Дело Бармена

Глава 1: Бар работает до последнего клиента

Автомобили, как известно, не умеют кашлять. Но этот старый седан сделал именно это — издал глухой, интеллигентный «кхе» остывающего металла, дернул капотом и затих.Тяжёлая тишина, как портьеры в старинном театре, мгновенно заполнила салон. Извневска не было на картах. Карты вообще слишком скучны для мест, которые прячутся на самом дне туманных низин.

Дверь. Стук. Еще одна дверь. Стук.

На разбитую обочину ступили четыре кроссовка, принадлежащие двум девятнадцатилетним джентльменам. Канзас и Техас. Два закадычных друга, чьи пятые точки обладали удивительным магнетизмом для разного рода неприятностей.Город встретил их туманом. О, это был не просто туман — это была монументальная декорация. Молочно-белые, пушистые хлопья пахли дорогой хвойной солью для ванн и сырым английским утром. Извневск дышал на них этой прохладой, бережно укутывая заглохшую машину, словно приглашая парней сыграть в игру, правила которой им еще только предстояло узнать.

— Ну и глушь, — Канзас со стуком захлопнул водительскую дверь и поглубже засунул руки в карманы куртки. — Техас, признайся, ты прокладывал маршрут по звездам? Здесь даже сосны стоят так, будто конвоируют нас. А если конвоируют, значит, мы точно не туда попали.

Техас не ответил. По крайней мере, сразу.

Он серьезно, с деликатностью английского дворецкого, посмотрел на навигатор в телефоне. Экран светился белизной — сеть отсутствовала полностью, будто сам город обрезал все провода, связывающие его с остальным миром. Затем Техас перевел взгляд на бесконечный, аккуратно подстриженный туманом темный лес вокруг них.

— Канзас, согласно последним геоданным, которые я успел загрузить до потери сигнала, мы находимся в пределах цивилизованного округа, — рассудительно произнес он, будто зачитывал доклад на заседании научного общества. — Хотя, должен признать, плотность хвойных насаждений на квадратный метр здесь действительно превышает среднестатистическую норму. Проще говоря, деревьев слишком много. Думаю, нам стоит проверить предохранители бензонасоса...

— Вечер добрый, молодые люди, — раздался из серого марева хриплый, но неожиданно вежливый голос. Как будто туман внезапно научился хорошим манерам.

Парни инстинктивно вздрогнули, синхронно прижавшись спинами к прохладному металлу капота. Из молочной пелены, мерно покачиваясь, соткался он.

Бомж Олег.

На вид ему было около сорока пяти, хотя Извневск, обладавший талантом портить чужие биографии, явно накинул ему сверху еще добрый десяток лет. На Олеге болталось старое драповое пальто, покрытое сомнительными пятнами — географическая карта его прошлых падений. Вместо ремня пальто было перевязано обрывком обычной бельевой веревки, завязанной на аккуратный, почти щегольской узел. Из-под рваной вязаной шапки упрямо торчали клочья седых волос, а лицо заросло густой, жесткой щетиной.

От него разило. Разило честно и бескомпромиссно: ядреным перегаром, вчерашним костром и сырой землей.

Но стоило ему заговорить — и вся эта бродяжья бутафория странным образом отступила на второй план. В его осанке, в его манере держать голову появилась удивительная, почти гипнотическая уверенность. Он смотрел на девятнадцатилетних парней ясными, неестественно цепкими глазами. Так смотрят фокусники перед тем, как достать из пустой шляпы испуганного кролика.

— Извневск, он такой, — Олег со знанием дела кивнул на заглохший седан и по-хозяйски, с легким шлепком, похлопал ладонью по его крылу. — Колеса не крутит, пока душа не попросит. Город вас встретил, молодые люди. А город наш гостей не отпускает, пока они его до дна не выпьют. Вы не стойте на сырости, простудитесь.

Канзас сделал шаг назад. Медленный, очень тактичный шаг назад.

Он скептически оглядел бродягу с ног до головы и демонстративно, словно защищаясь от невидимой химической атаки, прикрыл нос плотным воротником куртки.

