейный, видавший виды, Leica, но ещё вполне рабочий экземпляр. Громов изобрёл простой рычажный механизм: спустя 8 минут после взлёта трос натягивался, спуск срабатывал — снимок. Всё — на ощупь, без автоматов, без проверок.

Оставалась одна проблема — запуск. Бросать с рук нельзя. Мотор слабый. Взлететь сам не сможет. Тогда Алексей нашёл рельсы от разбитого броневика и остатки пружин от зенитки. Получилась катапульта.

Готово было всё. Кроме одного — уверенности, что это сработает.

*****

— Страшно, Гром? — спросил Дурнев, когда они допиливали опоры для стартовой установки.

— Страшно, когда боишься. А здесь обычное предстартовое волнение.

— Похоже, ты первый, кто собрал самолёт не в заводе, а в подвале между двумя атаками.

— Правильнее сказать, беспилотный летательный аппарат. Сокращенно - БПЛА - ответил Громов.

Утро было серым. Над Волгой стелился дым. Ветер поднимал с земли пыль и снег вперемешку. По разрушенному двору Громов и Дурнев вынесли дрон, которому инженер дал название и записал в своем в блокноте: "Комар-1".

— Потому что маленький, но кусачий, — сказал он. — И потому что гудит, а не рычит.

Рядом собралось несколько бойцов. Среди них — сержант Петров, разведчик, и лейтенант Чубаров. Они пришли не смеяться. Пришли — потому что хотели верить. Хоть во что-нибудь, кроме пушек и смерти.

— Ты хочешь сказать, что этот "комар" сам взлетит? — Петров прищурился.

— Не сам, — отозвался Алексей. — Мы ему поможем. Зато назад — сам. Если не развалится.

Он поставил дрон на катапульту, закрепил рычаг, проверил затвор на фотоаппарате. Всё было готово.

Алексей встал у катапульты, глядя на дрон, как на живое существо. Всё, что можно было проверить, — проверено. Всё, что могло пойти не так, — он уже прогнал в голове десятки раз. Осталось только одно: запустить.

— Готов, инженер? — негромко спросил Чубаров.

Алексей кивнул. Рука легла на рычаг. Он вдохнул — и дёрнул.

Лязг металла. Хруст пружин. И — звук: лёгкий, тонкий, как гудение насекомого. Дрон сорвался с рельс, чуть качнулся вниз — и, словно спохватившись, пошёл вверх, поймав воздух крыльями.

— Есть... — выдохнул кто-то за спиной.

“Комар” медленно набирал высоту, болтая крыльями на порывах ветра. Он был смешным, угловатым, но в небе смотрелся чужим — как будто прилетел из другого мира.

Он исчез за деревьями.

Тишина повисла тяжелая. Алексей стоял с хронометром в руке. Каждая минута — как удар по виску.

— Через восемь должен сработать спуск, — пробормотал он. — Потом — разворот. Если всё по плану.

Молчали. Только ветер гулял между обломков и сухие листья шуршали, как шёпот.

Пять минут. Восемь. Десять. Пятнадцать.

Никто не уходил. Все смотрели в серое небо.

И вдруг — точка.

Кто-то ткнул пальцем:

— Вижу! Летит!

Да, он летел. Низко, неровно, покачиваясь. Дурнев только прошептал:

— Вернулся, зараза. Сам.

Когда дрон сел — неудачно, зацепив стабилизатором край бруствера — он глухо шмякнулся, перекувырнулся и замер.

Первым к нему бросился Петров. Потом Алексей.

Крыло — трещина. Хвост — вогнут. Но камеру не задело. Фотокассета была цела.

Алексей держал её в руках, как реликвию. Он вытер лоб — и впервые за много дней засмеялся.

— Пошли в подвал, — сказал он. — Проявим. Если получилось — значит даем результат. Если нет — придется запускать по новой.

И уже уходя, глядя на неподвижного «Комара», добавил:

— Но он вернулся. Это главное.

Глава IX. Первый результат

В подвале, превращённом в фотолабораторию, пахло уксусом, химией и гарью от коптилки. Алексей склонился над миской с проявителем. Плёнка с ленты Leica медленно проявляла очертания — контуры холмов, деревьев, тёмные точки — люди, техника, окопы.

— Есть... — прошептал он.

Дурнев, стоявший у двери, приглушённо выругался:

— Да ну… Смотри, вон она, пушечка. Под кустом замаскировали.

На первом кадре — ничем не примечательная лесополоса. На втором — просматривались скрытые позиции, едва заметные, но отчётливые. На третьем: гаубица, частично прикрытая брезентом. На четвёртом — силуэты людей. Один с рацией. Другой у ящика.

— Это наблюдательный, — сказал Алексей. — Вот за ним и бьют. Отсюда пристрелка.

Через двадцать минут снимки уже лежали на столе в блиндаже штаба. Командир вчитался глазами, сузив взгляд. Рядом стоял Чубаров, куривший уже третью махорку подряд.

— Ты уверен, что это свежая позиция? — спросил командир.

— Снимок сделан несколько часов назад. — Алексей говорил спокойно.

Командир кивнул связисту:

— Передай по батарее. Координаты — вот. Дать залп, проверить результат. Пятиминутный интервал.

Солдаты засуетились. Откуда-то принесли карту, приложили к снимкам. Быстро, слаженно — без обсуждений. Все поняли: если это сработает — война станет другой.

Через семь минут с востока донёсся залп. В воздухе дрожала земля. Через пять — ещё. В подвале все молчали. Алексей стоял у стены, сжимая пальцы в кулак. Дурнев ссутулился, глядя в пол.

— Больше ничего не будет? — спросил Чубаров, не оборачиваясь.

— Ждём разведку.

Спустя двадцать минут влетел связист с запиской. Командир вскрыл, прочитал. Поднял взгляд на Громова. Потом снова на бумагу.

— Позиция уничтожена. Два прямых попадания. Остатки отходят к балке.

Наступила пауза. Потом Чубаров выдохнул:

— Работает.

Командир откинулся назад.

— Вот тебе и фанера с брезентом. Ну что, инженер, готовь следующего комара. Завтра — новое направление. Тоже сидят в кустах, и пока также мы слепы. Но ты теперь у нас и глаза и уши.

Он подошёл к Алексею, протянул снимки.

— Оставь себе. История, считай. Первый в мире самолёт из подвала, который отомстил за разведку.

Вернувшись в мастерскую, Алексей молчал. На сердце было странное чувство — не восторг, не гордость. Ответственность. Он только что показал: можно видеть. Можно бить точно. Можно делать из воздуха оружие.

Но надо было начинать все сначала. Первый “Комар” уже не годился — корпус треснул.

— Надо новый, — бросил он Дурневу. — Упростим шасси. Добавим стабилизатор. И сменим винт — этот разбалансирован.

— Гром, ты уже модернизировать начал Комара?

— Да, сделаем еще лучше.

К вечеру заглянул связист.

— Товарищ инженер… из Особого отдела к вам заглянуть собирается.

— Понял. Буду ждать. — Алексей даже не вздрогнул.

Ночью, когда Дурнев заснул, укутавшись в шинель, Алексей сидел над новым каркасом. Руки пахли древесиной и горячим лаком. На стене висел снимок — немецкая гаубица, уже уничтоженная. Он смотрел на неё и думал:

"Теперь — мы смотрим сверху."

Глава X. Особист

Пришёл он без шума. Невысокий, жилистый, в шинели с вытертыми локтями. Лицо — сухое, будто вырезанное из ножа, взгляд — ровный, без лишнего.

— Громов?

Алексей оторвался от верстака. Запах горелой фанеры, горячего лака, снега, принесённого на сапогах.

— Я.

— Капитан Корнилов. Особый отдел. Надо побеседовать.

Он не представился по уставу. Просто прошёл в мастерскую и сел на ящик у стены. Дурнев метнул взгляд — напряжённый, но опытный — и вышел, не дожидаясь приказа.

Корнилов достал блокнот и огрызок карандаша. Помолчал, покосился на дрон в углу:

— Это он и есть?

— Он самый.

— Запуск был вчера?

— Да.

— Где мотор брал?

— С “Голиафа”. Трофей, разведка притащила.

— Камера?

— “Лейка”. Немецкая. Старая, но рабочая.

Корнилов покивал, ничего не записывал.

— Питается как?

— Два аккумулятора. От рации. Один дохлый, второй ещё держит. Подают ток на электромотор. Винт самодельный.

— Управление?

— Задал маршрут до старта — летит. Снимок по таймеру. Потом поворот по тросовой схеме.

Корнилов на секунду задержал взгляд. Потом впервые заговорил не вопросом:

— Слушай. В штабе смеялись когда про фанерный самолётик услышали. А мне — не смешно. Точка на карте, немецкая батарея уничтожена, своих потерь нет. А ты — не летун, не связист, ни в одной разведке не числился. На ровном месте, из старой техники, делаешь штуку, которой у нас даже в проекте нет. Вот я и пришёл. Разобраться.

Алексей молчал. Корнилов продолжил:

— Скажи как на духу. Ты где эту штуку подсмотрел? В какой академии такому учат?

— Нигде не учат. Разбирался сам. До войны — в ОКБ. По радионавигации. А дальше — практика.

— Проверяли тебя, когда к нам попал?

— Документы смотрели.

— Ты в курсе, что к тебе теперь внимание будет особое? Не потому, что ты плохой. Потому что ты — редкий экземпляр. А всё редкое у нас либо в музее, либо под надзором.

Алексей кивнул:

— Понимаю.

— Дальше так. Работай. Но — всё, что делаешь, докладывай через командира. С кем говоришь, кто помогает — список. Фотоаппарат, моторы — под опись. Понял?

— Понял.

Корнилов встал, отряхнул шинель.

— И ещё. Глаз за тобой теперь будет. Негласный. Не как за врагом — как за интересным экземпляром. Вдруг и впрямь что новое родишь. Только чтоб без фокусов. Тут фронт, не выставка.

На выходе задержался:

— Дурнев у тебя толковый. Держись его. А сам — держи голову ниже, а аппараты выше. Тогда, глядишь, и до Берлина дойдем.

Дурнев скоро вернулся. На щеках румянец, лицо хмурое:

— Он про меня спрашивал?

— Нет. Сказал — ты толковый. Я подтвердил.

Сержант усмехнулся:

— Ну, тогда и работать будем толково.

Он подкинул на стол фанерную заготовку.

— Крыло подрезать будем?

Алексей кивнул, взял нож.

— Да. Работаем. .

Глава XI. Потеря

День выдался хмурым, с промозглым ветром, резким, как выстрел по ушам. С Волги тянуло сыростью, а по рации шли короткие доклады: “немцы закрепились у балки Широкой”, “слева миномёты, огонь плотный”.

Громов не спал почти всю ночь — доделывал второго “Комара”. Корпус — легче, чем у первого. Стабилизатор двойной. Винт сбалансировали на нитке. Фотокассета установлена по той же системе, таймер, взведённый вручную. Всё готово.

На рассвете вывезли катапульту на новое место — за разрушенной теплотрассой. Место открытое, земля мёрзлая. Сержант Дурнев покуривал в сторонке, глядя в серое небо.

— Что думаешь, инженер?

— Думаю — рано запускать. Порывы сильные.

— А по приказу из штаба — уже пора. Снимки нужны. Время не ждет.

