День, который не изменить
1
День, который не изменить
фантастическая повесть
I. Летнее утро
Двух месяцев не прошло, как семья Серёжиных перебралась из шумного мегаполиса в Подмосковье, в маленький, утопающий в зелени городок. Здесь располагается знаменитый на всю страну Физический институт, и в нём Витиному папе — кандидату физических наук Петру Петровичу Серёжину — дали лабораторию. И не обычную, скажем, химическую. Хроноквантовую! Новому завлабу немногим больше тридцати лет, и он, как уверяют коллеги, вот-вот потрясёт мир открытием. И тогда… а вот что будет тогда никто объяснить не может.Отец, когда Витька пристаёт с расспросами, сыплет непонятными словами и рисует на бумаге разноцветные кривые. И сердится, когда сын не понимает.
А как его понять? «Временные потоки», «пересекающиеся мировые линии», «хроноквантовые пробои» — в школе это не проходят! Мальчик понял только, что работа отца связана с изучением времени. Дядя Саша Данилин, папин коллега, шутил: « вот закончит наш Петюня исследование — и будем к динозаврам ездить!» А отец смущённо улыбался и добавлял: «главное, насекомых там не давить». Витька помнил фантастический рассказ, в котором охотник нечаянно раздавил в прошлом бабочку и этим изменил будущее. Отец, конечно пошутил: всем известно, что путешествий во времени не бывает.
В спальном районе, где раньше обитали Серёжины, детей старались не оставлять на улице без присмотра. Здесь же жителей немного, с соседями они перезнакомились в первые же дни. Благо, многие работали в том же Институте. В Москве Витька редко выбирался на улицу. Да и зачем? Гулять толком негде: малышовые площадки с песочницами и качелями, чахлый скверик с облезлыми скамейками, ближайший парк в трёх остановках. А тут в конце улицы пруд, за ним перелески, луга. Когда-то на месте квартала была деревня; до сих пор в глубине одичавшего сада можно найти прогнившие брёвна развалившихся срубов и заросшие травой погреба.
Школа находится на другом конце улицы. Витька пока там не был — начало августа, учёба начнётся лишь через три с лишним недели. Он впервые менял место учёбы и немного переживал: как-то встретят его на новом месте? Школу хвалили: факультативы по физике и математике ведут сотрудники Института, полно интересных кружков, а подготовка такая, что никакой ЕГЭ не страшен. Витю это устраивало — он твёрдо решил стать, как отец, учёным, но пока не знал, каким именно. Может, тоже физиком? Правда, в седьмом классе он не на шутку увлёкся историей, даже вступил в исторический кружок.
С будущими одноклассниками он уже успел познакомиться — на лугу за прудом, где ребята запускали радиоуправляемые модели самолётов. Там нет ни проводов, ни рекламных щитов, ни коварных воздушных завихрений от многоэтажек — раздолье, главное не загнать летучую машинку в кроны деревьев. А Витькиному квадрокоптеру и это нипочём, мальчик уже пять раз вытаскивал его из переплетения ветвей.
Вообще-то дрон-беспилотник пренадлежал Серёжину-старшему (он увлекался съёмками диких животных и ездил для этого со своим другом Данилиным в Сибирь и на Камчатку) но мальчик неплохо освоил управление и частенько брал отцовский квадрокоптер.
По вечерам Витя устраивался с игровой приставкой или с книжкой в гостиной, на кресле, краем глаза наблюдая, как отец разбирает бумаги. Мама сердилась: дома надо заниматься семьёй, а для работы есть лаборатория. Отец беспомощно улыбался и соглашался, но всё равно каждый вечер вытаскивал из кейса кипу папок, флешки и диски.
А сегодня суббота, родители собрались на пикник к Данилиным. Витьку тоже звали, но он отказался: шашлыки, конечно, дело хорошее, но торчать на даче, где ни одного ровесника, только сопливая малышня — скука смертная! Он, Витька, человек взрослый и может остаться дома один.
— Только не вздумай ходить в «МакДональдс»! В холодильнике котлеты с макаронами, поставишь в микроволновку...
Мама терпеть не может, когда он перекусывает в фастфудах. В Москве бороться с этим не получалось, зато здесь на весь город единственный «МакДональдс», да и тот в центре. Тащиться туда по жаре ради пары гамбургеров — охотников нет. Да и некогда, сегодня на лугу воздушные гонки.
В дверях комнаты появился отец, довольный, улыбающийся. Из сумки на плече остро пахлоуксусом и какими-то приправами — Пётр Петрович Серёжин славился не только научными достижениями, но и умением мариновать баранину для шашлыков. Витя сглотнул слюну — ему представились куски мяса на шампурах вперемешку с луковицами. Может всё-таки… а запах…
Он решительно помотал головой. Нет уж, дело прежде всего!
II. Загадочный гаджет
Проводив родителей, Витя вышел на балкон. В такое утро, после ночного дождика, глупо торчать в комнате. Ожидается чего-то радостного и необыкновенного, впереди длинный день, и ещё не скоро позовут спать. А сегодня и вовсе не позовут — родители ночуют у Данилиных. Вот здорово!
Запиликал смартфон.
— Всё, Миха, предков отправил, скоро буду!
Это Мишка Сугорин, новый приятель и владелец модели двухмоторного бомбардировщика «Пе-2». Им предстоит учиться в одном классе — в 8 «Б». Миша нетороплив, слегка неуклюж — широкие плечи, походка вразвалочку. Носит рубашки из серого домотканого льна и такие же штаны, которые он называет смешно — «порты». К такой одежде семью приучила Мишкина мама, поклонница старинных традиций. Она шьет сама, не пользуясь швейной машинкой — вручную, иголкой с нитками! Мишка как-то пошутил, что матушка, была бы её воля, и лапти заставила бы носить.
Опаздывать не стоило. Витька в гонках не участвовал, его выбрали судьёй — мощная камера квадрокоптера позволяет обозревать трассу с большой высоты.
Гонки закончились быстро. Никому из участников не удалось пройти и половины дистанции, а три самолётика и вовсе врезались в землю.
— Надо будет поработать с виражами. А на прямых ты и так всех делаешь, как стоячих!
Витя, как мог, старался поддержать приятеля. Мишке не повезло — на крутом вираже его самолёт зацепил плоскостью куст. Когда ребята подбежали к месту падения, то увидели, что хвост несчастной «пешки» торчит из травы, подобно своему прототипу, сбитому зенитным огнём где-нибудь над Курском.
— Поработаешь тут! Правая плоскость пополам.
— Можешь квадрик погонять… — неуверенно предложил Витя.
— А толку? Управление другое, скорости нет...
Возразить было нечего.
— Слушай, а пошли ко мне? Посмотрим, что с крылом, может, склеим?
Крыло склеили. Мишка, пыхтя от напряжения, прилаживал на место деталюшки, а Витька стал бродить по квартире. Приятель не допускал чужие руки к своей драгоценной «пешке», да и работы на двоих не хватало. Котлеты с макаронами разогреты и по-братски поделены, литровая бутыль кваса пуста. Оставалось маяться от безделья, пока высыхает клей.
