Добро пожаловать в Тоттенланде!

Глава 1

Животное смотрело холодно и бесстрастно, скрывая эмоции за темными зрачками. Его взгляд вызывал оторопь у человека, как у кролика или любого другого живого существа, знающего, что напротив него — древний хищник, безжалостная тварь, созданная природой для охоты и убийства. Ученый забился в угол с отсыревшей штукатуркой, и медведь водил мордой совсем рядом с ним, за арматурными решетками, причмокивая и словно бы говоря: «Ох, если б не эта решетка, ты бы давно оказался у меня в глотке, сладкий кусок мяса».

Потыкавшись в арматуру, зверь зевнул и улегся около решетки, не спуская с человека холодного взгляда. Он порыкивал, как игривая кошка, и от трения белой шкуры о бетонный пол раздавался неприятный звук, как если бы терли наждаком об асфальт.

Хлопнула дверь. Это вошел демон — еще более страшная тварь, чем медведь. Белый медведь был хотя бы понятен и рационален, объясним простой логикой, а эта бестия… это существо вызывало потусторонний ужас. Ибо оно не могло существовать согласно всем законам природы. Уродливое и несуразное, адское создание было с ног до головы утыкано блестящими иглами, словно дикобраз. Его голова, тоже покрытая мелкими шипами, имела жуткое подобие лица: на нем были несимметрично расположены синюшно-черные толстые губы и темные, без белков, глаза в глубоких впадинах глазниц, туго натянута на нечеловеческий череп дубленая кожа, напоминающая древесную кору, и зиял влажный провал вместо носа, как у больных последней стадией сифилиса. Это был Сын Свинца.

Демон (а вернее, полудемон, как он представился ранее) появился со стороны решетки. Он присел на корточки и погладил питомца по белой холке, а тот по-кошачьи рыкнул и перевернулся, подставляя ласке покрытый свалявшейся шерстью живот. Сын Свинца потрепал его, стараясь не поранить выступающими даже из ладоней острыми иглами.

— Познакомился с моим другом? — голос у страшилища был низкий и угрожающий. — Его зовут Коко. Коко любит нежное мясо живых людей, да, Коко?

Зверь облизал его руку в ответ.

— Что вам… что вам нужно от меня? — ученый давно не пил воды, и слова получались тихими, с сиплым присвистом. Горло саднило, видимо, он еще и простудился в такой сырости. Он даже не удивился тому, что полудемон без труда говорит по-немецки, хоть и с сильным акцентом. Правда, изредка проскальзывали странные словечки, как будто собеседник был билингвой или полиглотом, умеющим размышлять сразу на нескольких языках и переключаться от одного к другому. Все остальные, кто встретился ученому в этом странном месте, не знали в полной мере ни английского, ни французского, ни итальянского, общаясь на странном быстром диалекте, будто состоящем из множества слов, взятых отовсюду. Русской речи не встречалось вовсе. Впрочем, ученому хватало и родного языка, которому, оказывается, обучен разговаривать этот монстр.

— Самую малость, — Сын Свинца плотоядно улыбнулся, обнажив блестящие острые зубы за черными губами. — Мне нужно то, что спрятано у тебя в голове. Я давно искал такого, как ты. Но с пришлецами у нас здесь туго. Если и появляются толковые, то подыхают еще за стенами форта. А там уж ищи-свищи эти трупы, если они еще встанут. Хорошо, что тебя выловил патруль.

— С пришлецами?

— Я про подобных тебе. Про тех, кто умер по Ту Сторону и попал в Тоттенланде.

— Я в аду?

Сын Свинца расхохотался, обнажив оскал из множества острых клыков, блестящих, как слюда, в неровном свете единственной лампы.

— Почти. Почти! Но коли ты не станешь слушать меня, человек, я устрою тебе персональный ад. Ты будешь страдать так, что Преисподняя покажется тебе веселым аттракционом. А потом тебя сожрет Коко.

— Я готов сделать все, что скажете, — суетливо сказал ученый.

— Правильный ответ. Как тебя зовут?

— Генрих Дрегер.

— Я — Сын Свинца. Безмолвная воля демона Плуофера, предводитель Клана Свинца и объединенной армии Тоттенланде, лорд и полководец, единственный, кто выжил в битве с самим Хозяином могил. Я — будущий король Хадеса. Я — будущий император Медианна. Я — властелин мира!

Ученый вздохнул. Если это и страшный сон, то он слишком затянулся. Настолько, что начинал походить на реальность. Правда, реальность эта получалась какая-то совсем нереалистичная, с загробной жизнью, заносчивыми демонами, лордами и королями.

— У меня нет столько титулов, уважаемый Сын Свинца. Я всего лишь ничтожный червь, который увлекается баллистикой. По совместительству — военный инженер.

— Ты делаешь пушки, верно? — уточнил полудемон.

— Да, я делаю пушки. Работал при заводе концерна Альфреда Круппе под начальством самого Раушенберга, мы создавали артиллерийские орудия. Лучшие в мире. Я обслуживал их на войне, занимался подготовкой, ремонтом, пристрелкой, но подобное для меня ерунда. Даже участвовал в боях. До тех пор, пока меня не… — «расстреляли», он чуть не сказал это вслух. Память подсовывала страшные кадры гибели на поле боя, но Генрих старался отогнать их подальше, боясь повредиться рассудком. Загробный мир, подумать только! И после того кошмара, который пришлось пережить ТАМ, он попал сюда, в компанию к монстру и его прирученному медвежонку.

Ученый в который раз пощупал лоб, где, насколько он помнил, должно находиться входное отверстие от пули. Но кожа была гладкой, без всяких признаков дырок или даже шрамов.

Полудемону, судя по всему, понравилась фраза с таким количеством незнакомых слов. Он причмокнул, после чего поднял ладонь. На ней выросли шипы, похожие на сталактиты из блестящей слюды или подвижной ртути.

— Сделай для меня оружие, и я отпущу тебя, Генрих Дрегер. Это должна быть огромная мортира, мощная пушка, способная выстрелить далеко вверх. Если сделаешь, как сказано, тебя отведут в то место, где живут люди.

— Я… я не могу обещать, — голос Генриха дрогнул, и он вжал голову в плечи, полагая, что сейчас-то ему и настанет капут. Но он подумал, что умирать второй раз, в общем-то, не настолько страшно. Главное, не от зубов медведя Коко или свинцовых шипов хозяина форта, медленно проникающих в горящую пламенем плоть. Быстрая смерть — выгодный вариант.

Впрочем, Сыну Свинца пришлась по душе его откровенность. Он устремил на Генриха холодный взгляд, еще более безэмоциональный, чем у ручного зверюги. Задумчиво погладил довольно урчащего медведя, кажущегося мелким щенком под его огромной тяжелой лапой.

— В чем проблема?

— Понимаете, — быстро заговорил Генрих, — у вас, в вашем мире, я имею в виду, насколько я понял, низкий уровень развития технологий. Когда меня вели сюда там, снаружи, я видел фитильные ружья у солдат и древнее фортификационное устройство крепости. Я подразумеваю, что…

— Я понял, о чем ты говоришь, швахан, — прорычал полудемон. — Продолжай!

— Так вот, к чему это я… Понимаете, создание артиллерийского орудия — довольно кропотливый и длительный процесс. Он не зависит от меня одного, понимаете? Во-первых, нужен металл, большое количество качественного металла. Когда мы делали Толстушку Берту, мы…

— Металл будет. В любых количествах. Что дальше?

— Ну, далее производственный процесс, — приободрился ученый. Он все еще старался не смотреть прямо в страшные глаза полудемона, но теперь, захваченный размышлениями о профессии, принялся неосознанно рисовать пальцем в грязи камеры. — Понимаете, там же разные технологические линии… Например, отливка металла! У вас есть печи для гигантских температур?

Полудемон две секунды молча смотрел на него, после чего вновь растянул черные губы в ужасающей ухмылке. Он протянул руку, взялся за один из прутьев решетки, и тот обвис, как разваренная макаронина, в мгновение ока расплавился и веревкой обвился вокруг мускулистой руки. В образовавшийся зазор тут же рванулся голодный медведь, и Сын Свинца не глядя припечатал его к полу второй рукой. Раздался негромкий хруст ломающихся позвонков, Коко засучил лапами, захрипел и обмяк, испустив струйку желтой мочи.