Алексей промолчал. Он знал, что это так. Артиллерии нужны глаза.

“Комар-2” стоял на рельсах. Мотор проверен. Фотоаппарат взведён. Плёнка уже заряжена. Всё работало — в теории.

— Запускаем, — сказал он.

Рычаг сработал чётко. Дрон сорвался с рельс, чуть повело вбок — ветер. Крылья дрожали, держали, но неуверенно. Он ушёл в сторону, за кроны, к линии фронта.

Громов отметил в блокноте время. Минута. Две. Пять. Дурнев рядом молчал, глаза в небо. За ними молча наблюдали ещё трое — связист, разведчик, старшина из сапёров. Все курили. Все ждали.

Пятнадцать минут. Двадцать. Тридцать.

Беспилотник так и не появился.

— Не вернулся, — сказал Алексей просто.

— Не вернулся, — повторил Дурнев. — Бывает.

Катапульту разобрали молча. Инструмент сложили в ящик. Разговоров не было — не потому что не хотелось, а потому что в таких случаях всё уже сказано. Не вернулся. Значит, не его день.

В штабе командир выслушал спокойно.

— Могло сдуть. Могли сбить. Могло просто не хватить хода. Да мало ли что могло случиться.

— Скорее всего — снос по ветру. Он лёгкий. Над деревьями — поток гуляет, унесло. Может, упал в болоте. Может — за линией.

Командир посмотрел на Алексея:

— Жалко?

— Боевые будни. Без потерь не бывает. Первый не подбили — второй не вернулся. Третий, может, дойдёт.

Он кивнул. Этот ответ его устроил.

— Готовь третий. Но — упрощай. Нам нужен разведчик, не игрушка. Меньше деталей, меньше шансов сломаться. Пусть будет грубее, но надёжнее. Понял?

— Понял.

Командир посмотрел в окно, где хлопал брезент на штабной палатке.

— Не расстраивайся. Техника на войне — расходная. Как патрон. Дал пользу — хорошо. Не дал — делай новый. Главное — система.

В мастерской было холоднее, чем на улице. Затопленная буржуйка толком не грела . Дурнев сидел, грея ладони у коптилки.

Громов молча сел за стол. Достал лист фанеры. Чертёж — прежний, но с правками: укороченные крылья, усиленное днище, съёмный носовой отсек.

— Ну что, "Комар-3"? — спросил Дурнев, не глядя.

— Да. Только не "третий". Просто — "ещё один".

— Как скажешь. Главное — чтоб глаза видел, а не смотрел. Нам сейчас таких не хватает.

Они работали молча. Только потрескивало дерево под стамеской, и по стенам гулял сквозняк.

За окном шёл снег — сухой, как мука, цеплялся за рамы. Где-то далеко грохотала артиллерия. Где-то на линии фронта снова стреляли наугад.

А здесь, в старом подвале, инженер вытачивал крыло — чтобы следующий "Комар" всё-таки вернулся.

Глава XII. Совершенно секретно

Совершенно секретно

Только для служебного пользования Штаб 6-й армии Отдел Ic (разведка) Сектор: северо-западнее Сталинграда Дата: 2 ноября 1942 года Доклад № 118/Ic-Особый

Кому: Верховное командование вермахта (ОКВ), Отдел внешней разведки/Абвер, подразделение II C

1 ноября 1942 года, приблизительно в 06:40, в полосе 76-й пехотной дивизии (сектор 3, северо-западная окраина населённого пункта Долгое), было зафиксировано появление неизвестного малого летательного аппарата, пролетевшего над немецкими позициями и совершившего вынужденную посадку.

Около 07:00 аппарат был обнаружен наблюдательным постом патрульного взвода 76-й дивизии в лесной полосе восточнее ручья Россошь. Внешне — лёгкая конструкция, преимущественно из фанеры и текстиля, с пропеллером, вращаемым электродвигателем. Размах крыла — около 2,3 м, длина фюзеляжа — примерно 1,5 м. Опознавательные знаки отсутствуют.

В ходе осмотра инженерно-техническим персоналом 6-й армии установлено следующее:

Двигатель — электромотор неизвестного советского производства, однако с передачей, идентичной узлам немецкого фугаса ("Голиаф"). Источник питания — два аккумулятора, вероятно от полевой радиостанции.Управление — отсутствие радиоуправления; траектория полёта, по-видимому, заранее задана механическим способом (фиксированные поверхности, простейший тросовый механизм поворота).Полезная нагрузка — установлен фотоаппарат марки “Leica” (модель III), немецкого производства, полностью исправен. На момент обнаружения кассета частично экспонирована. Предварительный просмотр негативов показал панорамные снимки нашего переднего рубежа в секторе B3. Спуск срабатывал механически — по таймеру и натяжному тросу.Конструкция — лёгкий каркас из дерева, с элементами алюминия. Пропеллер — вырезан вручную из мягкой древесины. Обработка грубая, но конструкция стабильна Вывод:

С высокой долей вероятности речь идёт о самодельном советском разведывательном аппарате, собранном в полевых условиях из доступных компонентов, включая трофейные немецкие узлы. Простой, но работоспособный механизм делает возможным его массовое производство в тылу. Точная съёмка при минимуме технологий свидетельствует о высокой технической подготовке изготовителя.

Хотя данный образец не нёс боевой нагрузки, его конструкция потенциально пригодна для тактической разведки.

Обстановка:

Это первый зафиксированный случай применения советским командованием беспилотного разведывательного средства с автономным полётом. На фоне контрнаступления противника можно предположить, что Красная армия активно тестирует новые средства тактической разведки.

Меры:

Аппарат оставлен для дальнейшего изучения в штабе группы армий.Фотоаппарат и плёнка направлены курьером в Абвер для изучения.Рекомендуется обратить внимание на аналогичные устройства в других секторах фронта.Приказано усилить визуальное наблюдение в передовой полосе, особенно в тыловых зонах.С уважением, Обер-лейтенант Краусс Разведывательное подразделение / 6-я армия Полевой почтовый номер: 11 283 C

Глава XIII. Новая высота

Глава 13. Часть 1: Новая высота

Мастерская ещё не успела остыть после ночной сборки, а дверь уже распахнулась. На пороге стоял лейтенант связи — молодой, бледный, с выгоревшими погонами и плотно затянутым ремнём поверх гимнастёрки.

— Инженер Громов здесь?

— Здесь, — отозвался Алексей, откладывая паяльник. — Что-то случилось?

Лейтенант вытянул из планшета сложенный вчетверо бланк, подбитый карандашной припиской:

— Срочно. Из штаба батальона. Нужно отследить переброску немецкой артиллерии. Левый фланг, район балки Лозовой. Комбат требует высокую точность.

— Сектор большой?

— По данным — два километра в ширину. Передвигаются ночами, скрытно. С воздуха не видим. С земли не подступишься. Утром колонн нет — днём бьют откуда-то. Хотят знать — откуда и куда.

Алексей взял лист. Приглушённо выдохнул.

— Понял. Передайте: начнём подготовку. Аппарат нужен новый. Старые — не долетят.

Лейтенант кивнул, не задавая лишних вопросов.

После его ухода в мастерской повисло молчание. Лишь в углу потрескивала буржуйка — всё, что спасало от декабрьского холода.

— Ты слышал, Дурнев? Два километра фронта — и всё ночью, — сказал Громов. — Нужна дальность. И возврат. Надёжный.

— А фото как? Всё по старой схеме?

— Нет. Будем дублировать. Сделаю два узла: основной — на "Лейке", дублирующий — примитивный, на кассету, спускаемую при посадке. Вдруг не вернётся — хоть снимки останутся.

— Плата за одну ошибку — неделя работы. Давай не будем ошибаться.

Громов молча взял мел и начал чертить на фанерной плите новый корпус. Дурнев сел напротив, выстругивая балку из остатков ящика от миномётных снарядов.

Минут через двадцать снова скрипнула дверь. На этот раз вошёл лейтенант в чёрной, неуставной куртке, не застёгнутой, с брезентовым планшетом и аккуратно зачесанными волосами.

— Доброй всем ночи. Во фриц то долбит. Я старший лейтенант Ковалёв. Интендант тыла.

Громов отложил линейку и оглядел гостя.

— Слушаю вас.

— Говорят, вы “Комаров” делаете. Беспилотники, как их теперь называют. Я учился в МВТУ. До войны. А сейчас вот — сортирую проволоку и грею чай на складе. Нужны моторчики? Пружины? У меня есть. Не по штату — но есть.

Он аккуратно положил на стол тряпичную обёртку. Внутри — медные контакты, шестерни, катушка, пара сухих батарей и… обломок от авиационного стабилизатора.

— Это от “Мессершмитта”. Сбили недавно, у нас за складом. Я у техников выпросил. У вас руки золотые — вы найдете им применение.

Громов смотрел молча. Потом только сказал:

— Пригодится, спасибо. Будем укреплять технические связи, как говорится. С нас причитается.

— Не стоит. Если пригодится, буду рад. А если когда-то война закончится — вы меня в своё бюро возьмёте. В конструктора.

Он улыбнулся и ушёл, будто ничего важного не случилось. А в мастерской повисла тишина. Дурнев только хмыкнул:

— Теперь у нас не мастерская — а филиал академии. Снабжение на доверии, аппаратура по кускам, но зато — всё в дело.

— И в цель, — добавил Громов. — Главное — в цель.

В ту ночь работали молча. Доски поддавались плохо — дерево отсырело. Фотоаппарат закрепили на новую платформу — с тумблером защиты от перегрузки. Электропроводку дублировали дважды.

Громов даже вырезал на корпусе «4» — не ради счёта, а чтобы не повторять ошибок предыдущего. Теперь — "Комар-4".

На двери мастерской повесили листок:

НЕ ВХОДИТЬ. ИДЁТ СБОРКА. С 2:00 до 8:00.

Подписано: Инженер Громов и сержант Дурнев.

*****

Часть 2: Полёт в слепую

Наутро поднялся ветер — пронизывающий, с ледяной крупой, которую хлестало в лицо как стекло. Над линией фронта стояла мутная серая пелена, и только по глухим грохотам в стороне балки Лозовой можно было понять: идут тяжелейшие бои.

"Комар-4" стоял на старой катапульте, усиленной металлическими подпорками. Корпус стал плотнее, нос - чуть вытянут, как у коршуна. Под крылом — два узла для фотофиксации: один с "Лейкой", другой — импровизированный, с примитивной кассетой.

Громов ещё раз прошёлся по соединениям, проверил таймер. Дурнев держал наготове стартовый рычаг, кутаясь в воротник.

— Если не вернётся — хоть один снимок останется, — проговорил Громов. — Он выпадает по завершению маршрута. Пружина и шплинт.

— А если вернётся — будет два источника информации. А если не вернётся — опять собирать, — буркнул сержант. — Лучше бы люди летали, честное слово. А то птица эта может загреметь, как фанера над Парижем.

— А у людей — жизнь. У “Комара” — фанера. Пусть лучше фанера падает.

Громов поднял руку.

— Запускай.

Дурнев дёрнул рычаг. Щелчок. Взрыв пружин. "Комар-4" выстрелил вперёд, чуть клюнул носом, но быстро выровнялся. Ветер качал его, кидал, но он держался. Исчез в просвете между кронами деревьев.

