Чёрный флаг над степью

Глава 1

ГЛАВА 1. ЧЁРНЫЙ ДЫМ

Когда я проснулся, было холодно.

Не то чтобы зябко — по-настоящему холодно. Влажный, земляной, насквозь сырой холод, который пробирается под кожу и будто цепляется за кости. Я открыл глаза медленно, с усилием. Надо мной клубился серый дым, воняло гарью, навозом и чем-то ещё... металлическим?

Я попытался повернуть голову и тут же застонал — затылок пульсировал, в ушах звенело, тело не слушалось. Я лежал в земле, будто меня закопали по уши, но руки были свободны. Мимо, на фоне выцветшего неба, пронеслась фигура в поношенной гимнастёрке — с длинным кожаным ремешком через грудь и винтовкой в руках.

Где я?..

— Живой, чёрт? — донёсся грубый голос. Низкий, с характерным хрипом курильщика. Надо мной склонилось лицо — худое, обветренное, с сединой в бороде и острыми скулами. — Глазоньки открыл — значит, не совсем в капут ушёл. А ну, вставай!

— Что?.. — прохрипел я. — Где я?..

— Где? В степи ты, голубок. Между смертью и ещё одним походом на Бердянск. Поднимайся!

Он грубо схватил меня за ворот рубахи — не моей, какой-то грубой холщовой мешковины, и дёрнул на ноги. Я еле устоял. В голове стучало, как будто там маршировали.

— Кто ты такой, а? С какой ты стороны?

— Стороны?

Я оглянулся. Вокруг — выжженное поле, кучка полуразобранных телег, лошадь без всадника и дымящийся сарай. У ближайшего забора сидели двое: один перебинтовывал руку, другой курил и нервно оглядывался по сторонам. У ног валялась винтовка. Рядом — обгоревшее тело.

— Он с красными! Я ж говорил, я его в саду видел! Он под мёртвыми прятался! — закричал кто-то с перевязанной головой.

— Да ври больше, Клим! — рявкнул тот, что держал меня. — Этот бы с красными не пошёл. Смотри — глаза как у телёнка. Не стрелял он ни разу, разве не видишь?

— Я... — начал я, но осёкся. Что я мог сказать? Что только что сидел у себя дома, в однушке в Киеве, смотрел видео про Махно и жевал шаурму? Что последний мой разговор был с коллегой, обсуждавшим крипту и «Годзиллу против Конга»?

— Откуда ты, парень? — голос стал чуть мягче. — Не ври только. Скажешь — глупость, я пристрелю. Но соврёшь — тоже пристрелю.

Я сглотнул.

— Киев... — выдавил я. — Но... не тот Киев. Не знаю, как объяснить. Вроде... как из будущего.

Он посмотрел на меня долго. Сначала в упор, потом отошёл шаг назад, хмыкнул и сказал:

— Шмальнул кто-то по башке сильно, вижу. Бредит. Ну что ж, у нас и не таких приводили. Кто-то думал, что он батюшка Николай, кто-то — сам чёрт. Этот пусть будет из будущего.

— Дурной он! — закричал Клим. — Бей его к чертям, пока не поздно!

Мужик махнул рукой.

— Тише, Клим. Не время, не место. А ты, — повернулся он ко мне, — имя у тебя есть?

— Алексей... — пробормотал я. — Просто Лёша.

Он усмехнулся. — Просто Лёша из будущего. Ладно. Пока не врёшь — поживёшь. У нас тут, Лёша, анархия. Но не без порядка.

Он протянул мне руку — сухую, с мозолями и засохшей кровью под ногтями.

— Комбат Ворон. Добро пожаловать в Гуляйполе. В Армию революционной повстанческой Украины. Если не сбежишь — узнаешь, что это значит.

Я взял его за руку.

В этот момент вдали раздался глухой разрыв. Кто-то крикнул: «Красные!» — и все вдруг побежали, закричали, заколыхались.

