Deep sleep

Глава 1

Его крик «Где ты?!» насквозь пронзил потолок, тишину, меня, сбитый пух подушки и разлился под кроватью черным, подрагивающим в свете Луны, пятном. Я открыла глаза. Все та же тишина вокруг с вплетенным в нее бульканьем полупустой батареи. Сердце, спятив, ломало ребра изнутри, а дальше, не найдя выхода, прыгнуло в гортань и отчаянно билось уже там.

Я почувствовала, что на меня смотрят. В сумерках за стеклом под сильным ветром, вцепившись лапками в ветку, качался Ворон. Его подсвечивал бледный диск Луны. Ворон, словно заметив, что я проснулась, резко вспорхнул и исчез. Подо мной, с пола, поднималось эхо: «Где…ты….где…т…де…».

Взволнованная, я снова закрыла глаза. И вот – я уже за окном, сопротивляясь ветру, хватаюсь за ту же ветку, как птица, сидевшая на ней мгновения назад. Мне приходится напрячь каждую мышцу, чтобы оторваться и взлететь.

Однажды он научил меня этому. «Если станет совсем невыносимо и захочется встречи, - сказал он, - ты можешь подняться над домами, пролететь вдоль знакомых улиц, обращая внимание на каждый поворот, вывеску, на каждый знакомый фонарь и остановку, где когда-то с людьми ты ждала автобуса, чтобы вернуться домой. Не забудь взглянуть на свои руки, пошевели пальцами – только не спрашивай зачем это нужно, - смеясь, говорил он, встряхивая рогами.

Ветер, всегда любимый мною, сегодня был против меня. Лететь было трудно, холодно. Город глубоко спал – ни одной выбравшейся из тепла души на слякотных, подмерзших тротуарах, ни одного бродячего пса, бегущего, поджав хвост. До нашего с ним места - больше тридцати километров, но я умею пролетать их быстро. Вот и он – наш утес, речка Талгарка шумит в ночи, подгоняемая ветром - пока незамерзшая. Все тут - как и год назад, когда мы виделись с ним в последний раз.

Он лежал на боку, тихо стонал. Босые мои ноги скользнули по ледяной земле. Я подбежала к нему и упала в черную холодную лужу. «Ну вот ты и здесь», - прошептали губы во всклокоченной бороде. На голой, крепкой его груди темнела рана. Вместо левого рога из огромной головы торчали осколки. Всюду он был иссечен порезами, оба мохнатых копыта были переломаны и недвижны.

- Фавн! О….нет! Что с тобой случилось?

- Я так рад тебя увидеть, любимый друг.

Не помня о смущении, я сорвала с себя пижаму и схватила его изувеченный, в крови, мизинец, на котором, я помнила, раньше был ноготь острее бритвы. Резанула по рукаву. Он поморщился:

- Зачем, не нужно, раны запеклись.

- Ну и что, ну и что…, - я приложила скомканную тряпку к его груди, дрожа, натянула на себя рваную пижаму и повторила, - что случилось?

- Был на войне, не мог там не быть. Оказался невезучим и непрочным. Теперь знаю о себе больше. Можешь убрать с меня эту…пижаму в цветочек?

Я уткнулась лицом в раненую грудь. Он судорожно вздохнул и обнял меня. Я, кажется, беззвучно шептала:

- Стучи, стучи... Неправда…Такие как ты не умирают.

Луна равнодушно лила на нас свой тусклый свет. Плескалась речка. Мои слезы смешивались с его кровью.

И вдруг ветер стих. Земля под нашими окоченевшими телами стала нагреваться, пока не превратилась в почти горячую и, неожиданно, мягкую – на ней быстро росла густая трава. Я услышала, что сердце его стало биться спокойнее, могучие руки – вдвое больше моих, налились силой. С ним что-то происходило! Я высвободилась, встала на колени и внимательно всмотрелась. Глаза его были закрыты, а из головы медленно вырастал большой кривой рог. Сотни порезов исчезали бесследно. Через несколько минут он посмотрел на меня. В зрачках плясал знакомый мне живой огонь сатира.

- На этот раз поговорим о смерти? - громко спросил он, поднимаясь. Потом топнул по очереди копытами, осторожно дотронулся до нового рога, тряхнул головой. Удивленная и счастливая, я не знала, что сказать ему.