— Так, стоп. Техас, смотри, местная фауна пошла на контакт, — негромко, едва шевеля губами, шепнул Канзас другу. Затем он повернулся к Олегу и выдал свою самую безупречную, ледяную улыбку: — Уважаемый, при всем уважении к вашему... авторитетному мнению. Мы застряли на заброшенной трассе ночью. И последнее, что нам сейчас нужно — это слушать лекции о душе от человека, чья одежда видела лучшие времена еще при развале Союза.

Олег ничуть не обиделся. Снобизм девятнадцатилетних парней отскочил от него, как капли извневской росы от старого драпа.

Он лишь хрипло, беззлобно рассмеялся, обнажив потемневшие от времени и дешевого табака зубы, и послушно засунул руки глубоко в дырявые карманы пальто.

— Одежда — это преходящее, парень, — мягко, почти по-отечески произнес Олег.

Он плавно качнулся с пятки на носок, сохраняя безупречный баланс.

— Сегодня ты в чистой куртке, а завтра Извневск обглодает твои амбиции и оставит тут, среди сосен. Я ведь тоже когда-то приехал сюда на хорошей машине. И где она теперь?

Бродяга вытащил одну руку из кармана и сделал неопределенный, но очень поэтичный жест в сторону глухого темного леса. Словно там, среди ветвей, покоился целый флот заглохших седанов.

— Зато я знаю этот город как свои пять пальцев. И знаю, что в паре кварталов отсюда есть бар. «До последнего клиента» называется. Вам туда надо. Там тепло, хром блестит, и официанты... ух, какие истории рассказывают! Сами не заметите, как до утра просидите. А там, глядишь, и машина заведется.

Техас вдруг оживился.

Его правая рука взлетела вверх, и указательный палец застыл над головой — этот жест всегда означал, что в аккуратных архивных полках его черепной коробки только что вспыхнула нужная карточка.

— Бар «До последнего клиента»? — Техас сделал решительный шаг вперед, сокращая дистанцию с Олегом и абсолютно, по-научному проигнорировав густой шлейф перегара. — Канзас, подожди! Я ведь читал об этом месте на одном заброшенном туристическом форуме, в ветке городских легенд! Там черным по белому было написано, что здешний персонал владеет уникальной техникой иммерсивного сторителлинга. Слухи ходят, что люди там сидят сутками, потому что истории не отпускают. Туда действительно ходят все местные. И путешественники... если доезжают.

— Вот-вот! Умный у тебя друг, — Олег довольно оскалился, одобрительно ткнул грязным пальцем в сторону Техаса и заговорщицки подмигнул ему. — Дело говорит. Вся округа там собирается. Самый сок Извневска! Пройдете со мной, я дорогу покажу, тут близко. Чего зря в темноте мерзнуть и сосны эти считать? Они ведь, если на них долго смотреть, сами на тебя смотреть начинают.

Канзас страдальчески закатил глаза — так театрально и выразительно, словно просил у неба чашечку крепкого кофе и капельку терпения. Он повернулся к другу и заговорил, заговорщицки понизив голос:

— Техас, ты сейчас серьезно? Ты поверил слухам из интернета, которые тебе слово в слово подтверждает пьяный философ в веревочном поясе? Он же нас заведет в какую-нибудь чащу и отберет у нас последние телефоны. Извневск останется без оперативной связи, а мы — без шансов на выживание.

Техас не дрогнул.

Он повернулся к Канзасу с максимально серьезным, накрахмаленным и рассудительным лицом. Двумя пальцами он аккуратно, с достоинством чопорного профессора, поправил воротник своей куртки, словно это был парадный смокинг.

— Послушай, Канзас. Давай взвесим факты, — Техас говорил так, будто перед ним была не туманная извневская глушь, а доска с математическими формулами. — Во-первых, машина всё равно не заводится. Инструментов у нас нет. Оставаться здесь — нерационально и существенно повышает риск переохлаждения. Во-вторых, этот человек... Олег, верно? Он не проявляет первичных признаков агрессии. Напротив, его коммуникативные навыки и способность к метафорическому мышлению абсолютно нехарактерны для маргинальных слоев.