Ожидание длилось почти сорок минут.

Сначала молчали. Потом начали переминаться. Один связист потянулся за махоркой, другой ушёл к буржуйке, Громов стоял с блокнотом. Лицо — каменное.

— Если не вернётся — это уже система, — сказал Дурнев. — Что-то не так.

— Или ветер. Или рельеф. Или просто не долетел. Мы тянем слишком далеко.

— А штаб требует точно, как в прошлый раз.

— Значит, следующий надо делать иначе.

"Комар-4" не вернулся.

К вечеру от разведгруппы пришла весточка — в роще, на восточном склоне балки, обнаружен разбитый корпус с цифрой"4". Фотоаппарат — отсутствует. Кассеты — нет.

Громов выдохнул:

— Кассету сбросил. Значит, где-то должна быть.

Ночью, в землянке разведки, Алексей сам разбирал механизм. Один из бойцов — тихий парень из Воронежа — нашёл кассету среди обломков сучьев и снега. Корпус помят, но цел.

В свете коптилки он разрезал корпус, достал плёнку. Обернул в сухую тряпку, вложил в коробку.

Наутро проявляли в мастерской. Снимки — грубые, смазанные, но в двух кадрах — чёткая колонна, маскировка из брёвен, и характерный тент на тягаче: немецкий "Хорх", с гаубицей на прицепе.

— Вот они и есть, — сказал Дурнев. — Не зря летали.

— Теперь главное — доказать, что это не разовая удача.

В штабе командир просмотрел снимки молча.

— Фото есть — беспилотника нет. Нужно что-то менять.

Он поднял глаза.

— Готовьте новый аппарат, товарищи инструктора. Нам воевать нужно, а для этого воздушная разведка вот как нужна.

Алексей сжал зубы:

— Будет. Следующий — с компенсацией по ветру. И сброс фото — по ветке маршрута. Два узла, два шанса.

— Срок — двое суток.

В мастерской Дурнев закрыл дверь и тяжело опустился на ящик.

— Ты представляешь, как он падал? Разбился в клочья. А мы тут, значит, снова будем собирать. Всё по новой.

— Пока они бьют точно — будем. Пока мы живы — надо.

Он поднял старую фанеру, уже испещрённую резами.

— “Комар-5” будет без номера. Он — не один. Он — следующий.

Алексей промолчал. Взял карандаш и начал снова.

За стенами трещал фронт. А в подвале — начиналась новая сборка. Все для фронта. Все для Победы.

Часть 3: Разворот

С утра снег ложился ровно. Мелкий, липкий — он не метался по ветру, а будто стелился по земле. День был тихим, как перед бурей. Фронт будто замер, хотя под Сталинградом тишина всегда была обманчива.

«Комар-5» стоял на старой позиции — те же рельсы, та же катапульта, но конструкция была уже совсем другой. Внутри корпуса, среди проводов и натянутых тяг, стояла двойная система навигационного баланса: трос возвращения и пластиковая линейка на солнечный сдвиг. По сути, Громов сделал механический гирокомпас из крышки от котелка и бритвенной пружины.

— Будет держать курс, — проговорил он. — По солнцу с поправкой на ветер. Четыре минуты до точки, одна — съёмка, три — возврат.

— А если солнце в тучах? — пробормотал Дурнев, жуя мерзлый кусок хлеба.

— Тогда — как получится. Заложил запас по ветру. И ещё — сброс кассеты теперь автоматический. Не дотянет — хоть фото упадёт.

Разговор прервало негромкое:

— Пора.

Запуск прошёл чисто. Дрон вылетел чётко, без крена, с лёгким свистом встал на высоту и ушёл на юго-запад — в сторону балки, где по данным штаба немцы перегоняли технику.

Пока “Комар-5” летел, они не болтали. Только курили и следили. Через девять минут на горизонте появилась точка. Она увеличивалась, снижалась рывками — возвращался.

— Сел? — спросил сержант.

— Сел, — подтвердил Алексей. — И мягко.

Фотоаппарат не пострадал. Кассета тоже была целой — её нашли в овраге, в 200 метрах от посадки.

Через два часа над столом штаба склонились командир батальона, старший лейтенант Чубаров и артиллерийский офицер. На снимке — движущаяся колонна: тягачи, повозки, гаубицы. На одном кадре чётко видно: немецкие расчёты разгружаются у кромки леса.

— Когда снято? — спросил артиллерист.

— 28 минут назад.

— Артиллерия готова?

— Да. Координаты по сетке — вот.

В 16:37 батарея ударила. В 16:45 по рации доложили: прямое попадание по тягачу, второй взрыв — в центре колонны. Разведка подтвердила: уничтожено три единицы техники и до взвода личного состава.

Командир подошёл к Громову, протянул руку:

— Вот теперь — результат так результат. Эх, чувствую, Гром, заберут тебя скоро наверх. А пока воюем вместе и свою первую боевую награду получишь от меня.

В стороне стоял новый человек — крепкий, лет под пятьдесят, с медалью «За отвагу» и изъеденным войной лицом. Он представился после:

— Фомин, техник дивизии. Сказали, вы чудо-мастер. Разрешите изучить вашу схему? У нас в рембате трое таких, как вы. Только без вашего опыта. А руки — золотые. Хотим попробовать наладить дублирование.

Громов удивился, но кивнул:

— Материалы дам. Только не лезьте в рулевую — она капризная. Принимать этапы сборки буду лично.

— О чем разговор, ваше детище - вы и распоряжайтесь.

В мастерской вечером было оживлённо. Вместо тишины — гул: один чертил, другой строгал, третий нёс проволоку. Алексей не мешал. Только контролировал. Дурнев шепнул:

— Ты заметил? Они теперь на “вы” тебя величают.

— Пусть хоть как называют, лишь бы все работало.

— А если не сработает?

— Тогда снова будем вдвоём. С фанерой.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Ночью, когда все разошлись, Громов остался один. Сел у чертёжной доски. Написал в уголке:

Серия «Комар». Разведывательный комплекс.

Шаг 1 — воздушная съёмка.

Шаг 2 — передача данных.

Шаг 3 — автоматическая коррекция.

Он знал — до третьего шага ещё далеко. Но путь начался. И “Комар-5” — был не финалом. А разворотом.

*****

Фронтовой боевой листок 3-й стрелковой дивизии

Стенгазета «Комар», выпуск №3 от 3 декабря 1942 года Место выпуска: землянка у балки Лозовой Ответственный - красноармеец Петр Ершов

„Комар, который жалит — по-нашему!“

Не шутка, товарищи. Вот уж не думали мы, пехота да сапёры, что будет у нас в пехоте своя «авиация». А вот она — маленький, но смелый и гордый, “Комар”, летает над головами фрицев, щёлкает их, как фото на паспорт.

А придумал его наш инженер Громов, человек немногословный, но с головой. Получается штука летающая.

Мы уж сперва посмеивались: «Что за птичка?» А она — бах! — и снимок с вражеской колонной. Артиллерия получила координаты и послала пряники врагу. Пущай техника работает.

Враг — в кадре, а мы — живы. Вот и вся арифметика.

Так держать, товарищ инженер! Делай больше своих комаров — у нас работа для них найдётся.

*****

Письмо с фронта

Полевая почта №27381-М 03 декабря 1942 года

Здравствуйте, мама, Маруся и Лёшка.

Пишу вам из-под Сталинграда. Пока жив-здоров, что и вам желаю. У нас идет снег, но слабый. Морозы не настоящие, до наших сибирских холодов здесь далеко, зато ветер злой — пронизывает насквозь. Живем в землянке, обогреваемся буржуйкой, спим вповалку. Боевой дух на высоте.

Боев сейчас меньше, фронт вроде притих, но каждый день артиллерия работает. Немец бьёт — и мы в ответ. Только у нас теперь точнее стало. Недавно у нас появился инженер, фамилия Громов, из Москвы. Толковый мужик, спокойный, без бахвальства. Делает своими руками штуку — как маленький самолёт, но без лётчика. Запускают его над врагом, а он с высоты фотографирует, где у немцев огневые точки или техника.

Было уже два вылета. На одном снимке — колонна, на другом — орудия под маскировкой. По этим снимкам наши артиллеристы били — и били метко. Говорят, за одну ночь под Лозовой разбили у немцев сразу три тягача и расчёт. Потерь с нашей стороны не было.

Я видел, как запускают этот “комар” — так мы его зовём. В воздух поднимается, гудит тихо, и уходит. Потом возвращается или сбрасывает кассету со снимками. Всё сделано своими руками — из дерева, проводов и трофейного фотоаппарата.

Раньше у нас разведчики ходили в ночь — и не все возвращались. А теперь, может, будет по-другому. Главное — чтобы эта техника не подвела. Громов говорит, что ещё будут дорабатывать.

Пока больше новостей нет. Будем и дальше бить фашистов. Напиши, как здоровье. Как Лёшка в школе — учится ли?Может, сам мне пару слов напишет. Пришлите Марусину карточку. Я по вам соскучился. До свидания.

Целую, ваш сын и брат Петр.

*****

4. Штабной запрос

Совершенно секретно По 3-й стрелковой дивизии Штаб 64-й армии, отдел вооружений Исходящий №33/тех от 03.12.1942

Кому: Начальнику артиллерии 64-й армии Копия: Командиру 3-й стрелковой дивизии

ОТЧЁТ И ЗАПРОС

По итогам применения самодельных беспилотных летательных средств ("Комар", разработка инженера Громова), в районе балки Лозовой за период 1–3 декабря 1942 г. зафиксированы следующие результаты:

Проведено 3 вылета.Из них: 2 аппарата вернулись, 1 не вернулся, но фото кассеты найдены.Зафиксированы 4 цели (колонны, позиции, огневые точки).Артиллерийские удары нанесены по 3 из них. Все удары признаны результативными.В связи с вышеизложенным прошу

а) Оценить возможность изготовления аналогичных аппаратов в армейских ремонтных мастерских. б) Определить потребность в технических материалах (двигатели, фотоаппаратура, аккумуляторы). в) При наличии возможностей — прикомандировать помощника инженеру Громову из числа техников запаса. г) Рассмотреть необходимость разработки упрощённого образца “Комара” для массового применения в дивизионной артиллерии.

Подпись: Полковник Гурьев Начальник технической части 64-й армии

*****

Совершенно секретно

Только для служебного пользования Берлин, 04 декабря 1942 г. Абвер — Отдел внешней разведки / Подразделение II C Регистрационный № 92/

Кому: Штаб 6-й армии (генерал-полковник Фридрих Паулюс) Вниманию: Разведывательное подразделение Ic / 6-я армия

Запрос по поводу неоднократного появления советских нестандартных средств воздушной разведки

В связи с полученными разведывательными сводками с фронта северо-западнее Сталинграда, в последние недели зафиксированы случаи появления небольших, безэкипажных летательных аппаратов, предположительно советского производства, предназначенных для ведения тактической фоторазведки.

Согласно имеющимся данным, данные устройства обладают: — лёгкой конструкцией (предположительно — фанера, текстиль); — электродвигателем, питаемым от аккумуляторов; — установленной фотоаппаратурой (в ряде случаев идентифицированы экземпляры немецкого происхождения, возможно трофейные камеры типа "Leica").