Генрих почувствовал, что он, кажется, тоже невольно обмочился. Удивительно, учитывая, когда в последний раз ему давали пить. Он в шоке смотрел не на убитое плотоядное, а на руку собеседника, в которой извивался, шипя и переливаясь слюдяным блеском, бывший прут решетки. Вновь навалилось ощущение кошмарного сна, из которого не проснуться, не выбраться.

— Черт, не попробовать Коко твоего мяса… Ну ничего, если обманешь, я отдам тебя свинопсам. Они понравятся тебе еще меньше. А по поводу печей — я сам и есть печь. Нарисуй чертежи, скажи, что сделать, и я сам создам пушку. Мне нужно видеть результат работы, Генрих Дрегер. Печь здесь, внутри, — он гордо похлопал по груди, ощетинившейся десятками игл.

Чудовищный повелитель форта поднялся, возвысившись над пленником на добрых полтора человеческих роста, и махнул рукой в сторону двери.

— Пойдем-ка, прогуляемся. Покажу тебе будущее место работы, швахан.

***

Когда Генрих впервые увидел местное небо, его охватила тоска. Он понял, что застрял навсегда здесь и происходящее не бред воспаленного сознания, не предсмертные видения, как в рассказе одного американского писателя, Амброза Бирса.

Неба не существовало совсем.

Вместо него над фортом повисла перевернутая кверху ногами земля, словно приблизились чрезвычайно близко друг к другу две планеты. Было темно, в промежутке между двумя землями носились облака, но даже в такой темноте Генрих мог разглядеть верхушки гор и холмов, слабо блестящую нить реки и даже микроскопические точки человеческих поселений. Если поглядеть далеко направо, можно было увидеть какой-то циклопических размеров ком, состоящий из наваленного в кучу железа; свалка тянулась настолько далеко, что исчезала из поля зрения.

— Железо мы возьмем вот там, на Великой Свалке, — полудемон указал когтистым пальцем на гигантский мусорный вал, — на ней множество предметов из твоего мира, Генрих Дрегер. Раньше мы не могли приблизиться к Свалке, но теперь… Наша армия одерживает одну победу за другой. Я многому научился после встречи с Хозяином могил. Даже племена лучей отныне в моей власти.

Генрих даже не хотел знать, кто таков загадочный Хозяин могил. Его заворожило перевернутое небо, вернее, его отсутствие. Когда он появился здесь, в Тоттенланде, была метель, да и самому ему как-то не пришло на ум задрать голову, чтобы насладиться поразительным зрелищем.

Из камеры Сын Свинца провел его сначала по подземной галерее, закончившейся винтовой лестницей с каменными ступеньками. На расстоянии в несколько шагов горели чадящие жиром масляные лампы. По лестнице поднимались долго, Генрих шел первым, с содроганием прислушиваясь к надсадному дыханию чудовища за спиной. То, как легко тот прикончил могучего зверя, не оставляло сомнений в его физической мощи.

Лестница привела в башню. На вершине башни была оборудована площадка, служившая наблюдательным пунктом. При появлении командира подскочили несколько человек (впрочем, насколько понял Генрих, большинство из них являлись не совсем людьми). От их дыхания поднимался пар.

— Властелин, передвижений противника не обнаружено! — гаркнул один, воин в теплой шубе из белого меха, приобретшего со временем коричневый оттенок. Лицо офицера словно скривилось в вечной гримасе боли: вместо правого глаза у него в глазнице сверкал зеленый драгоценный камень, судя по всему, изумруд.

— Я знаю, Всевидящий. Как думаешь, швахан лжет? — Сын Свинца толкнул перед собой Генриха, и от его прикосновения человек тонко вскрикнул.

Офицер обратил на ученого взгляд. Его левый глаз был мертв, закрыт бельмом. Изумруд светился изнутри, отбрасывая тонкий зеленый луч. Всевидящий откинул капюшон. Генрих увидел лысину, сплошь покрытую шрамами, свисающие клочками ушные раковины и черную татуировку птицы на шее. Офицер был плотно закутан в теплую шубу и, кажется, имел небольшой горб. Служащий внимательно смотрел на Дрегера, а взгляд его, казалось, пронизывал до самых печенок.

— Он не лжец, Властелин. Просто сильно напуган.

— Это хорошо. Слышишь, Генрих Дрегер? Тебе не удастся меня обмануть. А не то я с тебя живьем шкуру стяну, мозгляк!

— Я понимаю, — прошептал ученый. Он сразу поверил, что в безумном мире, куда он попал, слепцы способны видеть больше, чем зрячие.

— А теперь взгляни вверх.

И тогда Генрих впервые увидел небо. И узнал, что туда, в небо, ему и предстоит стрелять.

***

Сроку ему дали год. За этот год необходимо создать из ничего, в кустарных условиях, подобие Dicke Bertha, над которой они в концерне Круппа работали годами целым коллективом ученых, инженеров, баллистиков и рабочих. Словом, невыполнимая задача.

Но у Генриха не было выбора. Он решил попробовать. Лучше уж помереть через год, чем сейчас, верно? Да и к тому же кто знает, за год может появиться возможность побега.

Первым делом он на память набросал чертежи. Сын Свинца сказал, что Генрих может просить все что захочет. Зная, что орудие обладает большой массой и сильной отдачей, Генрих попросил оборудовать специальную площадку на бетонной плите. Встал вопрос: какая мортира необходима полудемону — мобильная или стационарная? Тот, подумав, приказал строить мобильную. Это сильно усложнило задачу ученого, так как он работал по большей части с «Изделием Гамма», а не M-Gerät. Подвижная основа требовала колес. Особого рода колес.

Как и в любом конструкторском бюро потребовалось формировать несколько отделов, в каждом из которых создавали разные составляющие для мортиры. Хоть Сын Свинца и сказал голословно, что он способен по одним лишь чертежам создать из груды металла пушку, но, увидев изначальные чертежи, полудемон с неохотой признал, что для множества деталей потребуются плавильные печи, для него одного — слишком сложно.

Тем временем с Великой Свалки тащили первую партию металла. Генрих надеялся, что он окажется нужного качества. К тому же обыкновенно испытания проводятся на прототипах изделия, то есть изготовить понадобится не одну и даже не две мортиры.

В подобной суете прошел месяц. Генрих жил в небольшой комнатке в основной башне. Из литературы у него была только Библия, написанная, к счастью, на старом немецком. Он думал, какая ирония, что из книг в преддверье Ада есть только Библия. Впрочем, Сын Свинца пообещал снабдить его технической литературой: говорил, раньше они выкидывали книжки, которые находили на Свалке, но в скором времени гонцы приволокут в фортовую крепость все, что только смогут найти. Вряд ли, конечно, там окажется что-нибудь полезное, но хотя бы будет чем скрасить досуг.

На улицу его не выпускали, только на смотровую площадку башни. Внизу, на необъятных просторах Тоттенланде, постоянно дули холодные ветра, в заснеженных степях горели костры групп армий, передвигающихся вверх, на следующий виток Спирали. Всегда было темно, лишь на час иногда становилось немного светлее, и свет словно шел из ниоткуда, и был он цвета увядающей зари. Один словоохотливый солдат по имени Квинт, одетый в потертый римский панцирь и грязную шкуру белого медведя, объяснил Генриху вкратце устройство мира.

— У тебя, Фенрих, пофему такое удивление было? Мол, раньфе солнце там, звезды ферху, да? А тут нету нифего, да? — пояснял римлянин на ломаном местном наречии, которое Дрегер немного освоил. — А фдефь нету нифего такого, да? Так вот, фмотри. Там, — он указал пальцем вниз, — на фледуюфем витке Фпирали, находится мембрана Ада. Из Ада фвет и идет. Там, фтати, фветло офень, глаза софгефь. И фарко. Там только Влафтелин фыть и фмофет. Понял, да?

— Спираль? — впервые спросил тогда Генрих.

Когда он понял, что находится, технически говоря, внутри огромных размеров трубы, которая благодаря своему вращению и создаваемой вследствие него центробежной силе создает притяжение, то как ученый пришел в полный восторг. И сразу ощутил уныние. Жаль, не с кем поделиться таким открытием… Наверняка бывший руководитель Фриц Раушенберг оказался бы поражен самой концепцией существования подобного мира.