От скуки Витя стал перебирать листки, оставленные отцом на столе. Графики, листки, сплошь покрытые колонками цифр и математическими значками, снова графики. А это что?
Плоский брусок размером с блокнот-еженедельник. Чёрный экран, на боковой стенке — панель с россыпью разъёмов, среди которых есть и мicro-USB. Колёсико, тоже металлическое… Прибор не походил ни на планшет, ни на смартфон. Может, внешний диск? Витька воткнул шнурок в ноутбук. Тут же появилось сообщение — «обнаружено новое устройство». Окошко висело непривычно долго, и мальчик уже пожалел, что рискнул подключить незнакомый гаджет к компу. Хотя, отец крайне осторожен в отношении вирусов, защита у него первоклассная…
Экран наконец, мигнул, развернулось меню:
«Детектор-распознаватель хронопробоя активирован. Включить программу распознавания?»
Есть!
Витька ткнул мышкой в квадратик с зелёной галочкой.
«Опознаны действующие хронопробои — 3. Показать список?»
Да, конечно, ещё бы не показать!
На этот раз в окошке высветилось:
1895 year BC. Not available.
609 year АD. Not available.
1812 year АD. Аvailable.
И ниже кнопка:
«Show location?»
По спине поползли щекотные капли. Он знал, что значат буквы BC и АD — так в западной литературе принято обозначать исторические даты, «до нашей эры» и «нашей эры». Если верить гаджету, где-то рядом — три «хронопробоя», портала, «червоточины», или как их ещё называют фантасты? Одним словом — проход в прошлое. Причём, два недоступны, а вот третий — наоборот. И прибор предлагает его показать! Ничего себе... это что, игрушка такая?
Ладно, посмотрим, раз предлагают…
На экране возникла ГУГЛ-карта. Витька перетащил ползунок, и карта увеличилась, показав схему их городка. В саду, за прудом, рядом с их улицей, кружочек с цифрой «три». Значит, это и есть «хронопробой»?
Витька ткнул курсором, карта сменилась. Теперь она стала совсем другой: стиль «ретро», стилизованные значки деревьев, церквушек, неровные полоски… река? А вот название: «р. Колочь». Речка петляет вдоль дороги, мост, дома — целая деревенька.
Витьку снова прошиб пот, на этот раз ледяной.
— Мих, бросай свой аппарат, смотри, что тут есть!
Над схематичным изображением деревеньки протянулась надпись тем же вычурно-старомодным шрифтом:
Сѣло Бородино
В углу карты — окошко-таймер:
25. 08.1812.
И рядом, помельче:
23.15.25.
Бледно-зелёные цифры мигали, отсчитывая секунды. Вечер, двадцать пятое августа, четверть одиннадцатого… а год?!
Ну, ничего себе...
— Это что же, машина времени?
На этот раз карта возникла прямо на экране загадочного гаджета.
— Машин времени не бывает… наверное. — неуверенно отозвался Витька.— А эта штука находит следы… не знаю чего. Может, информационного поля?
Мишка с уважением посмотрел на приятеля, и тот, почувствовав успех, принялся развивать тему:
— Есть теория, что все события в мире оставляют след в информационном поле Земли. Их эта штука и ловит — те, что не растворились в общем потоке информации. Помнишь, в списке были ещё два «пробоя» в совсем древние времена? Они, наверное, «растворились», но не совсем — детектор их «видел», но нечётко. Потому и показал: «недоступно». А этот, в 1812 год, доступен!
— Так мы сможем туда попасть? И увидеть живого Наполеона? — Мысль пришлась приятелю по душе. — Ух ты, пошли скорее, пока и этот не растворился!
Нужное место оказалось в заброшенном саду, слева от пруда. По границе давно покосившегося забора буйно разрослась малина с крапивой, и Витька подумал, что в глубине должны остаться ягоды — последние, перезрелые, самые сладкие, — и надо бы сюда наведаться.
Интересно, а на Бородинском поле малина растёт?
Гаджет пискнул и задрожал, как мобильник со включённым виброзвонком. Витька сделал несколько шагов — дрожь стала слабее. Что ж, сыграем в «горячо-холодно»…
Мишка, уловив взгляд приятеля, полез в гущу кустов. И принялся ворочаться там, хрустеть ветками, словно медведь в малиннике. Августовская крапива жгучая, но Мишке нипочём: рукава и штанины длинные, это вам не футболка с бермудами. Витька пробирался по просеке, проделанной приятелем, шипя от боли, когда крапивный стебель задевал кожу.
Мишка замер.
Провал. Когда-то здесь был погреб, — осыпавшаяся по краям квадратной дыры земля, торчат гнилые доски. А внизу…
— Вить… голос приятеля сделался сиплым. — Это и есть пробой?
В глубине клубилось лилово-мутное НЕЧТО. Гаджет бешено вибрировал, и в этот момент ОНО выбросило туманное щупальце. Ребята стояли, как заворожённые, а в лиловой дымке, раскачивающейся на уровне лиц, вспыхивали и таяли цепочки огоньков. Они приковывали взгляд, манили, звали, затягивали…
Витька с Мишкой одновременно потянулись к лиловой диковине... и всё вокруг исчезло в беззвучной вспышке.
III. Ночные костры
Ночь была полна звуков. Непривычных — ни машин, ни музыки из динамиков, ни даже лая собак. Глухая какофония из конского ржания, тележного скрипа, металлического лязга. И голоса — они сливались в неясное бормотание, из которого ухо вылавливало отдельные фразы:
— … куды прёшь, храпоидол, не видишь, што ли, пораненный лежит! Креста не тебе нету!
— Васятка, воды принеси! И манерку[1] мою прихвати, для Бога прошу…
— Оно конешно, Евсей Иваныч, сукнецо у вас на шинели знатное, сносу ему не будет. А у меня корявое да редкое, аж просвечивает! Воры интенданты, истинное слово…
— … уланские квартирьеры[2] нас из изб взашей попросили, а мы обиделись — как же так, мы, небось, тоже в удобстве ночевать желаем! И пошли по мордасам хлобыстать, токмо держись! А ихнее благородие господин поручик и командуют…
Витька огляделся — вокруг костры, десятки, сотни костров. Те, что поближе, весело трещат поленьями, стреляют угольями; вокруг огня вповалку лежат, сидят, стоят люди в мундирах, будто вышедшие из скриншота исторического фильма. Дымы дальних костров сливаются в сплошную пелену, то тут, то там подсвеченную оранжевым. На чёрном небе не видно звёзд, словно в центре Москвы, где глаза слепят огни реклам, фары и уличные фонари.
Но сколько же костров!
В темноте захрапело, ребята испуганно отпрянули. Прямо на них вынеслась оскаленная конская морда с чёрными, как крупные сливы, глазами навыкате. На лбу перекрещены ремешки, усаженные блестящими латунными бляхами, в пасти лязгает какая-то железяка, летят клочья пены.
— Эй, юноша, осторожнее, так и под копыта угодить недолго!
От костра подскочили двое. Конь мотал башкой, солдат похлопал животину по бархатному носу.