Сообщается, что аппараты запускаются с линии фронта, совершают автономный полёт, выполняют фотосъёмку и в отдельных случаях возвращаются к отправной точке или сбрасывают кассеты с отснятым материалом. Зафиксированы, как минимум, два случая нанесения артиллерийских ударов по целям, обнаруженным при помощи подобных средств.

С учётом вышеизложенного, просим Вас:

Предоставить любые технические описания обнаруженных устройств: система управления, источник питания, способ запуска, механизм спуска затвора.Направить в адрес Абвера имеющиеся фотоматериалы или негативы, полученные от данных аппаратов.Дать оценку тактической эффективности применения этих средств Красной армией.При наличии информации — сообщить о возможных разработчиках, специалистах технического профиля или тыловых мастерских, связанных с созданием данных устройств.Указать предполагаемые места старта/базирования аппаратов.Своевременное предоставление информации необходимо для координации дальнейших мероприятий по противодействию этим новым средствам ведения разведки.

С уважением, От имени начальника подразделения Abwehr II C Гауптман Вилькенс Берлин, Абвер II – Технические средства воздушной разведки

Глава XIV. Ударная сила

Глава 14. Ударная сила

Утром над балкой стало особенно тихо. Снег — мокрый, тяжёлый — налипал на ветки и сапоги. Ветер утих, звук распространялся лучше обычного, и с линии фронта слышно было почти всё: лязг гусениц, хриплый крик, редкие выстрелы, одиночные — как будто неуверенные.

Громов с Дурневым стояли у связистов, под прикрытием разрушенного сарая. В руках у одного — полевой телефон, у второго — приёмник, настроенный на батальонную частоту.

— Слева броня… повторяю: броня идёт через овраг… — донёсся голос в наушниках, хриплый, перебитый шумом.

— Сколько? — коротко спросил офицер связи.

— Один точно. Дальше — не видно. Пехота отходит.

Внизу, между кустами, мелькнула темная масса — немецкий танк, скорее всего или ранний Он двигался неторопливо, будто знал, что здесь его остановить нечем.

Пулемёты трещали отрывисто, но бессильно — пули рикошетили от брони. ПТР замолчали. Не пробило. Кто-то бросил гранату — хлопок, дым, но без толку. Танк развернулся на склоне, выстрелил по хате на холме, в которой находился пулеметный расчет. Деревянная стена вздулась, вспыхнула, осела.

— И ушёл, — глухо сказал Дурнев. — Вот и вся борьба.

Алексей молчал. Он вглядывался в белёсый след на снегу, оставленный гусеницами, как будто пытался понять — где могла быть его точка в этом сражении. В этой неравной игре между фанерой и сталью.

В мастерской пахло мокрой древесиной и керосином. Буржуйка коптила, едва тянула. Алексей снял шапку, присел к чертёжному столу, потёр лоб.

— Мы их видим. Снимаем. Докладываем, — произнёс он. — А когда нужно ударить — от нас нет толку. Ни одного зуба. Только глаза.

Дурнев снял телогрейку, бросил на ящик. Побрёл к буржуйке.

— Так ты у нас кто, Гром? Инженер-конструктор или подрывник?

— Пока — слепой наблюдатель. Но надо бы сделать так, чтобы "Комар" мог не только смотреть, но и кусать. — Он взглянул в угол, где стояли два собранных корпуса без обшивки. — Если уж он летит над немцем — пусть не только снимает. Будущее именно за этим.

— Ты хочешь бомбу на него повесить?

— Мину. Или заряд. Небольшой. Достаточно, чтобы повредить двигатель или гусеницу. Даже заглохший танк — уже результат.

Он достал карандаш, начал нацарапывать наброски в своем блокноте. Прямоугольный фюзеляж, обтекаемый нос, крыло с усилением по лонжерону. Под брюхом — подвеска, с амортизацией. На конце — контактная планка, как на противотанковых минах.

— Смотри. Если пойти не по сбросу, а по таранному варианту, заряд можно подвести через контактный рожок. Взрыв при касании.

— А если промахнётся? Или упадёт раньше?

— Значит, не сработает. В любом случае — это риск. Но хуже, когда ничего не сделаешь.

Дурнев подошёл ближе, присел рядом. Взял в руки эскиз.

— А если он на пулемётную очередь наткнётся? Или в дерево? Это ж не танк. Сдует.

— Потому и нужна скорость, снижение под углом, не лоб в лоб. Ныряет сверху, с углом атаки — двадцать-тридцать градусов. Мы же видим, где техника. Надо лишь попасть. Вопрос в том, как его направить на цель.

— Что-то я не пойму, инженер. Ты хочешь, чтобы уходил насовсем?

Алексей посмотрел на схему.

— Насовсем. Это будет "Комар-У". Ударный. Это уже не разведчик, а ударный дрон-камикадзе.

Некоторое время оба молчали. Потом Дурнев хмыкнул:

— Тоже мне — "комар-камикадзе". По нашему — фанерный бомбардировщик.

— И лучше пусть он погибнет, чем наш парень с ПТРом, лежащий в снегу против брони.

Громов достал другой лист, начал точнее вычерчивать габариты. Уже из головы: вес заряда, подъёмная сила, центр тяжести. В полях писал цифры, в уме крутил, как уравнение: мощность на дистанцию, угол на инерцию, масса на киль.

— Нам нужен заряд в 2–3 кг. Лучше — готовый. Немецкий. У них противотанковые мины — с нажимным детонатором. Можно заменить спуск на контактный рожок. Или вмонтировать старую фугаску с замедлением.

— Это если она не рванёт раньше времени. — Дурнев почесал шею. — А что скажет штаб?

— Пока ничего не скажем. Надо хотя бы схему показать. Чтобы не посчитали сумасшедшим.

— Да не, — усмехнулся сержант. — У нас всё просто. Если взрывается у немца — ты инженер. Если у нас — шпион. Так что черти поаккуратнее.

Громов лишь кивнул. Он знал: они ходят по краю. Всё это — самоделки, риск, фанера против стали. Но если один "Комар" сможет не только сфотографировать танк, а остановить его — всё изменится.

*****

Штаб располагался в школе. В одном крыле — медсанбат, в другом — связь и командование батальона. Высокие потолки, в коридоре — запах карболки и сырой земли.

Громов ждал под дверью несколько минут, пока оттуда не вышел связист с планшетом и бинтом на шее. Затем изнутри:

— Инженер, заходите.

За столом сидел комбат капитан Костылёв — угрюмый, с сутулыми плечами. Напротив — особист Корнилов, молча листавший блокнот. Рядом у карты стоял капитан-артиллерист Шапошников, худой, с прищуром и полоской от очков на виске.

— Что у вас? — без приветствий спросил Костылёв.

Громов достал свёрнутый лист, развернул.

— У нас предложение модернизировать существующий беспилотник. Это — ударный вариант. “Комар-У”. Несёт заряд. Подвеска под брюхом. Механизм подрыва — по контакту, либо при ударе. Предназначен для работы по бронетехнике, тягачам, штабным машинам.

Костылёв нахмурился.

— То есть вы хотите, чтобы ваша фанерная птица стала бомбой?

— Не просто бомбой. Оружием. У нас были случаи, когда танк проходил — а его никто не мог остановить. Пехота отступает, ПТР не берёт. Мы видим цель — но не можем ударить.

Повисла пауза.

— Мы не хотим, чтобы вы делали из своих птичек снаряды, — медленно сказал Костылёв. — Разведка нужна каждый день. А ваши “комары” уже спасли не одну жизнь. Если вы станете собирать бомбы — кто будет заниматься разведкой?

— Если не остановить — некому будет смотреть.

Корнилов, не поднимая головы, коротко заметил:

— А точность? Как прицеливаться будете? Или ваша птица сама цель увидит?

— Цель наводится заранее. Координаты от получим разведки. Траектория настраивается. Высота, угол снижения, точка пикирования. Он не ищет — он летит. Как миномёт. Только сверху.

Тишина. В неё вмешался Шапошников.

— Я видел его чертежи. Там всё логично. Весовая нагрузка — в пределах, если усилить каркас. Заряд — до двух килограмм. Даже стандартная немецкая T.Mi.35 подходит, если перепаять детонатор. С инерционным взрывателем.

Он подошёл к карте. Показал на сектор, где вчера танк обошёл фланг.

— Вот здесь. Сегодня утром там опять техника двигалась. Если бы такой “Комар” зашёл — хватило бы одного.

Костылёв посмотрел на него. Потом на Громова.

— Допустим. Условно разрешаю. Один прототип. Без боевой начинки. Отработка на макете. Чтобы не взлетело — и не долбануло случайно в штаб.

— Сделаю. — Громов кивнул.

— И ещё. Если получится — пусть будет один, но точный. А массовом применение пока рано говорить.

Корнилов молча записал что-то в блокнот и вышел.

В мастерской с вечера стоял шум. Работали сразу втроём: Громов, Дурнев и Цыганов — тот самый сержант, что помогал с крыльями. Сначала вырезали новую раму, удлинили нос, усилили центроплан. Обшивка — плотная фанера, под плоскостью — металлические полосы для подвеса.

Вместо мины — чугунный балласт от печки, того же веса.

— Расчёт такой, — проговорил Громов, — масса 3,2 кг. Угол атаки 30 градусов. Начальная высота — 120 метров. Пикирование через 400 метров после выхода на цель. Время спуска — 9 секунд.

— А разброс?

— Плюс-минус 10–15 метров. На прямую цель хватит.

Всё работало на пределе. Каркас гнулся под тяжестью. К утру макет был готов.

На его борту, по привычке, Алексей выжег грифелем: «Комар-У-1». Подарок фашисту.

Дурнев, глядя на это, только усмехнулся:

— Гром, да ты философ.

— Держи пружину. Завтра проверяем. Если он выдержит балласт — значит, снаряд тоже выдержит.

За окном снова грохнуло. Где-то артиллерия. А в подвале собирали то, чего раньше здесь не было: летающий ударный кулак.

*****

Заснеженное поле за мастерской служило и летным полигоном, и складом, и местом для перекура. Туда и вынесли «Комар-У-1» — массивный, чуть не вдвое тяжелее разведывательных собратьев. Под брюхом висел болтающийся чугунный балласт, окрашенный в белый, чтобы различить в снегу. Вес — чуть больше трёх килограммов. Всё, как у мины.

Сборка заняла два дня. Каркас усилили, крыло сдвинули ближе к хвосту, руль высоты утопили. Мотор — мощнее. Но даже так — при испытательной тряске в руках аппарат норовил крениться. Центр тяжести сместился, аэродинамика изменилась.

— Пойдёт? — спросил Дурнев, крутя крепление балласта.

— Если расчёты верны — полетит. Если нет - то курам на смех.

— Смех не самое плохое, даже на войне. Главное людей сохранить.

Пуск устроили на рассвете. Снег уже начинал подтаивать, и по обледеневшим рельсам «Комар» скользил неохотно. Пружины перетянули. Громов проверил все узлы, особенно стабилизатор. Всё закреплено, всё на месте.

— Готов, — сказал он. — На взлёт.

Дурнев дёрнул рычаг.

Щелчок. Тяжёлый аппарат вылетел вперёд — не резко, а как будто с усилием. Через пару метров клюнул носом, подался вбок, крыло задело сугроб. Он подпрыгнул, заскользил вбок и рухнул метрах в сорока, перевернувшись. Балласт отлетел, корпус вмялся.