Но только где находится этот мир? Как узнал Генрих, они называют его Медианном. На самом верху «трубы» (если здесь действуют понятия верха и низа) находится некий регион под названием Дорай, или Препарадайз. Он расположен около мембраны Рая. Ниже — огромное пространство, больше всего напоминающее Землю: населенное людьми место, куда не посчастливилось попасть Генриху. Наверняка там тоже несладко живется, но явно не хуже, чем здесь, в Хадесе, или Тоттенланде, расположенном вблизи пылающей мембраны самого Ада.

Ад, Рай… Генрих всю свою сорокалетнюю жизнь пробыл честным католиком. Но будь ты хоть папой Римским, попади сюда и поймешь, что прошлый мир был, в общем-то, симпатичным местом. Хотя бы потому что в нем все поддавалось простым законам логики.

Даже если на секундочку допустить существование Ада и Рая, то достаточно просто вспомнить астрономию и физику, чтобы исключить из уравнения Медианн. Где во Вселенной может находиться такой мир? Да он просто невозможен в принципе! И опять же, каким образом после смерти здесь оказываются умершие на Земле люди? Генрих пришел в себя на заснеженной равнине, в униформе инженера, кричащим от ужаса, ибо за секунду до того ему пробило лоб пулей из русской трехлинейки. Странно, что он не сошел с ума. Он побежал куда глаза глядят, спотыкаясь и крича, не понимая, где он находится. И наткнулся на двух мертвецов, идущих сквозь снежную метель по сугробам. Это точно были мертвецы: у одного не хватало руки и лицо наполовину сгнило, а у второй, женщины, вывалились из живота кишки. Они не обратили внимания на появившегося в загробном мире «пришлеца». Ушли себе в темноту, в метель.

Вскоре его подобрал патруль из форта.

Но он точно знал, что жив. Генрих вставал утром, ел похлебку из овощей и крупы, садился рисовать чертежи за мольберт. После выходил на смотровую площадку, чтобы перекинуться парой словечек с Квинтом и полюбоваться безжизненными пейзажами Хадеса. Всевидящий с ним не разговаривал. Его глаз-изумруд был вечно устремлен туда, в темноту, а изредка он оборачивал его наверх, в сторону небольшого города, находящегося прямо над фортом. С городом у армии Тоттенланде и велась война. Остальные солдаты постоянно сменялись, всегда здесь находились только Всевидящий и Квинт, приносящий офицеру еду и необходимые бытовые принадлежности. Квинт присматривал также и за Генрихом.

Квинт оказался чутким соглядатаем. Однажды он постучался в дверь комнаты Генриха. Когда тот выглянул наружу, то увидел, что рядом с солдатом стоит девочка лет пятнадцати, грязная, одетая в сплошные лохмотья. Девчонка смотрела в пол, сплетя руки в замок. Сальные космы скрывали симпатичную мордашку, обезображенную лиловым фингалом.

— Не фелаеф рафлепфя, Фенрих?

— Спасибо, Квинт, но у меня дочь ее возраста.

Солдат посмотрел на него с недоумением.

— Фенрих, ефли ты откафефся, ее ифнафилуют фолдаты. Или фофрут фсинопфы. Или Фын Фвинца фаберет в фены…

Генрих внимательнее осмотрел бедную девочку.

— Хорошо. Только сначала своди ее помыться. И дай какой-нибудь одежды, пожалуйста.

Когда девочка зашла, посвежевшая и одетая в великую по размеру тунику, Генрих уже подготовил две тарелки похлебки и сухие лепешки, которые делали в форте вместо хлеба. Он сначала подумал, что девочка немая. Но позже, когда она поняла, что новый господин безобиден, начала лопотать без остановки. Генрих различал отдельные слова.

Бедняжку звали Мартой.

Она была одной из рабынь, захваченных разведотрядом на границе между Тоттенланде и Истинным Медианном, недалеко от Стены. Ее родителей убили, а саму девчонку угнали в полон. Позже отряд разгромили мародеры, в огромных количествах блуждающие в тех местах. Марта притворилась мертвой и лежала в обозе, пока все не ушли. После отправилась, как она думала, наверх, в сторону людских поселений, но в поднявшейся вьюге перепутала направление и подошла слишком близко к Хадесу. Поймавшие ее заново солдаты Тоттенланде оказались, на счастье, людьми, а не мертвецами или отпрысками полудемонов, поэтому ее не убили и съели, а всего лишь многократно изнасиловали, прежде чем привезти в крепость. Здесь она попалась на глаза Квинту, и он, удовлетворив физиологические потребности, доставил несчастную к ученому.

Большинство из этой информации Генрих, разумеется, узнал много позже, но уже и сейчас, глядя на покрытое синяками исхудавшее тело подростка, понимал, через что ей пришлось пройти. Он отдал Марте свою порцию, уложил спать на кровати, а себе постелил на полу. Дрегер не мог уснуть, смотрел в потолок и думал о собственной семье, оставшейся где-то невероятно далеко отсюда. Там, на Земле, у него было две дочери, жена и старенькая мать. Как они там, в Мюнхене? Выпущенная из винтовки пуля русского солдата, оборвавшая жизнь, оказалась не просто орудием убийства, а еще и порталом, переместившим Генриха неведомо куда. От жалости к себе и к спящей рядом девочке он расплакался. Так и уснул.

Ему приснился чудный сон. Он стоял на вершине какой-то горы или, быть может, высокого холма. Скалистые его склоны были усеяны костями. Небо мерцало пламенем; подняв туда взгляд, Генрих увидел во тьме плывущие огни. Стоящий рядом полудемон молча подал ему трубку с увеличительным стеклом, какими пользуются мореплаватели или охотники в Африке. Прислонив к глазу линзу трубки, Генрих разглядел увеличившиеся крыши домов, и кроны деревьев, и весь город Маркианополь. По улицам суетливо бегали микроскопические фигурки людей.

— Ты видишь? — вопросил Сын Свинца.

— Вижу.

— Ориентир ясен?

— Ясен, Властелин.

— Стреляй.

На холме рядом с ними возвышалась пушка: величественное изделие, при взгляде на которое Генриху не верилось, что он создал его сам. Орудие с первого взгляда напоминало знаменитую Большую Берту, однако на деле претерпело ряд модификаций. Оно стояло на подвижном крепком лафете, а не на бетонном постаменте; толстая пушка приобрела вытянутую хищную форму: сие означало, что орудие теперь стреляет по настильной, а не по наклонной траектории. Дрегер восхитился зрелищу созданного им смертоносного детища войны. Он с гордостью проследовал к заряжающему механизму, с помощью полудемона впихнул внутрь каморы тяжеленный снаряд, после чего выдернул крюк и отскочил прочь, зажимая уши руками, чтобы не оглохнуть навсегда. Отбежать далеко не получилось: его сшибло с ног, швырнуло в сугроб, и он лежал, разглядывая вместо привычных небес бомбардируемый город. Снаряд, унесшийся в сторону населенного людьми города, сверкнул бледным серебряным росчерком. В то мгновение Дрегер испытал настоящее облегчение.

Там, во вражеском городе, вспух миниатюрный грибок взрыва. Звука не донеслось. Снаряд преодолел огромное расстояние и прилетел оттуда, откуда его совсем не ждали — прямиком с неба. Сын Свинца закричал в восторге:

— Еще! Еще!!! Стреляй еще, мозгляк!

Находясь во сне, Генрих понимал, что ему никогда не создать подобное оружие. Слишком много факторов… Даже расстояние между ними и другим витком Спирали превышает сто километров, в то время как выстрелить возможно максимум на пятнадцать, даже учитывая обратную центробежную силу Спирали, во время которой снаряд, преодолев первые пятнадцать километров, впоследствии начнет падать сам навстречу вражескому городу. Но Берта, пусть и самая лучшая мортира в мире, по прямой настильной траектории стрельбы неспособна отправить снаряд дальше пятнадцати километров… Вывод — подобный выстрел невозможен.