Я стоял посреди чужой земли, в чужом времени, в грязной одежде, с непонятными людьми. И в руке у меня неожиданно оказалась винтовка, настоящая, холодная, смертоносная.

Так началась моя новая жизнь.

Или, может быть, её конец.

ГЛАВА 2. ПЫЛЬ И КРОВЬ

Пыль въедалась в кожу, как наждаком.

Мы шли цепью, молча, словно сквозь призрак самой войны. Слева тянулся лесопосадочный вал, справа — выжженная кукурузная нива, где вместо початков лежали мёртвые. Не свежие. Некоторые — с разорванными лицами. Один — совсем мальчишка, лет семнадцати. У него торчала из груди штык-лопатка.

— Не смотри, — буркнул Ворон, шагавший впереди. — Привыкнешь, хуже будет.

Я кивнул, хотя не был уверен, что вообще смогу к чему-то привыкнуть. Меня трясло с самого утра. Даже не от страха — от осознания. Это не сон. Это не реконструкция. Это не игра. У этих людей не было интернета, запасного плана, надёжной медицины и надежды, кроме ствола.

Они жили — и умирали — здесь и сейчас.

— Вот, смотри, — Ворон остановился и присел на корточки. — Карта. Тут хутор Зелёный. Мы обойдём слева, по балке. У красных там наблюдательный пост, старый сарай с колодцем. Взяли недавно. Ночью выжгли до тла.

— А зачем мы туда идём?

Он усмехнулся уголком рта, даже не глядя на меня.

— Зачем-зачем... А ты думал, у нас прогулки? У нас тут нет фронтов, только направления. Если не мы — они сюда придут. Гуляйполе вчера жгли из дальнобойной. У бабки Сони — минус печь, у кузнеца — минус голова.

— А если... если сдаться?

Он встал. Медленно.

— Вот ты, вроде как, из будущего, а такую глупость ляпнул, будто из прошлогоднего сена. Сдаться? Кому? Красным? — он сплюнул. — Им сдался один. Вчера. Из наших бывших. Утром его повесили. На двери. Под надписью: «Анархист не человек».

Мне стало нехорошо. Под ложечкой — холод. Всё внутри опустело.

— Слушай, — сказал он тише, — здесь всё просто. Ты либо свой, либо мясо. Пока идёшь с нами — ты свой. Если будешь дрожать и мешать — сделаешься мясом. Всё честно. По-анархистски.

Нас было девять. Один — с маузером на поясе, два — с самопальными гранатами. У одного вместо винтовки — пила. Ворон дал мне «тридцатьчетвёрку» — старую винтовку Мосина. Штыка не было, затвор клинил.

— Не стреляй, если не умеешь, — предупредил он. — Но если уже целишься — бей точно. Иначе потом не спать.

Мы подошли к сараю ближе к полудню. Солнце било в глаза, трава была сухой, всё трещало. Я дышал тяжело. Одежда липла к телу. Руки дрожали.

Кто-то дал мне флягу. В ней был самогон. Я сделал глоток — внутри вспыхнул огонь.

— Справа двое, — прошептал разведчик. — Винтовки. Один курит. Другой сидит. Ещё, может, внутри.

— Войти с фланга, — сказал Ворон. — Бросок. Потом дымовая.

— Я не умею, — прошептал я. — Я... никогда...

— Так научишься, — прервал он. — Иначе — сдохнешь.

Всё произошло за сорок секунд.

Сначала — шум. Потом — дым. Потом — крик: «Наши! Вперёд!» Ворон ворвался в сарай первым. Я остался снаружи, вцепившись в винтовку. И вдруг откуда-то изнутри выскочил парень. В гимнастёрке. Красный. Такой же, как я. Такой же испуганный. Мы столкнулись лицом к лицу. Он был в двух шагах.

Он поднял винтовку. Я поднял свою.

Мгновение — и выстрел.