- А я знаю, - крикнул он. – Это твои слезы, только твои и могли.

- Что… как в сказке?

- Именно так, когда мертвого поцеловали, омыли слезами – иначе говоря поделились с хладным телом любой своей жидкостью, - хохотнул мой оживший Фавн. – И это должны были быть именно твои слезы. Ох, целительная сила отчаяния и любви.

Он посмотрел вверх и расхохотался: «А этой, бледной, как и всегда, все равно на чудеса!».

- Стало теплее, чувствуешь? Но огонь нам все равно не помешает, - мой большой друг топнул копытом по камню, высекая искру. И скоро мы сидели у пламени. Смеясь глазами, он посмотрел на мой разодранный рукав. Наклонился и пощекотал голое плечо бородой. Мои щеки горели, снова хотелось рыдать. Я всхлипнула:

- Ты звал меня.

- Да. Знал, что ты чутко спишь.

- А где Ворон?

- Отправил его обратно.

- Как….ты оказался на войне?

- Я говорил - не мог иначе.

- Что ты там делал? Ты убивал?

- Нет…нет. Я не убиваю.

- Тогда на чьей ты был стороне?

- Раненых и мертвых, - он вздохнул, - закурить бы сейчас.

- Ты теперь курящий Фавн?

- Сейчас невозможно иначе.

- Но что ты делал?

- Выносил брошенных – раненых и мертвых. Именно такими их сильнее всего любят близкие.

- Которые узнают, что на самом деле любили - в реанимации и на похоронах.

- Так… Ворон находил их, я доставал. И с той и этой стороны.

- А те, что были живыми, они видели тебя?

- Конечно, такого зверя сложно не заметить, - Фавн согнул руку, играя мускулами, – и снова засмеялся, - но вряд ли они поверили, что я настоящий.

Я отвела глаза на пляшущее пламя. Потом взяла ветку и бросила ее в жаркий, жадный желудок. Взяла еще, опять бросила.

Он внимательно посмотрел на меня.

- Ты ведь хочешь знать, что со мной произошло?

- Всегда хочу знать, что с тобой происходит.

Он вытянул свои огромные козлиные ноги ближе к огню.

- Вчера Ворон дал знать, что нашел парня, который был самым молодым в этой войне. Бои в том поле стихли полгода назад. От пацана немного осталось - свои же, когда неподалеку в окопах сидели, обложили его покрышками и подожгли, чтобы, понятно, дышать чем было. Потом ушли. А парня мать по всем приграничным моргам ищет.Я – к нему, начал его поднимать, и - все.

- Он был заминирован.

- Так.

- Но зачем они это сделали?

- Вопрос, на который стоит искать ответ.

Помолчав немного, я решила сказать ему то, о чем давно думала.

- Что-то надвигается, Фавн. Что-то ужасное.

- Ужасное уже здесь, - грустно ответил он. – Думаю, что тот парень, который умирал в нежной майской зелени полгода назад, это все-таки понял.

- Знаешь…. Я теперь часто думаю о том, как важно дожить до конца войны и о тех, кто никогда не узнает, чем она закончится. Думаю о тех, кто умер вчера или погибнет завтра: свалится под пулей, с сердечным приступом, задохнется под бетонной плитой, или утонет, попав в отбойное течение, когда к берегу плыть ни за что нельзя. Они не узнают. А я узнаю?

Мой друг Фавн задумчиво кивнул.

Потом он долго рассказывал мне о том, кого встретил за этот долгий год и что увидел там, куда никто не хочет смотреть. Он громко смеялся и был глубоко печален. Мы просидели на утесе пока Луна полностью не исчезла. Костер превратился в груду тлеющих углей. Большой город вдалеке просыпался. Фавн встал.

- Мне пора.

- …Снова туда?

- Мать этого мальчишки все еще ждет. Я принесу ей все, что смогу. Ты ведь знаешь, что любовь, которая пропала без вести, не даст жить. А жить нужно! Хотя бы ради такого костра холодной ночью.

Он обнял меня и кивнул на прощание:

- Скоро встретимся.

А потом шагнул с утеса в поднявшийся ветер и исчез. Я посмотрела туда, где ночью нашла его раненым. Там снова была промерзшая, угрюмая земля.