«Что дальше?» — рассчитывал мозг инженера в сумрачном сне. Выстрел невозможен. Но ведь и создание Берты в подобном мире — нонсенс! Невозможно создать все эти технологические линии, на оборудование которых в современном мире уходят усилия сотен, а то и тысяч неглупых людей. Невозможно добыть из ниоткуда, пускай и посредством рейдов с чертовой Свалки, сто тонн высоколегированной стали или же чугуна. Очень важно в данном случае эту сталь отливать с наименьшим количеством примесей и, боже упаси, пузырьков. Откуда взять специалистов? Вроде для этого нужна одновременная работа сразу двух мартеновских печей. Ты способен обеспечить такое всего лишь за год? Нет-нет, слово «невозможно» означает невозможно. А как же отливка болванки орудия, ты не забыл? А специальный огромный молот с усилением 5–8 тонн? А токарный станок для обработки болванки? Ладно, допустим, что Сын Свинца сможет каким-то образом осуществить львиную часть титанической работы по обработке металлических изделий, что очень вряд ли, но как ты, мать твою, выстрелишь на сто километров вверх, на другую сторону их проклятой Спирали? Как исполнишь данное чудовищу обещание? Снаряд упадет обратно в снежную степь, или, что вероятнее всего, орудие вовсе не выстрелит, и тогда тебя отнесут к свинопсам, глупый Дрегер. Лучше бы тебя сожрал Коко. Свинопсы куда ужаснее, дурак. Пора бы очнуться от самовнушения, и не бойся, что Всевидящий тебя раскроет. Ему плевать на тебя. Обманывай как можешь. Верь в свой обман. Превратись в лжеца, пусть никогда и не умел лгать. Выживай любыми способами, кретин.

Об этом Генрих подумал в последнюю очередь, дергаясь в судорогах кошмара, где его терзали собственные чертежи и противоречащие друг другу расчеты — обнадеживающие и озадачивающие. От умственного усилия ученый весь взмок, елозил под одеялом, хватал ртом нагретый горячими лампами воздух.

А когда проснулся, то обнаружил на своих плечах тонкие руки Марты. Девочка сопела на ухо, крепко обняв его и закинув сверху ногу. Тлеющая на стене лампа едва освещала помещение: невинно обнаженное девичье плечико, разворошенную во сне постель, икону Девы Марии на стене.

«Сначала построй печь, чтобы он наблюдал видимость работы», — прошептал где-то в глубине сознания внутренний голос.

«И не волнуйся. Делай, как должно. Впереди еще целых десять месяцев».

Работа продвигалась медленно. Чертежей он наделал огромное количество, однако…

Со Свалки привезли металл. В основном обломки пушек, преимущественно древних, образца XIV–XVI веков. Безусловно, такое убожество совершенно не годилось. Особенно русские пищали и гауфницы, изготовленные из низкосортной стали. Больше всего для переплавки подходила 122-миллиметровая гаубица образца 1909-го года; Генрих даже подумал было починить и переоснастить ее для своих целей, но сразу понял, что у нее мощности все-таки намного меньше, чем у Толстушки Берты.

***

Но идея интересная. Он нарисовал современные мортиры и стреляющие по настильной траектории пушки и попросил, если найдутся на Свалке, приволочь их в крепость. В глубине души Генрих надеялся соорудить настоящую пушку.

Вторая проблема заключалась в плавильных печах. Дело в том, что в Тоттенланде практически ничего не производят. Дикари тащат со Свалки оружие или добывают его в битвах, но максимум, на что хватает их примитивного разума — проводить разные шаманские ритуалы, жечь сухой навоз карликовых белых медведей и шить шубы из шкур благородных животных. Впрочем, что с них взять, с варваров… Генриху, чтобы выжить, предстояло в кратчайшие сроки осуществить технологическую революцию.

Первым делом он нарисовал чертеж доменной печи, способной поддерживать температуру плавления стали, то есть минимум полторы тысячи градусов по Цельсию, и передал его Сыну Свинца. Спросил, способен ли тот создать подобное. Полудемон внимательно изучил чертеж и поднял на ученого черные, как дымный порох, глаза.

— Это потребует много сил, Генрих Дрегер. Мне придется обратиться за помощью к Плуоферу. И к жрецам из других племен железа.

— Зато в дальнейшем Вам, Властелин, не стоит беспокоиться из-за кучи мелочей, то есть мелких деталей механизма. С помощью такой печи я смогу выплавить все что угодно. Жаль, что у вас нет электричества.

— Оно появится, когда мы разберемся с ублюдками из Танториума. Хорошо, я сделаю то, о чем ты просишь. Сегодня ты воочию узришь мою силу, человек.

***

Под печь отвели обветшалое здание на окраине форта. Здесь столпились все обитатели крепости. Генрих попросил о помещении побольше, но все равно остался недоволен размерами здания. Он стоял, кутаясь в меховой полушубок на пронизывающем все и вся ветру Тоттенланде, а совсем рядом, буквально метрах в десяти, бились о погнутые решетки псарни свинопсы. Генриха поразили эти твари; за само их существование можно смело укорить Бога.

По краям внутреннего двора крепости стояли, тихо перешептываясь, солдаты и офицеры личной гвардии полудемона, все в основном уродцы и мутанты, при виде которых старик Дарвин рухнул бы в обморок. Квартероны и октароны, как уже было известно Дрегеру: в целях безопасности Сын Свинца окружал себя прямыми потомками, сыновьями и внуками, очень редко — женского пола.

Шепоток стих. Распахнулась дверь главной башни, и во двор вышел полудемон. Его черная кожа влажно блестела в свете факелов и масляных ламп, острые иглы топорщились пуще прежнего, делая его и впрямь похожим на злобного дикобраза. Порток и привычной меховой накидки на исчадии Ада не было; Генрих опустил взгляд на половой орган гиганта и нервно сглотнул, подумав, что стало бы с Мартой, попади она в шипастые лапы к этому чудовищу. Как он еще сумел нарожать столько потомства, если каждое его движение грозит женщине гибелью?

— Главное для них — прожить трое суток, — прошептал кто-то на ухо Генриху, — а после созревшие во чреве женщины дети Сына Свинца разрывают ее живот и выползают наружу. Все его любовницы погибают. Все, без исключения.

Ученый оглянулся и увидел Всевидящего. Тот вперился пылающим зеленым огнем изумрудом в своего демонического хозяина. Это был первый раз, когда маг-офицер заговорил непосредственно с Дрегером.

Сын Свинца подошел к перекошенному сараю, в прошлом игравшему роль амбара для провизии, с надстройкой в два этажа. По бокам встали несколько жрецов-квартеронов из других племен железа, задача которых — помогать полудемону воздействовать на металлы, не имеющие отношения к свинцу. Полудемон резко воздел руки, словно призывая к кому-то, и неожиданно Генрих и впрямь ощутил чужое присутствие. Ощущение было похоже на то липкое прикосновение чужого взгляда к спине, когда незнакомец украдкой разглядывает тебя в людном месте. Только намного, намного сильнее. Незнакомцев будто толпа, и каждый стоит в метре от тебя, невидимый, но осязаемый благодаря пристальному и недоброму взору. Совсем рядышком, стоит и пялится с ненавистью и глухой злобой.

— Отец! — громко воскликнул Сын Свинца, и сложенные из камня стены крепости вздрогнули от его могучего возгласа. — Плуофер, помоги мне! Помоги мне, будущему властелину всей Спирали! Дай мне создать кузницу, в которой я буду ковать свой меч! Дай сил моим квартеронам!

Ощущение чужого взгляда усилилось в сто тысяч раз. Генриху захотелось сесть на корточки и закричать в ужасе от ощущения, что сейчас острые когти того существа, что намного кошмарнее Сына Свинца, распорют тонкую ткань мироздания. Он бросился бы в паническое бегство, но бежать некуда: сзади стена, холодная пустынь за ней и Всевидящий, который, казалось, вообще ничего не ощущал, разглядывая пустоту мертвым изумрудом.

И все мгновенно пропало. Плуофер ушел. Но он дал отпрыску силу: Генрих, не обладая никакими способностями в магии, едва ли не физически ощутил течение наэлектризованной энергии сквозь прозрачные волокна воздуха. Энергия сконцентрировалась пучком внутри полудемона, искажая пространство, как горячий воздух отображается причудливыми миражами на сетчатке глаза. Квартероны-жрецы упали на колени, крича от боли. Сын Свинца застонал и двинул шипастыми предплечьями. Генриху на мгновение почудилось, что у хозяина форта на спине шевельнулись черные обугленные крылья…

Полудемон заклокотал яростным криком. Амбар зашевелился: доски затрещали, ломаясь в щепу, а заранее наваленные внутри здания куски ворованного металла принялись менять свои очертания, потекли изменчивой блестящей рекой, не раскаленной, а совершенно холодной, но все-таки, нарушая все законы физики, подвижной. Как ртуть. Полудемон совершил властный жест: остатки досок разлетелись в стороны и даже попали в кого-то из неосторожно вставших поблизости зрителей. Шихта и железный лом преобразовывались, менялись, прямо на глазах изумленного Дрегера превращаясь в… мартеновскую печь. В нечто отдаленно похожее, только без каналов футеровки. Этот комок металла гудел, пропуская сквозь себя управляемую полудемоном энергию, и железный куб качнулся, обмяк и мелко задрожал, чтобы наконец застыть, расплывшись твердыми боками в грязи подворья. В сумеречное небо поплыли струйки сизого пара.