Наступила тишина.

— Много, — сказал Алексей. — Перегрузка. Рама не держит. И крен — слишком тяжёл нос.

Они подошли. Лонжерон цел, но борта треснули. Один из шарниров рулевого узла перекошен. Всё остальное — под замену.

— Ну, что ж, — сказал Дурнев, — зато всё как в жизни. Не падает — не летает.

В мастерской работали без лишних слов. Укрепили фюзеляж дополнительными косынками, вырезанными из немецкого ящика. Усилили места креплений. Балласт распределили иначе — вместо одной точки повесили на подвес с растяжкой.

Но самое главное — Громов добавил ударный рожок. Из обломка старой рессоры выгнули шток, на конце которого закрепили контактную пластину. Внутри — пружина и контакт из рации РБМ. При столкновении пластина нажималась, замыкала цепь — в макете это лишь замыкало лампочку. В боевом варианте — приведёт в действие детонатор.

— Тот же принцип, что у “Т.Мi.35”, — объяснял Алексей. — Мина с чувствительной головкой. Только у нас — по воздуху.

— Главное — чтоб не сработало в воздухе.

— По расчётам — только при осевом ударе. Нагрузку от пыли и ветра не возьмёт.

Ночью пришёл связист. Принёс записку — короткую, карандашом.

“Противник возобновил движение в районе балки. 2 танка прошли наш рубеж. Огонь ПТР неэффективен. Нужны координаты и средства для нейтрализации.” Штаб батальона, 22:40.

— Значит, снова немец попер, — пробормотал Дурнев.

Алексей задумался. Достал планшет. Отметил точку, рассчитал направление ветра, посчитал корректировку на балласт.

— Если всё подвести — можем попробовать взлет с новой рамой. И если она выдержит, — завтра ставим заряд.

Командование отреагировало быстро.

В школу, где размещался штаб, вызвали Громова, Дурнева и Шапошникова. На карте — отметки танковой активности. Капитан Костылёв сжёг самокрутку, ткнул пальцем.

— Вот здесь техника снова вышла на край. Разведка подтвердила: три машины, предположительно Окопаться не успели.

— Давайте “Комара-У”, — сказал Шапошников. — Цель обозначена. Дистанция — 700 метров от нашей линии. Ветер западный. Погода, хоть и туманная, но скоро должен рассеяться.

Костылёв смотрел на Громова не как раньше. В его глазах это был уже не член авиамодельного кружка. А фронтовой конструктор, который давал результат.

— Делайте, — коротко сказал он. — Только быстро. И без чудес. Не получится — не лезьте. У нас снаряды на счету.

Громов кивнул. В голове уже шли расчёты. Руль — угол — крепление — таймер.

Корнилов, сидевший в углу, бросил:

— Фанера — это хорошо. Но смотрите, чтобы вместе с ней в воздух не взлетели.

— Спасибо, учтём, — ответил Алексей. — Если что, взлетим — но с результатом.

Уже в мастерской, Дурнев закручивал болты, глядя на собранный «Комар-У-2».

— Он не вернётся?

— Нет. И не должен. Это не разведчик. А ударный беспилотник, у которого билет в один конец.

Алексей взял в руки деревянную головку рожка. Приложил к носу корпуса. — С этого места — и начнётся.

Вечером, когда фронт затих, Громов сидел у буржуйки. Перед ним — блокнот, на нём аккуратный набросок: дрон, пикирующий вниз, с огоньком на кончике носа.

*****

Работали молча. Лампа тускло мигала над чертёжным столом, где уже не оставалось чистого места — всё в расчётах, набросках, пятнах графита и пальцах.

На столе лежала немецкая мина T.Mi.35, аккуратно разобранная. От неё взяли корпус, корпусный стакан и основной заряд. Взрыватель заменили — вместо стандартной “площадки” — ударный контакт, спроектированный Громовым.

— Держим всё по осям. Вот здесь — ограничитель срабатывания. Если не врежется напрямую — не замкнёт. А если удар будет — контактный штырь замыкает, ток идёт, срабатывает капсюль.

Дурнев вертел в руках деревяшку, обшитую жестью.

— Ну, инженер, ты только не ошибись в расчетах.

— Я не буду запускать его с глаз закрытыми. Мы знаем, где они. Разведка дала точку. В 6:15 — начинаем запуск.

Утром 12 декабря, ещё в темноте, на позицию к востоку от балки вынесли ящик. В нём — «Комар-У-1». Вес — чуть меньше восьми килограммов. Под брюхом — боевой заряд, закреплённый в трёх точках. Фюзеляж усилен, швы промазаны, передняя кромка крыла проклеена лентой.

— Лишь бы долетел, родимый, — шепнул Дурнев.

Ветра почти не было. Снег был сырым, и ноги мягко проваливались в снежную кашу. Линия горизонта едва светилась.

На катапульте дрон стоял, как живая птица — чуть склонив голову, будто прислушивался.

Алексей проверил крепления.

— Высота — 80 метров. Угол пикирования — 32 градуса. Расстояние — 680. Цель — в низине.

Шапошников с картой подтвердил:

— Танк стоит в низине, возле деревьев. По нашим сведениям — Не двигается. Замаскировался, подлюга.

Костылёв махнул:

— Запускайте. Даст бог — сработает.

Пуск прошёл чисто. “Комар” взвился, не дернулся, стабилизировался в полёте. Все следили, не дыша.

Он ушёл за линию посадок — и пропал.

— Пикирование — через 14 секунд, — прошептал Громов, глядя на часы.

— Как узнаем, попал? — спросил кто-то.

— Если попадёт — услышите.

Прошло двадцать секунд.

Тридцать.

И вдруг, с запозданием — глухой, короткий удар.

— Есть, — сказал Шапошников. — Кажется, попал.

Спустя час разведка подтвердила: немецкий танк сгорел. Удар сверху. Башня вдавлена. Механик-водитель убит, остальной экипаж покинул машину.

*****

Командир батальона вызвал их к полудню. В коридоре школы собрался весь личный состав, свободный от службы - связисты, сапёры, артиллеристы, даже медик вылез из землянки. Кто в шапке, кто с перевязкой.

Капитан вышел к ним с папкой. Лицо — строгое, в глазах — то ли усталость, то ли уважение, то ли всё сразу.

— По приказу командира 209-го полка 73-й стрелковой дивизии за успешное применение нового технического средства, приведшее к уничтожению бронетехники противника, — он глянул на бумагу, — награждаются:

Он сделал шаг вперёд.

— Инженер-техник Громов Алексей Андреевич — Орденом Красной Звезды. — Сержант Дурнев Михаил Ильич — медалью “За боевые заслуги”.

Громов подошёл. Прикалывали орден прямо на гимнастёрку, поверх потёртой ткани.

— Служу Советскому Союзу, — чётко сказал он.

Дурнев стоял рядом, слегка смущённый, но с прямой спиной.

— Служу Советскому Союзу, — повторил, чуть хрипло.

Костылёв пожал каждому руку. — Не каждый день такое увидишь. Работали без шума и пыли, дали батальону результат. Благодарю за службу и желаю дальнейших успехов.

Никто не аплодировал. Все стояли молча По-фронтовому. Битва за Сталинград была в самом разгаре.

Глава XV. «Фанерная эскадрилья»

Громов и Дурнев брели по окраине города. Здесь не стреляли, но сильный запах гари был ощутим. Кирпичные остовы домов, выбитые окна, где-то обуглённые балки. Снег, перемешанный с золой. Зыбкая линия между фронтом и тылом.

— Сюда, — показал Дурнев. — Тут раньше склад был, продуктовый. Помню, когда сапёры проходили, говорили, что подвал глубокий, не завалило.

Дом был новый, построенный перед самой войной. Первый этаж просел, крыша провалилась после боев. Но лестница в подвал — уцелела. Осторожно спустились. Внизу было холодно, сухо и темно. Алексей щёлкнул фонариком.

Кирпичные стены, низкие своды, толстенные балки. Пахло сыростью, но не гнилью. Противопожарная стальная дверь всё ещё висела на петлях. Вдоль стены — ржавые стеллажи, обломки ящиков.

— Не чертог, конечно, — сказал Алексей, — но нам и такое сгодится. Главное — чтоб не накрыло сверху и не тянуло сквозняком.

— Тут буржуйку поставь — уже жить можно, — отозвался Дурнев. — Проводку подтащим от поста связи, освещение сообразим. Станок один у нас есть, второй выпросим у артиллеристов. Обустроим хозяйство инженера Громова.

Они стояли в полумраке. Здесь могло родиться что-то настоящее. Не на ящиках, не в тесной землянке, а в настоящем фронтовом цехе.

— Будет мастерская, — тихо сказал Громов. — Настоящая. Только без табличек.

На следующий день здесь уже кипела работа. Протащили толстый кабель от штабного дизеля, повесили четыре лампы. Поставили столы, прикрутили тиски. Один из углов расчистили под детали — там теперь лежали трофейные моторы, деревянные балки, обрезки обшивки. К стойке укрепили карту, а рядом — доску, куда Громов мелом писал схемы.

На стене висела единственная роскошь — кусок фанеры с выжженным словом: "Комар".

— Что, штаб разрешил вывеску? — усмехнулся Дурнев.

— Это не вывеска, — ответил Громов. — Это ориентир.

Первые материалы шли отовсюду: обломки ящиков, капроновые нити от парашютов, куски антенн, медь, стекло, даже обгоревшие линзы от немецких биноклей. Слесарь из сапёрного батальона принес две катушки проводов.

— Сказали, ты тут что-то важное делаешь, — сказал он, оглядываясь. — Только не шуми, а то у меня начальство не в курсе.

Первые, кто пришёл "просто посмотреть", были из 337-го стрелкового полка. Один — худой, в очках, бывший учитель труда. Второй — плотный, с заскорузлыми руками.

— Нам сказали, ты тут аппараты делаешь. Летают и снимают, а если повезёт — и бахнут?

Громов отложил наждак, вытер руки.

— Разведка и ударные. По очереди. Только не сразу и не просто.

— Нам сказали, что если научимся, то будут прикреплять к батальону. А мы с техникой на “ты”. Я — модельки собирал. А он — в колхозе ветряк чинил.

Дурнев молча указал на ящик с обломками:

— Разбирайте. Учитесь. Тут каждому работа найдётся.

Так в подвале начались первые учения без формы. Кто-то точил каркас, кто-то мотал проводку, кто-то стачивал винты. Сначала по шаблону. Потом — по памяти.

Вечером, у буржуйки, Дурнев наливал кипяток из котелка.

— Не перебор, что людей подпускаем? Вдруг кто лишний?

— Нет, — ответил Громов. — Сейчас нужно, чтобы это не я один делал. Чтобы было у каждого батальона было своё звено. Как разведывательное, так и ударное.

Он встал, подошёл к доске, где мелом были начерчены силуэты дронов. Слева — старый, с «Лейкой», справа — новый, крупнее, с нишей под что-то большее.

— Слушай, — сказал он. — А если попробовать поставить сюда АФА? Из тех, что на сбитых самолётах стояли?

— Аэрофотоаппарат? Эти штуки весом с пол-ведра.

— Зато поле обзора — в три раза шире. Снимок не как на “Лейке”, а по сетке. Мы тогда не просто видим — мы считываем местность.

Дурнев пожал плечами.