— Ты, Прохор, коня расседлай и поставь у маркитанта на коновязи.— распорядился всадник, соскакивая с седла. Офицер, понял Витька. Запылённые сапоги со шпорами, шпага, высокая, двуугольная шляпа под мышкой…
— Так что, вашбродие Сильвестр Иваныч, нашего полку прибыло! — отрапортовал другой солдат. — Двое нижних чинов глуховского кирасирского полка; вчерась в деле коней побило, а один легко раненый. От своих отстали — известно дело, кавалерия, куды-ы им своими ногами! Я, покамест, велел покормить…
— Правильно велел, Оладьев. — кивнул офицер. — Глуховский полк со второй дивизией, в резервах стоит. От нас это верст пять, а то и поболе. Пусть у нас посидят, случится оказия — отошлём. Говоришь, были в деле при Шевардине? Давай-ка их сюда…
— Сей же час позову, а вы присядьте к огоньку, сейчас хлебово поспеет. А ну, расступись, дайте место господину прапорщику, притомились оне!
Ребят не заметили, а может, не обратили внимания. Велика важность — двое пацанов?
— Давай подберёмся, послушаем! — прошипел Мишка. — Интересно же! За той хреновиной можно спрятаться…
«Хреновина» оказалась телегой, заваленной тюками грубой парусины и связками кольев. Витька опознал в них походные палатки — такие стояли за кострами, вперемешку с шалашами и навесами из жердей и соломы.
Из-под телеги торчали три пары босых ног, и доносился разноголосый храп. Рядом — пирамида, составленная из длинных, почти в рост человека, ружей. Гранёные штыки отсвечивали пламенем костра, замки (кремнёвые, это Витька точно помнил), аккуратно замотаны тряпицами. Часовой возле пирамиды опирается на мушкет, и прислушивается к разговорам у костра.
Увлечение историей не прошло бесследно. В кружке по случаю двухсотлетия битвы при Ватерлоо проводили викторину, и Витька, готовясь к ней, перелопатил массу материала. И теперь память сама подсовывала нужные сведения:
Русская армия, отступавшая от самой границы, от реки Неман, зацепилась за древнюю твердыню — Смоленск. Крепостные стены не в первый раз отражали нашествия с Запада, так что и в этот раз пришельцам пришлось заплатить за право прохода немалую цену. Армия под командованием Михаила Илларионовича Кутузова ещё некоторое время отходила к Москве, пока, наконец, не было выбрано место для сражения. Намеченная позиция перекрывала оба пути на Москву, и Старую, и Новую Смоленские дороги. Русские спешно возводили полевые укрепления — флеши[3], батареи, редуты[4] — а тем временем, на вынесенной впереди левого фланга позиции возле деревни Шевардино, разыгралась кровавая прелюдия к сражению. Наполеону был необходим этот высокий курган, чтобы устроить на его вершине командный пункт; русские же всеми силами старались выиграть время, чтобы успеть оборудовать основные позиции. Утром 24 августа корпус Даву переправился через речку Колочу близ села Валуево, и шевардинское дело завязалось перестрелкой.
Бой за редут продолжался весь день двадцать четвёртого августа и закончился лишь в темноте. Курган несколько раз переходил из рук в руки, но в итоге остался за русскими — приказ отойти был отдан уже ночью. Витя помнил, что весь следующий день, двадцать пятого августа, обе армии готовились к сражению, а наутро началась Бородинская битва.
У огня гудели голоса. Вскочившие при появлении офицера солдаты рассаживались по местам. Накрыли шинелью бочонок, заботливо расправили складки. Офицер кивком поблагодарил и уселся, пристроив шпагу между колен. Денщик принял у него шляпу, вручив взамен полотняную фуражку. Витька приметил, что и солдаты все, как один, в суконных фуражках-бескозырках.
— Дай-кось маслица, Осип! — попросил пожилой егерь. Он стаскивал клеёнчатый чехол с цилиндрического предмета. Это оказался кивер, точно такой, как в фильмах: чёрная толстая кожа, плетёные шнуры, чешуйчатый подбородочный ремень. На лбу кокарда в виде гранаты с зажженным фитилём. Витька пригляделся — в нескольких местах кивер продырявлен и старательно зашит.
Егерь, приняв у товарища склянку, нашарил в ранце тряпицу и принялся начищать головной убор. Ага, сообразил мальчик, эта штука вроде каски у современных солдат. Бескозырка — вместо пилотки или кепи, а кивер надевают в бою или на параде.
Мишка ткнул приятеля в бок.
— Помнишь Лермонтова учили в школе? «Кто кивер чистил, весь избитый…»
Скрежетнул металл. Пожилой солдат по другую сторону костра, упёр в полено короткий клинок и теперь водил по лезвию точильным бруском.
— Круто! — восхищённо выдохнул Мишка. — Штык точит, как в стихах! И тоже усатый, гляди!
Обветренное лицо ветерана, и правда, украшали висячие усы. Удивительно, подумал Витя, как много среди солдат немолодых людей. Впрочем, это понятно — служат по двадцать пять лет, вот и успевают состариться...
— Не штык это вовсе, а тесак — раздалось у них за спиной. — Пехоцкая полусабля, по уставу нашему брату положенная, понятие иметь надоть!
IV. «Скажи-ка, дядя...»
Витька обернулся. Перед ними стоял солдат, тот, что докладывал прапорщику о прибившихся кавалеристах. Сухопарый, невысокий, лет, примерно сорока. Поперёк щеки — шрам, глаза весёлые, с хитринкой. Оладьев, припомнил мальчик. Офицер говорил с ним уважительно. Может, сержант? Какие звания были в 1812 году? В голову ничего не приходило, кроме «генерал-аншеф». Нет, Оладьев хоть и выглядит заслуженным ветераном, но на генерала не тянет…
— Чтой-то вы тут околачиваетесь, сорванцы? — недовольно спросил солдат. — Это воинский бивуак, а не тятькино гумно! Ну-кося, докладайте, кто такие, и как сюды попали? Тока без врак, смотрите у меня!
И нахмурился, только глаза смотрели насмешливо. «Не сердится! Но отвечать всё же что-то надо, воинская часть, как-никак. Ещё примут за шпионов…»
— Мы, товари... дяденька сержант, только хотели войско посмотреть! Мы ничего не трогаем, только ходим…
— Какой-растакой я тебе сержант? — возмутился Оладьев. — Нету такого воинского звания в расейском войске! Эвона, у них, хранцузов, сержанты, а я — как есть унтер-офицер двадцатого егерского[5] полка! Капрал, по-старому. Осьмнадцать лет на царской службе состою, и медаль имею, за поход на шведский берег!
— На шведский? — удивился Мишка. — Так ведь с шведами воевали ещё при Петре Первом! Как же вы…
И прикусил язык, когда Витька пихнул его локтём.
— И-и-эх, умники, комар вас забодай! — покачал головой собеседник. - Верно, при государе Петре Великом наше войско шведов било. А четыре года назад снова война приключилась, за Финляндское княжество. Енерал Багратион повёл нас по льду на самую ихнюю столицу, город Стекольну[6]. А как мы туды пришли, сразу замирение вышло, а мне и прочим солдатам — медали!
— У нас в школе этого не проходили… — принялся оправдываться Мишка.