Техас сделал короткую паузу, чтобы поправить воображаемые очки, и заключил:

— Если этот бар — действительно феномен местной культуры и туда ходят абсолютно все, это наш единственный рациональный шанс найти эвакуатор или хотя бы зарядить телефоны. Нам определенно надо идти за ним.

Канзас тяжело вздохнул. Это был вздох человека, чью иронию только что безжалостно раздавили катком сухой статистики.

Он перевел взгляд на упрямого Техаса. Затем — на ухмыляющегося Олега. Бродяга к этому моменту уже вовсю демонстрировал балетное нетерпение: он задорно переминался с ноги на ногу, а обрывок его бельевой веревки забавно покачивался в так джазовому ритму, который, казалось, уже тихонько играл где-то в его голове.

.

— Ладно, — сдался Канзас, вскинув руки в жесте капитуляции. — Но если нас там пустят на фарш для местных чебуреков, Техас, я лично вернусь с того света и напишу на твоем памятнике: «Он пал жертвой иммерсивного сторителлинга». Веди нас, Олег. Только чур держать дистанцию ровно в два метра. Нам все-таки дорог наш обонятельный аппарат.

— Идет, начальник, — Олег шутливо, но с удивительным изяществом приложил два пальца к своей дырявой шапке, отдавая честь по всем правилам королевской гвардии. — Запах — это ерунда. К Извневску надо привыкнуть. Пошли, тут за углом уже полегчает.

Бродяга лихо развернулся на каблуках своего потрепанного ботинка и сделал первый широкий шаг в молочное марево. Обрывок его бельевой веревки забавно качнулся, словно маятник, отсчитывающий секунды до начала их главного приключения.

Канзас и Техас, строго отмерив положенные два метра, двинулись следом. Четыре кроссовка ритмично зашуршали по влажному гравию, отбивая четкий винтажный бит в такт шагам Олега.

И Олег повел их. Бродяга уверенно шагал впереди, мерно покачивая своими широкими, укрытыми старым драпом плечами. Но Канзасу и Техасу казалось, будто этот странный тип вовсе не идет — он дирижирует пространством, буквально за невидимую руку увлекая их сквозь липкий, накрахмаленный полумрак затерянных извневских улиц.

Он не просто шел. Олег то и дело резко оборачивался на каблуках, застывал в тумане изящной статуей и подкидывал друзьям странные, леденящие душу фразочки. От этих слов у парней под куртками пробегал вполне осязаемый мороз, хотя Канзас до последнего держал марку и отчаянно пытался переводить каждую безумную реплику проводника в шутку.

Пока они мерили шагами влажный гравий, перед нашими искателями приключений, точно театральный задник, разворачивалась странная, зловещая архитектура этого места.

Слева во тьме белело крыло, оформленное под безупречно чистую, но пугающе мрачную больницу. Сквозь натянутые на окна простыни, заменявшие шторы, угадывались холодные, геометрически выверенные контуры пустых кушеток и одинокое кресло доктора. От этого здания веяло стерильностью и чьим-то застывшим временем.

В самом центре Извневска горбился угрюмый двухэтажный дом с наглухо закрытыми ставнями. Там, внутри этого деревянного склепа были слышны непонятного происхождения звуки, будто кто-то швырял бутылки в стену, а те вдребезги разбивались, падая дождем осколков прям на заветшалый пол.

А справа, сохраняя идеальную симметрию, темнели окна еще одного дома. Его жители пока затаились в глубоких тенях, терпеливо ожидая своего часа, чтобы выйти на сцену.

Глубже, за всеми тремя домами, у самого подножия сосен-конвоиров, сиротливо жалась одинокая туристическая палатка. Рядом с ней, едва заметно пульсируя в тумане, тлел крошечный костер. А позади дома детектива в черное, накрахмаленное небо остро утыкался шпиль небольшой церквушки. Местные шептались, что в этих стенах давным-давно засел эксцентричный культ Макаронного Монстра, который без конца варит лапшу. Но никто в городе не знал, какие именно темные, запутанные дела они промышляют на самом деле под благопристойным прикрытием аромата итальянских специй.