Генрих, не веря собственным глазам, глядел на мартеновскую печь, неотличимую от тех, что они использовали для выплавки металла на заводе Круппа. Она оказалась местами неказиста, но лишь по той причине, что была сделана по его чертежам, но по части функциональности, о чем Дрегер мог поспорить на бутылку шнапса, она не хуже используемых в 1917-м году прототипов.

Сын Свинца опустил растопыренные иглы. Его шкура обмякла, а он сам, уставший и жалкий, мигом ставший меньше размерами, сидел на коленях посреди двора. К нему никто не осмеливался приблизиться. Дыхание гиганта напоминало шипение воздуха, выходящего из кузнечных мехов.

Адское чудовище, порождение Плуофера, пошевелилось, и стоявшие неподалеку бойцы и командиры шарахнулись назад. Полудемон повел усталым взглядом по толпе, пока не отыскал Генриха.

— Я выполнил свои условия, Генрих Дрегер. Я сделал плавильную печь. Выполнишь ли ты то, что обещал?

«Я выполню, я выполню, я выполню…» — зашептал вслух и мысленно Генрих, помня о присутствии Всевидящего за спиной.

Тот по какой-то причине промолчал. Хотя наверняка узрел ложь.

Полудемон кивнул и с усилием поднялся на ноги. Иглы ломались, превратившись в хрупкие ледяные сталактиты, и осколками сыпались ему под ноги. Сейчас Сын Свинца больше всего напоминал человека, человека великанского роста. Подскочившие солдаты подхватили его под локти, и командир не отказался от их помощи, оперся тяжелым телом.

— Я не потерплю еще одного поражения, — прошептал монстр. — Он меня больше не простит… Отец не простит меня. У Хозяина могил не было никакого права… Он не мог покушаться на сам Ад… Как он посмел…

Его шепот напоминал бред смертельно уставшего человека.

***

Они стояли на смотровой площадке. Генрих прижимал к себе Марту, как бы оберегая от опасностей этого жестокого мира, которых она уже хлебнула сполна. Девочка что-то бормотала. Молилась, наверное, глядя за крепостную стену.

Внизу, в сумраке, вспыхивали огни. Оттуда, из тьмы и мрака, мимо стен форта двигались неумолимой массой солдаты Тоттенланде: невообразимые твари, свинопсы, уроды, квартероны и октароны, а иногда даже и люди, претерпевшие жуткие изменения от жизни в таких условиях. Вся эта миллионная армия шагала маршем к Свалке, Стене и человеческим городам, не подозревающим о предстоящем кровопролитии. Они держали путь вверх по Спирали, к регионам Истинного Медианна.

Вскоре должен появиться Сын Свинца, который на несколько дней уезжал из крепости по делам. С Генрихом разговаривал Всевидящий, наконец-то нашедший себе подходящего по образованию собеседника.

— Я бывший жрец и октарон. Когда я лишился зрения год назад, демоны моего старого племени лучей даровали мне дальний взгляд. В обмен на вечную боль. Хотя, признаться, я привык, — поморщившись, Всевидящий потер камень в глазнице. — С тех пор я здесь. Пришлось перейти к детям Плуофера.

— И ты видишь многое...

— Ты не представляешь насколько. Я могу узреть, что происходит прямо сейчас во Дворце, увитом омелой. Там, на самой вершине Великой Спирали, в Препарадайзе. Впрочем, мои возможности ограничены. Я не провидец.

— А ты можешь узнать, что сталось с моей семьей? — робко спросил Генрих. И сразу почувствовал себя идиотом, когда офицер с чувством расхохотался.

— Хочешь, чтобы я заглянул по Ту Сторону? Нет, настолько далеко не способен посмотреть даже зачарованный изумруд!

Генрих повесил голову. Всевидящий тронул его за плечо.

— Не расстраивайся. Просто смирись, что ты никогда не вернешься обратно. Сказать честно, мне кажется, что никакой Другой Стороны и никакой Земли не существует. Вы, пришлецы, нигде на самом деле не жили до Медианна. Тот мир — выдумка или чья-то жестокая шутка. Реальность — вот она, — и он обвел широким жестом обдуваемые холодным ветром камни крепости.

— А как же вещи со Свалки?

— Герр Дрегер, ну ты же взрослый человек. Должен понимать, что, раз уж нечто сумело материализовать тебя здесь, то сможет создать и все эти предметы.

«Может, он и прав…»

Загрохотали ступени под чьей-то тяжестью, в башню широким шагом вошел Сын Свинца. При его появлении Марта инстинктивно сжалась, как кролик при виде лисы. Полудемон сел на мощный табурет, поставленный специально для него, и выдохнул; Генрих непроизвольно поморщился от смрада его горячего дыхания. Монстр усмехнулся.

— Что, неприятно? Веселая выдалась поездка. В дороге пришлось жрать мертвецов. Там, куда мы ездили, не живут даже медведи. Одни анмортуальные пятна цветут в пустошах.

— А куда вы ездили? — из вежливости поинтересовался Дрегер.

— Вниз, близко к самой мембране. Мне нужно было пообщаться с живущими там лордами насчет… впрочем, тебя это не касается. Совсем скоро мы атакуем Стену и захватим большую ее часть, — он возбужденно ударил кулаком о ладонь. — Что там с пушкой, как обстоят дела, мозгляк?

Генриху приходилось лавировать между ложью, правдой и полуправдой. Ответь он сейчас с кислым выражением лица, что дела плохи — и тотчас лишится головы, причем в прямом смысле слова. И Марта тоже. Скажи слишком явную ложь — опять же не удастся избежать ужасной смерти. Поэтому он говорил полуправду, как и любой умелый лжец, которым ему пришлось стать в последние месяцы.

— Печь работает исправно, Властелин. Металла не хватает, к сожалению, но я приступил к выплавке основной болванки орудия. Для нее хватит и чугуна, который я, надеюсь, смогу превратить в сталь нужной марки. А для отдельных деталей понадобится уже готовая сталь…

— Ее привезут. Привезут же, Квинт?

Из двери появился Квинт, давний друг Генриха. Выглядел он странно: правый глаз парня косил вниз, а левый застыл, уставившись в одну точку, как стеклянный. Двигался он резкими взмахами рук и ног, подобно манекену, и несло от его полушубка, как от дохлой собаки. Стоило Квинту оказаться рядом, как Генрих с воплем шарахнулся назад, едва не перевалившись вместе с Мартой через перила. Сын Свинца расхохотался:

— Что с тобой, мозгляк? Ни разу не видел мертвецов? Ты же говорил, что был на войне!

Генрих встречал в форте ходячих трупов, попавших когда-то под действие анмортуальных пятен, но ни разу не видел их так близко. Квинт, при жизни бывший розовощеким, энергичным и говорливым, превратился в пародию на самого себя. От него приторно-сладко воняло. Кожа приобрела оттенок бледного мрамора, губы посинели, а движения стали механическими, словно его конечности закреплены на шарнирах. Он неестественно улыбался. И говорить стал еще хуже, с шипящими согласными:

— Мне прифлофффь отдать фвою плоть Хофяину… Я пофертфофффал фобой…

Он задрал полушубок и обнажил обглоданный живот под радостный смех полудемона. Наружу свисали фиолетовые узлы кишок. Марта взвизгнула и закрыла лицо ладонями. Всевидящий неприязненно поморщился, но так, чтобы этого не заметил Властелин.

— Ладно, смех смехом, — сказал Сын Свинца, хлопнув по коленям, — но работа ждет. Как скоро будет готова твоя болванка?

— Месяц-два… — прошептал Генрих, не в силах отвести взгляда от чудовищного кадавра, бывшего его товарищем.

— Много. Даю две недели. Новый металл для деталей привезут через три дня. Набирай столько рабочих в крепости, сколько тебе понадобится. И работай уже, черт возьми, а не забавляйся со своей сучкой!

***

Дней здесь нет, но все подчинено внутреннему ритму.