— Ну и дурни ваши учителя! — решительно заявил Оладьев. — Потому, должно знать о подвигах православного воинства! А, перво-наперво, о князе Петре Ивановиче Багратионе. Не человек, орёл: никого не боится, под землёй на аршин видит, солдатам как отец родной!
— Так вашим полком Багратион командует? — продолжал допытываться Мишка, не обращая внимания на Витькины тычки.
— Ты, парень, смотрю, и вовсе из глухой деревни, коли такие вопросы спрашиваешь? — покачал головой капрал. — А говоришь — из Москвы… Да там, небось, кажинная собака знает, что князь Багратион — генерал от инфантерии и командует второй Западной армией! А наш полковой командир — их высокоблагородие подполковник Капустин Иван Фёдорович. Двадцатый егерский полк состоит в дивизии генерала Коновницына, в армии Барклая де Толли. Он-то немец, не то что, Пётр Иванович. Известное дело, министр, а уж солдату слова доброго не скажет. Ва-а-жной!
И сплюнул под ноги.
Не больно-то этого Барклая в армии любят, подумал Витька. А Мишка хорош: спал небось, на уроках истории, и теперь несёт всякую чушь! Это же надо придумать, Багратион — и командует полком!
Капралу, похоже, надоело беседовать с бестолковыми подростками.
— Ладно, огольцы, шагай за мной. Предоставлю вас ротному командиру. Да веселей гляди, он добрый, покормить вас прикажет. Небось, не едали солдатского кулеша?
Кулеш оказался похлёбкой из пшена с салом. Густая, наваристая — ребята не заметили, как одолели по целой миске. Давешний офицер принял гостей радушно, велел угостить из ротного котла, и сам с удовольствием хлебал ароматное варево.
Подражая солдатам, ребята подбирали хлебными корками остатки кулеша, когда капрал Оладьев привёл к костру ещё двоих. Высокорослые, широкоплечие, в белых мундирах и высоченных, выше колен, сапожищах. У того, что помоложе, рука замотана тряпицей и висит в петле.
— Вот оне, вашбродие Сильвестр Иваныч, те, приблудные!
— Пархом Жиленко, вахмистр третьей роты первого эскадрона Глуховского кирасирского полка! — браво доложил первый, вставая по стойке «смирно».
— Фаддей Сковорода, рядовой! — раненый попытался вытянуться перед офицером, но вышло неловко — он скривился, на лбу проступили капли пота.
— Из малороссов,? — спросил прапорщик. Фаддей Сковорода кивнул. — Да ты садись, садись, вижу — болит рука-то. В деле ранен?
Егеря подсунули раненому глуховцу свёрнутую шинель. Тот присел, и принялся баюкать потревоженную руку.
— Так что это его штыком боднуло, вашбродие! — ответил за товарища вахмистр. — Это когда мы на ихнюю пехоту в атаку ходили.
— И как сходили? — поинтересовался офицер. — Слышал, успех имели чрезвычайный?
— Так точно, господин прапорщик! — прогудел вахмистр. Он остался стоять, возвышаясь над низкорослыми егерями, как водонапорная башня над дачными домиками. — Как есть, порубали в хузары[7], и три пушки взяли! Оне, хранцузы, нас со своими попутали, а когда опомнились, уж поздно стало: мы в ряды ворвались и пошли крошить палашами!
— Верно говоришь. — кивнул прапорщик. — Видите ли, братцы, во французской армии есть саксонский полк Цастова. У них каски похожи на наши кирасирские — из латуни, чёрной кожи и с гребнем. Вот пехота, наверное, и обозналась, на свою беду!
Егеря внимательно слушали командира. Видно было, что такие разъяснения для них привычны: прапорщик Яковлев следовал знаменитой суворовской заповеди «Каждый солдат должен понимать свой манёвр».
— Так и было, вашбродие! — подтвердил вахмистр. — Как есть, обмишулились! Да и польские уланы, когда в пики пошли, нас видать, за драгун приняли. Драгуны-то, оне в зелёных мундирах. А у нас поверх колетов чёрные кирасы, по ночному времени не сразу и отличишь! Мы те кирасы недавно получили, уже на марше, вот поляки нас за драгун и сочли! А как пики по железу залязгали, тут-то и поняли, что промашка вышла. Повернулись, и давай драпать!
Солдаты засмеялись.
— А что, вы их догнали? — спросил кирасира тщедушный солдатик.
— Ты вон, возьми промежду ног жердину и погоняйся, ерой! — снисходительно отозвался кирасир. — Уланы легкоконные, и наездники знатные. Знамо дело, поляки! Рази ж на наших битюгах за ними угнаться? Да и команды такой не было: мы, как улан отбили, сейчас стали перестраиваться, чтобы на пехоту ударить.
— Это ж сколько разных народов с антихристом ентим идут! — вздохнул тот солдат, что чистил кивер. — И поляки и ещё двунадесять языков. Австрияки — и те с ними, иуды, перемётчики! А мы-то им против Бонапартия помогали, при Аустерлице! Сколько народу тогда полегло…
— Верно, Кошкин — кивнул офицер. — Есть у Наполеона и австрийский корпус. Он со всей Европы разных проходимцев набрал. Кто только ему не служит — пруссаки, вестфальцы, вюртембержцы, итальянцы, саксонцы… Поляков поболе других: целый корпус под началом графа Понятовского. Их Наполеон считает лучшими своими войсками. Только Старую Гвардию выше ставит.
— Лучшие-то они, может и лучшие, — упрямо набычился егерь. — а только глуховцы их всё одно, в обратку погнали!
— Да, кирасиры показали себя молодцами. — согласился прапорщик — Они и решили Шевардинское дело. В штабе рассказали: когда батальон Одесского полка попал под удар кавалерии Мюрата, князь Горчаков прибегнул к хитрости: велел в темноте ударить барабанам в поход, и кричать «ура», но дела не завязывать. А сам послал адъютанта навстречу кирасирской дивизии генерал-майора Дуки с просьбой поспешать на помощь.
— В точности так, вашбродие! — физиономия вахмистра расплылась в довольной улыбке. — Как адъютант их светлости до нас доскакал, мы сразу и пошли на рысях. А за нами Нижегородский кирасирский. Слава Богу, подоспели! Пока неприятель соображал, что к чему, пока для атаки строился — мы уже тут как тут! Задали перцу, приходи кума любоваться!
— А всё же, Шевардино отдали… — сказал щуплый рядовой, тот, что предлагал гнаться за уланами. — Как же так вышло, коли вы всех порубали?
— Ты рот-то закрой, Терентьев! — прикрикнул Оладьев. — Ишь, умник выискался! Раз начальство велело отступить, значит, замысел имеет, стратегию! Вон, наши сегодня цельный день флеши да рвы копают — а всё потому, что вчера у Шевардина неприятеля отбили. Пока он стоит, мы оборону изготовим и встретим супостата картечами да штыками! В битве, оно как бывает? Иногда и отступишь на шаг, зато после десять отмеришь вперед!
Заскрипели колёса, раздался конский храп. К костру подошли двое солдат. Один из них вёл в поводу лошадь, запряжённую в двуколку.
— Квартирьеры! — оживился Оладьев. — Што, отцы родные, водку привезли?
— А как же! — хохотнул тот, что держал поводья. — Кто хочет, робяты? Ступай к чарке!