Наконец, Олег изящным полукругом довел Канзаса и Техаса до тяжелых лакированных дверей бара. Вывеска над ними мягко мерцала теплым неоном в стиле пятидесятых, отражаясь в зеркальных лужах.

И вот, у самого порога, бродяга резко замер.

Его плечи, только что казавшиеся широкими и величественными, мгновенно поникли. Былая гипнотическая уверенность, с которой он вел парней сквозь Извневск, испарилась без следа, уступив место привычной, жалкой робости уличного попрошайки. Волшебный лорд снова превратился в побитого пса.

— Дальше я не пойду, — глухо объявил Олег.

Он резко замер у самой двери, уставившись в грязную извневскую землю под своими стоптанными ботинками, словно заново, с горьким стыдом оценивая свой потрепанный пальто и веревочный пояс.

— Ну... я думаю, вы и сами прекрасно понимаете, по каким причинам.

Вся его былая уверенность, с которой он еще пару минут назад гипнотизировал парней у сломанного седана, вмиг испарилась, словно извневский туман от случайного порыва ветра. Бродяга выглядел растерянным, съежившимся и глубоко несчастным.

Но затем, будто вспомнив правила какого-то старого, накрахмаленного этикета, он мягко отступил в сторону. С неожиданной, почти джентльменской уступчивостью Олег протянул руку в дырявом рукаве, ухватился за массивную деревянную ручку и бережно потянул ее на себя, с глухим благородным скрипом распахивая перед друзьями дверь в полную неизвестность.

— Вы проходите, проходите... — тихо, почти умоляюще напутствовал он.

Сам он остался снаружи, на крыльце, медленно растворяясь в молочной пелене.

Канзас резко затормозил на самом пороге. Он поглубже засунул руки в карманы куртки и замер, смерив Олега долгим, невероятно ироничным и изучающим взглядом. Из открытых дверей бара на них уже пахнуло теплом, винилом и лакированным деревом, но Канзас не спешил переступать черту, словно смакуя этот абсурдный финал их прогулки с пьяным философом.

— Ну надо же, Техас, посмотри, — негромко, едва шевеля губами, шепнул Канзас, деликатно кивая на застывшего бродягу. — Наш Сусанин внезапно вспомнил про правила хорошего тона и фейсконтроль. Какая избирательная деликатность для человека, который еще полчаса назад настойчиво предлагал нам выпить за здоровье Извневска из пластикового стакана сомнительной чистоты.

Техас, который уже приготовился сделать решительный шаг внутрь теплого помещения, замер.

Он серьезно, двумя пальцами поправил жесткий воротник своей куртки — точно это был галстук-бабочка — и неторопливо обернулся к другу.

— Канзас, с психологической точки зрения это абсолютно объяснимый паттерн поведения, — рассудительно, с интонацией чопорного лектора произнес Техас. — Олег испытывает классический синдром социального отторжения, находясь у дверей коммерческого заведения пятидесятых годов. К тому же, его категорический отказ войти избавляет нас от двусмысленной необходимости оплачивать его гипотетический счет. Что, учитывая наш крайне ограниченный бюджет, является сугубо позитивным экономическим фактором.

Техас сделал безупречную паузу, повернулся к замершему в тумане бродяге и вежливо, со сдержанным кивком добавил:

— Спасибо вам, Олег.

Олег лишь глухо шмыгнул носом и еще сильнее вжал голову в плечи, продолжая послушно держать массивную ручку, словно превратившись в живую театральную декорацию.

Канзас страдальчески выдохнул, закатив глаза к самому потолку.

— Техас, если ты сейчас начнешь зачитывать ему лекцию по макроэкономике, я зайду туда один, а тебя оставлю куковать на этой обочине. Пошли уже, ради всего святого.