Генрих спит всего шесть часов, встает, спихнув с плеча сопящую Марту (они не занимались сексом, но привыкли спать в обнимку, и это в какой-то мере утешало его мужское либидо), умывается на скорую руку, завтракает и несется к печи. Печь уже пышет и ревет, подготовленная заранее рабочими.

По известным причинам он не мог добавлять в сталь хром и молибден, поэтому создавал марку углеродистой стали, которую прекрасно умел выплавлять, проработав несколько лет на мартеновской печи там, в нормальном мире. Углеродистая сталь более хрупкая и подвержена коррозии, зато при определенном навыке и правильной продувке ее можно выплавить из чугуна огромное количество.

На единственной печи ему приходилось бы исхитряться, превращая редкое железорудное сырье в чугун, а чугун — в сталь. К счастью, чугуна хватало. Возникла проблема с огнеупорными материалами; Генрих схватился было за голову, но вскоре выяснилось, что Тоттенланде богат каолинами — глинами белого цвета, которые подходили на роль огнеупоров даже лучше, чем обычная глина. Так что с футеровкой он в итоге разобрался. К нему в мастерскую, на склад и к печи несли огромное количество материалов, глину, сломанные орудия (он по-прежнему с гаснущей надеждой выискивал останки Большой Берты), инструменты, большинство из которых были совершенно негодны.

В общем, Schicht получался замысловатый. Генрих надеялся, что из подобной шихты выйдет что-нибудь путное. Сначала, конечно, требовалось протестировать сырье, создав первое изделие. Собрав в нужных пропорциях металлический лом, чугун и скрап, спустя пять месяцев после своего появления в Медианне Генрих Дрегер запустил на полную мощность факел сталеплавильной печи. Ванна забурлила, и зашипел горячий воздух в каналах для подвода отопительного газа. Генрих с двумя десятками рабочих, одетых в фартуки, шлемы и перчатки, суетились вокруг замысловатого механизма.

Получилась ерунда. Без слез на получившийся комок металла нельзя было взглянуть. Хорошо, что на тот момент полудемон вновь был в отъезде по своим полководческим делам. Остывшую болванку Генрих приказал откатить в угол и накрыть тканью от греха подальше. Ванну вычистили, а печь поставили на паузу. В тот вечер он пришел в комнату и тихо заплакал. Марта гладила его по покрытым проседью волосам и тихо шептала что-то на своем птичьем наречии. Ему нравилось, когда девушка говорила по-своему: ее грудной голос не подходил для грубого немецкого языка.

«Ты в Тоттенланде. Ты еще не понял, что вот он, Ад? Ведь Tod — и есть смерть. Вот она, твоя смерть. Ты слишком нагрешил, Дрегер, в той, забытой уже, жизни. Помнишь, как изменял жене на заводе с той женщиной?

Помнишь, как издевался над пленными рабочими? А помнишь, как кричал от страха, увидев русского солдата с винтовкой? Ты умолял его о пощаде, но он выстрелил. И на мгновение перед тем как пуля пробила тебе лоб, ты увидел презрение на лице этого воина, прорвавшегося к Большой Берте сквозь газовую атаку с окровавленной тряпкой, обмотанной вокруг рта…»

Он проснулся спустя пару дней и порвал все старые чертежи и наработки. Итак, что-то сделано неправильно. Необходимо найти ошибку… Может, Futter таки получился дрянной? Нет, он же сам столько времени маялся с футеровкой, лазил внутри шахты с лампой, проверял стойкость кирпичей… Кирпичи хорошие, здесь сомнений нет. И лом тоже неплох (а лучшего все равно нет и не будет). Нет, проблема возникла, скорее всего, с одним из технологических звеньев процесса выплавки.

Генрих прошел к печи мимо сонных охранников у входа. Трое молодых рабочих, игравших в карты, встрепенулись при его появлении. Это были правнуки или какие-то дальние родственники Сына Свинца: на вид обычные люди, но чересчур широкоплечие и с едва заметными уродствами в виде жабр на шее или шишек на лбу, например. Дрегер по армейской привычке отсалютовал им.

Следующие три часа ученый копался в шахте неработающей печи, еще неостывшей и горячей; насквозь пропотевший и грязный дочерна, он обследовал каждую деталь механизма, пока не нашел наконец-то вероятную причину выплавки плохого металла. Он понял, что не отслеживал количество шлака в ванне. После чего лег недалеко от регенератора и крепко уснул, надеясь, что сегодня ему не приснится Сын Свинца и безнадежный выстрел в небо.

***

Факел зажгли вновь. На сей раз Генрих скрупулезно следил за расплавом и количеством шлака. Он вспомнил, что для удаления серы из расплава используется известь. Добавил необходимые ингредиенты в свое блюдо и стоял над ванной, скрестив руки за спиной, как въедливый шеф-повар французского ресторана. Лицо обожгло, оно превратилось в обугленную маску, кожа слазила кусками несмотря на самодельный сыромятный шлем. Но Дрегер не уходил, стоял, едва не теряя сознание и глядя туда, в ванну, наполненную раскаленным металлом. И покрикивая время от времени на оператора в завалочной машине, редкостного кретина.

Вторая болванка получилась удовлетворительной. Весь форт, затаив дыхание, ожидал приезда Сына Свинца. Генрих же устал настолько, что ему было плевать на собственную судьбу. Никакая боль от клыков свинопсов не сравнится с этой адской усталостью, когда приходится работать по семнадцать часов в сутки. От недосыпа он терял ощущение реальности. Дрегер ходил по крепости шатающейся тенью, и при виде его обожженного лица шарахались в стороны даже мертвецы. Один лишь Квинт бродил за ним, неприкаянный, и шептал что-то совсем уж невразумительное.

Вскоре Всевидящий предупредил о приближении Сына Свинца вместе с его личной гвардией. Спящего после смены Генриха растолкала Марта. Он с трудом выкарабкался из объятий кошмара, чтобы попасть в новый страшный сон, по недоразумению прозванный реальностью.

— О Боже, девочка, зачем ты меня разбудила… Я же лег два часа назад…

— Там едет… этот… — она ткнула пальцем в стену, туда, где находятся ворота форта.

Он с трудом встал, постанывая и кряхтя. Умылся, съел опротивевшую похлебку, покрытую коркой застывшего сала, и вышел из комнаты, захватив пару чертежей в тубусе для солидности. На самом деле они ему не требовались: каждая деталь печи и будущего изделия, которое невозможно создать в столь краткое время, намертво отпечаталась внутри его памяти.

Во внутренний двор въехал кортеж лорда. Карету полудемона тянул свинцовый конь; Генриху уже доводилось видеть этот чудный механизм, приводимый в действие волей Сына Свинца. Из глаз «лошади» били ярко-желтые прожектора, освещавшие темное подворье, мрак в котором не разгоняло даже усилие сотен факелов и ламп. Лишь работающая вполсилы печь отбрасывала блики света на холодные камни крепости.

Головная карета остановилась. Конь ударил свинцовыми копытами о камни, высекая искры. Дверь кареты распахнулась, и наружу вывалилась грузная туша Властелина форта. Он потрепал искусственного мерина по загривку и обратился к толпе своим низким и гулким голосом:

— Дети мои! За последние месяцы я объездил все крепости, все племена в Тоттенланде. Побывал в каждом уголке нашей огромной страны, добрался чуть ли не до самой мембраны, где едва не погиб, так что мне пришлось умертвить и съесть оруженосца. Там, на просторах Хадеса, я разговаривал со многими лордами, такими же, как и я, сыновьями и дочерьми демонов Ада. С племенами лучей и племенами железа. Они дали мне это.

Сын Свинца поднял какой-то предмет, чтобы все сумели его разглядеть. Генриха замутило, когда он понял, что это. Полудемон держал в лапе увесистое ожерелье, украшенное высушенными человеческими частями тел: ушами, кистями рук, младенческими черепами, половыми органами…

— Знаете ли вы, что это значит?! — возопил монстр.

— Да-а!!! — внезапно взорвались общим воплем собравшиеся служаки. На стенах, бастионах и фланговых капонирах множество фигур размахивали факелами и ружьями, крича в унисон, будто мгновенно впали в транс.