— Спросить можно. У артиллеристов вроде были. Или у лётчиков в обломках.

— Спроси. Я пока под АФА корпус нарисую.

Он снова взял мел.

В подвале было тихо. Только гудел мотор трансформатора и потрескивала печка. За стенами — снег, война, очереди. А здесь — начиналась система.

*****

В штаб дивизии Громова вызвали через связного. — Прибыть к комдиву к 17:00, — коротко сказал ординарец, пристально смотря на инженера. — Приказано взять с собой, что есть: схемы, чертежи, записки. Будете докладывать.

Штаб располагался в каменном здании металлургического комбината. На первом этаже часовые, а на втором, среди карт и телефонов, сидели усталые офицеры с заспанными лицами. В углу потрескивала буржуйка, рядом тихо шипел радиоприёмник..

Полковник Пичугин был невысоким, крепким командиром с обветренным лицом. Смотрел прямо, говорил быстро. Рядом с ним сидел начальник артиллерии дивизии, начальник связи, особист, и начальник снабжения — седой, мрачный человек, с толстым блокнотом.

— Слушаем вас, товарищ Громов, — сказал Пичугин . — Давайте сразу по делу. Что вы предлагаете?

Громов разложил на столе папку, аккуратно вынул три листа. Верхний — та самая схема, при которой предлагалось ввести массовое применение беспилотников в рамках дивизии: при батальоне — связной, два техника, один аппарат. Ниже — структура мастерской. Еще ниже — логистика: сборка, проверка, полёт, плёнка, результат.

— За последний месяц, — начал Алексей, — с использованием этих аппаратов нанесено не менее шести артиллерийских ударов по координатам, полученным с воздуха. Один — по броне. Потери у немцев — подтверждённые.

— У нас есть разведчики. Есть корректировщики, — перебил особист. — В чем соль твоей системы?

— В том, что она работает там, куда человек не доберётся.

Комдив кивнул, но не прерывал.

— Моё предложение, — продолжал Громов, — ввести при каждом батальоне звено из двух операторов. Один — техник, второй — связной. Один аппарат, запасной корпус, фотоустановка. Подготовку проводим на базе мастерской. Учет — через штаб. Испытания и выводы — через артиллерию.

Подполковник-артиллерист, который до этого молчал, поднял глаза:

— А вы стреляли по вашим данным?

— Да. Согласно полученным данным с беспилотников. Снимок позиции, координаты. Прямое попадание в расчёт.

— Сработало?

— Да. Ушли с первого залпа.

Пичугин вздохнул, посмотрел на штабиста.

— Что по учёту?

— Если оформить через штатное расписание — можно ввести в каждый батальон по одному “малому взводу разведки”. Либо — через отдельное положение. Но тогда нужны бумаги. Подписи. Согласования.

Заместитель по тылу спросил:

— Что потребуется по моей части? Только учтите, что время сейчас не просто военное. В условиях постоянных боев и бомбардировок с воздухе, многое дать не сможем. Связи с большой землей нет.

— Нужно немного. Листовая фанера в том объеме, который нужен для целой дивизии побатальонно. Листы дюраля, если есть. Медная проволока для обмоток, аккумуляторы — хотя бы от радиостанций. Из техники — два рабочих станка и доступ к трофейной фотоаппаратуре. Особенно интересует аэрофотосъёмка — АФА, ПАУ, что есть в на складах.

Полковник встал, прошёлся к окну, посмотрел в сторону города. Где-то вдалеке бахнули гаубицы. Он выдохнул сквозь зубы:

— Видал я, как по вражеской батарее бьют пятью — и бывает что мимо. А с твоим аппаратом — один залп, и точка молчит. Он повернулся к особисту: — Вопросы?

Тот пожал плечами:

— Пусть инженер Громов помнит, что и у стен есть уши. Раз вы внедряете свою систему на уровне дивизии, об этом рано или поздно узнают враги. Поэтому предлагаю всем сохранять бдительность.

Полковник кивнул.

— Наблюдайте и помогайте при случае. Только не мешайте работать. Сами видите, какое время. А мастеровые нам нужны.

Он сел обратно, открыл карту.

— Оформляй. Сделай структуру, краткое описание, порядок запуска, учёта, проверки. И мне — на подпись.

В подвале Громов писал на листах из штабного сейфа. Плотная, с желтоватым оттенком бумага. Слева — карандашом заголовок: "Положение о применении беспилотного воздушного средства 'Комар'".

Он писал по-фронтовому, коротко:

Назначение — разведка и целеуказание.Структура — звено из 2 человек.Срок подготовки — 5 дней.Основной тип аппарата — “Комар-Р9”.Фотоаппаратура — АФА.Срок службы корпуса — от 5 вылетов.Ответственность — за командиром батальона.Связь с артиллерией — через связного или шифровальщика.Уничтожение аппарата при угрозе захвата — обязательно.Вечером в мастерской собрались будущие операторы — человек тридцать. Прислали на первичный инструктаж.

Громов встал у доски, указал на схему.

— Внимание, товарищи. Слушайте и запоминайте. — У нас имеется два вида беспилотных аппаратов: разведывательные и ударные. Первые — “Комар-Р” — несут фотоаппаратуру, делают снимки позиций врага. Мы по этим снимкам бьём артиллерией. Вторые — “Комар-У” — несут заряд и бьют прямо в цель. Они не возвращаются. Это, по сути, управляемый снаряд. Вам предстоит в боевых условиях пройти обучение, освоить управление этими аппаратами, стать профессиональными операторами. Есть вопросы?

Молчание.

Потом один, в потрепанном бушлате, сказал:

— А если мотор не будет заводится? Кто будет с ним возиться?

Дурнев буркнул:

— Тогда заводи свои ноги и дуй обратно. У нас тут не детский сад, а война. Тут кто кого.

На следующий день штаб подписал приказ:

“Ввести при каждом батальоне дивизии по одному звену технической разведки с применением беспилотных средств. Базу обучения закрепить за фронтовой мастерской инженера Громова.”

*****

Фотоаппаратуру привезли на полуторке: запылённые ящики из авиационного склада, с пломбами, местами треснутыми. Тыловики все отдали без споров — с пометкой "для специальной разведки".

— Вот, — сказал младший лейтенант из штаба. — Два АФА-И, один ПАУ-22 и ещё что-то без шильдика. У нас всё равно лежит мёртвым грузом.

— Камеры-то рабочие? — спросил Дурнев, ковыряя ящик.

— Проверяйте сами. Мы ж не лётчики, нам оно не нужно.

Громов осторожно вынул корпус первого АФА-И. Тяжёлый, почти пять килограммов. Металлический цилиндр, окуляр, корпус с байонетами, боковая панель управления. На крышке — краской: “СБ 57, ЛВО, 1940 г.”

— Это же под штурмовик ставили, — сказал он. — На двухвинтовые крепёж был. Питание от общей бортовой сети. А мы?

— А мы из фанеры да проволоки, — усмехнулся Дурнев. — Но попробуем.

***** Первые три дня ушли на крепление. Понадобился новый тип корпуса — длиннее, с вырезом под фотопанель. Подвес стабилизатора пришлось сместить. Центр тяжести пополз вниз.

— Если так и оставим — аппарат не вытянет по ветру, будет клевать, — сказал Алексей, глядя на чертёж.

— Тогда противовес, — предложил Дурнев. — Сюда. Из свинцового груза, от артиллерийского снаряда.

— Попробуем.

Проблема была и в электропитании. АФА-И требовал 24 вольта. Собрали две аккумуляторные банки из радиостанций, спаяли обмотки, добавили стабилизатор. Провода тянулись вдоль фюзеляжа, заматывались изолентой.

— Снимки-то хоть щёлкать будет? — спросил Дурнев.

— Будет. Но тут вопрос в выдержке. Если корпус дрожит — фотоаппарат смазывает. А при слабом свете — темнит.

— Фильтры?

— Пока не получится. - ответил Громов. - Поставим светлый объектив, на короткий срок. Проверим хотя бы, как кадр ложится.

*****

Первый полёт с АФА-И прошёл через неделю. Выбрали погожий день. Без ветра, с морозцем. Аппарат — «Комар-Р-» — с трудом встал на рельсы. Вес давил, мотор хрипел.

— Он как поросёнок визжит, — сказал Дурнев. — Как бы не захлебнулся в воздухе.

— Не захлебнется. Только бы не развалился.

Пуск был тяжелым, а разгон — медленный. Фюзеляж пошёл вниз, потом подхватился, стабилизировался. Громов смотрел вслед, смотря на стрелки часов.

Фотоустановка была выставлена на три кадра — через каждые сорок секунд. Расчёт — над предполагаемыми позициями в роще у балки.

Аппарат вернулся — с надрывом, но сам. Упал недалеко, разодрал крыло, но цел.

Проявляли снимки в подвале. Лампа, ванночка, тёплая вода, красный свет. Плёнка вылезала с царапинами. Кадры — серые, смазанные.

— Темнота, дрожь, винетирование, — хмурился Громов. — Но видно.

На одном снимке угадывалась тень от зенитки. На другом — пятно, похожее на блиндаж.

— Уже что-то, — сказал Дурнев. — Но для штаба дивизии не подойдет.

— Будем переделывать.

*****

На следующем аппарате усилили стабилизатор, обшивку мастерили из дюраля. Фотопанель закрепили на подвесе, амортизированном резиной. Фокус — зафиксировали намертво. Съёмка — один кадр, но точный.

И вот новый полет. На этот раз — в сторону лесопосадки, где, по донесению разведки, немецкая пехота готовила новое укрепление.

Фотоплёнку доставили в штаб через два часа. Не откладывая пленку проявили.

На снимке — идеально видна линия траншей, подводная дорога, склад брёвен, даже тени от лопат на снегу.

— Это с фанеры снято? — спросил Пичугин, смотря на изображение.

— Да. С высоты трёхсот метров. Скорость — 90 километров в час.

Полковник молча вытер лоб. Потом сказал:

— Передайте артиллеристам. Пусть работают по этой точке. *****

Вечером в мастерской сидели трое: Громов, Дурнев и сержант из 335-го полка, один из новых операторов. Он рассматривал плёнку в свете керосинки.

— Я думал, у вас тут авиамоделизм, — сказал он. — А новая техноология. Готовая.

— Не до конца готовая, — ответил Алексей. — Тут, брат, работы еще непочатый край. Мы ведь только начали разворачиваться.

— Скажу честно, — сказал сержант. — Сначала не верил. А теперь вижу. Нам такое нужно в каждую роту, каждый взвод.

Дурнев хмыкнул:

— Сначала в каждый батальон. А потом — пусть в Берлине догадываются, откуда мы знаем, где бункер Гитлера.

Все засмеялись.

На улице шел снегопад. А в подвале уютно трещала буржуйка. На доске Алексей Громов уже рисовал корпус следующего “Комара” — легче, жёстче, с новым стабилизатором. Шли тяжелые дни декабря 1942 года.

*****

Первые трое появились в мастерской на рассвете. Один — сухой, с загрубевшими руками, в телогрейке поверх лётной куртки. Второй — рыжеватый паренёк с фотофутляром на поясе. Третий — сутулый, с плотной шеей и ладонями, как у плотника.