Они наконец переступили порог. Тяжелая лакированная дверь за их спинами сочным, авторитетным стуком закрылась, мгновенно отрезая прохладный ночной туман и безмолвный конвой леса.

Внутри прибывших встретил ленивый, тягучий джаз. Музыка была такой плотной и неторопливой, что, казалось, она намертво застряла в углах этого помещения вместе с тяжелым винтажным запахом пролитого солода и дорогой старой древесины. Очертания заведения упрямо отсылали к эстетике ретро-баров Америки пятидесятых годов: безупречный глянец стойки, кожаные сиденья высоких табуретов и мягкий неоновый свет, отражающийся в начищенных хромированных элементах.

Но этот мнимый, глянцевый уют трещал по швам.

За барной стойкой пугающе пустого зала стояла девушка. На её лице мертвым грузом застыла гримаса глубокого, закоренелого и, кажется, фамильного недовольства. С ожесточенным, раздражающим скрипом она крутила в руках стеклянный бокал, яростно натирая его белоснежной салфеткой. Она даже не повернула головы в сторону вошедших девятнадцатилетних джентльменов. Этот монотонный, механический звук — скрип-скрип, скрип-скрип — эхом отдавался в пустом пространстве, превращая благопристойную тишину в изощренное испытание для нервов.

Канзас оценивающе оглядел безупречные ряды пустых столов, лакированная поверхность которых отражала неоновые отсветы, а затем деликатно наклонился к самому уху друга.

— Ну и где, по словам твоего авторитетного интернет-форума, «абсолютно все местные»? — язвительно прошептал Канзас. — Тут из живых существ присутствует только этот накрахмаленный манекен со стаканом. И я искренне надеюсь, что её пассивная агрессия не входит по умолчанию в стоимость нашего обслуживания.

— Тише, Канзас, — так же шепотом, но с непоколебимым достоинством отозвался Техас.

Он сохранял полную, почти академическую серьезность, продолжая внимательно изучать обстановку.

— Низкая заполняемость зала в ночные часы может объективно свидетельствовать о буднем дне, либо о строгом внутреннем регламенте посещения данного заведения. К тому же, обрати пристальное внимание на её манеру работы. Эти монотонные, цикличные движения рук с высокой долей вероятности говорят о крайней степени профессионального выгорания, либо о...

— Вы еще кто такие? — процедила девушка сквозь зубы вместо дежурного приветствия.

Этот колючий, холодный голос разом, словно острым лезвием, перечеркнул остатки тепла ленивой джазовой мелодии. Белоснежная салфетка в её руках наконец замерла. Барменша опустила бокал и уставилась на парней в упор — тяжело, немигающе и с какой-то пугающей, вековой проницательностью.

Завязался короткий, липкий и до неприличия похожий на допрос разговор. Девушка методично, с дотошностью строгого капельдинера, выспрашивала их имена, цели приезда и маршрут, пока Канзас безупречно улыбался, а Техас пытался подвести под их появление логическую базу. В конце концов, границы извневского гостеприимства дрогнули.

Канзас и Техас все-таки устроились на высоких деревянных табуретах у самой стойки. Лакированное дерево под их ладонями оказалось на удивление холодным, сплошь покрытым мелкими, аккуратными царапинами от чужих бокалов — безмолвными следами сотен ушедших клиентов. Внутри у обоих, вопреки всякому здравому смыслу, все еще робко теплилась надежда услышать те самые великие истории, ради которых люди, по слухам, сутками пропадали в стенах этого странного места.

Канзас аккуратно, стараясь не шуметь, подергал ножкой табурета, проверяя его на устойчивость, и негромко заметил:

— Ну что, Техас, судя по её взгляду, нас только что заочно приговорили к пожизненному заключению в этом прекрасном заведении, — Канзас сокрушенно покачал головой, разглядывая безупречный глянец стойки. — Ты как, лично готов провести здесь весь остаток своих девятнадцати лет, изо дня в день слушая благородный скрип этого несчастного стекла?