— Я — властелин Тоттенланде, верховный лорд и полководец! Армии, идущие за стенами форта к Стене, подчиняются моей воле! И вскоре вы, мои храбрые солдаты, мои сыновья и внуки, дети мои, вы тоже присоединитесь к Орде, чтобы смести с лица земли рубежи Стены, чтобы сокрушить Стену, чтобы вырваться наконец из Хадеса в мир, где неженки омывают свои задницы мыльной пеной. Мы сокрушим их! Мы завоюем их укрепления и бастионы! Мы уничтожим их города, разотрем в пыль их крепостные стены, изнасилуем их женщин, перережем глотки их детям! Мы сожрем их печень!

— Да-а-а!!! Да, наш Повелитель! — безумствовала толпа.

Генрих тихо вернулся в комнату. Марта сидела на кровати, вздрагивая от доносящихся снаружи обезьяньих воплей. Она подняла на него испуганные глаза, большие, как два наполненных водой блюдца. Дрегер не нашелся что и сказать. Он просто сел рядом и покрепче обнял девушку В дверь постучали. Прежде чем он успел крикнуть «войдите», внутрь сунул голову незнакомый солдат, лицо которого напоминало итальянскую пиццу, настолько оно было изуродовано ожогами и кожными болезнями. Гость прошепелявил:

— Вас-сс выз-зывает Верховный лорд. К печи.

Марта вцепилась в руку и умоляюще прошептала:

— Не иди… Пожалуйста, не иди к нему. У меня плохое предчувствие.

Генрих молча высвободил руку, поднялся и натянул изношенное пальто, в котором и появился полгода назад в этом мрачном мире. Обвел взглядом затхлую комнатушку, ставшую практически домом. Что-то ему подсказывало, что сюда он больше не вернется.

Коротко, по-армейски кивнув подруге, он вышел вслед за солдатом. В крепости началась разнузданная пьянка, будто некая сила прорвала застоявшуюся кровь, высвободила внутреннее безумие этих полулюдей и существ; во дворе трое свинопсов в специальном загоне терзали мертвеца, в котором Генрих с содроганием узнал Квинта. Бывший римский солдат шипел, пытаясь закрыть лицо уцелевшей рукой, а со всех сторон на него бросались поочередно адские твари, потрошили, терзали с рычанием и хрюканьем. Камни были забрызганы темной субстанцией, которая заменяла Квинту кровь. Там лежала тушка одной свинособаки, зарезанной, судя по всему, мертвым воином. Римлянин, завидев старого друга, крикнул ему в спину:

— Фффенриф! Ты уфе пофтроил фвою пуфку, Фенриффф?

Он отвлекся, и в следующее мгновение свинопес вцепился ему в голову, крепко сжав челюсти, между которых потекла темная студенистая масса. Гончая замотала мордой, пытаясь оторвать голову, а столпившиеся вокруг загона зеваки взвыли от восторга и принялись делать ставки, удастся свинопсу подобный трюк или нет.

Генрих сжал в кармане циркуль. Его провожали взглядами, кто-то кричал глупые пьяные оскорбления, иные же, наоборот, подбадривали по какой-то причине. Солдаты и офицеры форта, перемешавшиеся в единую безликую массу, столпились около перил и лестниц, внутри редюитов и укреплений c бутылками мохового пива и вина и встречали Дрегера в основном одобрительно. Некоторые даже отдавали честь в местной расслабленной манере. «Неужели я стал для них своим?» — подумал ученый. Настолько сросся с толпой своим обожженным лицом, обезумевшим взглядом, испачканной грязью одеждой, что превратился в одного из них, стал такой же тварью, мутантом, нечистым отродьем, живущим на границе с Адом… Стал всего лишь соседом, привычным и свойским парнем с улыбкой, наполненной болью и усталостью.

Времени на размышления не оставалось. Он уже догадывался, по какой причине полудемон вызвал его именно к печи. Их с Мартой предчувствия наверняка совпадали.

Генрих не замечал, что позади неслышной и невидимой тенью крадется Марта. Ее, к слову, прекрасно замечали пьяные солдаты, пытались лапать и щипать за мягкие места, но дальше этого дело не шло: все знали, что девчонка — рабыня Дрегера. Марта перебегала от одного темного места к другому, стараясь не терять из вида спину ученого и одновременно не попадаться ему на глаза. По примеру Генриха она сжимала в подоле большой мясницкий нож, украденный на кухне.

Полудемона он обнаружил около ванны, наполненной кипящим металлом. Шлак кучковался в центре багровой коркой, по краям просвечивал желтыми отблесками очищенный металл. Было жарко, настолько жарко, что невозможно держать открытыми глаза, но Сын Свинца застыл на самом краю. Его темная кожа сочилась свинцовыми каплями, которые падали туда, в ванну, как жидкие пули.

— Ты обманул меня, — без долгих вступлений сказал полудемон.

Генрих сглотнул горькую слюну. Он мог начать юлить, хитрить и врать, но понял, что монстр сегодня не в том настроении, чтобы выслушивать ложь.

— Как ты понял?

— Поймали еще одного… инженера. Почти из твоих времен, только позже, с другой войны в вашем мире. Когда я озвучил ему задачу и исходные условия, он рассмеялся. И сказал, что это невозможно. Невозможно создать пушку. Невозможно выстрелить вверх на такое расстояние. Но он похвалил тебя. Сказал, что уже то, что тебе удалось создать — огромная работа. Мои поздравления, Генрих Дрегер!

— Ты убил его? — сухо спросил Генрих. Ему вдруг стала невероятно важна судьба безымянного коллеги.

— Нет. Отпустил. Ведь он не соврал мне.

Сын Свинца повернул к нему кошмарное лицо, достойное картин Босха. На лбу у него теперь красовались длинные свинцовые рога, сверкающие в отблесках мерцающего света из ванной.

— А вот твоя судьба, я думаю, тебе ясна, лживый мозгляк.

— Да, Властелин, — спокойно ответил Генрих. Что ж, он выгадал тот максимум, который смог: полгода безбедной жизни, по местным меркам безбедной, конечно. На большее не стоило и надеяться.

— Не люблю ложь, но должен признаться, тебе удалось обдурить меня. Нужно будет пообщаться со Всевидящим. Неужели его глаз ослеп и стал бесполезен? Твоя печь послужит благому делу — нашей армии. Хоть пушка и не будет никогда изготовлена, мы сможем создать на ее основе кое-что попроще. Я хочу, чтобы ты…

— А-а-а! — раздался за спиной дикий женский вопль. — Отойди, Генрих! Отойди в сторону!

Генрих думал, что его рефлексы совершенно притупились за месяцы изнуряющей работы, но сейчас с удивившим самого себя проворством он отпрыгнул вправо. Мимо пронеслось нечто тяжелое. Эта вещь, закрепленная на толстой железной цепи, с лязгом врезалась Сыну Свинца в грудь, и он со странным то ли всхлипом, то ли вздохом упал. Упал прямиком в ванну. Раздался гулкий всплеск.

Предмет на цепи полетел назад по той же траектории. Им оказался чугунный двухтонный молот, предназначенный для очистки ванны — примитивное приспособление, которое использовалось в тех случаях, когда ковш ванной оказывался сильно засорен шлаками. Молот едва держался на цепях; обернувшись, Генрих без всякого удивления увидел Марту и первым делом подумал, каким же образом ей удалось высвободить приспособление из блокирующего рычага. Слабых женских рук тут явно недостаточно…

Но сразу понял, что Марта, маленькая испуганная девочка, сжимающая в руках огромный нож, тут ни при чем. Около рычага стоял Всевидящий. Его изумруд мерцал пуще прежнего в багровых отблесках пламени. У ног офицера лежал издыхающий солдат, который привел Генриха сюда. У него был сломан хребет.

— Ты?

— Я, — подтвердил Всевидящий.

— Да кто же ты такой?!

— Твой тезка. Генрих Пятый.

— Что?

— Шутка. Генрих Пятый сейчас пасет свиней в Маркианополе. Эта тварь сдохла? — Всевидящий кивнул в сторону полыхающей ванны.

Генрих развел руками. Всевидящий прошел мимо и заглянул в ванну. Его лицо исказилось в гримасе омерзения.

— Живучий ублюдок… Когда же ты сдохнешь? Хозяина могил не хватило, да?!

Полудемон страдал. Он тонко визжал, настолько на грани человеческого слуха, что его крик напоминал визг закипевшего чайника. Он барахтался в кипящем металле, менял свой облик, превращался то в свинцовый слиток с человеческими очертаниями, то в невообразимое чудовище, хлопающее черными крыльями нетопыря. Но он не умирал, а медленно двигался к противоположной стене ванной, перебирая конечностями в обжигающей субстанции температурой свыше полутора тысяч градусов. Он двигался целеустремленно и озлобленно. Чтобы выбраться и отомстить.