Я упал первым.

Нет, не от пули. Просто ноги отказались меня держать. Я слышал, как кто-то кричит, как внутри сарая что-то рушится. А потом — шаги. Ворон.

Он посмотрел на меня, потом на труп парня. Подошёл, наклонился, проверил пульс.

— Ты попал, — сказал спокойно. — Живой, значит. Крещение прошёл.

— Он был...

— Он бы убил тебя, — оборвал он. — И не задумался бы.

Я не ответил. Глядел на лежащего, будто на самого себя. Только с другого конца линии.

Поздно вечером мы вернулись. Меня трясло. Я не мог ни есть, ни спать. Сидел у костра, смотрел в пламя и пытался вспомнить, кто я.

Будущее — расплывалось.

ГЛАВА 3. ШТАБНОЙ ПЕРЕВОДЧИК

— Ты читать умеешь?

Вопрос прозвучал так, будто в нём уже пряталось подозрение. Сидящий напротив меня человек — угрюмый бородач с печатью постоянной усталости на лице — смотрел в упор. Его фуражка лежала на столе, рядом с полусгоревшей папиросой и револьвером.

— Да, — кивнул я. — Умею.

— По-русски?

— По-русски, по-украински... по-немецки немного. И по-английски.

Он приподнял бровь.

— Во как. Космополит, значит.

— Не совсем, — улыбнулся я. — Просто так вышло.

— С какой ты школы?

— Долгая история, товарищ...

— У нас здесь короткие истории в моде, Лёша из будущего. Рассказывай коротко. Зачем нам твой английский?

Пленного привели вечером. Молодой. Краснощёкий, со сбитым носом. С виду — ещё мальчишка. В рваной шинели, с перевязанным ухом и цепким, почти дерзким взглядом. Его звали Илья Горшков, и он оказался не совсем обычным красноармейцем. В кармане у него нашли блокнот с зашифрованными пометками и ксерокопию (!) какой-то немецкой листовки.

— Он точно связной, — сказал Ворон. — Только язык держит за зубами. Упрямый, как осёл. Говорит, что родом из-под Тулы, в комсомоле с тринадцати, и в плен не сдавался — потерял сознание.

— Так что ты хочешь от меня?

— Он что-то бормотал на непонятном, когда спал. Мы думали — немецкий. А потом он сам сказал, что учился по какой-то программе, в Москве, где «курируют из Берлина». Что-то там про «контрреволюционный мониторинг». Тебе это ни о чём не говорит?

— Пока нет.

— А ты поговори.

Меня завели в сарай, где держали Горшкова. Один фонарь, стол, табуретка. Он сидел, скрестив руки, не отрываясь глядел на меня.

— Значит, ты — переводчик, — сказал он с усмешкой. — Или палач с хорошей дикцией?

— Ни то, ни другое. Я просто... я хочу понять.

— Понять? А чего тут понимать? Вы — банда. Банда анархистов. Долой частную собственность, да? А винтовка у тебя откуда, а? Не ваша ведь! Революция?

— Может, и банда, — сказал я тихо. — Только пока вы строите лагеря и строчите приказы, тут люди выживают. И умирают. Каждый день. Без права на почётный суд.

Он немного побледнел. Молчал.

— Кто ты такой на самом деле? — спросил я.

— Просто связной. Я учился в рабочей школе. Нас отобрали. Нас готовят к новому типу службы. Связь, дешифровка, коммуникации. Немцы снабдили нас некоторыми технологиями. Мы должны были... следить. За отклонениями. За «анархическим уклоном». За вашей проклятой «вольницей».

Он посмотрел на меня с отчаянием.

— Но это не моя война. Я просто... оказался не в том месте. Я ведь не стрелял. Я только нёс бумаги.

Когда я вышел, Ворон стоял под звёздами. Курил. Молчал.

— Ну?

— Он не лжёт. Или хорошо врёт. Говорит, что не стрелял. Что не враг.