Техас, сохраняя на удивление невозмутимый, почти спартанский вид, аккуратно положил локти на прохладную барную стойку. Он повернулся к другу и тихо, с интонацией человека, объясняющего ребенку устройство парового двигателя, ответил:

— Канзас, её реакция абсолютно и полностью предсказуема для закрытых территориальных образований. Мы для неё — чужеродный элемент, внезапно нарушивший привычный локальный биом. Заметь, все заданные вопросы касались исключительно наших целей пребывания и траектории маршрута. Это самый базовый протокол безопасности. Думаю, если мы сейчас вежливо закажем по стакану обычной воды, уровень её пассивной агрессии незамедлительно снизится на несколько процентов.

— Скорее она подсыплет нам туда крысиного яду, чтобы не портить здешнюю статистику посещаемости, — цинично хмыкнул Канзас, откинувшись на спинку табурета.

Девушка за стойкой резко замерла.

Её рука со стаканом, до этого двигавшаяся с механической точностью, медленно и неотвратимо опустилась на безупречную деревянную поверхность стойки. Раздался глухой, тяжелый стук, от которого хрустальные фужеры на полках за её спиной деликатно звякнули.

На одно короткое, звенящее мгновение ленивый джаз на фоне показался неестественно, оглушительно громким — каждая нота саксофона будто заполнила пустой зал до самого потолка. А затем барменша медленно подняла голову и уставилась на парней в упор.

В её глазах промелькнуло что-то пугающе древнее, глубокое и холодное. Это не была обычная злость обиженного персонала. Это было то самое глубинное, монументальное чувство, которое всего несколько минут назад заставило бывалого бродягу Олега робко прятать глаза на пороге бара. Девушка смотрела на девятнадцатилетних друзей так, словно видела их насквозь — вместе со всеми их заглохшими седанами, телефонами без сети и амбициями, которые Извневск так любил обгладывать до костей.

— А вы любите истории? — внезапно спросила она.

Ее голос прозвучал мягко, но весомо, словно она без малейшего труда прочитала их самые сокровенные, потаенные мысли и безжалостно оборвала язвительный шепот Канзаса на полуслове.

Парни на секунду переглянулись. В пустом зале, где ленивый джаз продолжал плести свои тягучие кружева, повисла короткая, накрахмаленная пауза. Канзас скептически, но с явным интересом приподнял идеальную дугу правой брови. Техас же мгновенно выпрямил спину с чопорностью первокурсника на важном экзамене, всем своим видом демонстрируя полную готовность к конструктивному и содержательному диалогу.

— Да, конечно! — тут же оживился Канзас.

Он мгновенно, с легкостью бродвейского актера, сменил свой колючий скепсис на дежурное, безупречное дружелюбие и слегка подался вперед, оперевшись о холодный лак стойки.

— Не поверите, но мы именно за этим сюда, в эту глушь, и пришли. Нам наговорили про это заведение столько удивительных сказок, что мы просто посчитали своим джентльменским долгом проверить всё лично.

— Да отчего же не поверю? Поверю, — барменша снисходительно, почти жалостливо усмехнулась.

Эта мимолетная, скользящая улыбка выглядела пугающе странно и чужеродно на её бледном, словно застывшем лице манекена. Девушка слегка наклонила голову, продолжая удерживать парней своим тяжелым взглядом.

— Каждый день сюда такие захаживают. Лишь бы послушать чужие бредни... Ладно. Тут недавно детектив один…

Пуф.

Свет погас мгновенно, без предупреждения обрушив на безупречный ретро-зал тяжелую, плотную и ослепляющую темноту. Уютный, тягучий джаз пятидесятых оборвался на полуслове, на самой высокой ноте саксофона, словно крутящуюся пластинку безжалостно полоснули ржавым ножом.

В ту же секунду из динамиков, заставив завибрировать все поверхности бара, пополз совершенно новый, потусторонний мотив — низкий, гудящий, похожий на зловещий свист ледяного ветра, зажатого в густых кронах далеких сосен-конвоиров. Мягкое тепло американского дайнера испарилось без следа. Воздух в помещении резко стал пронзительно холодным, как в заброшенном склепе, заставив Канзаса и Техаса инстинктивно вжать головы в плечи посреди этой абсолютной, звенящей тьмы.