— Сын Свинца! — крикнул вниз Всевидящий. — Ты не узнал меня? Как ты мог не узнать меня, нечистый? Насколько слеп ты оказался!

Генриху показалось, что в судорожном непрекращающемся визге монстра проскользнул вопрос: «Что?!»

«Кто ты?»

— Это я! Я, безмолвная воля Азраэля! Полуангел Ахьях! — Всевидящий рассмеялся так безумно, что Генриху стало страшно, еще страшнее, чем при взгляде на умирающего полудемона. — Я был послан сюда Отцом Небесным, чтобы предотвратить твои бесчинства, нечистый! А ведь я работал на тебя целый год, кретин, и позволил заменить себе последний глаз на дрянную безделушку, хотя мне вообще никогда не требовалось зрение, — с этими словами Всевидящий с кровью вырвал изумруд из глазницы и швырнул вниз, в бурлящую геенну.

— Я всевидящ не потому, что ты мне это позволил, а потому что я САМ! ПО СЕБЕ! ТАКОВ!

«Ублю-юдок… Как я не понял, как я не увидел тебя! Почему Отец не сказал мне…»

— Брат мой! — сказал Ахьях, словно сжалившись, но на деле оскалив зубы в презрительной усмешке. — Несчастный брат мой! Как ты страдаешь… Прими Господа, адское создание, и Он избавит тебя от мук. Хочешь, я за тебя помолюсь? Впрочем, нет… От тебя слишком воняет серой! — и он плюнул вниз.

«Полуангел… Я убью тебя, ублюдок. Ты будешь вариться здесь вечно, отрыжка Неба».

Сын Свинца уже с трудом карабкался по стенке ванной, прикипая лапами, словно гигантский паук. С его шкуры клочьями валился застывающий металл. По голосу полудемона можно было понять, насколько ему плохо, но он неимоверным усилием воли заставлял себя лезть наверх. В итоге он соскользнул и вновь плюхнулся обратно в раскаленную лаву, закричав от боли. Но сразу вновь пополз по наклонной стенке ванны, медленно и неумолимо.

Всевидящий стряхнул с плеч длинный плащ, обнажив бледное тело, покрытое татуировками. Вместо горба из лопаток у него росло два отростка, похожих на недоразвитые крылья. Полуангел вытянул руку, и из воздуха сверкающими нитями у него в руке соткался серебряный клинок. Всевидящий оглянулся. Генриху показалось, что новое странное чудовище, очередное порождение Медианна, подмигнуло ему пустой глазницей.

— Уносите ноги, друзья. Скоро здесь станет… жарко. Садитесь в карету Сына Свинца, ту, что с ненастоящей лошадью. Она подчинится вам. И езжайте подальше от форта, куда-нибудь наверх. Надеюсь, вам будет сопутствовать удача. А ты! Слышишь меня, нечистый? Скоро я нашинкую тебя на куски, а из них сделаю пули для солдат Фоэториса!

С этими словами полуангел Ахьях отвернулся и побрел к противоположной стороне ванны, беззаботно размахивая призрачным клинком. Его тело, худое и жилистое, казалось выше без плаща, а крылья трепетали в предчувствии славной битвы. Он выглядел довольным.

«Наверное, избавился от необходимости лгать. Как и я», — подумал Генрих, отвыкший удивляться происходящему вокруг безумию.

Он взял под руку дрожащую от испуга Марту, забрал у нее нож и повел к выходу. Мимо пронеслись несколько солдат, не обративших на них внимания. Позади раздались звуки драки. Кто-то истошно заверещал. Уже на выходе Дрегер обернулся на мгновение и увидел, как черная фигура рубит головы отпрыскам полудемона в свете пылающего горна. Серебряный меч блистал в отблесках пламени сияющей полосой металла, брызгала черная кровь, раздавался безумный хохот вперемешку с воплями погибающих квартеронов. Всевидящий смеялся и выкрикивал имя Отца, Азраэля. Он явно наслаждался происходящим.

А Сын Свинца кричал, призывая своего Отца, Плуофера. Но тот не отзывался.

***

Каким-то чудом им действительно удалось сбежать в общей суматохе. Внутри здания печи развернулась битва: Всевидящий уничтожил немалое количество солдат, не меньше трех десятков, прежде чем вышел во двор, где и началось настоящее побоище. Сколько ему удалось положить народу, одному Господу Богу ведомо, но к утру, то есть ко времени сумрачного слабого света, крепость практически опустела. Кому-то удалось бежать. Одни лишь трупы усеивали проходы и лестницы, подвалы и погреба, маленький плац и помещения башни, отдавая в холодный воздух тепло остывающих тел. Дотлевал факел домны. Хрюкал и лаял одинокий свинопес во дворе, прерываясь лишь на то, чтобы оторвать кусок мяса с трупа бывшего римского солдата Квинта, который все еще слабо шевелился. Носилась в воздухе порошь снега, гонимая промозглыми ветрами Тоттенланде, и над крепостью вставал робкий, недолгий рассвет.

Жестокий призрак с серебряным мечом удалился в снежную пустынь. Он шептал под нос имя девушки с золотыми волосами, которую ищет уже долгие годы; ищет и не может найти несмотря на свое уникальное зрение. Истребление лордов Тоттенланде для него не более чем скучная обязанность, работа, для которой нет другого исполнителя.

Ангел Азраэль взывал к нему из космических пустот, и Ахиах грустно улыбался, глядя сквозь Великую Спираль в небытие. Его путь лежал в неизвестность, через пургу и темные степи. Вдаль, туда, где все дороги кончаются.

Сын Свинца же так и не сумел вылезти из ванной. Когда та остыла, он тоже «замерз» цельным клубком металла. Крепкая сталь обхватила его свинцовую плоть, сделала беспомощным внутри непробиваемой клетки. Внешне полудемон сейчас ничем не отличался от двух болванок орудия Генриха, разве что был куда более уродлив. Верховный лорд не мог даже думать: вместо мыслей существовало лишь горькое сожаление об очередном поражении перед неумолимой судьбой. Плуофер бушевал в Аду, неистовствовал в сокрушительном гневе; зажатый в металлическом плену сын слышал каждую его мысль, и, помимо горечи поражения, всем, что он ощущал, был один только страх.

Страх одинаков для каждого, и для демона, и для человека, и даже, наверное, для Бога. Страх уравнивает всех.

Свинцовая лошадь донесла двух людей почти до самой Стены, мимо аванпостов, лагерей и наблюдательных пунктов, после чего остановилась, повесив голову. Движущая ей демоническая сила ослабла. Прожектора глаз погасли, лошадь осела набок и завалилась в снежный сугроб, едва не утянув с собой карету. Генрих с Мартой успели выпрыгнуть.

Они стояли напротив Стены, исполинской, сложенной из древнего камня, изувеченной шрамами древних сражений. В воздухе носился порох черного снега, воняло дымом и гарью. На вершине Стены велась перекличка среди солдат: редкие огни факелов колыхались в надвигающейся метели. Вьюга белой волной шла со стороны Хадеса, и оттуда же медленной поступью двигалась неисчислимая армия демонов, лишившаяся своего предводителя. Где-то справа вспыхивали гулкой дробью выстрелы. Там разгоралась мелкая битва, но здесь, на данном участке Стены, было пока что спокойно.

Генрих взял девушку за руку. Она посмотрела на него робко и доверчиво. Ветер сдул белую прядь волос на лоб, и сейчас она выглядела особенно беззащитно, почти как ребенок.

— Не бойся, — сказал Генрих, хотя сам в жизни не боялся так, как сейчас, на пороге перед будущим.

— Я не боюсь, господин. Главное… главное, что я рядом с вами.

— Спасибо за доверие, детка. Я не дам тебя в обиду.

Он потер щетину на подбородке и осмотрел Великую Стену. Взгляд инженера сразу вычленил места, которые можно было бы укрепить и усовершенствовать. И где можно поставить пушки, конечно. Мощные, хорошие пушки, способные уничтожить хоть тысячу демонов.

Инженер поправил чепец на голове у девушки и крепко сжал ее запястье.

— Ну что, идем? — спросил он, после чего сделал первый шаг к человеческому миру.