Никто не шелохнулся. Сидящие у огня вздыхали, отворачивались. Седой егерь, почти старик, ответил за всех:
— Спасибо за честь! Не к тому изготовились, не такой завтра день!
И, шепотом, едва слышно:
— Мать пресвятая Богородица! Помоги постоять за землю своя…
Солдаты снимали фуражки и размашисто крестились. Лицо прапорщика Яковлева сделалось торжественным, и Витька почувствовал, как к горлу подкатывается ком. Прав Мишка, прав, всё в точности по Лермонтову:
«…Мы ждали третий день.
Повсюду стали слышны речи:
«Пора добраться до картечи!»
И вот на поле грозной сечи
Ночная пала тень».
Вот она, ночь перед Бородинской битвой! И они, обычные школьники двадцать первого века, сидят у костра с русскими воинами и едят кулеш и слушают неторопливые, обстоятельные речи солдат. А завтра по полю двинутся войска, загрохочут пушки и…
— Ну а вы, молодые люди, не расскажете, каким ветром вас сюда занесло? И одеты вы странно... Где это такие наряды в моде?
Витька встрепенулся, оторвал взгляд от кирасира. Ну вот, теперь придётся выдумывать! Прапорщик Яковлев — это не капрал Оладьев, ему лапшу на уши навешать будет потруднее. Дёрнуло же его надеть бермуды! Мишке хорошо, он в своей домотканине здесь, как родной. А ему-то как выкручиваться?
V. Трудные вопросы
Мишка одёрнул рубаху и решительно шагнул вперёд:
— Good evening, officer! Our father — a British scientist. We would like to see the army, but…
Витька от неожиданности поперхнулся и закашлялся. Приятель уверенно говорил по-английски, и прапорщик слушал его с растущим удивлением.
— Погоди, погоди, не так быстро. Я ни слова не понял, уж прости. Вы чьих будете — англичане, голландцы? А ты, Оладьев, что ж не доложил, что иностранцев привёл?
— Так я ж думал, оне расейского подданства! — капрал с подозрением покосился на ребят. — Только что шпарили по нашенскому!
— Мы вполне владеем вашим языком! — Мишка перешёл на родную речь. — Но отец велел в разговоре с русскими офицерами непременно говорить по-английски, чтобы нас не приняли за… как это… за пейзан. Он уверял, что русские дворяне весьма расположены к британцам.
— Расположены, а как же… — усмехнулся офицер, и Витька подумал, что усмешка эта не слишком весёлая. — Так вы, значит, подданные Его Величества Георга Третьего? Понятно. Любопытно только, как вы оказались посреди бивуаков?
— Мой отец — британский журналист и учёный-историк, состоит при штабе вашего главнокомандующего. Мы с кузеном уговорили его взять нас с собой, хотели своими глазами увидеть доблестную русскую армию. И вот — заблудились. Вы нам поможете?
Мишку будто подменили: говорит бойко, будто по-написанному. И офицер ему верит! Витька незаметно показал приятелю большой палец — молодчина, давай в том же духе!
— Помочь-то мы вам поможем. Только куда ж сейчас, в темноте? Я и сам, признаться, дорогу не смогу найти, да и егеря мои заплутают. Вы у нас переночуйте, а утречком, пораньше, пока баталия не началась, я вас отошлю с вестовым к коновницынскому штабу. Пускай там гадают, как вас к папаше переправить.
Витька торопливо, пока прапорщик Яковлев не передумал, закивал.
— Вот и ладушки. Оладьев, поищи, где юным джентльменам прикорнуть. Шинели им дай, что ли, а то ночи стоят холодные. Под утро, поди, туманы будут, как бы, не застудились...
— Всенепременно, вашбродие! — отозвался капрал. А ну, Тереньтьев, притащи из телеги с хурдой две шинели! Да смотри, хорошие бери!
Щуплый солдатик кинулся прочь от костра. Прапорщик продолжал разглядывать ребят. Теперь в его глазах светилось любопытство, будто у энтомолога, рассматривающего редкий экземпляр жужелицы.
— Вот вы говорите, что ваш батюшка учёный? Так может вы слыхали о «наступательных еростатах немца» Леппиха? Говорят, сам Государь это прожект одобрил, и будто бы князинька Михайла Ларионыч весьма на него уповает. Не рассказывал ваш батюшка о таком?
Витька снова поперхнулся. Аэростаты? Здесь? Что за бред?
Но Мишка не растерялся:
— Видите ли, сэр, если бы мы и знали, то не могли бы ответить. Военные секреты, сами понимаете… — и многозначительно улыбнулся. Витька еле сдержался, чтобы не рассмеяться — Мишка явно переигрывает.
Прапорщик извлёк из-за обшлага листок серой бумаги. Егерь посветил головнёй, и Яковлев принялся читать — медленно, старательно выговаривая отдельные слова. Солдаты слушали, затаив дыхание:
— ... Здѣсь мнѣ поручено отъ государя было сдѣлать большой шаръ, на которомъ 50 человѣкъ полетятъ, куда захотятъ: и по вѣтру, и противъ вѣтра; а что отъ него будетъ, узнаете и порадуетесь. Если погода будетъ хороша, то завтра или послѣзавтра ко мнѣ будетъ маленькій шаръ для пробы. Я вамъ заявляю, чтобъ вы, увидя его, не подумали, что это отъ злодѣя, а онъ сдѣланъ къ его вреду и погибели. Генералъ Платовъ, по приказанію государя и думая, что его императорское величество ужѣ въ Москвѣ, пріѣхалъ сюда прямо ко мнѣ и ѣдетъ послѣ обѣда обратно въ армію и поспѣетъ къ баталіи, чтобъ тамъ пѣть благодарной молебенъ и "Тебя, Бога, хвалимъ!".
— Писана сия афишка московским главнокомандующим графом Растопчиным. Правда, «наступательный еростат» никто не видел, но слухи ходят, что опыты производятся, и вот-вот он будет запущен. Что ж, дай-то Бог...
Видимо, решил Витька, эта байка пользуется здесь успехом. Что с них взять — тёмные люди, ни наук, ни образования. Электричества, и того нет. Хотя, будем справедливы: разве в двадцать первом веке мало диких слухов? И ведь люди верят! А этот Леппих, или как его там — обыкновенный ворюга и коррупционер. Наобещал с три короба, сунул на лапу Растопчину, получил казённые деньги и пилит их потихоньку, делая вид, что строит воздушный флот. Тоже мне, нанотехнолог выискался… нет, ничего в этом мире не меняется!
Витькины мысли прервала вибрация в кармане. Быстрый взгляд на гаджет-детектор — красная батарейка, перечёркнутая наискось, тревожно пульсирует в уголке. А дальше что? Выбросит назад, в двадцать первый век, или они застрянут в прошлом без надежды на возвращение? Ведь электричество изобретут ещё очень нескоро.
Уходить? Ну ладно, они встанут, поблагодарят гостеприимных егерей и уйдут с бивака. А дальше что? Искать загадочный «хронопробой» и надеяться, что «выход» там же, где и «вход»? Но куда идти, где искать? Вокруг — костры, костры... Витька с ужасом понял, что не знает, с какой стороны они пришли. Одна надежда, что гаджет подскажет.