Клац!

Одинокий, мертвенно-белый луч прожектора с сухим треском разрезал мрак, выхватив из абсолютной темноты массивную входную дверь бара. Она реверансно, с глухим надрывным скрипом самостоятельно распахнулась настежь, безжалостно впуская в аккуратный зал клубы холодного уличного тумана.

В этот призрачный, слепящий свет уверенно вошли двое парней. Они двигались и говорили с поистине театральной непринужденностью, словно заведение было абсолютно пустым. Вошедшие в упор не замечали сидящих у стойки людей, существуя в каком-то своем, параллельном измерении.

— Дружище! Ну сколько лет, сколько зим! — задорно, с преувеличенным бродвейским пафосом начал мужчина в очках.

Его голос звучал неестественно громко и гулко в этой новой, внезапно изменившейся реальности Извневска. При каждом движении головы безупречно чистые линзы его очков зловеще и ярко блестели в холодном луче прожектора.

Канзас и Техас синхронно вросли в свои кожаные сиденья, мгновенно превратившись в безмолвные статуи. Канзас медленно, стараясь не издать ни звука, повернул голову к другу. Его глаза в полумраке округлились до размеров тех самых кофейных чашек из пятидесятых, а по губам читался немой вопрос: «Техас, скажи мне, что у тебя в стакане тоже была обычная вода, и у нас сейчас одна галлюцинация на двоих».

Техас же, несмотря на то что по его спине пробежал вполне осязаемый извневский мороз, упрямо продолжал держать осанку чопорного английского гвардейца. Он слегка подался вперед, затаив дыхание, и в упор уставился на вошедших призраков. Его аналитический ум прямо сейчас, со скоростью закипающего бензонасоса, судорожно пытался подобрать под этот блэкаут, внезапный прожектор и ожившую историю барменши хоть какую-то вменяемую научно-статистическую базу. Но Извневск явно играл по правилам, которых не было ни в одном учебнике Техаса.

— Тоже рад тебя видеть! — парень-детектив открыто, почти по-детски улыбнулся, слегка поежившись от ворвавшегося с улицы сырого холода. — Я вот, кстати, по секрету скажу — детективом заделался. Теперь официально.

— Да? Вот как...

Мужчина в очках резко замер на полуслове. Он медленно, с пугающей аккуратностью поставил наполовину пустой стакан обратно на лакированную поверхность стола. Раздался четкий, сухой стук стекла о дерево, который эхом разнесся по притихшему залу.

В ту же секунду его задорная, приветливая улыбка бродвейского джентльмена бесследно исчезла. Она превратилась в пугающе жесткую, мертвенно-застывшую маску, словно лицо мужчины внезапно высекли из куска извневского льда. Он слегка наклонился вперед, и огромная, изломанная тень от его фигуры, подсвеченная мертвенно-белым лучом прожектора, легла прямо на Канзаса и Техаса, накрыв притихших друзей осязаемой, тяжелой темнотой.

Канзас за стойкой даже перестал моргать. Тень заказчика накрыла его куртку, и парень физически почувствовал, как воздух вокруг стал густым, будто кисель. Он скосил глаза на Техаса, безмолвно сигнализируя: «Если эта тень сейчас начнет нас душить, я официально разрешаю тебе нарушить все протоколы безопасности». Техас же замер с приоткрытым ртом. Его накрахмаленная невозмутимость дала крошечную трещину: сидеть под тенью призрака из 50-х, который только что переключился из режима «лучший друг» в режим «безжалостный мафиози», не учили ни на каких юридических форумах.

А мужчина в очках, не обращая внимания на застывшую под ним «бригаду», заговорил — тихо, вкрадчиво, но с леденящим душу пафосом:

— А я ведь не просто так тебя позвал. Человек один есть. Он мне дорогу перешел. Мне... да и не только мне. Нам бы очень хотелось узнать его имя и фамилию. Я думаю, для такого перспективного детектива, как ты, это вполне посильная задачка...