— Здравия желаю, товарищ Громов, — сказал первый. — Старшина Трошин. До войны работал в авиаремонтной бригаде. По моторам. — Старший сержант Нагрей, — кивнул второй. — Фотограф. С Гомеля. Работал при фотостудии. — Ефрейтор Демин, — сказал третий. — В колхозе работал при мельнице.

— Вот и славно. Будем работать вместе - ответил Громов.

Обучение начинали с корпуса. Алексей показывал на схеме: рёбра, силовые балки, крепление стабилизатора, центр тяжести. Потом — двигатель. Потом — фотоаппаратура. Без лишних слов. Кто не понимал — объяснял, кто пытался умничать — убирал в сторону.

— Это не авиамодельный кружок, — сказал он. — Это фронт. Ошибся — не взлетит. Или хуже — упадёт на своих.

Трошин быстро вникал. Двигатель от «Голиафа» он узнал сразу.

— Упёртый мотор. Только щётки капризные.

Нагрей больше слушал, но с фотоаппаратом управлялся уверенно. Разобрал Лейку с закрытыми глазами, потом — ПАУ-22.

— АФА ещё не держал в руках, — сказал он. — Но с принципом всё понятно. Главное — не сдёрнуть фокус.

Громов указал на два фотоаппарата, лежащих на верстаке.

— Вот это — АФА-И. Аэрофотоаппарат. Ставился на штурмовики и разведывательные самолеты. Работает автоматически: на заданной высоте делает снимки через равные промежутки. Плёнка широкая, поле обзора большое. Тяжёлый, капризный, но если правильно установить — даёт почти что готовую карту.

Он кивнул на другой прибор, поменьше.

— А это — ПАУ-22. Фотоаппарат для стрельбы. На истребителях ставили рядом с пулемётом. Снимал каждый раз, когда жали на гашетку. Сейчас мы его используем как обычный кадровый — вручную запускаем. Он легче, но угол меньше.

Нагрей присел ближе, бережно повернул корпус АФА.

— И сколько такой кадр охватывает?

— С трёхсот метров — метров триста по фронту. Если хорошо выставить выдержку — видно даже, где каски лежат.

Василий присвистнул:

— Вот это штука. Это тебе не “Смена” из фотокружка.

Громов только усмехнулся...

Мастерская изменилась. Теперь на стенах — не просто схемы, а расписание полётов, списки операторов, номера аппаратов, плановые задания. Под потолком висели заготовки фюзеляжей, в углу — плёнка, аккуратно смотанная в катушки. На столе — коробка с отечественной и трофейной оптикой.

Алексей работал уже не как одиночка, а как инструктор-наставник. Каждому из троих он выделил блок заданий. Селин — сборка фотоузла, Трошин — мотор и питание, Василий — корпус, крепёж, балансировка.

— Через неделю сделаете свой первый вылет, — сказал он. — Самостоятельно. Если долетит — поздравляю, вы стали глазами батальона.

Вечером 20 декабря в мастерскую заглянул связной. — От комполка. Срочно. Подтверждённое движение техники. Направление: восток, две колонны. Пока ещё на подходе.

Громов достал карту. Штаб пометил ориентир — село и перелесок.

— Мы их не видим, но они там. Пехота услышала звук. Гусеницы. Надо бы разведать.

— Дадите координаты — ударим сразу, — добавил связной.

— Сколько у нас готовых? — спросил Алексей, не отрываясь от карты.

— Два разведывательных. Один — с ПАУ-22, второй — с АФА-И.

— Погода?

— Морозно и безветренно. Тихо. Видимость хорошая.

Он повернулся к ученикам:

— Кто первый?

Трошин поднялся сразу.

— Я готов, товарищ Громов. А ребята подстрахуют.

Запуск был на старом участке за школой. Протоптанный снег, рельсы для катапульты, рама, закреплённая в трёх точках.

— Проверка питания… контакт. — Плёнка заряжена. — Аппарат в норме. — Таймер — установлен. — Высота — сто пятьдесят. Дуга — через перелесок.

Нагрей задержал взгляд на аппарате:

— Товарищ инженер… а мы точно долетим?

Алексей кивнул:

— Мы не наугад работаем. Всё посчитано.

— Тогда — запускаем.

Аппарат сорвался плавно. Винт зашумел, крыло задрожало, и через несколько мгновений “Комар” ушёл вверх, лёг на курс и пропал за серыми крышами.

Трое стояли, вглядываясь в небо, где “Комар” уже стал едва заметной точкой.

— Смешно, — сказал Василий, не отводя взгляда. — Раньше фанерой стены обшивали, а теперь ею по немцам целим.

— Кому фанера, а кому беспилотный летательный аппарат, — отозвался Дурнев. — Чуешь разницу?.

Сержант Нагрей усмехнулся:

— И звук у него как у комара... Только укус — похлеще будет.

Громов коротко кивнул:

— Главное, чтобы точно в цель.

Через двадцать минут «Комар-Р» вернулся. Упал неровно, повредил крепёж, но фотоаппарат уцелел.

Снимки проявили быстро. На них — две колонны техники, тянущиеся вдоль леса. Три танка, грузовики, повозки.

Командование получило координаты в тот же вечер. Артиллерия ударила через сорок минут.

В мастерской пахло горячим металлом и бумагой. На доске висели два снимка — до и после. Рядом стояли Громов, трое его учеников и Дурнев.

Нагрей посмотрел на снимок, потом — на Громова:

— Товарищ инженер… пора и остальных людей начинать учить. Дивизия наша будет лучшей в Красной армии.

Алексей только кивнул.

Система начала работать.

Глава XVI. Операция «Schattenflug» (Полёт тени)

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Nur für den Dienstgebrauch Только для служебного пользования Абвер — Отдел внешней разведки, Подразделение II C (восточное направление) Руководство 6-й армии Штаб армейской разведки, г. Сталинград, 09 декабря 1942 г.

Аналитическая справка № 8/42-О/

Тема: Об угрозе, исходящей от неизвестного советского технического специалиста (предположительно — инженер по фамилии “Громов”), и его разработок в сфере тактической воздушной разведки.

1. Предыстория:

В течение последнего месяца на фронте, в районе южнее Сталинграда, фиксируются случаи применения небольших советских летательных аппаратов, функционирующих без пилота и явно не относящихся к традиционным моделям армейской авиации.

Первоначально их принимали за аэромодели или целевые планёры. Однако анализ повреждений, а также данные перехвата показали, что аппараты выполняют тактическую разведку и, в отдельных случаях, нанесение точечного удара по бронетехнике.

2. Характеристика объекта:

Конструкция: лёгкие корпуса из фанеры и ткани, с электродвигателем или маломощным ДВС. Оснащение: любительская и профессиональная фототехника, самодельные сбрасываемые кассеты, в некоторых случаях — взрывчатые заряды. Управление: отсутствует радиоуправление, предположительно действует по предустановленной траектории.Установлена функция возврата и сброса разведывательной информации.

Обнаружено, что такие аппараты запускаются из района линии обороны 64-й армии РККА, предположительно — с тыловой полосы батальона или специальной технической группы.

3. Ущерб от действий:

Зафиксированы два точных артиллерийских удара, предположительно по координатам, полученным с фотографий этих аппаратов.Один удар пришёлся по мотоколонне; уничтожено три машины, ранено более 20 человек.Один из “аппаратов” поразил танк Pz. III, предположительно с помощью примитивной контактной взрывной системы.

Системы ПВО и стрелковое оружие оказались недостаточно эффективными: скорость, малый размер и низкий профиль полёта делают обнаружение крайне затруднительным. Даже при установке зенитного прикрытия, как в случае с последним сбитым экземпляром, ресурсы противодействия несопоставимы с ущербом от самого аппарата.

4. Анализ источника угрозы:

На основе показаний пленных, а также данных перехвата, установлено существование советского инженера, действующего на участке 64-й армии.

Имя, предположительно — Алексей Громов (Gromow). Возраст: 30–35 лет. Должность: заштатная. Действует в составе отдельной технической группы, в зоне ответственности батальона (точная часть не установлена).

Методы работы: — самодельное производство, — подручные материалы с использованием трофейной техники, — высокая эффективность с минимальным ресурсом. Ориентировочно локализован в районе 10–12 км юго-западнее Сталинграда.

5. Предложение по ликвидации угрозы:

С учётом характера угрозы и невозможности её нейтрализации средствами ПВО, предлагается:

Провести специальную операцию по уничтожению мастерской, где осуществляется сборка летательных аппаратов.Организовать высадку диверсионной группы в составе 3–4 человек парашютным способом в тыл противника. Экипировать группу в советскую форму, выдать документы и советское оружие. Задача:

— ликвидация инфраструктуры,

— захват конструктора Громова живым,

— в случае - ликвидация. Эвакуация — по согласованному каналу в течение 48 часов, либо самостоятельно с переходом линии фронта.

6. Заключение:

Объект представляет собой неординарную техническую угрозу, действующую на критически важном участке фронта. При дальнейшем развитии и масштабировании — может серьёзно повлиять на боевые действия. Операция должна быть проведена в течение ближайших 5 суток.

Цель операции — уничтожение мастерской и захват или устранение конструктора “А. Gromow”.

Составлено: Капитан Курт Дитрих Утверждено: Гауптман Вилькенс, Abwehr II C Берлин – Штаб группы армий “Б” – 09.12.42

*****

Центр специальной подготовки, Верхняя Силезия, 11 декабря 1942 года.

На территории бывшего сельхозучилища, обнесённого колючей проволокой и тщательно охраняемого, находился объект, официально значившийся как “склад связи группы армий «Б»”. На деле — база подготовки диверсантов Абвера, специализирующихся на операциях в советском тылу.

В каменной казарме на втором этаже собрались четверо. У всех — разные лица. Но в глазах — одна и та же пустота, точная, как прицел. Они слушали. Говорил капитан Абвера, по-немецки, чётко, без пауз:

— Объект — восточный фронт, южнее Сталинграда. — Цель — мастерская, в которой изготавливаются беспилотные летательные аппараты. — Приоритетная задача — захват живым конструктора по фамилии Громов (Gromow). В случае невозможности — устранить. — Время на подготовку — трое суток. Высадка — парашютным способом, ночью. — Район приземления — 18 км от предполагаемого места цели. — Радиосвязь — только в экстренном порядке, через кодовую фразу: “Eule sieht schlecht" — “Сова видит плохо”.

Он поднял глаза:

— Вопросы?

Молчание.

Он посмотрел на каждого.

*****

Обер-лейтенант Клаус Риттер, 32 года. Офицер группы «Бранденбург». Участвовал в боевых действиях в Норвегии, Югославии, позже — на Восточном фронте. Входил в состав команды, подорвавшей и уничтожившей стратегический склад боеприпасов под Смоленском. Высокий, спокойный, с правильными чертами лица. Не имеет вредных привычек.

— Руководство группы. Ответственность за выполнение задачи и эвакуацию группы.

*****

Унтер-офицер Йозеф Майнке, 27 лет. Сапёр, участвовал в гражданской войне в Испании в составе легиона "Кондор". Взрывал мосты, минировал колеи, умеет ставить заряд под броневиком за 45 секунд. Нервный, дерганый, пальцы всё время играют.

— Ответственный за подрыв, проникновение, ловушки.