«Детектор» не подвел. Вибрация, то слабела, то усиливалась, и наконец, приборчик заверещал, как зажатая в кулаке муха. На экране вспыхнуло: «Не двигаться!», замелькали цифры:
6...5...4...3...2...1...
По глазам ударил яркий дневной свет. Мальчик невольно зажмурился.
Они дома, это ясно: малинник, крапива, над головой — небо без единой тучки, а вдали шумит электричка.
— Слушай, провала нет! Куда он делся?
Яма осталась на месте, но на её дне уже не колышется загадочная лиловая муть. Витька поспешно извлёк гаджет:
— Я так и думал!
На чёрном стекле возникла надпись:
1895 year BC. Not available.
609 year АD. Not available.
1812 year АD. Not available.
И ниже, по-русски:
Ждите. Идёт повторный поиск хронопробоя. Вероятность нахождения — 68%.
Начать поиск?
И две кнопки: зеленая галочка и красный косой крестик.
— Ничего себе! Значит, оно не насовсем пропало? — шёпотом спросил Мишка. — Можно снова туда?..
— Ну... наверное. Если повезёт. Сам видишь, шестьдесят восемь процентов только...
Цифры на экране дрогнули.
— Во, уже больше — восхитился приятель. — Подождём, когда будет сто, и пошли!
— Погоди... — Витя нахмурился. — Помнишь, эта штука кроме даты ещё и время показывала — четверть двенадцатого ночи?
Мишка пожал плечами.
— Не, не помню. А кстати, почему мы ничего там не снимали? Выложить на Ютюб — было бы реально круто!
— Да погоди ты со своим Ютюбом! — отмахнулся мальчик. — Я, когда мы подошли к этой дыре, нарочно время засёк. Было 12:37. А сейчас 14:42, как раз два часа и прошло, что мы просидели у егерей. Значит, время и там и здесь течёт одинаково!
— Какая разница, как оно течёт? Нажимай, уже почти девяносто пять!
— Успеем ещё. Смотри: мы попали туда в четверть двенадцатого, а ушли примерно в половину второго ночи. Ещё девять с половиной часов на поиск. Значит — что?
— Что — «что»? Хорош выносить мозг, жми!
— Да подумай ты хоть немного! — заорал на бестолкового приятеля Витька. — Мы же окажемся там не раньше одиннадцати дня, так?
— Ну, так. — Мишка был явно озадачен. — Вот и классно, светло будет, фоток нащелкаем! Селфи с кирасирами — кучу лайков соберём!
— Ты что, совсем соображать перестал с лайками этими? Одиннадцать дня, это самый разгар сражения? Представляешь, что там будет твориться?
— Точно! — Мишка яростно поскрёб макушку. — А может это в тылу, и никакого боя там не будет? Посмотри по карте, там место отмечено...
— Это вряд ли. Кирасиры вышли от Шевардино к биваку егерей, верно?
— Ну да. Капрал так и сказал, что они прибились, когда своих догоняли.
— Вот и я о чём! А как бы они вышли к егерям, если бы те стояли в тылу? Значит, бивак был в первой линии!
Мишка хлопнул себя ладонью по лбу.
— Ну, я болван... Выходит, там будет самое пекло. Но ты, всё же, посмотри карту, вдруг мы ошибаемся?
Витька извлёк гаджет-детектор, но загадочный прибор отказывался работать. На экране упрямо мигала надпись: «Зарядите аккумулятор».
— Всё-таки сдох! Побежали домой, надо найти зарядку к этой штуке! А то настройки какие-нибудь сбросятся, и мы ничего не найдём!
VI. Колонна с орлом
Зелёный сектор на экране — индикатор поиска, — медленно увеличивался. Часы в уголке экрана показывали два ночи. Мишка давно дрых без задних ног, а Витька никак не мог оторваться от ноутбука. Поисковик выдавал ссылку за ссылкой: старинные карты Бородинского поля и труды современных историков; списки дивизий, корпусов, батарей и воспоминания участников сражения. Пора остановиться, подумал он, пока мозги не закипели. Худо-бедно, а картина сложилась, дальше он только запутается.
Итак. Утро седьмого сентября (двадцать шестое августа по старому, дореволюционному стилю). На левом фланге русской армии третий армейский корпус Тучкова перекрывает Старую Смоленскую дорогу, не позволяя полякам Понятовского обойти левый фланг русской армии. Между его позициями и флешами, занятыми дивизией Воронцова, стоит дивизия Коновницына, к которой относится и двадцатый егерский полк — тот самый, в котором служат прапорщик Яковлев и его солдаты.
Зря Мишка надеялся: полк не в тылу, а в первой линии, между Утицей и селом Семёновским. Егерей ждёт жаркая работа: им предстоит отражать яростные атаки Даву и Нея на флеши.
Ночь с двадцать пятого на двадцать шестое будет холодной, утро — ясным, прохладным, сырым. К рассвету над полем поднимется густой туман, но к половине шестого разъяснеется, выступит солнце. В 5:50 прозвучал первый выстрел: батареи Сорбье и Пернетти откроют огонь по русским флешам.
Витя прокрутил вниз страничку, щелкнул по одной из ссылок:
Къ утру сонъ пролетѣлъ надъ полками. Я уснулъ, какъ теперь помню, когда огни одинъ за другимъ ужѣ снимались, а заря начинала заниматься. Скоро какъ будто кто толкнулъ меня въ бокъ. Мнимый толчокъ, вѣроятно, былъ произведенъ сотрясеніемъ воздуха. Я вскочилъ на ноги и чуть было не упалъ опять съ ногъ отъ внезапнаго шума и грохота. Въ разсвѣтномъ воздухѣ шумѣла буря. Ядра, раскрывая и срывая наши шалаши, визжали пролетными вихрями надъ головами. Гранаты лопались. Въ пять минутъ сраженіе было ужѣ въ полномъ разгарѣ. Многіе, вскочивъ отъ сна ночного, падали въ сонъ вѣчный. Взрытая выстрѣлами земля, всклоченная солома, дымъ и вспышки огня рябили въ глазахъ. Это вице-король Италіанскій повѣлъ свою знаменитую атаку на Бородино. Таковъ былъ канунъ и начало великой битвы у насъ...
— Что это ты откопал? — Мишка отчаянно зевал. — Проснулся вот, никак теперь не засну... — Он наклонился, силясь разобрать непривычный шрифт: — Ничего себе! Это наш прапорщик писал?
— Нет, это из «Очерков Бородинского сражения» Фёдора Глинки. Наши на бивуаке под обстрел не попадут, их ещё раньше отправят к флешам.
— А про Яковлева ничего нет?
Витька помедлил.
— Да... нашёл.
На экране возникла колонна из красного гранита, увенчанная двуглавым орлом.
— Это памятник 3-й пехотной дивизии генерала Коновницына. На постаменте — списки погибших. На юго-западной стороне постамента... вот, смотри:
На серой каменной плите значилось:
20-го Егерскаго, нынѣ
130-го пѣх. Петрозаводскаго полка.
Убиты:
Прапорщикъ Яковлевъ
и 28 нижнихъ чиновъ.