— А ты ему веришь?

Я замялся.

— Я... не знаю.

— Тогда записывай, — сказал Ворон. — Отныне ты в штабе. Переводчик, дневникарь, летописец, если хочешь. Но если врёшь — я сам тебя закопаю.

Поздно ночью, при коптилке, я начал записывать:

22 августа 1920 года, хутор под Гуляйполем. Сегодня я впервые говорил с человеком, которого ещё вчера бы застрелил не задумываясь. Он казался врагом, а оказался... испуганным, как и я. Мир, в котором я очутился, не чёрно-белый. Он выцветший. И если я хочу выжить — мне нужно научиться слышать, а не только целиться.

В дверь постучали.

— Лёша, ты жив? — голос был с хрипотцой. Ворон. — Утром будет допрос командира. Понадобится твой умный язык.

А где-то вдалеке снова вспыхнула стрельба. На юге шло что-то большее, чем стычка.

Что-то приближалось.

Прошлое — выцветало.

Оставалось только это. Грязь. Дым. Пыль. Кровь.

И чёрный флаг, который трепетал над штабной телегой, словно смерть училась дышать ветром.

ГЛАВА 4. ИСКРЫ ИЗ ПЕПЛА

Мы ушли до рассвета.

По словам Ворона, у красных под Бердянском появился бронепоезд. Неофициально. Без флагов. Без опознавательных знаков. Тех, кто попытался подобраться — не осталось. Теперь была наша очередь.

— Либо мы его выведем, — сказал он, — либо он дойдёт до самого Гуляйполя. С землёй сравняет.

Я не знал, как подрывают бронепоезда. Знал только, что у нас было трое с винтовками, двое с бутылями керосина, один — с самодельной миной и я.

Штабной переводчик. Ненастоящий боец.

Но я больше не дрожал. Всё внутри давно выгорело.

До насыпи добрались к полудню. Жара стояла густая, как кисель. Земля прела, воздух дышал гарью. Всё — как в той первой атаке. Только теперь я уже знал, что может быть дальше.

Мы легли в овраге, в трёхстах метрах от путей. Ждали.

Ворон дал знак.

И мы выдвинулись.

Я бежал, чувствуя, как каждая секунда наливается металлом. Кто-то уже кричал. Кто-то падал. В небе — трассеры. Гудение.

Поезд шёл быстро. Слишком быстро.

Мы не успевали.

Мина сработала не под колёсами — а позади. Один из наших промахнулся. Или сдал нервы. Поезд не остановился. Он выстрелил из чего-то крупнокалиберного — и земля загудела. Воздух рванулся вспять.

Я почувствовал удар. Тело отбросило в канаву. Звук исчез. Только звон. Только свет.

Когда я очнулся, над головой летели искры. Но это был не бой. Это был... потолок?

Белый. Пластиковый.

Я лежал на спине. Вокруг — шум, гул, лампы. Надо мной склонилась женщина в маске.

— Он пришёл в себя! Давление в норме. Быстро — ЭКГ, сатурацию!

Я хотел что-то сказать — но не мог.

Через день мне сказали: авария. Падение с лестницы. Удар головой. Кома.

— Это чудо, что вы вышли, — сказал врач. — Иногда мозг запускает параллельные истории, чтобы не сойти с ума. Что-то вроде «временного укрытия». Вы говорили во сне. На украинском, по старой орфографии.

— А... сколько я был в отключке?

— Почти восемь дней.

Я молчал. Потому что в моей голове всё ещё стояли пыль, дым и слова Ворона:

"Ты либо свой, либо мясо."

Через неделю меня выписали.

Я вышел из больницы и пошёл по улице. Машины, стекло, воздух с кондиционером. Всё было правильное. Гладкое. Стерильное.

Но в кармане лежала пуля. Та самая, которую я не помню, как взял. Настоящая. С выцарапанным на боку словом: "ВОЛЯ".