*****

Хельмут Шольц, радист. Молчун. Из семьи судовых механиков. Учился на радиотехника, потом — служба в подразделении СС, откуда был переведен в Абвер. Спокойный, упрямый, жёсткий. Недолюбливает армейские части Вермахта, считает удачей службу в Абвере.

— Радиосвязь, дешифровка, техническая подстраховка.

*****

Николай Вендт, 39 лет. Русский эмигрант из Риги. Участвовал в белом движении, проживал во Франции. Владеет русским без акцента, знает военный жаргон и советскую специфику, способен выдать себя за советского жителя. В боях необстрелян, но незаменим при установлении личных контактов. Считает себя "освободителем русской земли от большевиков".

— Перевод, взаимодействие с местными, легенда.

*****

После инструктажа капитан Абвера вышел, и офицер снабжения начал выдачу экипировки и оружия.

На столе лежали:

Парашюты системы RZ-20. Советская пехотная форма, тщательно подобранная: зимние ватники, гимнастёрки, сапоги, шапки-ушанки. Полевые удостоверения РККА с фотографиями Оружие: советские ППШ и ТТ, гранаты РГД, ножи армейские образца 1940 года. Компактная радиостанция SE 90/40, работающая на частоте 31,5 МГц Индивидуальные светомаяки — небольшие сигнальные ампулы с красно-синим фосфором, для навигации или условной эвакуации. Рацион на 72 часа:

— пакеты с немецкими галетами,

— тушёнка в жестяных банках,

— плитки горького шоколада "Scho-ka-kola",

— фляжки с крепким ромом — по 250 мл.

Каждому выдали индивидуальный пакет с картой местности, ампулой цианида, и листом с заданием. У Риттера — дополнительно чёрный запечатанный конверт.

*****

В казарме стояла тишина, нарушаемая только одним из диверсантов. Вендт, сидя на нижней койке, глухо бормотал фраз из военного обихода и устава, словно проглатывая слова:

— «Товарищ капитан, разрешите обратиться…» — «…Связи нет, запрашиваем дополнительные силы…» — «…Здесь свои, огонь не открывайте…»

У стены стоял Риттер. Молча. Он глядел в мутное окно, где за ледяным налётом угадывались два силуэта — местные, что-то тащили в санях. Глухо лаяли собаки. Командир мысленно проходил маршрут: река, хутор, балка, поворот на мастерскую. Маршрут отхода — к старому мосту, потом лесом, затем к точке эвакуации. Точка "L".

Дверь скрипнула. Вошёл старший офицер Абвера.

— Вылет через двенадцать часов, — коротко сказал он. — Лётчики запросили время на проверку обледенения. Ветер — западный, слабый. Температура минус 12. Приземление — у хутора Зеленый, в 18 километрах от предполагаемого объекта. Карта у вас. Рацию используете в случае форс-мажорных обстоятельств. Позывные передатчика меняются каждые сутки.

Он посмотрел на Риттера:

— В случае успеха операции каждый боец вашей группы будет награжден железным крестом второй степени, и отпуском в Берлин на семь суток.

— Звучит многообещающе, осталось только выполнить задачу и вернуться — спокойно ответил Риттер.

Офицер усмехнулся одними губами. — Правильно. А теперь слушайте внимательно.

Он вытащил из планшета серую папку, на обложке — штамп Abwehr II C – Sonderauftrag.

— Задача: мастерская, где изготавливаются беспилотные аппараты. Конструктор — советский инженер, фамилия “Громов”. Цель — захват живым. В случае форс-мажора ликвидировать на месте. — Точка атаки — после подтверждения местоположения. Работаете в тишине. Без шумных стычек, без привлечения местных жителей. Бумаги, схемы, техника — забрать или сфотографировать, если успеете. Если нет — подрыв с замедленным зарядом. — Радио — только по экстренному сигналу, с кодовой фразой.

Он сделал паузу и добавил:

— Не требуется полная зачистка. Это не операция по уничтожению гарнизона. Вас интересует один человек, одна цель. Всё остальное — по обстоятельствам. Уход — через старый мост к точке "L". Ждать будете один час.

Он убрал папку, посмотрел Риттеру прямо в глаза:

— У вас трое суток. Желаю успеха.

Риттер ответил коротко:

— Служу великой Германии.

*****

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР Управление Особых отделов НКВД по Сталинградскому фронту № 0147/ОС 07 декабря 1942 года г. Сталинград

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

О ВОЗМОЖНЫХ ВЫСАДКАХ ВРАЖЕСКИХ ДИВЕРСИОННЫХ ГРУПП

По оперативным данным, полученным от агентуры в районе населённого пункта Хутор Ягодный (юго-западнее г. Сталинграда), а также из перехвата радиосигналов немецкой армейской связи, имеются основания полагать, что в ближайшую неделю в тылу наших войск может быть осуществлена выброска небольшой диверсионной группы противника с самолёта типа «Юнкерс-52».

Характер действий группы, по имеющимся признакам, соответствует методике спецподразделений Абвера («Бранденбург-800» и прочих), применяемой ранее в полосе Южного фронта в 1941–42 гг.

ЦЕЛИ ВОЗМОЖНОЙ ГРУППЫ:

Разведка и подрыв оборонных объектов в глубине фронта, с использованием трофейной формы и документов РККА.Диверсия на промышленном или техническом объекте, в частности, на импровизированных технических мастерских в районе Сталинграда, по неофициальным сведениям связанных с разработкой специальных разведывательных средств.Проведение подрывных мероприятий против командного состава и тыловой инфраструктуры (связь, транспорт, склады боепитания).

ОСОБЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА:

Имеются сообщения от военной контрразведки (ОСО), что на участке 64-й армии ранее зафиксирована деятельность неизвестной технической группы, собиравшей устройства с признаками радиофотонаблюдения.Возможен интерес врага к данным разработкам с целью их уничтожения или захвата.

ПРЕДЛАГАЕМЫЕ МЕРЫ:

Установить усиленное патрулирование и контрразведывательное наблюдение в районе предполагаемой высадки (Южнее Ягодного, западнее линии фронта 57-й армии).Ввести повышенную готовность охраны на объектах, задействованных в техническом снабжении частей (в том числе полевых мастерских, связанных с артиллерийской и связной службой).Организовать проверку пропускного режима, документов и форменного обмундирования в подразделениях тыла.Уведомить комендатуру города Сталинграда и военную комендатуру 64-й армии о возможной активизации вражеских разведгрупп.Особо проинструктировать оперативный состав по выявлению лиц с акцентом, слабым знанием оперативной обстановки и нетипичным поведением.

Начальник Управления Особых отделов НКВД по Сталинградскому фронту Полковник государственной безопасности Николай Селивановский

*****

«Прыжок в тишину»

Южная Польша, аэродром «Хайнрихсфельд», 01:30, 14 декабря 1942 года

На взлётной полосе гудел двигателями Junkers Ju 52 — трёхмоторный военно-транспортный самолёт, рабочая лошадка Лювтваффе, стоял покрытый пятнами тёмной маскировочной окраски. Прожекторы были выключены, техника — заглушена. Всё освещалось тусклыми аэродромными фонарями. Взлет готовился без лишнего шума.

— Проверить снаряжение. По порядку — Риттер, Шольц, Майнке, Вендт. Интервал между выброской — восемь секунд, — произнёс фельдфебель Дрезен, назначенный выпускающим. Его тон был чётким, без лишней резкости. — Радио на борту выключено. После прыжка — полная тишина. Ориентируйтесь на светомаяк командира.

Риттер стоял в полной выкладке: парашют системы RZ-20, пистолет — в наплечной кобуре, армейский нож — на поясном ремне. На шее — светомаяк, в нагрудном кармане — капсула с координатами и схемой зоны посадки. Оружие, боеприпасы и остальное снаряжение были в специальном грузовом контейнере.

Сзади уже гудел мотор. Началась посадка в самолет. Дрезен поднимался последним. Через несколько минут самолет был в воздухе.

Внутри было темно, только приглушённый красный свет лампы мигал под потолком. Самолёт дрожал всем корпусом, кабина резонировала. Группа сидела вдоль борта. Вытяжной фал парашюта каждого диверсанта был пристёгнут карабином к тросу верхней балки самолета. На полу — грузовые контейнеры с оружием, снаряжением и провиантом. Несколько часов полета прошли в полном молчании, группа погрузилась в обрывистый сон.

Наконец, летчик выглянул из кабины и прокричал:

— Десять минут до зоны высадки.

Дрезен оглядел группу. Один за другим — контакт глазами.

Шольц нервно поправил ремни подвесной системы. Вендт перекатил плечами — то ли от холода, то ли от напряжения. Только Риттер сидел неподвижно, вжавшись в обшивку, без проявления каких-то эмоций.

— Три минуты, — крикнул пилот.

Красный свет стал ровнее. Самолёт лёг на курс, заваливаясь на крыло. Сквозь иллюминаторы пробивался лунный свет — снег внизу расстилался ровным полем на многие километры.

Риттер поднялся. Оглядел свою группу. Дрезен приблизился, хлопнул по плечу:

— Готов.

— Да, — коротко ответил Риттер.

Самолет наполнился воем ветра после того, как распахнули боковую дверь. Поток воздуха ворвался внутрь. Наконец прозвучал противный вой сирены.

Дрезен наклонился и осмотрел местность.

— Пошёл.

Риттер оттолкнулся от борта и быстро покинул самолет. Его силуэт мгновенно исчез в темноте.

— Внимание, — бросил Дрезен. — Дальше по готовности. Интервал — восемь. Ориентир — на маяк.

Шольц подошёл к створке, встал в позицию парашютиста. Через восемь секунд — команда. Прыжок. Майнке — следом, молча. Николай Вендт задержался на полсекунды, будто втянул воздух — и тоже ушёл в ночь. Следом на парашюте был выпущен грузовой контейнер.

Выпускающий закрыл дверцу и постучал по перегородке:

— Готово.

Ju 52 резко набрал высоту, уходя к юго-западу. Свет в кабине погас.

Обер-лейтенант Риттер услышал только хлест парашютной системы при раскрытии. Ветер был слабый, направление — северо-запад. Всё шло по плану.

Через несколько секунд он потянулся к нагрудному карману, достал светомаяк. Внизу был переключатель. Щёлк.

Тусклый красный огонёк загорелся на подвесной системе. Не яркий, но видимый с высоты.

Ещё восемь секунд — и второй огонёк вспыхнул метрах в ста от него. Шольц. Потом — третий. Майнке. Четвёртый — Вендт.

Риттер довольно мягко приземлился. Снег принял его, как подушка. Купол удалось быстро погасить. Обер-лейтенант помигал еще раз светомаяком и убедившись что остальные вот-вот достигнут земли, отстегнул подвесную систему, и начал собирать парашют.

Один за другим тени подползали к нему.

— Контакт, — прошептал Шольц.

— Разбираем грузовой контейнер, все забираем, парашюты прячем под снегом — коротко сказал Риттер. — До леса — сто шагов. До хутора доберемся к рассвету.

Он поднялся, кинул взгляд на горизонт.

Позади немецких диверсантов остались только следы на снегу, быстро заносимые снегом. Впереди — лес, балка, и где-то за ними старая мастерская, неприметная с виду, но слишком опасная для немцев, чтобы оставить её без внимания. Оттуда каждый день уходят машины, которые видят врага дальше, чем любой наблюдатель. И теперь туда направлялась немецкая диверсионная группа Абвера.