— Вот, значит, как... Не повезло прапорщику. Неужели и остальных поубивало? И капрала Оладьева, и Терентьева, и того, седого, с тесаком?
— Может, и нет — поспешил успокоить приятеля Витька. — Двадцать восемь убитых — это на весь полк. А те, кто в роте Яковлева могли и уцелеть.
— Всё равно, жаль прапорщика... — вздохнул Мишка. — Слушай, а можно их как-нибудь отыскать?
Витя опешил:
— Отыскать? Ты как себе это представляешь? Бегать под ядрами и спрашивать: «дяденьки, вы не знаете, где тут рота прапорщика Яковлева»? Мы на поле будем только в полдень, а к тому моменту флеши уже падут, и двадцатый полк будет драться за Семёновский овраг. Может, и Яковлева к тому времени уже убьют...
— Но попробовать-то можно? — не сдавался Мишка. — Надо же узнать, что с ними случилось? И потом, не обязательно самим по полю бегать!
— Не обязательно? Это как?
— А с воздуха! Прицепим к моей «пешке» вторую камеру, я буду пилотировать, а ты наблюдай!
— Не прокатит. — покачал головой Витька. — У тебя управление далеко бьёт? Метров на пятьсот?
— На восемьсот! Я его прокачал, иногда и дальше выходит!
— Всё равно, мало. К тому же, «пешка» твоя слишком быстрая, ничего толком не разглядим.
— Можно пониже спуститься, — предложил Мишка. — Проведу на бреющем, совсем низко. Солдаты услышат звук моторов, поднимут головы — тут-то мы лица и разглядим!
— Ага, и пальнут! Они же такого в жизни не видели, испугаются и начнут стрелять. Сотни ружей, хоть одно, да попадёт!
— Ну, это мы ещё посмотрим! Я зигзагом поведу...
Витька решительно помотал головой:
— Нет, не годится. Нельзя, чтобы они эту штуку видели. А то получится как с той бабочкой, помнишь?
— С какой ещё бабочкой? — удивился Мишка. — Не помню я никакой бабочки.
— Темнота! Это из рассказа фантаста Рэя Брэдбери. Между прочим, он в списке книг, которые задали летом прочесть.
— Делать мне нечего! — хмыкнул Мишка. — Учёба начнётся — начитаюсь, а сейчас вон, погода какая классная!
— Ну и зря! — менторским тоном изрёк Витька. — А то знал бы, что если раздавить в Юрском периоде бабочку, то из-за этого здесь могут выбрать не того президента!
— Да ладно? Круто! — восхитился Мишка. — Юрский период — это где динозавры?
— Да. Герой отправляется в прошлое на сафари, случайно сходит с тропы и... в общем, неважно. Главное: в прошлом нельзя ничего менять. Усёк?
— А как узнать, какую бабочку давить, чтобы у нас изменилось?
— Да при чём тут бабочка? — рассердился Витька. — Это же фантастика! На самом деле, может ничего и не изменится. А может, ты вообще на свет не родишься!
— Я? — опешил приятель. — Это ещё почему?
— А ты представь, что под «пешкой» окажется твой далёкий предок. Услышит он мотор, остановится, чтобы посмотреть вверх — а тут французское ядро! Если бы он не остановился — ядро бы мимо пролетело. После войны у него родился бы сын — твой пра-пра— и ещё сколько-нибудь раз «пра-» дедушка. А так он не родится — а значит, и тебя на свете не будет!
Мишка почесал затылок.
— Нет, лучше не надо — наконец заявил он. — Обойдёмся без дурацких опытов.
Витя подумал.
— Знаешь, а насчёт «пешки» — это мысль. Только надо взять не её, а мой квадрокоптер. Он и зависать может, и камера мощная, с круговым обзором. К тому же, тихий — может повиснуть над головой, а ты ничего не услышишь. Не то, что твоя тарахтелка! Отец его к медведице с медвежатами подводил метров на двадцать, а те даже не замечали.
— А что, дело! — оживился Мишка. — Спрячемся где-нибудь и с воздуха рассмотрим, всё, что надо. Никакого риска!
— Так и сделаем! — Витя решительно захлопнул крышку ноутбука. — А сейчас давай спать, завтра трудный день.
VII. Поле Бородина
Пушечный рёв ошеломлял. Ухо отказывалось улавливать в чудовищной какофонии боя отдельные выстрелы. Залпы, беглая стрельба батарей, грохот разрывов — всё сливалось в сплошной звуковой фон, который давил, пригибал к земле, терзая барабанные перепонки.
Слева, со стороны Утицкого кургана, где, Витька знал это точно, корпус Тучкова вот-вот сбросит с высоты поляков Понятовского, пушечная пальба была особенно частой. С другой стороны, из-за села Семёновское, ревели орудия Курганной батареи: там Милорадович строил войска в каре, ожидая атаки кавалерии. Грохотал Семёновский овраг, за которым Коновницын собирал потрёпанные полки, отошедшие с занятых неприятелем флешей.
Бивак яковлевских егерей оказался пуст, и было видно, что оставили его в крайней спешке. Стояли сцепленные оглоблями телеги, между чёрными проплешинами кострищ разорённые навесы, шалаши, кое-где — забытые, брошенные палатки.
Заросли кустов, раскинувшиеся впереди, занимала русская пехота. Оттуда неслась ружейная трескотня. Разглядеть можно только задние шеренги; время от времени между ними лопались гранаты, давая небольшие облачка белого дыма.
— Чего ждём? — Мишка дернул приятеля за рукав. — Пошли к телеге, оттуда и посмотрим!
Телегу Витя узнал — за ней они прятались в прошлый раз. Даже свёрнутые палатки и связки кольев остались на месте. Рядом знакомое кострище; вот чурбачок, на котором сидел прапорщик, а там они хлебали кулеш... Даже котелок сиротливо висит на жерди!
Телега давала какое-никакое, а укрытие, и Витька почувствовал себя чуть-чуть увереннее. Он неплохо подготовился к вылазке — никаких бермуд и футболок, плотные походные штаны, берцы, серая куртка на пуговицах. За спиной брезентовый рюкзак: Серёжин-старший когда-то ходил с ним в походы. В рюкзаке кейс с квадрокоптером и прочий инвентарь: пульт дистанционного управления, запасные батареи, ноутбук. Мишка, как и в прошлый раз, облачённый в домотканые штаны и рубаху, волок на плече черную капроновую сумку. В сумке были: термос, двухлитровая бутыль «Святого источника», пакет пряников и аптечка — несколько индивидуальных пакетов и тюбик «Спасателя». Кто знает, как обернётся дело, может, и задержаться придётся? О заряде гаджет-детектора можно не беспокоится: аккумулятор полон, да и резервная батарея в наличии.
Мишка вытащил из сумки бинокль-двдцатикратник, встал в полный рост на телеге и принялся обозревать окрестности. Вид у него был чрезвычайно важный: будто это он, Мишка Сугорин, руководит войсками, а вовсе не его тёзка, князь Михаил Илларионович Кутузов.
Нет, это решительно никуда не годится!
Витька дёрнул приятеля за штанину, да так, что тот кубарем полетел на дно телеги.
— Ты что, офонарел? — прошипел Мишка, потирая ушибленный локоть. — Я из-за тебя чуть бинокль не расколотил!
— Башку себе расколоти! Встал тут, как памятник... Не видишь, сюда идут?
К брошенному биваку приближалась пехотная колонна — примерно рота, прикинул Витька, человек двести. За ними пылят другие роты — наверное, выдвигается из резервов свежий батальон. Пропылённые, зелёные с красными воротниками, мундиры, белые панталоны. Ранцы, шинельные скатки через плечо, кивера, украшенные латунным изображением гренадки с горящим фитилём. Над строем колышется щетина штыков.
— Егеря? — шёпотом спросил Мишка. — Наши?
— Нет, у егерей мундиры целиком зелёные. А это обычная линейная пехота, даже не гренадеры. У тех кивера с султанами, а у этих — только репейки. Видишь, маленький кругляш спереди, на кивере?
— Ясно... — разочарованно вздохнул приятель. — а я думал, они где-то здесь...
Колонна поравнялась с телегой, офицер скомандовал привал. Солдаты устраивались на отдых: скидывали ранцы, снимали скатки, составляли в пирамиды ружья.
— Давай спросим про Яковлева, а? — предложил Мишка. — Если что, снова наплетём про папашу-профессора. В тот раз поверили, и сейчас прокатит! Не может быть, чтобы офицер не знал...
Витька почесал кончик носа.
— Вполне может и не знать. А может и послать подальше. Они же на нервах, в бой идут, а тут мы с расспросами...
— Ну и пошлёт, с тебя что, убудет? Или хочешь отсюда квадрик запускать? Вот тогда нас точно не поймут.
— А если он спросит, зачем нам Яковлев — что ответим?
— Что-что? Скажем как есть. Бродили ночью по лагерю, познакомились с русским прапорщиком, разговорились, и вот, теперь волнуемся за его судьбу.
— Неудачное время вы нашли для прогулок, молодые людт! — поручик Леонтович был озадачен появлением необычных визитёров. — Неровён час, ядро залетит, маменьки ваши убиваться будут. Шли бы в тыл, а уж после сражения разыскивайте, кого угодно. А я помочь вам не могу, ибо не в курсе. Наш Брестский пехотный полк стоял на правом фланге, и теперь нас двинули сюда, на помощь Двадцать Седьмой дивизии.
Вот, опять, подумал Витька. Он ещё в прошлый раз заметил, что здесь не умеют беречь военные секреты. Первому встречному выкладывают всё: и номер части и боевую задачу! Хотя, будь они французскими разведчиками — что стали бы делать с этими сведениями? Рации нет, пока просочишься через русские линии, к французам, обстановка сто раз изменится. Да и какая разница неприятельскому командиру, Брестский пехотный полк против него стоит, или Витебский? Он и сам всё знает — все эти выпушки, петлицы, этишкеты, ясно указывают на воинскую часть. Здесь не привыкли скрываться: в атаку идут в полный рост, перед боем строятся шеренгами, пушки ставят на открытом месте...
— Мою роту отрядили в стрелковые цепи, уж очень вестфальцы давят с фронта на бригаду князя Шаховского. — продолжал откровенничать поручик. — Здесь, в Утицком лесу, против неприятеля выдвинут заслон, наши у самого утра перестреливаются с поляками и потерю имеют изрядную.
А ведь прав был Яковлев, решил мальчик, здесь любят иностранцев. Вон как Леонтович разоткровенничался — увлёкся беседой с «британскими туристами», забыв и о роте и о том, что совсем рядом гремит бой...
— Так вы советуете уйти в тыл, господин поручик? — осторожно спросил Мишка. — Куда нам направиться, чтобы выбраться в безопасное место?
— Ступайте-ка вы, пожалуй, с ратниками. — ответил офицер. Вон они, выносят раненых из линии. Выведут вас к обозу, а там уж наводите справки о вашем знакомце. Ратники много народу перетаскали, может статься, знают, где сейчас Двадцатый егерский.
Ребята огляделись. То тут-то там бродили группки по два-три человека — простые мужики с топорами за поясом, будто вышедшие из дому для хозяйственных работ. Они волокли носилки, вели под руки раненых и покалеченных людей, тащили вёдра с водой. Ополченцы, догадался Витька. Только почему-то без оружия, с одними топорами — а ведь на картинках их всегда рисуют с пиками и вилами. А они, оказывается, служат санитарами!
— Смоленские и московские ратники. — подтвердил его догадку Леонтович. — Наряжены выносить раненых из-под пуль, из-под копыт и колес конницы и артиллерии. Главнокомандующий позаботился: в армии, как в хорошем хозяйстве, всё разумно устроено. Солдаты воюют, а если поранило кого — надо скорее беднягу из боя вынести и доставить к лекарям. Вот ополченцы к этому и приставлены. Помогай им бог, люди беззаветные и добросовестные. У иного ядро над головой свистнет, а он только снимет шапку, перекрестится — «Господи помилуй!» — да и продолжит труды. Говорят, за войсками стоит тысяча двести подвод. Туда раненых и сносят, а уж потом переправляют в лазарет. И вы с ними ступайте, нечего вам в линии околачиваться!
Дробно ударили копыта: на галопе подлетел ординарец:
— Господин ротный начальник, вам велено вести колонну вон туда. — и махнул рукой в сторону низинки, откуда густо подымались ружейные дымки. — Господин майор Березинский просит: ради Бога, поспешайте, как можете, егерей жмут, и вот-вот опрокинут. На ваш батальон надежда!
— Ну всё, юноши, ступайте, не до вас теперь! — поручик кивнул на прощание и заторопился к стрелкам.
— Шинели катай! — донеслось до ребят. Не прошло и пяти минут, как роты одна за другой двинулись. Там, где отдыхали солдаты, землю устилали ранцы — в бой шли налегке, избавившись от всего, что могло стать помехой в штыковой схватке. Только серые солдатские шинели были перекинуты через плечо; плотно свёрнутое сукно не раз спасало жизнь владельцам, которые после дела находили в нём застрявшие пули. Поручик Леонтович шагал в голове колонны, справа, отсчитывая такт: «левой... левой... левой...»
«Сколько ранцев останется к вечеру невостребованными?» — подумал Витя. Нехитрое имущество погибших разделят товарищи, а бесхозные отныне ранцы навалят в обозные телеги и повезут в тыл вместе с прочим ротным скарбом — «хурдой», как говорил Оладьев. Где-то он сейчас, жив ли?
[1]Манерка — солдатская жестяная фляга с крышкой в виде стакана.
[2]Квартирьер — военнослужащий, направляемый по пути следования части для поиска и распределения мест постоя.
[3]Флеши — полевые укрепления. Состоят из двух фасов длиной 20-30 метров каждый, углом в сторону противника.
[4]Редут — укрепление сомкнутого вида, с валом и рвом, предназначенное для круговой обороны.
[5]Егеря — лёгкая стрелковая пехота. «Гренадеры и мушкетёры рвут на штыках, говорил Кутузов, а стреляют егеря».
[6]Стокгольм.
[7]Круши их в пёси, руби в хузары! — традиционный боевой клич русской кавалерии.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге