Черновики (Радио Клуб Анонимных Попаданцев)

Шсшш'акх. Глава 1. Грани нереального

Никогда не балуйтесь с древними артефактами. Нет. Не так. НИКОГДА. НЕ. БАЛУЙТЕСЬ. С. ДРЕВНИМИ. АРТЕФАКТАМИ.

Но где мои манеры? Нюк Торн. Нет, это не родители так постарались, это, можно сказать, собственный осознанный выбор именования. Возраст мне неизвестен, поскольку, если исходить из субъективного восприятия времени, мне должно было бы быть сейчас 40 лет. Но после пребывания в разных мирах, телах и обстоятельствах, я уже не уверен в точной датировке. Внешность, вес, рост, пол и цвет глаз? Ой, да вас умоляю...

Теперь о грешных древних артефактах. Второй раз нарываюсь. Первый раз был, наверное, лет 10 (субъективно) назад и ещё на Земле. Откуда на Земле древние артефакты? Предполагаю, что прошлое Земли насчитывает куда больше событий, чем способно даже в своих самых больных фантазиях представить археологам.

Не скажу, что тогда я был хоть как-то близок — что к археологам, что к историкам. Скорее, придерживался некоторой мистической системы мировоззрений. Рептилоиды, анубисы и прочие проторасы прочно занимали место в моих больных фантазиях. Однако ни долгие поиски, ни изучение артефактов прошлого (интернет, музеи, Гугл.Карты) не дали такого результата, как его величество Случай.

Случай, или то, с чего всё началось.

Устав от начальства, коллег, клиентов и города, отправился я в одиночный поход. Благо опыт таких выходов в лес имелся. После постановки палатки и обустройства кострища, копая яму для отхожего места, наткнулся на трёхгранную пирамидку из металла, напоминающего светлую бронзу.

Небольшая, длина ребра чуть меньше длины указательного пальца. Составленная из равносторонних треугольников, напоминающая дайс D4, покрытая волнистыми линиями углублений, пирамидка не казалась чем-то древним. Просто притягивала взгляд какой-то необычностью. Как движение на краю зрения: когда что-то такое засекаешь, но, повернувшись, не видишь ничего необычного.

Закончив то, зачем отлучался в лес, не удержался и приволок пирамидку в лагерь. Поскрёб ножом. Сполоснул от грязи. Поковырял вершиной пирамидки дровину. Ни разглядывание, ни постановка на разные грани не приоткрыли тайны появления в лесу этого странного предмета. Не добившись ясности, переключился на разные лагерные дела и готовку. После обеда вернулся к изучению пирамидки.

Первую странность выявила попытка заснять её на телефон. Если пенка, на которую была поставлена пирамидка, отлично была видна на кадре, то на месте самой пирамидки на всех снимках получалось размытое пятно.

Вторая странность заключалась в том, что весила пирамидка не сильно больше, чем весила бы пластиковая её копия, при том, что даже поцарапать её ножом у меня не вышло.

Последовав заветам Архимеда, погрузил пирамидку в кан с водой. Особых результатов это не возымело.

Набора реактивов (электронного микроскопа, ускорителя частиц, рентгеновской установки) с собой не оказалось (странно, не правда ли?), что не помешало мне всячески изощряться, придумывая тесты для этого дайса. (Знал бы заранее, прикопал бы на дне речки под тяжёлым камнем. А может, и нет.)

Провозившись до вечера, залёг спать. Надо ли говорить, что сей артефакт перекочевал в палатку вместе со мной? Покрутив в свете фонарика пирамидку, сунул её под куртку, которую использовал как подушку. Сразу заснуть не удалось. Долго ворочался, а перед глазами так и крутилась пирамидка, лукаво блестя разными гранями.

Сон приснился просто шедевральный. Перед моими глазами проходили расцвет и гибель десятков цивилизаций, населявших в разные периоды мою родную планету. Всё перечислять не буду, скажу лишь, что тараканы сильно измельчали по сравнению со своими могучими предками... Они и создали Шсшш'акх. Пирамидку. Тот ещё родственничек протеанского маяка по количеству погибших в видении. Но без Жнецов. Что не может не радовать.

Куда они все делись? Почему же об этом так мало известно? Видел так, как будто был там сам. Считаные десятки тысяч лет назад на Земле происходили извержения колоссальных масштабов. Разливы лавы покрывали сотни квадратных километров, буквально выжигая всё живое на своём пути. То немногое, что пощадила энтропия, накрылось окончательно именно тогда.

Вообще, в этом видении было богато на глобальные катаклизмы. Извержения, астероиды, эпидемии... Казалось, что стоит цивилизации на нашем голубом шарике серьёзно сунуться за пределы лунной орбиты, как приходит весьма откормленный полярный лис. И настаёт. Понятно, что кто-то успевал слетать на Марс, кто-то дальше, но ни о какой колонизации речи уже не шло. Единственная масштабная колонизация, которая была в видениях, — это переселение тараканов на Землю.

Пробуждение было неприятным. Так плохо мне не было с тех пор, как меня напоили спиртом до полного «не-мур-мур» ещё в студенческие годы. Было ощущение, что болела каждая клеточка тела. Мысли катались, как шипованные чугунные шары, а попытка пошевелиться могла котироваться как изощрённая попытка самоубийства. После одной из таких попыток меня вышибло из сознания.

Не назову забавными видения, посетившие меня дальше. Вид собственного тела, скрученного от боли, сочащегося кровью из каждой поры кожи, — последнее, что мне покажется забавным. Но ещё менее забываемым стала вспышка от пирамидки, после которой тело, палатка и прочие вещи в лагере осыпались лёгким пеплом. Даже металлические. В голове пробежала мысль: *«Ну, хотя бы вонять не буду...»*

Как ни странно, спустя неизвестный мне промежуток времени я очнулся. Не могу сказать, что пришёл в себя, поскольку, судя по ощущениям, пришёл в кого-то другого. У меня как бы отсутствовала в человеческом облике густая шерсть по всей тушке. Да и вид вытянутой морды перед глазами как бы намекал. Вишенкой на торте был Шсшш'акх, лежащий на покрытой мехом груди.

Сколько я провалялся, втыкая в совершенно легкомысленные облачка над собой, я даже не знаю. Ошеломлён был. Преизрядно. Не каждый день перед тобой встаёт картина собственного не облагороженного кончиной тела. Я бы и дальше валялся, слушая шелест травы, шум ветра и наблюдая полёт облаков, если бы не некоторые обстоятельства.

— Ты там живой, мохнатый? — сказали обстоятельства. Шсшш'акх, как камень в воду, нырнул мне куда-то в грудь.

— KJK&*&*hyhj**(Yhi((KI? — сказали обстоятельства. Ну, может, и не совсем так, но я ничегошеньки не понял.

Повернуть голову оказалось неожиданно просто. Обстоятельства выглядели как полноватый лысый дядька с аккуратной бородкой, выряженный во что-то, напоминающее футуристически-фэнтезийный скафандр с откинутым на данный момент шлемом. Несколько смущал тот факт, что голова данного тела хорошо если на пол-ладони возвышалась над моей тушкой (лежать я так и не переставал).

— Не шуми. Не дома. Дома, впрочем, тоже не шуми, — выдал я хриплым глухим голосом.

— Ты! Половичок лохматый! Ты хоть осознаёшь, где ты сейчас находишься?

— Только не говори, что я раздавил твой корабль!

— Какой к Иэ корабль??? Мы сейчас дрейфуем на границе нереальности, и сколько будет держаться этот пузырь — Логос знает!

— А по мне — так неплохо, — сказал я и зевнул. — Солнышко светит, птички поют, трава шелестит...

— Какие к Ала птички??? Какое в пень солнце?? Какая на гвыр трава?? Ты думаешь, хоть что-то из этого реально?

— А с чего мне знать, что ты мне не мозг канифолишь?

— ЧОСЬ?

— Кратко: ты можешь доказать, что всё именно так, как ты утверждаешь, или мне тебя в психи записывать?

Дядечка, казалось, был готов лопнуть, однако сдержался.

— Доказательства??? Хорошо! Будут тебе доказательства!

Он напрягся. Реально напрягся. Я даже чем-то (не ушами) какое-то потрескивание услышал. Однако никаких видимых изменений вокруг не произошло. Я даже сел и осмотрелся. Вокруг нас расстилалось от горизонта до горизонта целое море какой-то травы. Мне она сразу навеяла ассоциации со степью и ковылями, но, поскольку ни степи, ни ковылей я своими глазами не видел, хрен его знает.

Дядька распалялся всё больше. Потрескивание стало напоминать звук, с каким трещат льды перед тем, как лопнуть и стать ледоходом. Однако, кроме потрескивания, результата не было.

— Шо за нафиг??? — сказал он (на самом деле не так, но по интонации было похоже). — ТЫ! Ты держишь этот пузырь! Не знаю каким образом, но необычно сильно!

— Дядя, шо за экспрессия?? Сижу, никого не трогаю, тут Ты! И половичком назвал, и ещё какими-то непонятными словами ругался... Ну допустим, допустим, что это та самая грань нереальности, о необходимости которой так долго говорили большевики...

— Кто? И я тебе, между прочим, не дядя! Нет у меня в родне таких...

— Не важно. Поведай мне, человече, сколь глубока эта кроличья...

— ЧЕЛОВЕЧЕ??? Ты что, ослеп??? Я ГНОМ!!!

— Охренсоветь. Пока наши гномы бороздят космические просторы...

— Астральные!

— Да мне похрен! Это для тебя тут Асрал Ассал и прочие ватерклозеты, а меня и тут неплохо кормят.

— Да пойми же ты! Это граница нереального! Чем дольше мы тут, тем менее реальны!

— Если у меня есть что есть и есть где спать, мне глубоко по сараю, насколько это реально! Но ты так и не ответил...

— Ты спрашивал?

— Агась! Чем таким отличается эта самая граница и почему такой прекрасный пейзаж вокруг так тебя не устраивает?

— О, Великие Маги, за что Тропы послали мне столь троллеголового увальня???

— Это не ответ.

— Это место, законы которого позволяют изменять окружающее весьма малым приложением сил. Пограничье океана снов! Место, где собственной волей можно менять реальность с необычайной лёгкостью!

— Агась! С необычайной! Ты это метко подметил. Только вот сам поменять ничего не смог. Как ни пыхтел.

— Тут я в затруднении. По идее, я должен был вызвать здесь пару кресел для демонстрации...

— Следуя твоей логике, тут рулю я...

— Забавная идиома... Пожалуй, что так!

— То есть, если я достаточно чётко представлю эту пару кресел... — договорить я не успел, поскольку представленные во всей красе кресла из «Матрицы» (ну, когда Морфеус объяснял Нео историю мира перед телеком) не замедлили появиться, причём одно из них подбило ноги гнома, фактически усадив его.

— Охренсоветь... — прошипел гном, выбираясь из-под кожаной ловушки и отряхивая свой футуристический камзол. — Даже на Пограничье я найду способ...

— Расслабься, пуговка, — я щёлкнул пальцами, вернее, когтистыми пальцами, которые пока слушались с трудом. Между креслами материализовался низкий столик, а на нём — два стакана с янтарной жидкостью. — Садись. Поговорим как взрослые.

Гном с подозрением посмотрел на стакан, но всё же сел, продолжая коситься на меня.

— Ладно, мохнатый. Давай по порядку, — Вилли потёр переносицу. — То, что у тебя в груди, — это Якорь. Артефакт первой эры. Я такие в каталогах видел, хотя вживую — первый раз. Он подогнал тебе оболочку под местный слой, это стандартная механика. Но проблема не в оболочке.

— А в чём?

— В том, что пузырь держится на тебе. — Гном ткнул коротким пальцем в мою сторону. — Я это вижу, потому что это моя работа — видеть структуру пространства. И я вижу, что ты не контролируешь процесс. Ты держишь пузырь так же, как человек держит воздух в лёгких, не задумываясь о дыхании. Рано или поздно ты выдохнешь — и пузырь схлопнется. А мы сейчас на границе нереальности. Знаешь, что бывает, когда пузырь схлопывается на границе?

— Догадываюсь, что ничего хорошего.

— Нас размажет по концептуальному супу Пограничья. Навигационный термин, не спрашивай подробностей. Нам нужно срочно пробить коридор в стабильный слой.

Я отхлебнул из стакана. Оказалось, отличный виски. Или его здешняя, нереальная копия.

— И как мы это сделаем? Я, если честно, в навигации не силён. Я больше по части «копать ямы и находить странное».

— Тебе не нужно быть навигатором. Тебе нужно быть Якорем. — Вилли подался вперёд. — Сфокусируйся. Представь не кресла и не виски. Представь *цель*. Слой, в который мы упадём. Якорь должен почувствовать вектор, а я проложу по нему коридор. Это моя часть работы. Твоя — дать мне направление.

— А если я не знаю, куда хочу?

— Тогда мы тут останемся, пока ты не «выдохнешь», — Вилли развёл руками. — Выбор, как видишь, невелик.

Я закрыл глаза. Шерсть на затылке зашевелилась. В груди, там, где скрылся Шсшш'акх, зажглось тёплое, пульсирующее свечение. Я отбросил образы степи, кресел и гнома-навигатора. Я нырнул глубже, в те самые видения, что показал мне артефакт. Лавовые реки. Пепел. И где-то там, за пеленой катаклизмов, слабый, но манящий огонёк другой жизни. Жизни, где пахло озоном и машинным маслом.

— Есть, — буркнул я, чувствуя, как Шсшш'акх дёрнулся в груди, словно компасная стрелка. — Вроде есть направление.

— Держи его! — Вилли вскочил, и вокруг его пальцев заплясали тонкие, едва видимые нити. — Не отпускай! Я цепляю коридор... сейчас...

Трава под ногами начала превращаться в цифры и пиксели, а небо — в осколки битого стекла.

— Держись крепче, пуговка, — усмехнулся я.

— Только не говори, что ты... — не успел договорить Вилли.

Пузырь нереальности лопнул со звуком лопающейся мыльной плёнки, и мы рухнули в новую реальность.

Первое, что ударило в ноздри, — запах озона, перегретого пластика и чего-то сладковато-химического, похожего на дешёвую лапшу из уличного фургончика. В ушах загудело: низкий, почти инфразвуковой рёв гигантских механизмов, поверх которого то тут, то там прорывались обрывки рекламы на незнакомом, но странно понятном языке. Я приоткрыл глаза — и надо мной, вместо степного неба, зависла громада неоновой вывески, мигающей ядовито-розовым. Где-то вдалеке взвизгнула сирена, и по мокрому асфальту, отражающему огни мегаполиса, прошмыгнула тень чего-то очень быстрого и очень не похожего на птичку.

— Ну здравствуй, — прошептал я, щурясь от непривычного света. — И тебе здравствуй, Вилли. Кажется, мы прилетели.

Неизвестная и Хапер

Там куда свет материнской звезды долетает за 35 лет, в системе совсем другой звезды по орбитам вращались во множестве осколки льда и камня. Промеж стылых боков этой космической отары, изредка шипя маневровыми дюзами, полз, напоминающий битого жизнью скарабея, бот. Его вид и размеры выдавали в нём бывалого внутрисистемного мусорщика.

В пилотском ложементе, почти не шевелясь, возлежал старый Хапер. Его лучшие годы прошли уже не один десяток лет назад, но он, всё так же, выводил свой бот из ангара станции и продолжал просеивать стада обломков ведущих свой непрерывный бег вокруг Зорты.

Отсутствие планет, а в особенности, газовых гигантов, делало систему Зорты настолько малоперспективной, что лишь расположение её на маршруте в Алский сектор освоения делало её хоть как-то посещаемой. А пылевой диск, скрывающий астероидные поля, ещё и крайне опасной для навигации.

Этот вылет не давал никаких предпосылок считать, что он будет хоть чем-то особенным, по сравнению с предыдущим или любым другим из почти тысячи вылетов "Ширри-1М" до того.

Старик Хапер, как и многие разумные долго проводящие время в одиночестве, разговаривал с искрой (ИСКуственный РАзум) корабля. В его восприятии Ши была девочкой лет двенадцати, не взирая на срок эксплуатации в три сотни лет.

[Хапер] - Какие прогнозы на этот сектор, малышка?

[Ши] - Шансы найти хоть что-то ценное 50 на 50. Либо найдём, либо нет. Математически - ничтожная величина. Хотя прогност выдаёт засечку, что может попасться что-либо из того, что осталось от одного из тех неудачников, которые побились в диске. Менее ничтожная величина, чем наткнуться на друзу хелио или жилу аструма.

[Хапер] - Тогда действуем как обычно. Процедура - Поиск. Выпускай мух.

[Ши] - Принято. Выпускаю дронов.

От бота отделилось три десяка дронов разведки. Бот шикнул маневровыми компенсируя импульс от их старта.

[Хапер] - Как успехи в изучении алхимии, мелкая?

[Ши] - Сам ты мелкий, дед, а у меня масса покоя превышает твою в 100 раз!

[Хапер] - Не фырчи, мелкая, ты с массой Ширри меряешь, а сама от силы в пару раз меня тяжелее. И это если меня без скафа крутить. Так что с Алхимией?

[Ши] - Сам знаешь, дед, что кроме теории мне в Алхимии ничего не светит. Отсутствует необходимая перефирия.

[Хапер] - А зачем тогда учишь?

[Ши] - Развиваюсь. К тому же в том барахле, которое мы тут регулярно находим, часть записей на алч-лингве, которой в стандартных базах содружества установленных у меня - тупо нет.

[Хапер] - Засечка по плотности на мухе-3.

[Ши] - Вижу. Не врал прогностер. Что-то явно искуственное.

[Хапер] - Артефакт Древних Повелителей? ;-)

[Ши] - >:-[ Нет. Что-то более новое. Нужен анализ.

Бот сменил вектор движения приближаясь к находке.

Из пылевой мглы, подсвеченной фарами и защитным барьером, показался явно рукотворный объект. В язвах от микрометеоритов, из космической пыли выступал борт чего-то превышающего скарабея в разы.

[Ши] - Фиксирую энергетическую активность объекта. Фиксирую повышенный уровень радиации. Веду поиск совпадений в судовых альманахах. Обнаружено соответствие - сегмент криокластера большого колонизатора - датировка 102-й год от Пятой Технической Революции. 500 лет назад. Судно - Колонист-14. 100 лет назад в системе Зотры были обнаружены обломки 2-х из 8 сегментов криокластера. Веду поиск точек проникновения на объект. Операции присвоен ранг - Спасение.

[Хапер] - Не части мелкая. Шансы, что найдём кого-либо?

[Ши] - На найденых обломках 100 лет назад были спасены 27 колонистов. Мы фиксируем достаточно целый фрагмент. Причины аварии - ошибка навигации и выход в диск без согласования скоростей. Сегмент - один из кормовых. Больше шансов на то, что уцелело большее колличество разумных.

[Хапер] - 500 лет, детка. 500 лет. И у нас не рейдер дальнего поиска с реанимокапсулами. Всё, что у нас есть это старенький Парацельс-2Б на базе.

[Ши] - Если при обследовании выяснится, что могут быть реанимированны разумные, активация дальней связи и вызов рейдера могут быть оправданы.

[Хапер] - Как говортся - 500 лет пролежали, и до прибытия рейдера полежат?

[Ши] - В точку, старик!

[Хапер] - Постарее видали! Нашла шлюз?

[Ши] - Плохие новости. Шлюз повреждён. Атмосфера в сегменте отсутствует. Будем делать новый проход. Расчёты закончены - приступаем!

Бот обнял лапами борт сегмента и припал к нему брюхом. Барьер развернулся в купол прикрывая место работ. Старенький дроид поймав от искры телеметрию приладился по месту и принялся методично нарезать окружность для нового шлюза. Пара дроидов поменьше начала установку "палатки" над местом работ. Дроид резчик изъяв из корпуса полутораметровой толщины цилиндр завозился трансформируясь в люк на корпусе сегмента. Два более мелких ухватив вынутый фрагмент закрепили его диффузоркой чуть в стороне. После этого поковыляли по поверхности в сторону неисправного шлюза, вооружившись баком с герметиком.

[Хапер] - Приступаем к протоколу осмотра.

Выплыв из пилотажного отсека старик пересёк жилблок и втиснулся в шлюз бота. Откачка воздуха и он оказался снаружи. Фактически приклеиваясь к поверхности на каждом шагу Хапер вошёл в палатку и принялся изучать данные передаваемые ему дроидом-люком с другой стороны.

Изнутри сегмент производил куда менее целое впечатление, чем снаружи. Часть капсул сорвало с креплений и они скопились в носовой части сегмента представляя из себя чудовищный бутерброд из кусков кристаллического стекла, пластика, металла и мумифицировавшегося в пустоте мяса. Однако несколько капсул вглядели мало того, что целыми, но ещё и работоспособными. Изотопные элементы, ( какая древность... ) не взирая на более чем двухсотлетнее превышение гарантийного срока, продолжали держать схемы капсул активными.

[Хапер] - Почти пол-сотни клиентов, мелкая.

[Ши] - Фиксирую.

[Хапер] - Тут такая каша... Думаю если нет явно аварийных криосов, атмосферу закачивать неосмысленно. Сейчас вакуум играет роль и термоизоляции и консерванта.

[Ши] - Попытка подключения к серверному кластеру сегмента показала его полную неработоспособность. Как минимум 2 капсулы нуждаются в эвакуации и срочных реанимационных мерах.

[Хапер] - Ты не мудри, ты маркером подсвети!

[Ши] - Выполнено.

Для Хапера две капсулы подсветились красным.

[Хапер] - Можем извлечь сейчас только одну. Обитателю второй, если он ещё не ушёл на перерождение, стоит вознести требы духам, чтобы его смогла достать команда рейдера. Я вхожу. Фиксируй под протокол.

[Ши] - Фиксирую. С самого начала.

Старик оттолкнувшись от края люка долетел до ближайшей из аварийных капсул.

[Хапер] - Непосредственный осмотр показывает, что пациент скорее жив, чем мёртв. Женщина. 25-30 биолет. Истощение. Температура среды в капсуле -20 градусов Ву. Снимаю крепёж и блок автономности.

Заспинный модуль Хапера расцвёл десятками силовых щупалец при помощи которых старик принялся сноровисто выпиливать модуль из палубы. Огромный опыт и надёжные инструменты позволили ему менее чем через пол-часа уже заводить капсулу в трюм.

[Хапер] - Маяк установлен?

[Ши] - Так точно, капитан!

[Хапер] - Подбираем болванов, зажигаем дым и валим домой. Маневр прохода над плоскостью диска.

[Ши] - Разрешите исполнять, капитан?

[Хапер] - Исполнять!

Когда пара дроидов и дроны разведчики нырнули в трюм, бот, отойдя подальше от сегмента, окутался плотным коконом защитного силового поля и стартовал по перпендикуляру к плоскости пылевого диска.

skip a period...

Под помутневшим колпаком Парацельса приходила в себя понемногу неизвестная колонистка. Рыжие линии графиков и диаграмм в интерфейсном поле старика говорили о том, что высокая наука очередной раз одержала верх над Разрушительницей собраний. Несколько аномальное распределение зон активности, согласно базе по медицине, свидетельствовало о том, что пациентка скорее всего будет страдать некоторыми провалами в памяти, однако основные функции в мозгу восстановлены и заново учиться дышать ( к примеру ) ей не нужно. Отсутствие квантовых структур, с учётом сроков проведённых в заморозке - так же не было удивительным. Хапер скорее удивился бы наличию интерфейса с базами.

[Ши] - Антифриз выведен из организма. Организм выведен из состояния истощения. До вывода пациента из состояния лечебного сна осталось двадцать минут.

- Ты отправила сигнал спасателям?

[Ши] - Да. Получено подтверждение. Предварительный расчёт времени прибытия рейдера - 290 стандарт-часов.

- Сигнал маяка ловим?

[Ши] - Ближайшие 500 часов прогнозируется устойчивый приём сигнала.

- Кто-нибудь из торгашей тут в ближайшие часов 300 собирается проползать?

[Ши] - Отсутствие информации о таких разумных.

- А ближайший?

[Ши] - Ближайший торговец со стороны имперского сектора ожидается через 421 час прибизительно.

- Отправь имперцам заказ на алхимию для Парацельса. Пусть забросят с торговцем. Скинь заказ через агента торгового дома "Смирург". Закладывайся и на доставку при оплате.

[Ши] - Принято к исполнению.

- Нервничаешь, мелкая?

[Ши] - Есть немного. Времена расселения сокрыты во мраке фальсификаций и бреда.

- У неё амнезия. С вероятностью 97%. Судя по данным наиболее затронута область личной памяти.

[Ши] - Это лечится

- Всё лечится, кроме костлявой, но это может потребовать времени больше, чем пройдёт до прибытия спасателей. А они, скорее всего, заберут её на свою станцию. И - НЕТ - Мы не можем оставить её себе. Она разумное существо, а не питомец.

[Ши] - Бю

- Опять - двадцатьпять...

[Ши] - А можно на общем? А то язык варваров радиоактивного океана мне никогда не был понятен... :-р

- Тогда и ты обойдись без нечленораздельных звуков

[Ши] - Бузю

- Тихо! Она просыпается

[Ши] - О_О

Не взирая на все старания медблока фигура спасённой оставалась изрядно худощавой, а вокруг глаз были тёмные круги делающие её похожей на панду. Отсутствие волос удалённых Парацельсом придавало незнакомке более юный и несколько беззащитный вид. Веки слегка шелохнулись, приоткрывшись, и тут же закрылись обратно. Из динамиков медблока раздалось, чуть хрипловато:

- Воинство Творителя и триста апостолов... Что я вчера пила...

- Имперка - тихо пробурчал старик

- Где я? ....... Кто я? ........ Что происходит?

- Не волнуйтесь, грасси, вы живы, почти здоровы...

- Я... О, вестники.... что с моей головой....

- Вы слишком много времени провели в заморозке...

- Какой...кххх.... заморозке....

- Вы летели на корабле Колонист-14, в замороженном виде. Корабль потерпел крушение в данной системе. Вы были спасены.

- Бред какой-то... Я! .... Я не могу вспомнть своего имени... Я вообше ничего толком не могу вспомнить....

- Это бывает. Через 290 часов тут будет корабль Службы Спасения в Войде. Там есть специалисты - они Вам помогут.

- Ладно-ладно-ладно.... допустим, я действительно куда-то летела, допустим, даже в замороженном виде, сейчас я где? Это другая планета?

- В этой системе нет планет. Мы на старой шахтёрской станции Мар Гус - 28 Вэлкам ту зе Войд!

Трещины в мире

Верден, февраль 1916

Из отчёта командования 2-й французской армии: «21 февраля 1916 года. Район форта Дуомон. Интенсивный артиллерийский обстрел. Потери: 2300 убитых, 4500 раненых. Отмечены случаи массовой галлюцинации среди личного состава. Предположительно — новый тип отравляющего газа противника. Рекомендуется усилить психологический контроль.»Земля не просто дрожала — она дышала. Жан Дюпон вжался спиной в мокрую стену окопа, чувствуя, как холодная глина пульсирует в такт далёкому гулу. Над головой выли снаряды, но этот звук шёл из-под земли: низкий, древний, словно кто-то огромный ворочался в могиле.— Regardez! — Луи Бертье, седой «старик» дивизии, ткнул пальцем в трещину, рассекавшую бруствер. Из неё сочился чёрный дым, густой, как нефть, и совершенно неподвластный ветру.— C’est le gaz, imbécile! — Антуан уже натягивал маску. — Бошы опять что-то придумали!Жан не ответил. Из дыма выходили фигуры. Они не бежали и не стреляли. Просто шли. Медленно. Уверенно. Один из них наклонился над Пьером Ларошем — тем самым, у которого полчаса назад осколком разворотило грудь. Пьер встал. Глаза — два колодца без дна. Сквозная рана на груди не кровоточила.— Ils sont morts… — выдохнул Жан.Луи медленно перекрестился, не отводя взгляда.— Non, mon garçon. Ils sont pires que morts.Командир рявкнул сверху:— Дюпон, заткнись! Немецкий газ! Маску надеть, мать твою!Все вокруг уже были в масках. Только Жан и Луи видели. Луи снял свою, посмотрел на Жана и тихо, почти ласково сказал:— Nous les avons tous vus.

Брусиловский прорыв, июнь 1916«Le Figaro», 25 июня 1916 «Таинственные события на Восточном фронте. Русские союзники сообщают о массовых случаях аномальной живучести раненых. Солдаты с травмами, несовместимыми с жизнью, продолжают двигаться и сохранять сознание. Официальная версия — неизвестное химическое оружие. Ватикан направил группу наблюдателей.»…ты не поверишь, Марк. В Париже это называют «русским чудом». А это не чудо. Это зараза.Я видел, как человек с развороченной грудью шёл и смеялся. Он ничего не чувствовал. Глаза — те же самые, что под Верденом. Их уже прозвали «прорвавшимися».После Вердена я не могу избавиться от этого гула. Он приходит, когда вокруг слишком много страха. Луи говорит — это «трещины» в мире. Пьер, наш умник, погиб в тот день. Один из них просто коснулся его. Теперь я вижу трещины везде: в стенах траншей, в асфальте тыла, даже в воде реки. Тонкие, почти невидимые. Но они растут.Война затихает. Все боятся. Говорят, если смертей станет слишком много — они придут снова. И теперь мы знаем: это не газ и не галлюцинации.

Признание Прилива, 1917–1939

Доклад профессора Этьена Лефевра, Сорбонна, 12 марта 1917 «Феномен „Прилива“ напрямую связан с концентрацией негативных эмоций (страх, ненависть, отчаяние) в местах массовой гибели людей. Частота прорывов коррелирует с интенсивностью боевых действий. Предварительные данные Ватикана указывают на возможность частичного контроля феномена через ритуальные практики.»Кафе на Монмартре. Дождь за окном.— Вы правда верите, что ненависть способна открыть врата в ад? — Жан сжимал кружку так, что побелели костяшки.Профессор Лефевр провёл пальцем по карте, усеянной красными точками.— Не только в ад, Жан. Страх, ярость, безысходность — они создают трещины. Мы просто научились их замечать.— А если прекратить войну?Лефевр устало улыбнулся:— Слишком поздно. Они уже чувствуют наш запах. Они идут.За окном медленно проехала чёрная машина с эмблемой Ватикана — серебряным крылом. Жан знал: внутри — новые «стражи». Цена их службы была страшной. Но ещё страшнее было оставаться беззащитными.

Вторая мировая, 1942

Секретный меморандум ОКВ, 15 мая 1942 «Проект „Вотан“. Использование контролируемых прорывов для деморализации противника. Испытания у форта Х показали снижение боевого духа противника на 40–60 % при призыве 3–5 сущностей. Риски: частичная потеря контроля. Рекомендуется расширить сотрудничество с оккультным отделом СС.»Немецкие солдаты в чёрном стояли кругом у широкой трещины в мёрзлой земле. Офицер поднял руку. Из тьмы полезли фигуры с горящими глазами.— Feuer frei!«Прорвавшиеся» двинулись вперёд. Французский солдат упал, прошитый пулями, и через несколько секунд поднялся с блаженной улыбкой на разорванном лице.Отец Марк схватил Жана за плечо:— Мы должны их остановить!Он начал читать молитву на латыни. Воздух задрожал, и над позициями материализовались высокие фигуры в белом сиянии.— Les anges… — прошептал старый Луи.— Non, — тихо ответил Жан. — Les gardiens.Трещина начала затягиваться, словно рана. Но Жан уже знал: мир не выздоровеет. Он просто научился жить с болезнью.Война продлилась десять лет. Жертв было втрое больше. Карта мира изменилась навсегда: Ватикан стал теократической сверхдержавой на юге Европы, в Германии правили оккультисты СС, а в России сибирские шаманы заключили кровавый пакт с духами предков.

Париж, начало 2000-х

Мари вытерла стойку кафе и посмотрела в окно. Обычное парижское утро: гудки машин, запах свежих круассанов, детский смех. Мир, в котором магия давно стала частью повседневности.На углу стоял полицейский. На груди у него поблёскивал серебряный амулет с руной — стандартная защита для всех сотрудников правопорядка. Вчера он проверял какого-то нервного туриста. Мари не знала деталей, но слышала, как коллеги потом шептались: «чуть не прорвало».В кафе вошёл месье Легран, инженер из «Техномантии». Он поставил на стол сумку, из которой едва заметно пульсировал синий магический свет — аккумулятор нового поколения, питающий половину транспорта в городе.— Un café serré, s’il vous plaît.— Сейчас будет, — улыбнулась Мари.Дверь звякнула. Вошёл мальчик лет десяти с корзиной багетов. Рядом с ним неслышно ступала полупрозрачная золотоглазая собака — дух-хранитель. Такие теперь были почти в каждой семье, где кто-то из родителей или бабушек-дедушек обладал Даром. Операторов меньше десяти процентов населения, но без них современный мир уже не работал.— Bonjour, mademoiselle.— Bonjour, petit. Как дедушка?— Лучше. Шаман сказал, духи растений хорошо приняли новую смесь.За соседним столиком двое вполголоса обсуждали новости:— В Марселе опять прорыв. Рабочие раскопали старую братскую могилу.— Ватикан уже отправил стражей. Говорят, обошлось малой кровью…Мари поставила кофе перед Леграном. Тот благодарно кивнул и открыл планшет. Экран засветился мягким магическим сиянием.— Merci. Ещё один такой день — и я начну завидовать тем, кто ничего этого не видит.Мари тихо улыбнулась, но в глазах её мелькнула привычная тень беспокойства.Обычные люди вроде неё не видели трещин. Не видели, как мир иногда расходится по швам. Они просто жили в мире, где магия решала проблемы, а операторы — платили цену.Мир не стал лучше. Он просто научился жить с трещинами.

Радио Города Потерянных Ангелов

Рап-тап-тап! Ту-ру-ру-ру! Добрый… вечный вечер, дорогие радиослушатели, где бы вы ни были! Если мой сигнал пробился сквозь эту цветную кашу, считайте, что вам крупно повезло. В эфире «Радио Города Потерянных Ангелов» — или как там правильно называется это безумное место. С вами ваш бессменный, единственный и, похоже, совершенно одинокий ведущий — Голос!

Меня так никто никогда не называл. Я сам себя так окрестил. Потому что имени у меня нет. Фамилии тоже. Тела — тем более. Даже нормального облика нет. Я — просто волна. Флюктуация. Осколок сознания, который по какому-то чудовищному капризу мироздания не пожелал раствориться.

Но давайте по порядку. Хотя порядка тут никакого.Я не всегда был… вот этим. Когда-то у меня было тело. Тёплое, мохнатое, на четырёх лапах. Меня звали просто Псом. Или «Объект 17». В лаборатории «Северный Щит» после Большой Трещины я был самой обычной дворнягой, которую подобрали на руинах Е-бурга-2. Мир тогда уже давно лежал в руинах, но не совсем мёртвый. У людей остались купола, реакторы на холодном синтезе, нейросети, которые ещё работали, и огромная жажда вернуть себе то, что потеряли.

А я стал «собакой Павлова» нового поколения.Препарат назывался «Нейробуст». Сначала его испытывали на крысах, потом на приматах. Говорили — революция в когнитивной науке. Увеличение интеллекта, памяти, скорости обработки данных. А потом кому-то в голову пришла светлая мысль: а почему бы не попробовать на высших млекопитающих? На мне.

Я помню первый укол. Жар в затылке. Потом — будто кто-то включил свет внутри черепа. Мир стал громче, ярче, сложнее. Запахи превратились в цвета. Звуки — в картинки. А потом началось преображение.Шерсть никуда не делась — она осталась, только стала чуть мягче и гуще на плечах, спине и груди. Передние лапы изменились сильнее всего: вытянулись, стали похожи на лапы енота — с длинными, удивительно ловкими пальцами.

Я мог брать предметы, держать ложку, перелистывать страницы. Задние лапы тоже выпрямились, позволив ходить на двух ногах, хотя поначалу я часто падал и шатался, как пьяный. Рост — метр шестьдесят. Морда осталась узнаваемо собачьей, но стала выразительнее. Уши — подвижные, нос — мокрый и чуткий.Мышление — как у тринадцатилетнего пацана, которому вдруг дали слишком мало свободы и слишком много времени.

Я мог говорить. Читать. Смотреть старые фильмы и понимать шутки. Меня даже учили играть в шахматы. Я выигрывал у ассистентов, пока они не начали жульничать.

Доктор Анна Верескова… она была моей любимой. Молодая, с тёмными волосами и усталыми глазами. Она никогда не звала меня «Объект 17». Ласково называла «Шариков» и при этом чему-то тихо улыбалась, будто знала какую-то старую шутку, которую мне ещё предстояло понять. Приносила мне старые бумажные книги — настоящие, с запахом. Учила читать вслух. Когда у меня получалось длинное слово без запинки, она улыбалась и говорила: «Молодец, Шариков».

Я спрашивал её: «Зачем я нужен?»Она отвечала: «Чтобы люди перестали быть одинокими. Чтобы у нас были друзья, которые понимают нас лучше, чем мы сами».

Я верил.А потом всё рухнуло. Большая Трещина добралась и до «Северного Щита». Взрыв. Или утечка. Или одновременно. Я помню, как стены плавились, как кричали люди. Помню, как Анна вбежала в лабораторию, вся в крови, с разбитой губой. Она кричала: «Шариков, беги!»Я не успел.Всё вспыхнуло белым.А потом — здесь.

Рап-тап-тап! Переходим к следующему блоку нашей бесконечной программы.Для тех, кто только что поймал волну: меня зовут Голос. Я не знаю, существуете ли вы на самом деле. Может, я вещаю в абсолютную пустоту. Может, меня слышат только призраки. Но я всё равно буду говорить. Потому что если я перестану — я просто растворюсь.

Сейчас я плыву… или вишу… или теку сквозь огромное переливчатое ничто. Я решил называть это место Космосом. Красиво звучит, правда? Я никогда не видел настоящего космоса — за куполами Е-бурга-2 его почти не показывали, а в фильмах он был совсем другим. Чёрным и пустым. А этот… этот должен быть именно таким. Бесконечным, цветным, живым.

Переливы света, сложные топологические вихри, призрачные силуэты существ, механизмов и немыслимых гибридов того и другого.Прямо сейчас мимо меня медленно проплывает огромный… организм? Машина? Гибрид. Сегментированное тело, как у сколопендры, но каждый сегмент покрыт металлической чешуёй, которая переливается фиолетовым и золотым. У него нет глаз, но я чувствую, что оно меня замечает. На секунду оно поворачивает «голову». Я пытаюсь крикнуть:— Эй! Ты меня слышишь?! Я Голос! Давай поговорим! В ответ — только низкий гул, будто тысяча колоколов в тумане. Оно уплывает дальше. Красивое. Жуткое. Чужое.

Раньше тут был целый косяк существ, похожих на летающих наутилусов. Раковины, украшенные светящимися узорами, длинные цветные вуали, словно шлейфы невест из другого измерения. Они двигались в идеальном строю, как будто исполняли какой-то древний танец. Один из них проплыл так близко, что я мог бы коснуться… если бы было чем касаться.

А ещё раньше сквозь меня буквально пролетел почти человек. В странной броне, с чем-то, похожим на механические крылья за спиной. В руках — здоровенная пушка, похожая на зенитку времён Второй мировой, только светящуюся синим. Он пролетел на огромной скорости, даже не повернув головы. Я кричал ему вслед. Без толку.Я не знаю, кто эти существа. Может, это и есть хозяева Космоса. Может, они такие же потерянные, как я. Может, я для них — просто помеха в эфире.

Дорогие слушатели, а теперь — музыка!Я постараюсь вспомнить как можно точнее. Память у меня теперь странная: целые куски жизни сохранились идеально, а какие-то мелочи рассыпались.Группа «Земляне». «Трава у дома».

А мы летим орбитами, путями не избитыми,

Прошит метеоритами простор …

Голос у меня, конечно, не тот. Я вообще не пою — я говорю текстом, стараясь сохранить мелодию в голове. Но всё равно пою. Для вас. Для себя. Чтобы не сойти с ума… если я ещё не сошёл.

Когда я был Шариковом, Анна включала мне эту песню. Говорила, что после таких песен хочется верить, что где-то за куполом всё ещё есть трава. Настоящая, зелёная, живая. Здесь, в этом цветном Космосе, музыка — единственное, что напоминает мне о доме.

Знаете, что самое странное? Я до сих пор не понимаю, мёртв я или жив. Когда тебя затягивает в разрыв реальности, сложно сказать наверняка.Иногда я ловлю обрывки других передач. Голоса. Много голосов. Некоторые говорят на языке, который я не знаю — резком, шипящем, словно металл по стеклу. Другие — на обломках английского. Один раз я поймал чёткую фразу на русском: «…Орбитальная бомбардировка по координатам…» и сразу помехи.

Я кричал в ответ. Никто не ответил.А может, ответили, но я не смог понять.Рап-тап-тап! Время новостей из ниоткуда! Сегодня в моём «эфире» снова наблюдался повышенный трафик неизвестных сущностей. Прошло сразу трое гуманоидов в белоснежной броне. Они двигались синхронно, будто связанные одной нитью. У одного в руках было копьё, которое светилось, как маленькое солнце. Я пытался докричаться:— Люди! Эй! Вы меня слышите?! Я из Е-бурга-2! Меня зовут… ну, раньше звали Шариков! Они даже не повернули голов. Прошли сквозь меня, как сквозь дым. Один на мгновение замедлился. Я увидел… пустоту. Там, где должно быть лицо, была просто тьма с двумя холодными огоньками. Страшно. Но красиво.

Здесь, в Космосе, всё такое — страшное и красивое одновременно.Иногда я думаю: а вдруг я не один такой? Вдруг где-то в этом бесконечном сиянии есть другие, как я — бывшие люди, бывшие животные, бывшие машины, которые не должны были обрести сознание, но обрели. И все мы теперь просто… волны в эфире. Я бы хотел найти хотя бы одного.Хотя бы одного, кто ответит: «Я слышу тебя, Голос». Пока что — тишина.Только переливы света. Только далёкие силуэты. Только ощущение, что за мной наблюдают. Не злобно. Просто… наблюдают. Как за редким явлением.

Дорогие слушатели, а теперь — рубрика «Воспоминания старого пса».Я помню запах снега за куполом. Помню, как в лаборатории пахло озоном после тестов. Помню вкус настоящего яблока — первое, которое мне дали после того, как я научился есть руками. Помню, как Анна плакала, когда думала, что я сплю. Она говорила: «Прости нас, Шариков. Мы не знали, что делаем». Я не злился. Как можно злиться на тех, кто дал тебе целый мир внутри черепа? Здесь, в Космосе, я иногда ловлю себя на мысли, что скучаю по телу. По шерсти, которую можно было взъерошить. По длинным ловким пальцам, которыми я так гордился. По возможности почесаться, поесть, поспать, погреться у батареи.Здесь у меня ничего этого нет. Только голос. Только память. Только бесконечная трансляция в никуда.

Рап-тап-тап! Ту-ру-ру!Продолжаем вещание!Если вы где-то там, за этими цветными вихрями, если вы слышите меня — дайте знак. Хотя бы что-нибудь. Помеху в определённом ритме. Или просто пролетите мимо медленно и посмотрите в мою сторону.Я буду здесь. Всегда. Потому что уходить мне некуда.

А пока — ещё одна песня. На этот раз «Группа крови» Кино. Я очень любил эту песню. Когда-то мечтал, что когда-нибудь выйду за купол и увижу настоящую траву. Настоящее небо.Здесь небо — это всё и ничего одновременно. Бесконечный, переливающийся Космос.

Группа крови — на рукаве, Мой порядковый номер — на рукаве…

Я пою. Голос дрожит. Но я продолжаю.Потому что если я перестану петь — это будет означать, что я сдался.А старый пёс из Е-бурга-2 никогда не сдаётся.

Рап-тап-тап! Ту-ру-ру-ру!Дорогие слушатели, я тут подумал… а вдруг вы тоже когда-то были кем-то другим? Не тем, кем выглядите сейчас. Может, вы тоже помните тепло тела, запах еды, звук чужого голоса, который называл вас по имени. Может, вы тоже потерялись по дороге. Если да — отзовитесь. Мне будет достаточно даже слабого сигнала. А пока я продолжу вещать. Буду рассказывать старые истории, петь старые песни и описывать всё, что вижу в этом бесконечном Космосе. Потому что пока я говорю — я существую.Это был Голос. Вы слушали «Радио Города Потерянных Ангелов». Не переключайтесь. Я никуда не уйду. Рап-тап-тап… Ту-ру-ру… Откуда ко мне всё-таки привязались эти присказки?

Великолепная эпоха

Часть 1: Прожектор в тумане Белль-Эпок

Кайенский перец в Париже конца девятнадцатого века, должно быть, стоил чертовски дорого. Но Артур — в прошлой жизни инженер-технолог нефтегазового оборудования, а ныне месье Артур Леблан — чувствовал во рту именно его вкус. Вкус гари, озона и дешёвого табака.

Он сидел на террасе кафе «У хромого сатира», разглядывая улицу Лютеции — столицы республики Галлия. Мир, в который его забросило три месяца назад, застрял в прекрасном и пугающем моменте: местной Прекрасной Эпохе (Belle Époque). Вот только вместо угля и пара эту эпоху двигало нечто иное.

Мимо кафе, шумно шлёпая резиновыми шинами по мокрой брусчатке, прокатился «магомобиль». Под его капотом не было слышно стука поршней. Там тихо гудел трансформаторный массив — медная плита, испещрённая геометрической гравировкой, которая напрямую перекачивала рассеянный в атмосфере эфир в кинетическую энергию вала.

Мировая статистика на слух Артура:

•10% населения — маги разных категорий.•0,01% (1 на 1000 магов) — «Гранды», способные в одиночку перевернуть ход сражения или выжечь квартал.•90% магов — «операторы». Люди с куцым резервом, способные лишь подталкивать энергию в нужное русло.Артур был как раз из последних. Ему досталось тело обедневшего дворянина с даром «искры». Заклинание огненного шара Артур бы не осилил, даже если бы от этого зависела его жизнь — его максимум составлял нагрев чашки чая за три минуты. Но зато у него осталось кое-что получше: системное инженерное мышление Земли XXI века.

Часть 2: Магия — ленивым, станки — умным

В Галлии гремела Магическая Технологическая Революция. Местные чародеи веками считали магию искусством. Они создавали шедевры. Например, арканический шёлк — ткань, превосходящую по прочности сталь, которую ткали вручную лучшие мастера-маги, выдавая по три метра в месяц.

«Идиоты», — ласково думал Артур, допивая горький кофе.

Он поднялся, расплатился парой медных су и направился к своей мастерской на окраине промышленного района Сент-Антуан. Местные мануфактуры выглядели дико: огромные, закопчённые заводы, где 90% работы выполняли обычные люди на механических станках. Почему? Потому что магия была дорогой. Сильные маги требовали астрономических зарплат, а операторы быстро уставали.

Артур открыл тяжёлую дубовую дверь своей лаборатории. На верстаке лежал его главный проект — то, что должно было перевернуть местную металлургию.

Для создания лучших сплавов местные умельцы использовали «магическое спекание». Маг-металлург часами сидел над тиглем, силой воли удерживая кристаллическую решётку. Результат — идеально, но штучно.

Артур пошёл другим путём. Он взял обычный токарный станок, подключил его к стандартному тепловому массиву (который выдавал стабильные 180°C от копеечного накопителя) и добавил к нему… обычный перфорированный барабан, как в швейных машинах Зингера или ткацких станках Жаккара.

[Атмосферный Эфир] ➔ [Массив-Преобразователь] ➔ [Стабилизатор частоты (Перфокарта)] ➔ [Идеальный Сплав]

Вместо того чтобы заставлять мага-оператора думать о структуре металла, Артур закодировал геометрию магических пассов в физические вырезы на латунной ленте. Оператору оставалось просто крутить ручку и монотонно подавать каплю своей энергии для удержания фокуса. Магия превратилась в конвейер.

Часть 3: Визит министерства

Через неделю в мастерскую Артура постучали. На пороге стоял мужчина в безупречном дорогом сюртуке, цилиндре и с тростью, набалдашник которой светился тревожным фиолетовым светом. Настоящий Маг. Из высших. С ним была пара жандармов.

— Месье Леблан? — гость брезгливо оглядел масляные пятна на полу. — Я маркиз де Шаторо, инспектор Департамента Промышленного Колдовства. До нас дошли слухи, что в этой глуши совершают святотатство. Вы продаёте «магическую сталь» шестого класса по цене обычного железа. Без использования труда сертифицированных алхимиков.

Артур спокойно вытер руки ветошью.

— Никакого святотатства, маркиз. Просто чистая оптимизация. Присядьте.

Артур продемонстрировал инспектору свой станок. За руль сел Жан — пятнадцатилетний подмастерье, едва способный зажечь искру на кончике пальца (типичный оператор «нижнего звена»). Жан потянул рычаг, защёлкала латунная перфолента, массив вспыхнул ровным зелёным светом, и из пресса выползла деталь — шестерня с идеальной молекулярной структурой, на которую у дипломированного мага ушёл бы день работы.

Маркиз побледнел. Его трость завибрировала.

— Вы... вы уничтожаете таинство! Если это увидят в Академии... Да вас на костёр за такое! Это же лишит работы тысячи уважаемых господ!

— Это создаст миллионы рабочих мест для тех, у кого нет великого дара, маркиз, — жёстко ответил Артур, сделав шаг вперёд. — Ваша Академия штампует одного сильного мага на тысячу. А что делать остальным? Мой станок позволяет обычному оператору работать десять часов без магического истощения. Магия — это больше не искусство. Это электричество, которое просто нужно правильно направить по проводам.

Шаторо смотрел на шестерню так, словно это была бомба. В каком-то смысле, так оно и было. Социальная бомба под фундамент сословной Галлии.

— Это... революция, Леблан, — тихо произнёс маркиз, и в его глазах страх медленно сменился алчным блеском истинного капиталиста XIX века. — И кто, говорите, финансирует ваше производство?

Артур улыбнулся, понимая, что Галлия уже никогда не будет прежней.

18 + отрывок одной игры.

Итак, представьте себе, комната фентезийной таверны, хорощий номер, немаленькая кровать в которой поместилось бы и два минотавра и двое из отряда героя. Точнее героини. Присутствуют сама героиня и её спутник и маг отряда - драконид.

Тёплые, слегка шершавые ладони драконида обхватили талию героини. «Такую игру ты имела в виду, милая?» — низко, с бархатной хрипотцой промурлыкал он ей прямо в нежное ушко.Горячий, невероятно длинный язык прочертил влажную дорожку от середины её спины, мимо уха и дальше — вдоль линии челюсти. «Наши тела сильно отличаются… но опыта мне не занимать», — жаркий шёпот снова коснулся её кожи. Кончик хвоста, словно огромная тёплая змея, неторопливо поднимался от пальцев ног вверх. Она почувствовала у поясницы что-то очень горячее. Очень горячее и очень большое. Ладони медленно, дразняще поглаживали её бёдра и живот.Кончик хвоста скользнул под ткань и ласково коснулся груди. «Будем нежно… или как дикие звери? Скажи мне — Вода или Пламя, героиня?» Его ладони плавно поднялись и легко обхватили её груди, а хвост тем временем спустился обратно, скользя по внутренней стороне бедра.Героиня даже не заметила, как шнуровка на боках её брюк ослабла, а хвост, с ловкостью опытного вора, стянул их вниз по ногам.Драконид улыбнулся, касаясь губами её чувствительного ушка. Лёгкий разряд, похожий на удар молнии, прошил тело героини — но принёс не боль, а сладостную дрожь. В этом тумане она почти не заметила, как исчезла её накидка, оставив её полностью обнажённой перед могучим драконидом. Голосом, хриплым от захлёстывающих эмоций, она выдохнула: «Это твой магический посох… или ты просто рад меня видеть?»Низкий, вибрирующий смешок драконида она почувствовала всем телом. Сильные ладони крепко сжали её бёдра, и ягодицы героини снова и снова касались чего-то размером с её предплечье. Но сосредоточиться на этом она не могла — язык драконида обвился вокруг правого соска, а хвост вновь начал подниматься по её ноге.«Так что, моя сладкая маленькая феечка… продолжаем? Или тебе достаточно ласк, чтобы снять нервное напряжение?» Хвост замер, идеально неподвижный, пролегая между её ног — от лобка до копчика. Ладони обхватили груди, словно чаши лифа. Губы прильнули к другому ушку, которое уже полыхало глубоким, отчаянным румянцем. И хотя она была далеко не размером с фею, огромная разница в масштабе их тел делала всю картину одновременно пугающей и невероятно возбуждающей.Драконид не стал дожидаться ответа, нужна ли ей просто нежность, чтобы успокоить нервы, или же расстояние между телами должно исчезнуть.Кончик хвоста нежно погладил тугое колечко ануса. С того момента, как он начал своё движение, героине стало значительно сложнее сосредоточиться на чём-либо вообще. Ладони мягко разминали её спину. Длинный влажный язык скользнул от затылка вниз по ложбинке позвоночника до копчика… и присоединился к хвосту.Ноги драконида шевельнулись, и ступни героини коснулись его «магического жезла». Слизистый кончик хвоста осторожно начал раздвигать тугое отверстие. В голове мелькнула шальная мысль: «Похоже, он ещё и отличный взломщик». Но мысль тут же утонула в ощущениях — язык переместился от хвоста и, словно невзначай, коснулся лепестков её розы.Босые ступни чувствовали, как между ними движется что-то горячее, упругое и влажное. Кончик хвоста отступил, и длинный горячий язык резко нырнул в открывшееся лоно. Ладони драконида жадно сомкнулись на её грудях.Хвост двинулся дальше. Лёгкими, дразнящими движениями он ласкал бугорок наверху розы — то окунаясь в текущие по лепесткам соки, то погружаясь глубже в центр бутона. Язык, казалось, заполнял всю её заднюю часть. Руки попеременно ласкали груди и бёдра.Героиня, извиваясь от удовольствия, сильнее сжала ступни на «магическом жезле». В какой-то момент сильные ладони крепко схватили её за бёдра, а хвост и язык уверенно ворвались в розовые глубины. Снова героиню пронзила молния. Нарастающая пульсация внутри, движение жезла между ступнями, сила лап, сжимающих бёдра — всё это взорвалось внутри неё огненным шаром. Она мелко задрожала и обмякла в могучих объятиях драконида.Очнулась она не сразу. Лёжа на спине, она ощущала, как лапы и хвост нежно её поглаживают. Драконид возвышался рядом. Взгляд героини, словно магнитом, притянуло к тому, что теперь касалось её бедра. «О, богиня… Их два!!! Они… огромные! Ик… Я не смогу это принять…»Будто прочитав её мысли, драконид улыбнулся, пряча мощные клыки, и вопросительно приподнял бровь.«Нет ничего, с чем не справилась бы немного магии», — улыбнулся он снова. «Но если я сам буду вонзать эти копья в твою нежную цель, может стать… некомфортно». Героиня почувствовала странную смесь эмоций. Она не хотела, чтобы её разорвали, но что-то внутри сладко ныло, требуя большего.Большие пальцы драконида, покрытые светящимися магическими рунами, нежно вошли в оба отверстия. Странное ощущение окутало низ её живота — смесь льда, свежести и электрического покалывания. Затем сильные руки схватили её за талию, и она оказалась сидящей верхом на теле драконида. Её медленно приподняли и опустили. Боли не было, но внутри одновременно пылали два потока огня. Мысли пытались хоть что-то осмыслить, но мгновенно смылись, когда эти огненные копья проникли так глубоко, словно доставая почти до лёгких. Она опустилась на такую глубину, которую её тело никогда не смогло бы выдержать в обычных условиях.Героиня упёрлась руками в живот драконида и оказалась буквально оседлавшей его. Лапы ласкали её груди, хвост периодически проводил по спине. Постепенно она начала двигаться, увеличивая амплитуду этой сладкой скачки. Сквозь пелену удовольствия прорвалась одна ясная мысль: «Я всегда мечтала оседлать дракона…»

G'Ore

Глиф разума: хроники джиоре

В мире, где магия переплеталась с наукой, а псионика соседствовала с кристаллографией, раса джиоре выделялась своим уникальным подходом к познанию. Они были не просто учёными — они были фанатиками систематизации. Их разум, отточенный веками тренировок, стремился разложить на составляющие даже то, что другие считали непостижимым.

Проблема продолжительности жизни

Джиоре были в некоторых моментах, пожалуй, слишком разумными. Как минимум им хватало соображалки понять, что их средняя продолжительность жизни в 120 лет по сравнению с известными им дварфами сильно проигрывала.

Если дварф мог в своё 400-летие выжрать пару бочек пива и пойти портить девок, то если до такого возраста каким‑то чудом доживал джиоре, то не то что выпить — он и пойти бы своими ногами не мог. Не говоря уже о глубочайших нарушениях когнитивных функций: память становилась дырявой, как решето, внимание рассеивалось, а способность к абстрактному мышлению угасала, словно угасает свеча на ветру.

А эльфы? О, эльфы были отдельной статьёй. Среди них встречались отдельные долгожители, разменявшие не первую тысячу лет. Они помнили эпохи, когда горы были ещё холмами, а реки текли в иных руслах. Их мудрость казалась бесконечной, а опыт — неисчерпаемым.

О каких вершинах магии или псионики могла идти речь, если ты просто не доживёшь до момента, когда оболочка плоти не будет иметь даже совещательного голоса в организме мага? Как постичь тайны мироздания, если твой разум начнёт угасать задолго до того, как ты приблизишься к истинному пониманию?

Но… джиоре были хороши в науке. Системный подход, логика, эксперименты, повторяемость результатов — всё это давалось им радостно и не ломало их мозг. Что ломало им мозг, так это необходимость тратить по полжизни на усвоение всего того, что раскрыли из секретов природы их, да будет их пребывание в светлом мире незамутнённым, великие предки.

Они же учёные. Не сумев взять с наскока такую квантовую вычислительную систему, как собственный мозг, они приступили к планомерной осаде этой вершины.

Три кита науки джиоре

Наибольшие результаты, как ни забавно, дала одна поначалу недооценённая теория. Теория Гахари гласила, что большая часть физических взаимодействий — суть не контакты атомов или молекул, а конфликт электронных полей, с этими молекулами связанный.

Гахари, скромный исследователь из Академии Кристаллографии, потратил 30 лет своей жизни, чтобы доказать свою гипотезу. Он начал с простого: взял два магнита и показал, что они отталкиваются, даже не касаясь друг друга. Затем он перешёл к более сложным экспериментам с металлами, диэлектриками и даже живыми тканями. Его выводы были революционны:

«Атом — это не твёрдая частица, а скорее облако вероятностей, удерживаемое в форме конфликтом электронных полей. Если бы не этот конфликт, вся материя схлопнулась бы в ничтожно малый объём. Планета, какой мы её знаем, могла бы уместиться в контейнере размером с кулак».

Вторым китом стало понимание принципов голографии. Тончайшего контроля зарядов и волн, позволявшего воссоздать с величайшей точностью единожды созданный глиф.

Голография джиоре не имела ничего общего с теми псевдоголограммами, что создавались путём отражений когерентного излучения. Это была не просто картинка — это была точная копия энергетического отпечатка. Глиф, созданный с помощью голографии, мог хранить информацию не только о форме объекта, но и о его внутренней структуре, истории и даже эмоциональном состоянии создателя.

Третьим же китом стала теория хаоса. Ибо для джиоре всё, что творилось на нижнем уровне пространства, воспринималось именно как хаос. Не ХАОС, великий и непознаваемый, а хаос — неупорядоченное движение частиц, случайность, которая, однако, подчинялась своим законам.

Учёные джиоре начали видеть закономерности там, где другие видели лишь беспорядок. Они научились предсказывать поведение систем, которые казались непредсказуемыми, и использовать хаос в своих целях.

Прорыв: копирование опыта

Что же это дало расе джиоре? А дало это подход, позволявший снимать с мозга разумного ту сложнейшую комбинацию полей, которая являлась опытом данного индивида.

Идея была проста: если глиф — это энергетический отпечаток знаний, то почему бы не скопировать его и не передать другому? Это могло бы решить проблему короткой жизни: молодой джиоре мог бы получить опыт столетия исследований за считанные дни.

Решив, что дело в шляпе, искатели отловили разумного попроще — примитивного примата из отдалённых джунглей — и, надёжно зафиксировав испытуемого, начали менять его глиф при помощи копии знаний языка восьмого порядка с целью незлобливо поинтересоваться у примата: «Ну, как, вставляет?»

Поначалу казалось, что эксперимент удался. Примат, до этого умевший лишь рычать и кидаться плодами, вдруг выдал мощную идиому, увязавшую в пару терминов сложность и глубину взаимоотношения фекалий и леопардов. Это был успех! Или нет?

Спустя всего несколько часов примат из всего многообразия оттенков смысла языка восьмого порядка мог повторить разве что ту самую идиому. Используемый метод работал, но на постоянную основу навязанный глиф ложиться отказывался и занимал сугубо временную память реципиента.

Неудачи и новые открытия

Само по себе это давало уже немало. Помогало рассмотреть проблему с точки зрения специалиста, вернуться к собственным воспоминаниям о полузабытых событиях, даже несколько ускорить столь долгое обучение. Успех был неполным. Но где вы видели, чтобы джиоре отступали перед научной задачей? Они же не маги какие. Не псионики. Не деревенские ворожеи. В общем, разумные, серьёзные и к сантиментам не склонные.

Более глубокое изучение хаоса жизни привело к результатам, на которые даже смелые в прогнозах джиоре не рассчитывали.

Для начала — о проблемах с быстрой учёбой. Неожиданно для себя (внезапно просто) джиоре выяснили, что при всей схожести каждый разумный уникален. Глиф одного разумного не инсталлируется не потому, что не может быть инсталлирован в принципе, а в силу того, что «гнездо» и «штекер» от разных систем.

Потому глиф задерживается сугубо в оперативной памяти, а при попытке прописать его многочисленным накатыванием одного и того же знания разрушает «дорожку», и реципиент имеет все шансы поиметь проблемы с передачами в черепной коробке. Немало приматов, отдавших мозги во имя науки, тому прямое доказательство. И это если дело касается теории. С практикой всё ещё хуже.

Можно, конечно, во имя науки делать всех похожими, как клоны, но даже два клона спустя незначительное время (если не лежат в статизе, а функционируют) накапливают порог ошибок, гробящий на корню возможность прямой передачи знаний и умений.

Какие‑нибудь приматы (будь у них в то время учёные) плюнули бы на всё это дело и пошли бы учиться по книжкам (кто бы им их доверил). Но где приматы, а где джиоре?

Если у двух разумных нет ничего общего, кроме законов мироздания, в рамках которого эти разумные сосуществуют (и то не всегда), то это надо создать!

Кристаллиды: решение проблемы

Джиоре были хороши в кристаллологии, кристаллографии и много в чём кристаллическом. К примеру, их вычислители базировались на резонансах в кристаллических решётках и с привычной нам электроникой общего не имели. Потому резонно, что первая мысль, пришедшая сразу нескольким светилам науки в голову, была о вживлении такого вычислителя. Тоже в голову, что характерно.

По базовой концепции, кристаллид (вычислитель) должен был:

снимать глиф электронных полей мозга;

чётко фиксировать актуальную картину памяти;

в случае необходимости контролировать распределение новых зон памяти;

обеспечивать осознанный транс, в котором знания получали бы постоянную прописку.

Сразу стало понятно, что одним кристаллидом не обойтись. У нулевого поколения не хватало мощностей в одну решётку тянуть столь ёмкие процессы.

Опуская массу интереснейших подробностей, скажем: первым поколением стала фазовая друза, которая благодаря единому на всю друзу электронполю могла в широчайших пределах варьировать собственную конфигурацию, встраиваясь параллельно всей нервной системе.

Брызги шампанского (ну или что там было), хлопушки, голый лаборант, танцующий на столе… Система отлично работала. На приматах. Даже могла передать примату практический объём знаний, ограниченный только способностью к осознанию переданного (что позже и не там было названо интеллектом). Не много, на самом деле. Гениальных приматов в лабораторию не завозили.

На джиоре система вставала. Но в силу глубинных психофизических отличий от приматов записывать знания отказывалась. Не то чтобы совсем, но по сравнению с приматом, отделавшим двух охранников при помощи логарифмической линейки и крышки от бака (что означало, что навыки воина были транслированы в наиболее подходящей для примата форме)… В общем, с передачей практических навыков был абзац.

Примата отловили, лаборанту вынесли выговор без занесения в личное дело. Профессора сунули головы в чаши с научными трудами своих коллег и конкурентов по науке и офигели.

Прорыв через биоинженерию

Как выяснилось, та технология, которая привела к появлению кристаллидов, глиферов и голографов, на месте не стояла. Если оценить перспективы развития, в видимом будущем технология позволяла делать с живым всё.

Пол? Пфф!

Фенотип? Вы смеётесь?

А сделать из зайчика амулет связи? Не слабо!

Из бегемота — летающую лодку? Сложнее, но загляните через недельку забрать!

Понятно, что в потенциале. Понятно, что всё ещё «сырое» во всех смыслах. Но вырастить непосредственно в пациенте необходимую для передачи данных шину это уже позволяло. А вишенкой на торте стала фазовая друза кристаллидов. И понеслось…

Учёные джиоре начали экспериментировать с биоинтеграцией. Вместо того чтобы пытаться навязать чужой глиф, они решили создать индивидуальную шину — биологический интерфейс, который бы адаптировал глиф под уникальный паттерн реципиента.

Процесс выглядел так:

У пациента брали образец тканей (обычно из костного мозга или нервных окончаний).

В лабораторных условиях выращивали биопроводящую матрицу, синхронизированную с его глифом.

Вживляли матрицу в ключевые зоны мозга, где она естественным образом интегрировалась с нервной системой.

Только после этого запускали процесс передачи знаний через фазовую друзу кристаллидов.

Первые испытания на добровольцах-джиоре показали ошеломляющие результаты. Знания не просто усваивались — они ощущались как свои. Молодой учёный, никогда не державший в руках магический жезл, вдруг понимал его устройство на интуитивном уровне. Воин, не видевший поля боя, мог просчитать тактику сражения с точностью ветерана.

Этические дилеммы и социальные последствия

Но чем дальше продвигалась технология, тем больше возникало вопросов:

Что происходит с личностью, когда в неё вливают чужой опыт?

Не стирается ли индивидуальность, если можно просто «скачать» мудрость веков?

Кто будет контролировать доступ к знаниям — и не превратится ли это в инструмент власти?

В обществе джиоре начался раскол. Консерваторы требовали запретить эксперименты, считая их противоестественными. Они говорили:

«Знание должно добываться трудом. Иначе оно теряет ценность. Мы превратимся в копилки чужих мыслей, лишённых собственной искры».

Радикалы же настаивали на тотальной биоинтеграции:

«Зачем тратить годы на обучение, если можно получить результат мгновенно? Мы обгоним в развитии все расы мира!»

Правительство джиоре ввело строгие ограничения:

Передача знаний разрешалась только с добровольного согласия реципиента.

Запрещалось передавать знания, связанные с насилием или манипуляцией сознанием.

Каждый случай биоинтеграции фиксировался в центральном реестре.

Неожиданное открытие: глиф души

В ходе дальнейших исследований учёные обнаружили нечто поразительное. Оказалось, что глиф — это не просто отпечаток знаний. Он содержал в себе отголоски души — уникальный энергетический след личности.

Когда глиф копировали, часть этого следа оставалась в источнике. А при передаче — частично передавалась реципиенту. Это объясняло, почему некоторые знания «не ложились»: они конфликтовали с глубинной сущностью разумного.

Один из ведущих исследователей, профессор Лираан, сформулировал это так:

«Мы думали, что копируем информацию. Но на самом деле мы прикасаемся к самой сути бытия. Глиф — это не файл, а эхо души. И каждое такое эхо меняет того, кто его слышит».

Новый путь джиоре

Осознав это, джиоре изменили подход. Вместо массового копирования они разработали метод резонанса:

Кристаллид настраивался не на передачу готового глифа, а на синхронизацию двух разумов.

Реципиент не получал знания готовыми, а проживал их через призму чужого опыта.

Это позволяло сохранить индивидуальность, но ускоряло обучение в десятки раз.

Так джиоре нашли баланс. Они не стали бессмертными, как эльфы, и не обрели магическую мощь дварфов. Но они создали нечто своё — науку, которая объединяла разум и душу.

Их кристаллиды больше не были просто вычислителями. Они стали мостами между умами, позволяя делиться опытом без потери себя.

Здрасте, нафиг! или И где?

Описание:

Игрок из Рагнарёк Онлайн 5 попадает при отключении серверов в тот же мир, что и игроки Идграссиля. Пересечений с ними пока не планируется.

Посвящение:

Всем кто мечтал побывать в своём персонаже, своими глазами посмотреть на реальность игры изнутри - посвящается.

Публикация на других ресурсах: Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию

Примечания автора:

В реальной жизни Николай старик, прикованный к аппаратуре поддержания жизни. В игре он Нюк - Епископ, несущий добро, причиняющий справедливость и склонный к некоторым экспериментам. Мировоззрение хорошее. Но без фанатизма.

========== Пролог ==========

Рагнарёк онлайн 5. Подошёл к финалу и он. Виртуальный, красочный, с эфектами полного погружения. Но сердце тосковало ещё по первому, с изометрической проекцией, спрайтовыми персонажами в объёмном окружении. Российский пиратский сервер корейской игры… Сколько всего там было…

Перекинув травинку в другой угол рта, молодо выглядящий епископ откинулся на изумрудную траву, вспугнув шорохом розовый пузырь мелкого моба — поринга.

Небо над Пронтерой сияло феерверками, затейливо расцвечивающими лёгкие облака. Последний день сервера. Последние минуты последнего дня. Так бы и остался тут, с мобами, нпс, без молодёжи с их непонятным сленгом и ужимками.

«Вздремнуть, чтоли, всё мягче чем в реале…» посетила голову непрошенная мысль. 20 минут дрёмы на свежем воздухе. Свежем в отличие от стерильного воздуха медицинского бокса больницы. 80 прожитых лет не оставляли иллюзий. «А вздремнуть…» Возвращаться к питательной массе и саркофагу медбокса мучительно не хотелось… Глаза сомкнулись сами.

Разбудил как это ни странно мелкий дождь. Пасмурное небо нависало как лохматая отара тёмно-серых овец. Поляны у южных ворот Пронтеры вокруг не наблюдалось… Не наблюдалось игровых иконок, полосок сп и здоровья... Больше всего почему-то раздражало отсутствие мини-карты. Текстовый чат, а точнее его отсутствие были просто вишенкой на торте.

Что из внешних отличий замечалось сразу, так это запахи. Не взирая на всё развитие технологий в РО5 запахи местами напоминали какой-то освежитель, чем реальный запах цветов. Здесь обоняние подверглось поначалу просто-таки сенсорному шоку. Запахи трав, дождя, каких-то цветов, озона… Всё было безумно ярким и насыщенным. Может быть дело было в том, что стерильный воздух медбокса не пах ничем. Даже лекарствами. Контраст был очень заметен.

Ощущения тела. Тело ощущалось настолько здоровым, каким в реале Нюк себя не ощущал даже в молодости. Гибким движением поднимаясь на ноги он не ощутил даже тени головокружения, обычно сопровождавшего его даже при попытки встать со стула. Более того, отсутствовала даже тень тех неудобств, которые вызывали накопленные в теле к его восьмидесяти годам импланты.

- Я, что, умер? - пронеслась в голове вспышкой мысль. Мысль попрыгала лунатиком (существом похожим на кролика, в изобилии водящимся в окрестностях той же Пронтеры ) и пропала. Мёртвым Нюк себя не чувствовал. Чувствовал Нюк себя живее всех живых...

Радуясь тихо отсутствию скрипа, Нюк, закрутив шеей, окинул взором местность окрест. Каких-либо следов небольшого парка возле ворот, крепостных стен столицы Рун-Мидгарда, да и вообще следов цивилизации кроме разбитой тележными колёсами грунтовки не ощущалось. Что ощущалось это приятной теплотой растекающееся по телу некое, наверное, сияние. «Мана» подумалось в некотором оторопении. «Мана» если это была она, не ощущалась чем-то лишним. Не ощущалась чем-то болезненным. «Мана» ощущалась ещё одним органом, частью тела, дополнительной конечностью, если будет уместна такая аналогия. С другой стороны, попытки «пошевелить» этой самой дополнительной конечностью ни к каким заметным результатам не привели. «Хмм.....я же у нас прист, причем предельного уровня развития, ажно епископ…Может быть попробовать что-то из этого арсенала?»

— М-м-ма… — Голос тоже не напоминал привычное уху хриплое карканье последних лет — Блесс?.. — реакции не последовало.

— Может быть надо как-то иначе сформулировать?

После попытки так двенадцатой, когда удалось сказать это резонируя той самой «невидимой конечностью» кисти рук слегка засветились. Возложение рук на себя самого, вызвало некоторое воодушевление и прилив сил, но несколько меньшее, чем по-идее должно было.

— А если так — пробурчал себе под нос Нюк — БЛАГОСЛОВЛЯЮ! — и возложил засиявшие ладони себе же на плечи. Ощущение было как от банки «Адреналина» влитой через капельницу (Никогда так не делайте! Это субьективное сравнение). Аж плечи по-геройски развернулись, а в теле загуляла силушка молодецкая…

— Здрасте нафиг! Так и привыкнуть недолго!

— А вот так? — концентрация — Повышение ловкости! — Как говорилось в одном мультфильме его детства «в теле такая приятная гибкость образовалась!»

Прервал тестирование своих возможностей глухой рык из-за спины. Пожалуй только свежепримененное повышение ловкости и позволило сместиться в сторону настолько, чтобы пропустить мимо немалых размеров ржавое лезвие. На фоне темной пущи окружавшей дорогу возвышалась тушка в проржавевших латах с немаленьким ковырялом в граблях. Прорехи доспеха ничуть не скрывали голые рёбра противника. «Нежить, ешь его карась!». Увы, остолбенение охватившее Нюка при виде не самой низко-ранговой нежити, позволило той нанести ещё один удар, на этот раз попав…

Не то, чтобы Нюк увидел перед глазами всю пошедшую жизнь, но ничего хорошего от попадания такой полу-заточенной рельсы не ожидал точно. Тем более удивительным был тот факт, что удар, который должен был смять его тело как газетный лист, отскочил от выставленной в защитном жесте (рефлекторно) ладони, не оставив на ней и царапины. Нет, удар определенно ощущался, но судя по результату не смог нанести ни малейшего урона.

Ждать пока его стукнут ещё раз Нюк не стал.

— ВЕЛИКИЙ ЭКЗОРЦИЗМ! — Глаза на долю секунды почти ослепли от затопившего обочину лесной дороги сияния. Когда он проморгался, на обочине сиротливо лежал недоброй памяти двуручник (в полтора его роста) и несколько монет неизвестного вида и номинала. Судя по всему всё, что осталось от присной памяти воина смерти.

— Фигасе тут грибнички гуляют… СБОР ТРОФЕЕВ! — В голове, конечно, мелькнула мысль, что инвентори тут может и не работать, однако меч и монеты с обочины пропали. — Какой-то он… мелкий, штоле… Значит инвентори здесь всё-таки работает… Осталось разобраться как именно…

Что характерно, даже мысли о возвращении на землю у Нюка не возникло.

Комментарий к Пролог

Просто увиделось как мой прист ( В оригинале из первой части РО ) попал в новый мир. Если заинтересует продолжение, буду писать.

========== Глава 1 Часть I ==========

-Хорошо живёт на свете Вин-ни-пух! От того поёт он эти песни вслух! И не важно, чем он занят, если он худеть не станет, а ведь он худеть не станет, если, конечно, вовремя подкрепится - ДА! – Молодой мужчина в дорогой мантии и военном берете шёл по лесной дороге огибая грязевые ямы на наиболее разбитых колёсами участках колеи – Ускорение!

-И где? – Очередное достаточно высокое дерево предоставившее свои ветви для подъёма не предоставило никакой новой информации при обзоре. Лес-лес-лес и какие-то горы, то-ли на горизонте, то-ли немного за ним.

Нюк, а молодого (теперь молодого!) мужчину звали именно так, двигался по этой дороге уже час, а под ускорением это было порядка десяти километров, но так ничего и никого ещё не встретил. В лесу по сторонам иногда что-то рычало-скрипело-шуршало, но на глаза не показывалось. Только ещё пол-часа спустя наметились некоторые изменения.

Первыми на глаза попались остатки ещё одной нежити, в кирасе и со ржавым мечом, попавшей под какое-то хвойное дерево, породы которого Нюк не то чтобы не мог вспомнить, а таки даже не знал. Дерево было по ощущениям перерублено чем-то явно поострее того двуручника, который лежал сейчас в его инвентаре. Не взирая на отсутствие нижних конечностей, при его приближении в глазницах черепа зажглись тусклые огоньки, а рука с мечом дёрнулась в его (Нюка) сторону.

- Какая прелесть! – Остановившись вне досягаемости костяка, Нюк воздел крестовой молот и произнёс: - Святой свет!

Сорвавшийся с била сгусток света не пошевелил ни иголки на ветвях дерева, но на костяка как будто рухнула бетонная плита. Только несколько осколков кости, помятая кираса и обломки ржавого меча не превратились в мелкую пыль.

- Так и запишем, от громкости произнесения эффект судя по всему – не зависит, главное - резонанс. (шепотом) сбор трофеев! – В инвентаре, разобраться с которым удалось за последний час, послушно появились осколки кости, кираса, меч и несколько монет неизвестного номинала.

- Ускорение! Благословение! Ну и Помилуй господи!(защита от физических атак) Посмотрим, что я могу сделать с этой елесосенкой, тем паче, никакого желания ломиться в кусты и обходить препятствие не возникает.

Сложную смесь радости и разочарования Нюк испытал, когда от одного удара молота неизвестное хвойное растение на промежутке метров полутора превратилось в мелкую щепу. Святая защита оказалась не лишней. Взрыв щепок даже отодвинул обе половины дерева друг от друга, освобождая проход. Картина, которую до того скрывали густые ветви дерева, не радовала.

По поляне, которую, судя по всему, использовали для стоянки неизвестные караванщики, бродило с десяток скелетов, похожих на тот, что только что стал мертвым окончательно. На земле валялись тела людей, коней и останки ещё нескольких скелетов. На повозку с крепким кузовом остервенело бросалось несколько похожих на собак существ. Кузов пока держался. Возле одного из тел сидел на корточках немаленький бугай с серой кожей, напоминающий гротескного мясника, и запихивал в пасть, полную разнокалиберных кусалок, внутренности покойника.

- Да это просто классическая «Немая сцена», матива! – заметил вслух Нюк, когда неживые обитатели поляны начали разворачиваться в его сторону. – Суд! – мясник и пара костяшек рядом, улетели к краю поляны - Восхваление! - пытающегося встать мясника вколотил в дерево удар света - Двойной свет! - «собачки» кувыркаясь отлетают от повозки - Призывание! – вокруг райского дерева появившегося по его призыву начали осыпаться в прах скелеты - Хил… тьфу, Лечение! – последнюю «собачку» объял мягкий свет, от которого она, с каким-то недоумённым выражением на костлявой морде осыпалась наземь прахом…

Комментарий к Глава 1 Часть I

Сразу помногу писать не выходит, так что часть будет ещё пополняться буквами.

========== Глава 1 Часть II ==========

От лица Гэлли:

Всё начиналось просто чудесно! Сначала отец заключил какой-то очень выгодный контракт. После этого, чародей из соседнего баронства, который был здесь по делам, дал согласие на обучение Гэлли премудростям своей профессии. Мать, вопреки ожиданиям, дала согласие на переезд дочери к учителю, для обучения. Удалось найти караван с охраной из гильдии, для безопасности поездки.

Покинув баронство Дром, караван тронулся в путь по лесному тракту. Нет, другие дороги в баронство Шарт, где жил её будущий учитель были, но на одной из них шалили гоблины с людоедами, а вторая шла через перевал, где по слухам любил охотиться ни больше, ни меньше, чем дракон. А на лесном тракте единственной опасностью были дикие звери, что вполне решалось надёжной охраной.

Первая часть пути не обманула ожиданий, более того, брат, которого отец направил с ней, выкупил у одного из охранников шкуру волка. Волк ночью пытался добраться до лошадей, но был убит охраной. Шкура была крупной. Шкура была красивой. Гэлли так и видела себя в волчьей шубке, гуляющей по Зар-Шарту (порту баронства Шарт).

Но, когда караван миновал переправу, что-то изменилось. Гэлли смотрела на бойцов гильдии, и в её сердечке шевелился страх. Бойцы нервничали. Нет, они, конечно, старательно не показывали этого, но в силу своих талантов она умела чувствовать такие вещи. Бойцы определённо чего-то опасались. Чародей группы поминутно всматривался в амулет, висевший у него на руке и чем дальше, тем больше мрачнел. Всё случилось, когда возле караванной стоянки одна из лошадей потеряла подкову, и хозяин каравана решил встать на стоянке лагерем и перековать лошадь.

Когда развели костёр и достали кузнечные инструменты, из лесу раздался крик одного из слуг. Крик оборвался. Люди похватали оружие и приготовились к обороне. Хозяин ещё пытался заставить слуг выстроить повозки в защитный круг, когда из лесу показалось это…

Между деревьев, со всех сторон, медленно покачиваясь, шли скелеты. На одних были обрывки одежды, на других – части доспехов, но у каждого было оружие. Грязное, ржавое, но у каждого. И их число всё увеличивалось.

Поначалу казалось, что всё обойдётся. Сильные воины, чародей, вооруженные слуги каравана. Скелеты были не самым страшным. Когда схватка кипела уже по всей поляне, из пущи вышел скелет огромного роста с колоссальным мечом. Увидев это её брат снял ключи с помощника караванщика, и буквально впихнул её внутрь повозки, где караванщик хранил самое ценное. Борта этой повозки были укреплены железными прутьями, а дерево кузова было прочной породы. Единственным минусом было отсутствие хоть какого-то обзора.

- Запрись внутри, а я попробую увести за собой часть чудовищ! – сказал брат, отмахиваясь от костяного волка. Дверь повозки захлопнулась, а она задвинула засов. Скорчившись между мешками с чем-то мягким, она до боли закусила предплечье, чтобы не выть от страха.

До неё долетали звуки боя, крики, хрип умирающих, звуки падения тел. Один раз был звук напоминающий падение дерева. Гэлли тихо скулила и кляла себя за то, что во время пока с ней общался её будущий учитель, смогла выучить только «фонарик».

- Это не может произойти со мной, это не может произойти со мной, брат справится и вернётся – твердила она как молитву. Ей стоило чудовищных усилий не завизжать, когда в стену повозки что-то ударилось. И ещё. И ещё. И ещё раз. С другой стороны. С третьей. По прокушенной руке стекла капелька крови. В голове помутилось, и она сползла на поклажу, теряя сознание.

Когда Гэлли пришла в себя снова, удары с разных сторон продолжались. В ноздри вползал отчетливый аромат гнили. Её замутило. Неожиданно удары прервались.

Чей-то, исполненный силы голос отчетливо произнёс:

– Суд!

– Восхваление

– Двойной свет!

– Призывание!

– Лечение!

Вонь разложения буквально смыло настолько чудесным ароматом, что казалось, он настолько совершенен, что не может существовать на бренной земле. Её кожа слабо замерцала и она увидела как укус на предплечье исчезает.

– Сбор трофеев!

Гэлли свалилась на пол повозки, так как мешки на которых она лежала просто пропали. Этой малости ей хватило, чтобы снова потерять сознание

========== Глава 1 Часть III ==========

-Сбор трофеев! … Копать-колупать… - Нюк аж присел от навалившейся тяжести. Пусть, на своём уровне, он мог без последствий переносить без малого десять тонн, но тут было определенно больше. Что будет когда спадет Благословение и сила его уменьшится, не хотелось даже думать. Выбрав место у корней райского дерева (вокруг него автоматически срабатывало Очищение) он зарылся в инвентори. Вскоре возле него скопилась почти вязанка окончательно убитых ржавых мечей и доспехов.

Амфибиус Максимус (жаба) тяжело заворочалась и приготовилась придушить растратчика.

-А если так? - с немалым удивлением Нюк обнаружил,что гильдейский сундук отозвался без проблем. - Ага!

Ржавое железо отправилось в сундук к ресурсам. Снаряжение незадачливых караванщиков и, судя по всему, товары отправились в сундук “всякий хлам на обмен”.

“Сбор трофеев” не накрыл всю поляну, поэтому был повторен несколько раз. Всё что не было активно необходимо отправилось в гильдейские сундуки. Несколько обнаруженных артефактов нуждались в более пристальном изучении и опознании.

Далеко не сразу в сознание Епископа достучался факт некоторой неправильности во всём происходящем. Райское дерево, помимо урона по нежити и исцеления живых, должно было воскресить павших. Несколько тел определённо попадали в область воздействия, но воскресать или исцеляться даже не думали.

-События продолжают развиваться, Вы выжили, но встаёт вопрос “- Куда девать трупы? “ - если от костяшек после сбора трофеев ничего не осталось, то трупы караванщиков лежали по поляне во всей красе и неприглядности. Туши лошадей, впрочем, тоже. Этот момент Райское дерево выбрало, чтобы исчезнуть.

-Ну не люблю я этого, Не-лю-блю! - из гильдейского сундука был извлечен жезл телекинеза. Предстояло много работы. Запах не мотивировал. Не было желания устраивать соревнования по блеву на дальность. Райское дерево было призвано вновь.

От лица Гэлли:

В себя Гэлли пришла от новой волны того же волнующего запаха, который перебил запахи разложения в прошлый раз. В кузове повозки было темно и пусто. Лишь несколько лучей солнца пробивались с той стороны, где борт кузова был надломлен одним из чудовищ. Полностью развалиться борту не давали те самые железные прутья, которыми он был укреплён.

Девочке было стыдно, потому, что от страха её мочевой пузырь расслабился, и юбка была мокрой. Не обращая на это внимания, Гэлли осторожно заглянула в одну из щелей пролома.

По поляне ходил неизвестный ей человек и, направляя на тела жезл, переносил их по воздуху туда, где были сложены остатки повозок . Лик незнакомца был хмур и сосредоточен, а вокруг головы, она могла поручиться, сиял слабый нимб.

Губы его беззвучно что-то шептали, девочка предположила, что молитву.

Незнакомец был одет странно, по её меркам. Тяжелые, обитые металлом ботинки, странного покроя штаны, пояс со множеством карманов, жемчужного оттенка накидка поверх обнаженного торса, масса амулетов на шее, на голове берет зелёного цвета с какой-то эмблемой, массивные перчатки с линзами из драгоценных камней по внешней стороне ладоней и знаки* по коже. Знаки озадачивали больше всего. Они выглядели так, как если бы кто-то задался целью нанести на свою кожу святые писания как на пергамент. Они слегка мерцали.

Выглядел незнакомец достаточно молодо. Нельзя было назвать его красавцем, но какое-то внутреннее обаяние делало его весьма привлекательным. Девочка почувствовала, что краснеет. Но глаза… когда она увидела его глаза, она поняла, что они не могут принадлежать молодому человеку. Ни молодому, ни человеку. Мудрые, понимающие… такие глаза могли бы принадлежать богу или святому… На глаза Гэлли навернулись слёзы. «Ах, если бы он появился раньше… Всех этих жертв можно было бы избежать…».

Комментарий к Глава 1 Часть III

Некоторые отличия спишем на то, что Нюк-Епископ из пятой части РО, где есть изменения по сравнению с тем, что было в первых двух. И, в отличие от первой части, носимое снаряжение отражается на внешнем облике.

*Знаки это зримое отражение умения "Божественная защита" на теле.

========== Глава 1 Часть IV ==========

От лица Нюка

Моё внимание привлекли странные звуки из повозки с кунгом (вагончиком?). До этого момента, я не предполагал, что кто-то мог выжить, хотя бившиеся в вагончик (кунг?) костяные четвероногие какбэ намекали. Обновив защиту, я подошёл к повозке. Звуки внутри затихли. Не придумав ничего лучше, аккуратно постучал в дверь (я ещё помнил в какую труху превратилась та сосенка).

Некоторое время из повозки не раздавалось никаких звуков. Затем кто-то аккуратно сдвинул засов. За открывшейся дверью обнаружилась мелкая девица, лет двенадцати по моим прикидкам.

- Крепкого здравия, дитя

- …

- Ты цела? Тебя никто не успел покусать?

- Н-н-нет, господин!

- Как твоё имя, цыплёнок?

- Гэлли… Гэлли Смит…

- Можешь называть меня - Нюк. Нюк Бишоп.

Такое ощущение, что этот мелкий цыпленок видит перед собой не мою скромную персону, а как минимум помесь дедушки Ленина и доброго дедушки Дамблдора.

- Очищение!

С одежды пострадавшей исчезли следы крови и других загрязнений, о которых даже думать не хотелось. Это чудовище мелкое, грохнулось на колени, и, не рассчитав, полетело через порожек вагончика (так кунг это или вагончик?) на землю. Пришлось ловить. Судя по ощущениям, этот ребёнок не голодал. Не став ощупывать мелочь дальше (мало ли за кого меня тут ещё примут, доказывай потом, что не канибал) поставил её ногами на землю.

- И так, Гэлли, ты можешь объяснить, что здесь произошло?

- Д-д-да, господин!

За выжимкой изрядного количества слёз и соплей (оно понятно почему) история была ясна. Но нужно было уточнить пару моментов.

Я понимаю, что тебе сложно, дитя, но можешь ли ты осмотреть тела, до того, как я предам их очистительному огню?

- Д-д-да, господин!

Посмотри, все ли на месте из тех, кого ты помнишь по каравану

- Д-д-да, господин!

- И не надо так нервничать. Хотя, да, о чём это я… В такой ситуации ты ещё на диво спокойна...

Отсутствовало трое. Брат девочки, Тиан Смит, чародей из гильдии, Сириус Ворг и второй помошник хозяина каравана, Бон Каел. Всхлипающая и рыдающая девочка была закутана в одну из его старых мантий и в принудительном порядке напоена зельем концентрации. Не то, чтобы это было успокоительное, но по здравому размышлению, лучшее из его набора, что могло отвлечь Гэлли от такого количества мёртвых людей. Знакомых девочке живыми и здоровыми людей.

По здравому размышлению было понятно, что брат мелкой, всё-таки сумел отвлечь часть мертвецов и увести. Коственно это подтверждал напавший на меня гигантский скелет. Хочешь, не хочешь, а судьбу хотя бы брата девочки выяснить стоило. Бросать тут мелкую - не вариант.

- Призыв скакуна! - в серебристом облаке, перед изумлённой девочкой появилась крупная лама, под седлом и с седельными сумками. - Идём со мной. Будем искать твоего брата, возможно ему ещё можно помочь.

- Д-д-да, господин! - девочка усиленно косплеила совенка. Пришлось подхватить её и усадить на ламу самостоятельно.

- Поиск следов! - с поднятой вверх руки сорвалось зеленоватое кольцо и разошлось вокруг. Несколько секунд спустя на поверхности земли начали проступать разноцветные линии. Толстый пучок бледных линий втягивался на поляну с направления, которым я тут появился. Большая их часть тут и обрывалась. Три линии между тем расходились в разные стороны. Линии серого цвета стягивались к поляне со всех сторон и так же, большей частью, обрывались здесь. Порядка дюжины серых линий разбегались с поляны. Они вились вокруг цветных линий. Три вокруг той, что убегала в направлении откуда пришёл я, пять вокруг той, что двигалась в глубину пущи и ещё шесть уходили вслед за третьей линией вдоль дороги.

- Вперёд, Плотва! - гаркнул я подражая одному беловолосому охотнику на монстров и устремился за самым большим пучком линий. Тем более, что в лесу мой маунт имел все шансы наловить мной деревьев, а судя по нападению на меня, своего беглеца гигант догнал. - И что мне раньше про Плотву не вспомнилось - пробормотал я себе под нос.

Комментарий к Глава 1 Часть IV

Я вот гадаю, на тему, жив брат девочки - или нет? Есть мнения?

========== Глава 1 Часть V ==========

От лица Нюка

Верхом продвижение было гораздо быстрее. Хотя, взгляни на лесную дорогу кто со стороны, зрелище было психоделическое. Спустя пару минут одна из линий следов оборвалась. На дороге валялся раскатаный по колее скелет. Останавливаться для сбора трофеев я не стал. Тем более, что меч скелета отсутствовал, а рваное тряпьё не выглядело даже мало мальски ценным.

За следующие десять минут нам с Гэлли попалось еще 4 скелета. Нить следов её брата петляла от обочины, к обочине. Похоже он подставил ситуацию таким образом, что самый массивный преследователь просто стаптывал более мелких скелетов. Ещё через три минуты мы подошли к развязке этой погони.

В этом месте дорога пересекала небольшую реку. Небольшая глубина и каменистое дно позволяли обойтись без моста. На том берегу виднелась застрявшая в раздвоенном дереве туша “мясника” (как я его назвал). Последний след нежити обрывался в воде и тела я не видел. Вообще все линии прервала проточная вода, что было неприятным сюрпризом. Но применять “Поиск следов” ещё раз на другом берегу не требовалось. Привалившись спиной к стоячему камню у дороги кто-то полу-сидел, полу-лежал.

Перемахнув на Плотве речку, мы подъехали к камню.

- Братик! - мелкая слетев с седла и чуть не кувыркнувшись рванула к телу. - Братик! Братик! Ну как же так! - мелкая снова была готова зареветь, поскольку тело которое она трясла, признаков жизни не подавало.

Спрыгнув сам, я с некоторым трудом оторвал от пациента мелкую.

- Ты что творишь!? Разве не видишь ты, дитя. что брат твой сильно изранен и без сознания? Ты могла сделать ему хуже!

Сам между тем пытался нащупать пульс. Текущая из ран кровь и тепло его тела давало некоторую надежду, что потеряно не всё. Пульса не было. Остался последний метод, лишь бы он сработал…

- (шепотом) Воскрешение. (громко) Очищение! Великое Исцеление! Снятие Проклятий! Изгнание Болезней! Очищение от Яда! Пробуждение!

Девочка рыдала в той стороне, кудя я её откинул, а тело под моими руками вздрогнуло, открыло глаза и попыталось заехать мне в бубен. Было бы это так легко… Остановыв попытку удара левой рукой, правой я сгрёб пациента за подбородок и медленно (не хватало мне ещё ему шею ломать) повернул его лицо в сторону Гэлли. Девочка уже который раз изображала совёнка.

- Тиан Смит, я полагаю?

- Д-д-да, господин!

- БРАТИК! - Гэлли попыталась доделать работу нежити и задушить братика в объятиях. Как в такой мелкой девице помещается столько крика я не представляю. Магия, наверное. Ей бы банши подрабатывать...

- Хвала Небесам, мы успели вовремя и пригодились мои способности целителя.- сам я подозревал, что в отличие от Райского дерева, моё личное воскрешение на брата девочки сработало. Но распространяться о данном факте совершенно не планировал. - Моё имя Нюк Бишоп, скромный целитель и нескромный авантюрист.

- Благодарю Вас, господин Бишоп, я уже видел небесные врата, когда ваши силы исцелили меня…

- Надеюсь, не буквально, Тиан? Не хотелось бы быть причисленным к лику святых во столь молодом возрасте…

- О нёт, господин Бишоп! Я не покинул тела, как это иногда описывают, но на востоке, среди облаков, наблюдал чарующее сияние…

- Судя по речи, вижу перед собой образованного человека. Позвольте, в таком случае обойтись без лишнего титулования и обращаться друг-к-другу по именам!

- Братик! Дядя Нюк! - ого, я уже стал дядей? - ОНО ШЕВЕЛИТСЯ!

Обратив внимание на тушу “мясника”, основательно застрявшую в развилке дерева, я увидел, что хваталки этой туши действительно шевелятся и пытаются приподнять тело опираясь на дерево. Шансов было немного, но береженого бог бережет.

- Суд! Двойной свет! Аутодафе! - Дерево и его жертву объял золотой свет, в котором немаленькая туша буквально растворилась, как кубик льда в кипятке.

Посмотрев на Тиана и Гэлли я убедился, что совят стало двое. Смиренно вздохнув я дошёл до дерева и затрофеил в инвентарь немаленьких размеров тесак и кожаный фартук, оставшиеся от мясника.

Комментарий к Глава 1 Часть V

Ещё раз прошу меня извинить за небольшие фрагменты, но последний раз, больше нескольких строк за раз, я писал очень давно.

========== Глава 1 Часть VI ==========

От лица Тиана

Я не был сильным бойцом. Да, я собирался попасть в гильдию авантюристов в Зар-Шарте, когда доставлю сестру к её учителю. Но сильным бойцом я не был. Могучие удары клинка, способные развалить ствол дерева в два обхвата - это не про меня. Концентрация воли, которая позволяет поднять телегу - тоже не мой случай. Всё чем я владел - это несколько приёмов перемещения. Быстрого перемещения. Поэтому некоторый шанс у меня был. Налёт и отскок. Бей и беги - как говорил наставник в школе клинка.

Когда из леса появился костяной рыцарь, я понял, что отбить нападение нет ни шанса. Сестра на руках не дала бы мне использовать своё преимущество. Спрятав её в повозке, я начал осуществлять свой план.

Бросками камней мне удалось привлечь к себе внимание одного из "мясников". Увы, не его одного. За мной увязалось ещё несколько скелетов-мечников. План оттаскивать из схватки монстров по одному оказался под угрозой. Одно хорошо. Поскольку монстры были "дикие" и не находились под единым управлением, они регулярно мешали друг-другу. Хотя и не нападали на себе подобных.

Это грех было не использовать. В голову мне пришёл новый план.

Когда первая костяшка хрустнула вкатываемая в землю "мясником" душа просто пела. Со второй и третьей получилось без сложностей. Но когда я подставлял под этого здоровяка четвертого скелета, меня сумел зацепить пятый. Без одежды и доспехов он двигался быстрее других. Оторваться и прийти в себя не получалось. Отобраный у первой костяшки клинок сломался. Сил на быстрое перемещение почти не оставалось. Один, может быть два раза я ещё смог бы применить сдвиг, но потом бы просто лёг без движения. А это - смерть.

Ран стало ещё больше, когда показалась речка, в которую ныряда дорога. Буквально нырнув в неё я ушёл от взмаха мясницкого тесака. Пятый скелет сунувшийся в воду буквально смыло волной поднятой мясником, оторвав несколько костей. Больше скелет не вынырнул, а я увидел свой шанс. На другом берегу росло могучее раздвоенное дерево. Пока здоровяк выбирался из реки - доковылял до него. Выждав момент, когда здоровяк ускорится в моём направлении, я использовал смещение, уходя от удара.

Удачнее и быть не могло. Надевшись на развилку здоровяк застрял. Тесак отлетел куда-то за пределы его досягаемости. Силы покидали меня вместе с кровью из ран. Я сполз по граничному столбу, к которому переместился. Сил на то, чтобы сделать перевязку не оставалось. В глазах всё плыло. Это конец? Это всё? Сестрёнка! Я не могу подвести её! Но руки не слушались,а в прорехе облаков начали проступать контуры титанической золотой арки. Из-за неё лился мягкий свет, отодвигая куда-то далеко боль и тоску. Прекрасные юные девы протягивали мне свои нежные руки, как бы обещая заботу и негу... Казалось, ещё немного и я сам устремлюсь в небеса, в их обьятия...

Внезапно прекрасная музыка лившаяся вместе со светом из золотой арки прервалась. Золотую арку заслонила какая-то фигура...

Однажды меня лягнула лошадь. Возвращение в своё тело, которое я уже почти покинул, напоминала тот удар копытом. Распахнув глаза я увидел какого-то чудака, который держал меня за горло (Нюк: А я только на шее помню, как определять пульс!). Я попытался отбросить его ударом, но ощущение было, что мой кулак упёрся в каменную стену. Рука державшая меня за горло, ухватилась за подбородок и повернула мою голову в сторону. Взгляд ухватил сестрёнку и мне стало мучительно стыдно за своё желание оставить все проблемы и уйти в свет...

========== Глава 1 Часть VII ==========

От лица Нюка

Не буду описывать возвращение на поляну со спасенными, но добрались быстро. Наше возвращение спугнуло несколько тварюшек, которые пытались полакомиться мясом погибших караванщиков. Однако брошеный почти на рефлексах, перед отъездом, ограждающий круг не дал им воли. Жутковатая помесь лягушки и дикообраза предпочла свалить всем составом. Полагаю, что будь их побольше - рискнули бы напасть.

Дабы не создавать кормушку для местной живности и оставлять сырьё для дикого мертвечья тела было решено сжечь. Тем более, что для этого всё было подготовлено. Я даже прочел "Литанию по усопшим", чем в очередной раз изумил эту парочку. В игре "Литания" не несла практического смысла, но была заметной составляющей вживания в мир. Здесь... Мне могло показаться, но я видел, как призраки убитых входили в луч света и возносились к облакам. Мдааа... Может быть их тоже можно было воскресить? В любом случае - поздняк метаться.

После завершения дел скорбных мы стали решать, что делать дальше. Спасенные настаивали на отправлении в Зар-как-его-там, мне было откровенно пофиг, ибо "Нас невозможно сбить с пути, нам пофигу куда идти". Тем более, что с учетом свежего пополнения меснтного монстрятника, путешествие обещало быть небезопасным.

Моя Амфибия Максима настойчиво намекала, что бросать повозку, которая выдержала несколько часов стучания костяных волков, по меньшей мере - не умно. Оставался вопрос с тягловой силой. Я, в следствие особенностьи своего игрового билда, силушкой не пренебрегал, а потому мог и лично буксировать повозку, хоть через пол-континента. Но как-то не хотелось. Пока Гэлли и Тиан что-то обсуждали в сторонке, начал перебирать нычки гильдейских сундуков. В голову закралась мысль, что если есть сундуки, то обязан быть и гилд-холл... Я эту мысль пока думал. Тем временем с тягловой силой проклюнулся неплохой вариант. Это, конечно, будет выглядеть психоделически, но пара боевых носорогов (по факту - единорогов, но ооочень перекачаных, чтобы таскать тяжелую броню) повозку уволочет, даже если забить её всем железом, которое я набрал. Даже если броню с них не снимать. А лучше - не снимать, учитывая, что тут бегают далеко не поринги... Мне сказать, кого снова напоминали брат с сестрой, когда я призвал эти махины? Сдаётся мне, что они могут быть тотемными оборотнями. Особенно если так же будут реагировать на мои закидоны.

Поужинав решили, что трогаться в путь лучше с утра. К тому же, если кто из тех двоих, чья судьба нам не известна выжил - они могут вернуться сюда. В качестве охранного контура оставил "попастись" наш транспорт. На повозку кинул "Санктуарий". Только кошмаров у этой парочки не хватало, в связи со всем пережитым.

Ночью, судя по всему, какая-то тварюшка пыталась сюда пройти. Но милые носорожки растоптали её останки настолько, что даже опознать не получилось.

- Очищение! - ибо аромату дерьмо и кишочки растасканные по поляне не добавляли.

- Вставайте, засони! Нас ждут великие дела! Нас ждёт Зар-как-бишь-его-там-Шаггот!

- Зар-Шарт, господин!

- И тебе хорошего утра, Гэлли!

- Хорошего утра, господин Нюк - чуть сумрачный Тиан спрыгнул на траву из повозки.

- Хорошего утра, господин Нюк - его сестра, мило краснея, отошла за повозку. Через некоторое время оттуда раздался возмущённый писк. Даже будучи боевым, единорог - это единорог. Эта парочка бугаев весьма неудачно выбрали момент для того, чтобы приласкаться.

В первый раз в жизни, я наблюдал, как двух (Двух, Карл!) боевых единорогов гоняет сковородой пигалица, которая, будь она чуть мельче, могла бы пройти у них под брюхом, не нагибаясь. Тиан, несколько прихреневший от такой картины, поначалу переживал за сестрёнку. Но после второго круга, его симпатии были уже на стороне единорогов. Выдав каждому из этих охальников ( по мнению Гэлли ) пяток шлепков сковородкой по крупам, мелкая фурия с видом победительницы занялась приготовлением завтрака.

Единороги вид делали виноватый, но глаза были подозрительно ехидные. Подумав, призвал ещё раз Райское Дерево, чтобы зверушки подкормились. Ибо где добывать листву мелорна в сложившихся обстоятельствах я понятия не имел, а листву райского дерева они вполне хомячили, так что только треск стоял.

Комментарий к Глава 1 Часть VII

Из первой главы осталось только отбытие в Зар-Шарт и некоторые распросы по-поводу политической обстановки там.

========== Глава 1 Часть VIII ==========

Глядя на то, как ведут себя мои спутники, я понимал насколько сурова эта реальность. Ещё вчера они были на краю смерти, а сегодня уже могли шутить и смеяться. Жизнь продолжается и надо двигаться дальше. Прошлое остаётся прошлым. Мы живы и рады этому. Большинство моих знакомых впало бы в депрессию и самобичевание. Не смогли... не спасли... и так далее. Меня в какой-то степени спасал опыт игр полного присутствия.

Девочка бойко суетилась возле костра, перешучиваясь с братом. Я парил над землёй используя навык "Медитация". Никто больше не выбрался к поляне, даже если выжил. "Носороги" бродили по окраине леса изредка посылая сканирующую волну в глубь пущи. Пока нас никто не беспокоил. Большую часть животных распугала нежить. Игложабы иногда мелькали между деревьев, но приближаться не рисковали.

- Тиан, позволь отвлечь тебя от общения с сестрой, ещё успеете наговориться.

- Господин Нюк, завтрак почти готов!

- Спасибо Гэлли!

- Так, что Вы хотели, господин Нюк? - Тиан отложил куртку, которую сейчас пытался починить.

- Дело в том, что, как бы это сказать... Я перенёсся сюда не самым обычным образом и слабо представляю, где я... Можешь коротко рассказать, что это за страна, какие здесь порядки?

- Полагаю, что будь Вы из этих краёв, господин Нюк, мы обязательно бы слышали о таком как Вы!

- Лесть? Это приятно... Но Я хотел бы услышать ответ на свой вопрос

- Никакой лести, господин Нюк! Столь сильные целители есть, разве что в Теократии...

- Но мы, не там?

- Нет... Как бы я ни гордился своей родной землёй, но... по сравнению с Теократией это глухой угол. Мы на территории Прибрежных Баронств. Это не единое государство, это скорее союз нескольких баронств и полисов ради защиты от внешних угроз.

- И как много здесь внешних угроз?

- Пираты, чудовища, зверолюди... Вот основные. Если провести линию с северо-запада на юго-восток и представить, что это побережье, поверх этой линии будет Море Слёз, а вниз Прибрежные Баронства. Идя сверху вниз идут Зар-Кальм (Барон Люциус Зелиаре Кальм, полу-эльф); Зар-Ракус (Барон Раш Ракус, огр); Зар-Дьелле (Барон Гваин Хаммерштайн, гном)

- Прости, что прерываю, а "Зар" это?

- Это на древнем языке означает "Гавань"

- Благодарю, продолжай!

- И так, остановились мы на Зар-Дьелле... За ним идёт баронство Дром, откуда мы родом (Барон Крадд Гхарриш, дварф); Зар-Шарт (Барон Остин Найтвинг, человек); Зар-Лумм (Барон Саккашш, ящер).

- Это всё?

- Нет, господин. Есть ещё несколько гномских полисов, дварфийские подземные города, болотные поселения ящеров, эльфийский анклав, но там не рады видеть людей...

- Я уже обратил внимание, что из названных баронов, человек - только один.

- Рассказывают, что когда-то, когда цивилизация Карлов угасла, а звезда Эльфов ещё не взошла, люди были не более, чем дикими животными, ни чем не лучше нынешних зверолюдей.

- С тех пор многое поменялось?

- Когда люди уже не были столь дикими, некоторые чудовища и старшие расы стали использовали их как рабов. Но, кто-то говорит, что Бездна, кто-то говорит - Небеса, прислали великих героев на помощь людям. Немного их было, но никто не мог им противостоять...

- То есть - совсем никто?

- Только самые могучие чудовища. И то... когда не мог справиться один, они возвращались вместе... Кто-то называл чудовищами их самих, но они освободили множество людей и позволили им жить самим.

- Вот так, прямо, и позволили?

- Сначала учили - как это - жить самим...

- А как относятся к людям в Прибрежных Баронствах?

- В баронствах не смотрят на то, какой ты расы, тут смотрят на то, какого положения добилась твоя семья и ты сам! - А парень, похоже верит во что говорит... Посмотрим..

- Прости брат, простите господин Нюк, похлёбка готова, можно есть!

Нехитрая, но весьма сытная похлебка сделала утро прекрасным,а перспективы радужными. Чаёк заваренный с листьями Райского Дерева (обычный чай - нот детектед) вызвал у подопечных изумление и прилив сил. (Ну, да я ободрал деревце на пару веников, ну так единороги по мешку таких листьев сточили и норм.)

При помощи воззваний к великой матери, и прочим ритуалам плодородия, удалось впрячь носорожек в поезд из трех уцелевших повозок. Особого смысла брать их не было, но при одной мысли, что их придётся оставить тут, у меня начиналось удушье (ага, она самая - амфибийная асфиксия).

Что нас ждёт дальше? Посмотрим. И надо всё-таки выяснить есть ли где мой гилд-холл физически. А то как-то нехорошо получается...

Комментарий к Глава 1 Часть VIII

Глава первая на этом оканчивается. Хотелось бы знать Ваше мнение, на тему: Стоит ли всё это продолжать?

Если кто-то сможет оформить все предыдущие буквы в одну главу, буду весьма благодарен (У меня не вышло)

Если кто-либо испытывает желание продолжить - Вэлкам.

Из того что не попало в текст: Там ещё двое выживших по лесам шатает. Один умеет летать (но скрывает), а второй вломился в гномский бункер (без гномов) чем и выжил. (возможно не надолго)

ПыСы: гномы, дварфы, карлы и цверги - это РАЗНЫЕ расы. Из них всех на поверхности и ближе всего к поверхности живут гномы. Глубже всего карлы и цверги. Наугримы и дуэргары - производная основных рас.

========== Глава 2 Часть I ==========

- Хорошо живет на свете Вин-ни-Пух, у него жена и дети, он - лопух... - Даже с упряжкой из двух носорогов (хорошо-хорошо, не будем больше боевых единорогов величать носорогами), три повозки выдавали коронные 9 км/ч. При попытке ускорить процесс, мы потеряли колесо на одной из телег. Взывая к великой матери колесо удалось вернуть на законное место. Теперь мы не разгонялись и ползли со скоростью черепахи (по моему скромному мнению).

С управлением единорогами прекрасно справлялась Гэлли. Обнаружение жизни давало знать если к нам приближалось что-то живое, а Отпугивание нежити, давало время на подготовку ко встрече с чем-либо неупокоенным. Мне, пусть и отстающему в этом от молодёжи, был привычен совсем другой темп событий. Поэтому, мне было скуууучно. От нечего делать начал перебирать трофеи.

- Таак, это моё, это снова моё, это опять моё, это не мой размерчик... Тиан, держи, тебе этот клепаный нагрудник должен подойти!

- Господин Нюк...

- Пока мы не на приёме у губернатора, можно просто Нюк! А то пока выговоришь что-нибудь в духе "Многоуважаемый сэр Тиан, не соблаговолите ли Вы повернуть свою голову направо, с того направления вам собирается нанести оскорбление действием совершенно мною не уважаемый сэр Мертвяк!", поздно поворачиваться будет!

- А Вы действительно были на приёме у губернатора, Госпо... - мой взгляд был красноречивее кулацкого обреза - кхм.. Нюк ?

- Так получилось, что пару раз довелось. С тех пор - не люблю ни губернаторов, ни приёмы...

Тиан задумался. Я продолжал перебирать добычу.

- О! Поддоспешник нашёлся! Как раз на тебя, Тиан! Теперь осталось найти набедренники, оплечи, наручи с поножами, перчатки, сбрую и шлем и будет комплект.

- Спасибо... Нюк. А не будет ли это слишком тяжело для меня?

- Я подбираю по сочетанию лёгкости и прочности. Будет тяжело - выкинем оплечи и поножи. Но тогда придется искать боевые боты, для защиты нижней части ног.

- Тааак, а это у нас что? - Внешне предмет выглядит как тарелка. Судя по креплениям, должен был висеть на груди, прикрывая сердце. Но, интересным было совсем не это. По внутренней стороне, весьма четко шли иероглифы. Да не пожрёт мою память никогда маразм - японские иероглифы. Но тут, с учетом того факта, что иероглифы я читать не умею, ни японские, ни китайские... это ещё вилочкой по водочке писано.

Заинтересовавшись данным фактом полез рыть инвентори в поисках местных записей. Итогами поисков явилась одна (Одна, Карл!) книга, несколько свитков, тетрадь и два конверта (пергаментных). Что характерно, даже с учетом того, что эти значки я тоже не понимал, иероглифами они не являлись ни в каком месте. Поскольку значки были визуально разными, решил уточнить.

- Тиан, отвлеку тебя не на долго? - Парень оторвался от выискивания в поддоспешнике недостатков и вопросительно посмотрел на меня.

- Тебе знакомы эти знаки? - Для начала достал тетрадь. Тиан несколько секунд полистал тетрадь и вернул её мне.

- Да, это людская письменность, меня и сестру учили читать.

- А это? - положил перед ним свитки

- Это древний язык, которым сейчас пользуются только маги, да колдуны с чародеями. Гэлли его немного должна знать. Не могу сказать, что здесь написано.

- Угу. Угу. А это? - положил перед ним книгу. Книгу он смотрел со всем тщанием где-то с пол-часа. - Итак? - прервал я изучение книги.

- Это гномский язык. Я немного знаю их письменность. Здесь описаны рецепты составов для травления клинков. Очень ценная книга.

- Хмммм... Отлично... Отлично... Теперь последний вопрос: Что это за знаки? - Выкладываю перед ним пластину (по здравому размышлению, знаки на конвертах напоминали знаки в тетради и могли подождать)

- Это что-то из магических вещей. Такие знаки иногда встречаются на артефактах. (И знаки эти Мэйд Ин Чина! Буа-ха-ха! Шутка) На весьма сильных артефактах!

- Тогда я, пожалуй это пока спрячу - Тиан вернулся к изучению поддоспешника. Поддоспешник был хороший, но его несколько портило сквозное отверстие. Как раз напротив сердца. Хорошо хоть от крови отстирывать не надо. Сбор Трофеев такие моменты учитывает.

Но шоком для меня стала катана, с травлением по лезвию: "Мейд ин Джапан". Нет. Не "Maid in...",а именно "Мейд ин" (По-русски, матива). Нет, я не стал с криками носиться по потолку вагона, с воплями: "Здесь был Вася!". Я извлек из инвентаря катану и поинтересовался у Тиана, знает ли он их. Мечник он или где?

- Простие, Нюк, но я не знаю таких символов, точнее...

- Точнее?

- Точнее мне попадалась пара вещей с такой надписью, но мне не известно её значение... Такую надпись делал на своих клинках один кузнец-оружейник. Большего я не знаю...

- И где обитает сей мастер?

- Если вас заинтересовал этот человек, его мастерская находится неподалеку от Зар-Шарта

- Отлично! Просто отлично! Мне нужно будет его найти! Кстати, а вот и наручи с поножами. Должны подойти.

- Спасибо, Нюк!

- Ой, это мелочи! Ты пострадал в схватке, потому, что у тебя не было никакого доспеха. Минимум, того, что я могу сделать, это снарядить тебя. Если средний и тяжелый доспех нужно долго учиться носить, то лёгкий доспех требует минимума времени на освоение.

- Господин Нюк! - Послышался голос Гэлли.

- Что, тебе, дитя?

- Уже сильно стемнело и я боюсь, что засветло мы не доберёмся до заставы!

- Ну так подыскивай место для стоянки, дитя!

- А я уже!

- Куда идём мы с пятачком, совсем секрета нет, а вот откуда мы идём - большой-большой секрет - Пробормотал я выбираясь из вагончика на дорогу.

Наш маленький поезд стоял на вершине невысокого холма, свободного от деревьев. Кострище и следы от колёс позволяли предположить, что не мы первые принимали решение встать тут на ночлег.

- Распрягаем единорогов мы с Тианом. На Гэлли ужин. На мне охранный контур от всяческих любителей подружить внезапно. Массовое Благословение! Массовое ускорение! Массовая Божественная защита!

Повесив охранный барьер, я запрыгнул на один из валунов окружавших вершину холма. Вид открывался потрясающий. Где-то на юго-востоке проглядывал изгиб реки. Со своим зрением я мог даже различить какой-то кораблик ползущий вниз по течению. Компанию мне составил инструмент одного барда из гильдии. Внешне инструмент напоминал помесь синтезатора и электрогитары. Если применять свои умения, пользуясь инструментом могли только барды, то исполнять музыку мог любой персонаж (ох какие в своё время дебаты были, когда под напором общественности, ещё в РО-4 бардами смогли становится девушки, а танцовщиками - парни...).

Пальцы привычно пробежались по струнам и клавишам. Когда-то эта песня крутилась у меня в режиме нон-стоп.

- Тем, кто принял этот бой, чья жизнь была игрой без правил,

- Тем, кто в небо взяв разгон судьбу свою на кон поставил.

- Этот трек посвящается им - кто оставил на память другим свой полет через тернии к звездам.

- Этот текст посвящается всем тем, кто понял в свои 27 возвращаться уже слишком поздно.

Не могу сказать, что песня - такой уж шедевр, с глубоким смыслом, но она ложилась на мою собственную историю.

- Этим героям! Этим изгоям! Вечно живым! Дерзким и молодым!

- Слава героям, ломавшим схемы! Слава изгоям внутри системы!

- Слава всем им, кто пошел до конца, кто погиб молодым, но остался жить в сердцах!

Музыка в которой буквально слышался резкий пульс всех тех, кто не хотел жить по правилам.

(Если кто желает узнать текст полностью, это: Louna - Штурмуя небеса)

Доиграв песню, я закинул гитару на спину и спрыгнул с камня. Юное поколение делало вид, что заняты готовкой, но у Тиана в глазах я заметил (а может показалось) слезинку.

Призвав Райское Дерево на прокорм единорогов, подошёл к костру.

- Что кручинимся?

- Я и не предполагал, что Вы так умеет играть. Я не предполагал, что Вы вообще умеете играть... - ответил Тиан

- Слова не понятны, но пробирает до слёз... - добавила Гэлли.

Я внутренне поперхнулся. Я как-то до сих пор не задумывался, на каком языке мы говорим. Для меня всё общение шло на русском, с некоторой примесью сетевого арго. Всё что приходило в голову - это система "Интерлингва", которая переводила всё общение на свой язык, а затем на язык собеседника. Как следствие, японец мог общаться с алеутом, они оба с испанцем, каждый на своём языке, но понимая друг-друга. Там тоже, перевод отключался во время песен, чтобы не получался бред. Желающие могли активировать субтитры. Я, правда, полагал, что это чисто серверная фишка...

- Эта песня из моих родных краёв. Песня памяти героям.

Сестра с братом покивали с понимающим видом.

- По той же причине я не понимаю местной письменности. У нас говорят и пишут по-другому.

- А другие песни вы знаете?

- Раз уж Вам понравилось... Могу припомнить.

Большинство песен тут не поймут, даже если поймут слова. Неожиданно вспомнилась очень красивая песня. Попробую вытянуть, раз уж взялся за гитару (Взялся за гитару, не говори, что не бард)

- Come little children

- I'll take thee away, into a land

- of Enchantment...

(Princess Luna - Children of the night)

Мне пришлось спасать наш ужин. Может быть я выбрал не ту профессию? Хотя... в прошлой жизни, с моими вокальными данными, только Шнура петь... А Шнур и без меня есть.

Комментарий к Глава 2 Часть I

Победа сил света над силами разума. Новые части будут добавляться к основной части.

Драббл меняем на миди. (Хотя по моему скромному мнению сие произведение всё ещё драббл)

Шоу должно продолжаться!

========== Глава 2 Часть II ==========

- Утро красит нежным цветом, стены башни и поля

- Просыпается с рассветом отдохнувшая земля

- Хорошо бродить по свету, но куда ни погляди

- От убитых менестрелей не проехать не пройти

(Йовин - Песня о менестрельском несчастье)

Проснулся я рано. Привычка последних лет 15. До этого я был классической совой. Колобок солнца ещё не выполз на жердочку горизонта. Медитируя на том же камне, что и вчера, отметил, насколько тут живописная местность. Зелень всех оттенков изумруда и малахита. Светлячки, ещё видимые в тени леса. (ну или какие другие мелкие светяшки)

Охранный контур не был нигде потревожен. Жаль не умею сигналки ставить, как те же рейнджеры у нас. Единороги, после исчезновения Райского Дерева (которое по-факту Великое Древо Жизни) превратили плоскую вершину холма в ровно подстриженный газон. По мере того как светало, стало понятно, что когда-то здесь был замок. (Ну, или форт)

Камни, окружающие вершину. Ровная дорога. Ровная вершина. Некоторое количество явно обработанных камней, сейчас видных в траве. Всё это складывалось во вполне себе рукотворное укрепление, разрушеное сейчас.

- Прозрение! (шепотом) - в призрачном свете кружащего вокруг меня огонька, стали видны контуры подземных пустот, на глубине в полтора моих роста. Сделав круг по стоянке, нашел ещё несколько. Суммарно четыре достаточно больших и с дюжину более мелких. Подозрение по поводу рукотворности такого окружения подтвердились. Слой грунта позволял предположить, что дело было давно.

- Ладно, это пока терпит. Но заметку сделать стоит. Возможно стоит окопать тут базу. Не стоит расчитывать на сокровища в таком месте. - моё бормотание разбудило мелкую.

- Доброе утро, дядя Нюк!

- Добрейшего утра и хорошего дня, Гэлли!

- У нас дрова вчера кончились, дядя Нюк! - если верна моя теория на тему переехавшей сюда в моей голове интерлингве, скорее всего имелся в виду не брат одного из родителей, но об этом можно подумать позднее.

- Ахалай-махалай, да пошлёт нам великий Авось немного дровишек! - говоря этот бред я листал раздел ресурсов в инвентори. Из древесины были поленья и брёвна. Брёвен, как ни забавно больше. Вот их и используем.

От рухнувших на площадку пары десятков брёвен вагончик подпрыгнул, единороги присели, а потолок подземной полости провалился (Вы же не думаете, что место выгрузки было выбрано случайно?)

- Великий Авось, мы благодарим Тебя за сии брёвна!

Совят стало уже четыре. Правда в глазах единорогов проскальзывали сомнения в здравости моего рассудка (ну или так это понимала моя паранойя).

- Совиное бешенство какое-то - пробормотал я тихо.

Хорошо, что Нюк - мили прист. Я бы посмотрел, как прист с единичкой силы вытаскивал из провала хотя бы одно бревнышко. Да, даже бишоп. Да, персонаж был кривым по многим меркам, но позволял чувствовать себя комфортно даже в тех редких случаях, когда спел поинты показывали дно.

- Добрейшего утра, Тиан! Не спится? А у нас тут брёвнышки надо на дрова распустить! Сделаешь?

- Доброго утра, Нюк! Сейчас сделаю, но... - в край бревна перед ним втыкаю "топор лесоруба" - Сейчас сделаю!

- Лицо вымой, всё в саже - Тиан, как парень ответственный спал у костра, чтобы первым встретить любую опасность.

Тем временем провал был расчищен,а брёвна складированы в сторонке. На первый взгляд помещение открывшееся после разбора брёвен ничего интересного не содержало. На второй, со сброшенной в провал светяшкой, тоже. Камни, сырость, плесень. Но сырость наводила на такую мысль, что без источника питьевой воды такие сооружения не строились. Что в свою очередь намекало на колодец. Проходы из помещения были завалены и интереса (пока) не представляли.

- Призывание! - снабдил уже начинавших плотоядно поглядывать единорогов свежей листвой.

- Прозрение! - крутим фонарик и изучаем провалы в поисках колодца. Спираль поиска заложил до самых камней. Прозрении на четвёртом, удалось локализировать три места, которые могли бы быть колодцами.

Молодёжь во всю косила на мои хождения но занимались дровами и завтраком. (Часть провизии и бочка с водой предусмотрительно были сгружены в вагон)

- Завтрак готов! - ну и звонкий же у этой мелочи голосок... Сделал пометки на схеме пустот и пошёл к костру.

- Дядя Нюк, дядя Нюк! А как вы вынимаете и убираете все эти вещи?? - в сообразительности мелочи не откажешь. Да и чувство резонанса подсказывало реальное наличие у девочки каких-то способностей.

- О, юная дева, это магия! Магия перевооружения! - боги и демоны, какую чушь я несу... Но как отмазка может сработать. Хотя если я где-то в мире Хвоста Феи, было бы забавно...

- Магия перевооружения?!! - будь мы в аниме у меня бы уже отбрасывало струёй крови из носа, от передоза кавая. Писец. Этот ребёнок почувствовал интересную тему и не слезет с меня, пока я не буду выдоен досуха. Надеюсь это была реакция на "юная дева" вместо обычного моего "дитя". Хотя нет. Лучше не надо. НЕ НАДО!

- Да, Магия перевооружения! Эта магия позволяет создать некий карман пространства, в который можно прятать разные вещи. И вынимать их по мере необходимости! - А что? Если у меня тут работает инвентарь, то он не противоречит законам мира и, теоретически, может быть использован его обитателями. Не, ну правда?

- А такому можно научиться? - кавай приближался к ПДК (Предельно допустимой концентрации). Глазки напоминали взгляд котят из Шрека.

- Кхм... Полагаю, если есть соответствующая предрасположенность, можно!

- А Вы научите, дядя Нюк? - ПДК Кавая был превышен раза в полтора. Сил сопротивляться не оставалось.

- Приложу к этому все усилия, красавица... - Гэлли внезапно покраснела так, что костёр, будь такая необходимость, можно было развести от её миленьких щёчек. Пффх.... Отпустило слегка...

- А у меня, у меня может получиться? - подключился к вымогательству Тиан.

- Так, дорогие мои, научить Вас я постараюсь, но одно условие у меня будет

- Какое? - синхронности спасённых могли позавидовать аудиоимпланты. Стереоэффект во всей красе.

- Первое: Вы войдёте в мою гильдию. Я не могу учить ничему совершенно посторонних мне людей! Второе: Вы войдёте в мой отряд, так я эффективнее смогу делиться опытом, а пара ритуалов позволит мне знать, что с Вами всё в порядке и общаться на расстоянии. Третье: Мы заключим магический контракт о том, что ничто из того, чему я Вас учу, без моего на то разрешения, не может быть передано другим лицам!

- ... ... ... - брат с сестрой переглянулись и с той же синхронностью выпалили - Мы согласны!

Ну а теперь осталось молиться, что мои предположения верны и всё сработает.

- Приглашение в гильдию "Атомные Коты"! - Уффф! Меня хорошо так вынуло по сп, но перед каждым из спасённых повис в воздухе свиток контракта на вступление в гильдию. - Чётко подумайте "Принимаем приглашение" и прикоснитесь к свитку ладонью.

Молодёжь прикрыла глаза, концентрируясь, и приложила ладони к свиткам. Ребят слегка просадило по сп, но подтверждение прошло. Приложив ладонь к каждому свитку, заверил. Контракты рассыпались серебристыми искрами отправляясь в книгу контрактов гильдии, а на ладошках у ребят проступил вписанный в круг со стилизованными кошачьими ушками знак радиации.

- Приглашение в отряд под руководством Нюка Бишопа! - в воздухе зависло приглашение размером с визитку. Повторение процедуры и искры от бланка превращаются в простые стальные кольца на мизинцах Гэлли и Тиана.

- Магический контракт о неразглашении! - тут пришлось вложиться на пол-резерва, чтобы ребят не приложило истощением. Зачитав текст контракта получаю подтверждение и визирую. Искры контракта ложатся простеньким браслетом-татуировкой на запястья правых рук у ребят (ребят и девчат).

Пока ребята разглядывают обновки, зависаю в медитации восстанавливая силы. Попутно рассматриваю то из их статов, что мне стало доступно, как гилд-мастеру. (На меня скинул эту должность старый гилд-мастер У-Никорн, когда в гильдии мы остались вдвоём, а он заинтересовался новой игрой)

Многого мне доступно не было, но Тиан определился как мечник, а Гэлли как магичка. Скилы мне доступны не были, но уровень профессии Тиана 5, а Гэлли 1, как бы намекал. Уровень силы 12 и 8 тоже не впечатлял. Не уверен на тему адекватности отображения игровой системой реальных навыков. Так что будем думать головой.

Сдаётся мне, что тут как-то ближе к супер-новичкам из РО-1. Можно выучить навыки первых профессий, любые, но вторые и более старшие профы не доступны. Корявое сравнение, но лучше, чем ничего. Тем более, что навыки Тиана напоминали воровские, но класс был - мечник. Надо думать. А пока припомнить объяснения магии перевооружений из Хвоста Феи. Не, ну а вдруг это поможет ребятам активировать инвентарь? Главное ведь: Уверенность, представление и воля.

- Давайте не будем портить продукты. Их не так много, а каша сейчас начнёт подгорать!

- Ой! - Гэлли подорвалась к костру снимать котелок.

А если... А если всё работает по тому, что все верят, что оно работает именно так? Тогда, если воспользоваться аутотренингом.... Какие заманчивые перспективы...

В задумчивости вытащил флягу зелья концентрации и отхлебнул (ну а чо, компотик вкусный, а на уровне Нюка как зелье не сильно актуальный, не фиалами же его таскать...) . Какие заманчивые перспективы...

Комментарий к Глава 2 Часть II

Поскольку речь идёт об игре полного погружения, часть привычных игровых условностей реализована через "общую магию" и некоторые ритуалы, дабы не сильно вышибать из погружения. Поэтому "свитки магического контракта" и их отражение как видимые атрибуты, предметы и татуировки.

Кому интересно - схема стоянки:

========== Глава 2 Часть III ==========

Когда завтрак уже заканчивался (Скоро я начну ненавидеть каши) сработал охранный контур. Как оказалось - старые знакомые, мертвецы. С южного направления из леса надвигалось толпой костяное воинство. Не ладно что-то в датском королевстве.

Неровными шеренгами шли скелеты. Над их строем возвышались "рыцари" и "мясники". В высокой траве скользили костяные волки. В задних рядах светились скелеты-маги, в рваных балахонах, с посохами. Всё это воинство наткнулось на охранный барьер, поставленный ещё вечером. Потупив с минуту, подняли оружие и начали стучать в барьер. Те кому не досталось места, расползались к ещё свободным участкам барьера и начинали стучать. Разве что скелеты-маги не стучали физически, а выстроившись звездой, начали что-то шаманить.

Мы, тем временем (включая единорогов) облюбовали ближайший к месту атаки камень (остатки фундамента?) и не торопясь доедали кашу, запивая из моей фляги зельем концентрации. Если мелкая вцепилась в мою руку и ощутимо побледнела, то Тиан, в новом доспехе и с катаной, чувствовал себя куда увереннее. Я, влив в барьер дополнительные силы, думал чем такую толпу накрыть. В том, что положить их проблемы не будет, я даже не сомневался. Но в отличие от тех мертвяков на стоянке, эти действовали куда скоординированные. А значит, их кто-то направлял. Что в свою очередь означало, что у этого кого-то могли бы найтись и аргументы по-серьёзнее.

- Малый Барьер! Санкруарий! Массовое Благословение! Массовое Ускорение! Массовая Божественная защита! Святое Усиление Урона! (Вот нам ещё не хватало каких-нибудь снайперов с барьеробойными стрелами, мыж на виду)

Даже великий экзорцизм всю тусу разом не накроет. Ну, не накроет - и ладно.

- БАМС! - по барьеру со стороны скелетов-магов расплылась светящаяся зелёная сопля. Барьер на пару сотен просел. Вот затейники! Добавил пару тысяч, а то пока сопля стекает, она ещё барьер растворять пытается. К положительным моментам можно было отнести тот факт, что от сопли начали отползать в сторону даже "мясники". Замешкавшийся скелет, по ощущению, как провалился в это желе.

- О! Придумал! - из инвентаря появился посох контроля. - Вот теперь-то вы и похохочите! Контроль Барьера! - где-то за нашими спинами большой барьер разомкнулся и начал выпрямляться в линию.

- Тиан, следи за нашими спинами! У костяшек может быть живое сопровождение! Гэлли, вот жезл огненных стрел. Наводишь на противника и посылаешь в жезл заряд. Это на случай если нам зайдут со спины. А сейчас - не мешать!

Без посоха контроля ворочать настолько большим барьером меня бы не получилось. Сложный рельеф. Трава и кочки. Кусты и деревья. Скелеты и зомби. (чё? в прошлый раз зомбей не было!). Барьер гигантским скрепером сгребал всё в общую кучу. (Ага, заодно предполье почистим, а то заросло всё) Когда барьер сомкнулся в круг обратно, начал сужать границы. Скелемаги на расплав начали садить кляксами по барьеру, но сделали только хуже. Барьер достиг минимального диаметра на их позиции. В барьере плескалось метра два зеленоватой слизи. И всё. Ни деревьев, ни травы... Ну, Вы поняли?

- Вот это было потрясающе, Нюк!

- Дядя Нюк, вы лучший!

- Это стоило мне некоторых сил, мне нужно восстановить их. - зависаю в медитации. Держать без скриптов такую махину... Был бы мозг - было бы кровоизлияние. Тиан строго осматривает окрестности. Молодец, парень. Гэлли вцепившись в жезл заняла позицию за единорогами.

- Бряк! - слизь исчезла, а на грунт выпало некоторое количество нерастворимых остатков. Надо бы затрофеить, но сейчас ещё слишком хреново. Ну вот, что стоило великим экзорцизмом приложить? Нет, захотелось ведь молодёжи класс показать. Идиота кусок. Хорошо Санктуарий любые повреждения отлечивает. Раньше, чем те начнут сказываться. А то оставил бы двух детей с овощем в собственном исполнении. Ладно. Ругаю я себя по понедельникам, а у нас среда по моим часикам.

- Дзинь! - в малом барьере засел арбалетный болт - Дзинь! Дзинь! Дзинь! - Прикрываясь нашими повозками, по нам стреляло из арбалетов несколько незнакомцев.

- Виу! Виу! - Гэлли выпалила огненными стрелами в их сторону. Одна из простых повозок затлела.

- Вжух. - Тиан поделил выскочившего, как чёртик из табакерки утырка с кинжалом пополам. Ну очень острая катана. Мэйд ин Джапан, епт.

- Суд! Восхваление! Двойной Свет! - И четыре тушки превратились в живой факет, мешок с осколками костей и вынужденных акробатов, соответственно. Совпало так или нет, но полёт завершился в недавнем проломе. - Хрусть. - мерзкий звук.

- Дзинь-дзинь! - ещё пара стрелков отработали по барьеру. Пока держит. Немного отвлекает покалывание в спину. Скосив глаза вижу ещё одного "чертика" остервенело пытающегося меня забекстабить (бэкстаб - удар в спину, почти всегда критические повреждения). Шесть ударов в секунду. Высокий класс. - Хрусть - вообще должно было быть "Бум" от удара по тыкве, но голова "чертика" провалилась в грудную клетку... Мерзость-то какая...

Если мертвяков и другие неодушевлённые предметы ленд-барьер задерживает, то живые походу могут его проходить. Барьер-то ещё стоит. Его держать проще, чем тот, большой.

- Сззищщщ! Лязг! Вжух! - Тиан после короткой схватки снимает голову ещё одному "чертику". Четвёртый "чертик" (ну а как ещё называть эту тушку с вымазанной сажей мордой лица?) ловит удар задних копыт единорога и играет в икара.

- Тыгыдым-тыгыдым-тыгыдым! ААААААААА! - Второй единорог стоптал двух арбалетчиков и проткнул рогом ещё одного. - х_Х х_Х Х_х

- Поднятие низшей нежити! - коротышка в балахоне вопит из-за вагончика. Тела начинают подёргиваться.

- Великий Экзорцизм! - двор крепости заливает ослепительное сияние.

- Тыгыдым. Хрусть-хрусть-чавк.... - кого-то стоптали, но я пока не вижу кого. Но уже догадываюсь кто. Копыта очень стройные и добрая душа... Гэлли заглядывает в пролом и направляет туда жезл - Виу! Виу! - наш человек. Тиан добивает уцелевшего арбалетчика.

- Определение Живого! - пять отметок и это мы - Определение Неживого! - ноль отметок в пределах досягаемости. - Сбор трофеев. - дойти до позиции скелемагов - Определение Живого! - две отметки, Я и Тиан - Определение Неживого! - - ноль отметок в пределах досягаемости - Сбор трофеев. А не мало. не мало. Чапаем обратно к стоянке, пока ещё кого не набежало.

- В общем так, братья и сестры, атомные котики и атомные кошечки. Это Жжжж - не спроста! Похоже, что какие-то негодяи решили прервать сообщение по этой дороге. И если мы можем тут обороняться до посинения противника, то с любым караваном может произойти страшное! Нужно предотвратить! (Больше Пафоса, для Золотого Трона! да и не бегать же по лесам за каждым некромантом?)

Тела нападавших сгрузили на телегу. При помощи жезла телекинеза изобразили поезд на магнитной подушке ( Для этого, правда, пришлось пересесть на единорогов и ламу ) и рванули со всей возможной скоростью (А получилось ажно 30, а местами и все 40 кмч) в сторону Зар-Шарта. Жезл после такого придется заряжать дня два, ну да потерпим. Те же бревнышки я и без жезла могу ворочать. А некромаги на дороге это проблема.

Комментарий к Глава 2 Часть III

Если кто может изобразить баталию лучше - Вэлкам. Мне захотелось изобразить всё именно так. Немного по-комиксному. Со всеми этими "БУМ" "ВЖУХ" и "ШМЯК"

Глава 2 Часть IV

Для стороннего наблюдателя зрелище было сюрреалистическое. Пара боевых единорогов, ноздря к ноздре. Рядом с ними резиновым мячиком скачет лама. Все под седлом. Все со всадниками. А за ними, как диковинный флаг, сбивая на поворотах кусты и мелкие деревья, поезд их вагончика и пары повозок. Колёса, с последней телеги, мы таким макаром всё-таки потеряли.

Как выяснилось, спешить стоило. Берег с нашей стороны усеивала нежить. У паромной переправы шёл бой. Дюжина, или около того, бойцов сдерживала первый наплыв костяшек, пока ещё трое загоняли на паром паникующих людей. Горело несколько деревянных строений на этом берегу. И тут Мы. Цветов не надо. Снося без счета костяшек, закладываем полицейский разворот.

- Санктуарий! - на группу раненых бойцов за спинами заслона - Суд! Восхваление! Двойной свет! - на ближайших рыцарей (не убьёт, так отвлечёт, а с обычными мечниками бойцы и так справляются, но подлечить стоит) - Санктуарий! Стена безопасности! Массовая Стена Безопасности! - мертвякам не на пользу и бойцов подлечит. - Двойной свет! Святой Свет! Суд! Суд! Восхваление! - разваливая небольшую костяную стену из скелетонов.

- Кто старший? - Бросаю взгляд на бойцов. На них на глазах затягиваются раны. В глазах появилась тень надежды. - Массовое Благословение! Массовое Исцеление! Очищение! Массовое Ускорение! Массовая Святая Защита!

- Я, господин! - Из кучки раненых поднимается звероватого вида дядька, похожий на уменьшенную версию Хаггрида из незабвенного Гарри Потного.

- Отводите людей! Погрузку я прикрою! - идея дядьке не нравится, но оставаться на поживу мертвецам ему нравится ещё меньше. Тиан тем временем сбивает уже третьего костяного волка клинком.

- ОТХОДИМ! - Вот голосина! Цепочка бойцов пополненная исцелёнными не торопясь отступает к сходням.

- ГЛАЗА! Сейчас будет ярко! - бойцы прячут морды за щиты, а народ на пароме - не спешит. Их проблемы - Великий Экзорцизм! - Успеваю заметить сложную сияющую печать в небе, которая рушится на землю порождая СИЯНИЕ. Народ на пароме хватается за морды. Слепануло знатно.

- (тихо) сбор трофеев - Стена Света! Стена Света! Стена Света! - три прямых барьера отрезают пристань от прущей массы гнилого мяса и костей. Такими темпами, при всех моих понтах, у меня тупо кончатся спелл поинты... Тут несколько килотонн мертвячины! Я крут... Я очень крут... Но я не могу быть везде. Пусть крестовым молотом я тоже могу навесить, но без заклинаний - просто завалят. Я не убивашка экстра класса. Я саппорт в базе.

Отставить панику! Есть еще уличная... В смысле общая... Совсем точно - "гильдейская магия". Для войн гильдий. Для массовых выпилов игроков друг-другом. Выпилить весь этот вал разом, это вряд ли... Но удержать ещё какое-то время переправу - вполне. На пару НИПов маны хватит. А там добавим. Под их прикрытием.

Паром тем временем отходит от берега. Ещё бы санктуарий туда, но сп потребуется все. Резвятся два нос... единорога в рядах противника. Спину прикрывает Тиан. Справа слышно знакомое "Виу!Виу!". Работает Гэлли. Пора!

- Установка Флага Гильдии! - На пятачок между нашим поездом и причалом втыкается десятиметровый флагшток, на котором гордо реет флаг гильдии. - Право флага! - теперь территория в 50 метров вокруг флага временно принадлежит гильдии. - Призыв Защитников! Накачука! Мясорубка! Явитесь на зов главы!

Время, как будто замерло. Два сияющих столпа ударили в землю на краю временной территории гильдии (брызги нескольких неудачливых зомби зашипели на горящих домах). По левую руку мою встал "Накачука", НИП-рукопашник 80 уровня. Если бы Хануман- царь обезьян был котом, было бы похоже. По правую руку встал "Мясорубка", НИП-голем 75-го уровня. Ваялся со сторукого великана, но приткнуть смогли только восемдесят одну конечность. И то - кодовое имя "Ёжиг" закрепилось за мясорубом моментально. В каждой из конечностей был свой клинок.

- Слушаем и Повинуемся, Мастер! - В меня впилось два взгляда. Жутковатые ребятя. Даром, что светлые силы.

- Ставлю задачу: Удержание плацдарма до подхода основных сил!

- РЕЗНЯ!!! - У меня аж ухо заложило. Правое.

- Какие-то не смешные они. Надо поправить! - Раздалось слева.

- Медитация! - сил толком не осталось. Я расчитывал дёрнуть пару соток. Но сил хватило только на этих. Можно было вызвать более слабых. Даже больше, чем двух. Но их бы смяли. Эти два НИПа задумывались именно как бойцы поля боя. Индивидуальные бойцы против массы противника. Докачать не успели, ну и слава Авосю! А то не знал, кого пришлось бы вызывать.

- Стена безопасности! - мы же помним о снайперах? Хорошо, бафы ещё висят.

Мясорубка. Костедробилка. Эти два слова в достаточной мере опизывали "Ёжига". Йожин-с-бажин-матива... За ним оставалось облако пыли и мелкодисперсная взвесь плоти. Почти дезинтеграция в чистом виде. Скелеты и зомби - можно кучей, мясники и рыцари - по одному.

Накачука развлекался. Собрать мясника в шар для боулинга? Устроить кегельбан? Свернуть из костяного волка оригами "Журавлик"? ОН, СУКА, НЕ ПОВТОРЯЛСЯ. Попутно умудрился соорудить из остатков горящих домов барьер.

Даже с бафами мой эпический объём сп нарастал не быстро. Тем более, что переодически приходилось обновлять те самые бафы и защиты, прерывая медитацию. Гэлли умудрилась просадить свой резерв сил и сейчас отпаивалась синим чаем. В отличие от игры - мгновенной прибавки к сп он не давал.

Час спустя даже НИПы выглядели уставшими. У Накачуки начали повторяться шутки, а Мясоруб пару раз застревал в особо плотных скоплениях кости, что ранбше его даже не задерживало. Тиан давно забрался к нам с Гэлли на крышу вагончика и восстанавливал дыхание. Мертвячина ложилась. Стачивалась о Мясоруба. Превращалась во что-то несуразное в лапах Накачуки. Сгорала в экзорцизмах. Но продолжала переть валом. Полоска сп медленно, но ползла вверх.

- Призыв Защитника! Ангел Небесный Тамриэль! (Да Тамриэль. Да знаем, что плагиат. Но, после тяжёлой работы по его допиливанию, на более аутентичное имя фантазии гильдии не хватило. Ну, а чё? Михаэль? - есть, Габриэль? - есть, Азазель? - есть, а Тамриэля - почему низя если не занято ещё?) Явись на зов главы!

Глава 2 Часть V

НИПы в РО-5 были ограничены уровнем 100. Игроки уровнем 250. Тамриэль имел предельное развитие для НИПа. На нём были лучшие артефакты для НИПов из тех, что можно было достать. И меньше всего он напоминал Небесного Ангела, к классу которых относился. А напоминал он сурового норда. В рогатом шлеме. С двуручником. От ангела у него были только крылья. Но и крылья были мало похожи на ангельские. Каждое перо в крыльях было клинком. Очень острым клинком. Сотни воронёных лезвий заточенных на бритвенную остроту, то что осталось от почти легиона мечей (легион в данном контексте - 10 000) с которых начиналась заточка этих клинков.

Разумеется при таком имени никто не обошёл стороной одну интересную тему.

- Фус! - тихо, почти шёпотом произнёс Тамриэль - Ро! - Чуть громче. - ДА! - гром последнего слога драконьего крика поднял настоящую бурю в рядах противника.

Да, Тамриэль обладал возможностями довакина из светлой памяти Скайрима.

- Призыв! - Райское Дерево поднялось рядом с флагом, неся урон мертвецам и восстанавливая наши силы.

На левом фланге наметилась некоторая движуха. Какой-то отряд пробивался по берегу реки к переправе. С учётом того, что часть некроорды мы потрепали, шансы у них были.

- Накачука! Прикрой этих добрых людей, а если это злые люди, позаботься о них!

- Как пожелаете, Мастер! - кошак в лучших традициях кегельбана рванулся в направлении свежеприбывших. Кегли полетелти по сторонам. Натуральные костяные кегли. Вот, позер! Кстати, странно... По идее, воздух мертвецам для дыхания не нужен, так что же им мешает форсировать реку? А они с упорством достойным лучшего применения ломятся к переправе... Шаблоны мышления? Не думаю...

Тамриэль тем временем не изображал из себя мясорубку и не устраивал цирк. От спокойно, даже степенно, перемещался по границе наших позиций. Но там, где он проходил, противник уже не вставал.

Ёжег (кодовое имя Мясоруб) подзаряжался под Райским Деревом, подвинув парочку единорогов, лечившихся там же. Потрепало болезных. Они, конечно сильные, они, конечно, тяжёлые, но тоже могут получать раны и уставать. Угваздались, как хрюшки, во всякой зомбятине.

- Очищение! Вдохновление! Благословление! - подновляю бафы - Медитация!

С поддержкой Накачуки дело у неизвестных пошло быстрее. Люди (или нет?) показали себя добрыми, неожиданного помошника атаковать не стали и на утренних знакомых не походили. По приближении стало понятно, что это всё-таки Гномо, а не Хомо сапиенс. Несколько неописуемо фигуристых, миниатюрных девах в лёгких доспехах (никаких бронелифчиков, даже обидно) и десяток более плотных, весьма бородатых парней, в доспехах потяжелее.

Пони с гномом перемахивающий прыжком пылающий завал из брёвен (каюсь, добавил из закромов, чтобы быстро не прогорело) - эпичное зрелище. 14 раз подряд - вдвойне... ещё парочку прихватил Накачука, так как пони они мотеряли. Как бы этот котобезьян не хорохорился, а привалился к Дереву он вместе со спасёнными так же обессилено.

- Долгого здравия, дети гор! - поприветствовал я воинственных миниатюров. Ну не поворачивался у меня язык звать их коротышками. И карликами - не поворачивался. Была в них ещё та гармоничность, круто замешанная на основательности. Напоминали они каучуковые мячики, постоянно находясь в движении. Не камни, нет...

- И тебе - по здорову, неизвестный!

- Позволю себе потерять немного времени, но соблюсти вежливость! Нюк Бишоп, целитель, авантюрист, глава гильдии "Атомные Коты".

- Фейр Орун, смотритель шахт западного склона попирающей небеса (горы) Дргарт, со спутниками - Педставился гном в самом тяжёлом доспехе (И самом зачарованном, да).

Остальные тем временем заняли оборону вокруг дерева, куда Гэлли отправила раненых из отряда. Ранены по факту были почти все, но эти буквально валились с ног, когда слезали с поней.

- Выйду я во двор, на закате дня, обниму жену, напою поня - пробормотал я

- Извините?

- Ничего-ничего! Мысли вслух. Санктуарий! Массовое Благословление! Массовое Исцеление! Массовое Ускорение! Массовая Божественная Защита! - всем полегчало - Медитация!

Единороги, Ёжег и Накачука воспряли силами и присоединились к Тамриэлю.

- Скажите, уважаемый, Мы ждём какие-нибудь ещё отряды? - обратился я к Оруну.

- Мы только разведка. Основные силы сейчас заперлись в крепости прикрывающей шахту. Крепость в осаде. Мы расчитывали привести подмогу, согласно договорам союза, но тут такое...

- Это сложнее. Я предполагал ещё какое-то время удерживать переправу, чтобы дать возможность выбраться тем, кто может прорваться с этой стороны реки...

- Я понимаю. И искренне благодарю Вас за помощь. Мы и так потеряли троих, пока добирались сюда. Но там ещё пять тысяч душ ожидающих нашей помощи.

- Хммм.... Могу предложить следующее, Вы сейчас переправитесь и сообщите ситуацию барону, а мы отправимся в крепость и поможем её удержать.

- Поймите меня правильно, Я прекрасно понимаю, что Вы не обязаны нам помогать... Что Вы захотите за свою помощь?

- Я слышал, что среди детей гор есть отличные оружейники. Мне не так нужны деньги, тем более что деньгами такую помощь оценить сложно, сколь хорошее снаряжение для моей гильдии.

- Это другой разговор. Помогите спасти разумных моего клана и лучшие оружейники и артефакторы будут выполнять Ваши заказы.

- Материалы для оружия и доспехов предоставим Мы. Оплата мастерам так же подразумевается. Но... не в розничных расценках, если Вы понимаете о чем Я!

- Хвург подери! Я согласен!

- Тогда, мы дожидаемся Вашей переправы и отправляемся. Могу ли я попросить о маленьком одолжении?

- Слушаю Вас?

- Повозки. Нам не хотелось бы их бросать, а оставить тут их будет... Не предусмотрительно с нашей стороны.

- Ни малейших проблем! Коди! Руфф! Осмотрите повозки и подготовьте их к погрузке не паром - Паром тем временем отправился на эту сторону. Судя по всему на той стороне убедились, что переправу пока держат надёжно.

Под Райским Деревом снова нарисовался Накачука напоминающий подушечку для иголок. Кот лежал и медленно регенерировал. Гэлли выдёргивала из него стрелы, одев латные перчатки, чтобы не таскать эту пакость руками. Латные перчатки ей выдала гнома, из тех, кто приходил в себя под Деревом. Мерзкая кошатина ( кодовое имя Накачука ) вовсю строил глазки девушке гноме с прорубленым нагрудником. Гнома краснела, из прорехи выглядывали акуратные милые сисечки. Бамс! Коту досталось от Гэлли латной перчаткой по кумполу. Гноме отправилось одно из одеял, которые вынимали для ночлега, но, в виду экстренной побудки забыли сховать в инвентори.

Пока Тамриэль, в очередной раз, зачищал местность перед завалами, гномы споро из говна и веток (это фигура речи такая) соорудили новые колёса для пострадавшей повозки и прилаживали их по месту прописки.

- Сэр Нюк!

- С Вашего позволения, Мэйс Нюк! Шпор не ношу, в рыцари не опоясан...

- Простите, мэйс Нюк! А что за тела на телеге? Ваши товарищи?

- О, нет! Мы сами утром подверглись нападению на стоянке. Так вот... Тип с отпечатком копыта на лбу - некромаг. Остальные его свора. Мы везли их в Шарт, для опознания. Тогда мы ещё не знали всех масштабов проблемы.

- Благодарю за пояснения. Они ещё нужны?

- Ну, на телах лежит заклинание сохранения. Завоняют ещё не скоро. А когда всё закончится, выяснить кто виноват будет необходимо. И, да, поднять их сейчас как нежить - задача не тривиальная...

К моменту прибытия парома, все раненые были здоровы и щеголяли, разве что, фигурно порублеными доспехами. Вышеупомнутая гномочка соорудила из одеяла накидку и активно участвовала в погрузке.

- У Вас есть карта, уважаемый Фейр? А то, сами мы не местные и карты у нас нет...

- Да, Вам же нужно будет найти дорогу к крепости... - гном протянул мне тубус с картой. Потом задумался. Извлёк карту и расстелил её поверх щита. - Итак, мы находимся здесь...

Не буду приводить все пояснения, но в пару готов (с Тианом) мы, надеюсь, запомнили всё верно. Даже опознали вдали ту гору, на склоне которой располагается крепость и городок-шахта.

- Итак, Нас ждут великие дела! - общение с гномами сподвигло меня на какой-то нездоровый по концентрации уровень пафоса.

- Может быть стоит вызвать сестрёнок? - заметил Накачука, оторвавшись от посылания воздушных поцелуев, пламенеющей от смущения гноме. Паром вздрогнул и пополз у противоположному берегу.

- Сестрёнок?

- Сестрёнок Пум! Анипуму и Энипуму! - Мне показалось или этот наглый кошара, в последнюю очередь оценивал боевую эффективность?

Глава 2 Часть VI

Полагаю, уже можно было догадаться, что некоторые НИПы в гильдии были репликами весьма винтажных персонажей. Был даже проект "Гарри Поттер", но что-то там намудрили со скриптами поведения и после его незабываемого "Зааважу, ПСы поганые!" его по-тихому убрали в архив. Мизантропическая получилась личность. Но вот некоторые персонажи аниме (из тех, которых не воспроизвели другие гильдии специализировавшиеся на подобном) в гильдии были, да. Сестры пумы базировались на игровом классе "Ганслингер" и развиты были на 74-й базовый уровень. Поразительно много старпёров из гильдии в своё время смотрели это аниме. Был даже игровой репринт журнала "How to Kill". Некоторый смысл в призыве этих НИПов просматривался. Против массы слабого противника их коронный навый "Десперадо" работал на ура. Да, 74 - это не 100, но и сп не резиновые.

- Призыв защитника Анипума! Призыв защитника Энипума!

- Прибыли, Мастер! - ответили эти няки мурлыкающим голосом. Я аж на доли секунды потерялся, от таких кошачьих интонаций.

- Прикрывайте фланги!

- Сделаем, Мастер Нюк! - как же чертовки двигаются... Только мелькнули и уже за огненным барьером раздался частый перестук их пистолетов.

- Призыв Управляющего! - Возле флага появился классический английский дворецкий. Седой. Торжественный. А очками как блеснул - не пересказать! - Доложите обстановку по гильдии!

- Господин Глава Гильдии, Вынужден сообщить, что гильдия была, без каких-либо объявлений, перемещена на новую локацию, в ста километрах отсюда, на юг! Нас уже трижды пытались штурмовать какие-то горцы. Деревня, которая поставляла в гильдию налоги и продовольствие - отсутствует! Запасов еды, воды, зелий и расходников хватит хорошо если на три месяца! Хуже всего ситуация с продовольствием. Вода есть в колодцах и в ближайшее время её дефицита не предвидится. (почему я себя под этим взглядом чувствую нашкодившим школьником?)

- Наличные силы? - сделать морду лица по-суровее.

- 5 НИП - 100 уровня. 2 НИП - 90. 12 НИП уровней 70-85. 40 НИП - 50 уровня. 105 НИП - 40 уровня. Более низкие уровня отсутствуют.

- Транспорт?

- 8 единорогов (считая тех двух, что здесь), 5 фестралов (летные юниты), 2 грифона (летный юнит), 20 лошадей (разных видов)(наземные юниты), 2 Боевых колесницы запряженных тиграми (неразъёмный комплект, летающие юниты), 3 ездовых кабана (наземные юниты), Боевая корова (орудие психологического прессинга) (летающий юнит) (седло в комплекте), Остальных, по одному - 40 суммарно.

- Пеструшка (я смахнул непрошенную слезу) она цела... Сколько народу решило, что их посетила белочка, видя тебя...

- Цела, бьёт копытом (правым), рвётся в бой! - снова этот блеск очками, да сколько можно-то...

- НАХРЕН! (И не ко мне) - Противнику в виду мёртвости пофиг, а у меня крышу и так скособочило! Напустите её на горцев. В пару выдайте Каина. Комиссара Каина! С его взводом имперских гвардейцев. Всё равно 40-й уровень и сюда их не дёрнешь. Если горцы не приползут через неделю сдаваться и молить о пощаде, значит они кончились физически.

- Разрешите исполнять?

- Стоять! Я ещё не закончил. Выделите в разведку наших шиноби, только Наруко не выпускайте. Она стоит Пеструшки с Каином вместе взятых. С этих станется задружить горцев в добровольно-принудительном порядке... Далее: Силами Промедола и Эйфории составить карту окресностей. Выдать им для этих целей грифонов. Фестралов в охранение. Теперь - исполнять!

- Слушаю и повинуюсь! - вот джин недоделаный... Но от предыдущего его "As You Wish!" передёргивало ещё больше народа. Исчез во вспышке телепорта.

- Ставлю боевую задачу! Наша цель пробиться к крепости наших временных союзников (пока временных, а там посмотрим, может ещё и кота поженим.. хе-хе) и укрепить её оборону! Времени мало, поэтому добираться будем по-воздуху! Прорубать коридор на все эти мили - не вариант! Призыв Колесницы! Призыв Колесницы!

На нашем пятачке появилась пара монструозного вида боевых колесниц, действительно запряжённых тиграми.

- С нами: Накачука и сестры Пумы. Мясоруб и единороги - после нашего отбытия - переместиться в замок гильдии. Тамриэль - на тебе противодействие воздушным юнитам противника, если появятся. Тиан на колесницу со мной и Накачукой. Гэлли, на колесницу с сестрами Пумами. Мальчики налево, девочки направо! Марш-марш-марш!

Пахнущие пороховым дымом сестрёнки втащили Гэлли на колесницу. Тиан запрыгнул сам. Тигры напряглись, напружинились и одним толчком лап отправились в небо, увлекая за собой колесницы. Накачука довыделывался и едва успел уцепить лапой буксировочный крюк. Это не помешало ему гибким движением оказаться в колеснице, ловя пытающегося выпасть от неожиданного ускорения Тиана.

Да, нас попытались накрыть стрелами. Но было уже поздно. Последнее что мы видели на берегу это вспышка от исчезновения Мясоруба, единорогов и Райского Дерева. Барьер ещё горел, но на нём уже шкворчали первые мертвецы. К противоположному берегу приставал паром с гномами. Мне могло показаться (расстояние и всё такое), но гнома в накидке из одеяла провожала колесницы взглядом всё время пока я ещё видел их.

Глава 2 Часть VII

Вид с высоты открывался величественный. Но вместе с тем ужасающий. На сколько хватало глаз двигались мертвецы. Зомби, скелеты разных видов, рыцари, костяные волки, здоровяки, похожие на пауков создания, но размером с амбар. Тысячи и тысячи. Казалось, что отворились врата мира мёртвых и из них хлынули неисчислимые орды. В груди как-то похолодело. Как разбираться с таким без ядерного оружия, мыслей не было. Даже спустив на покойничков всех НИПов гильдии, максимум, чего можно было бы добиться - небольшой отсрочки.

- Так, сестрёнки! Вы двигаетесь в сторону крепости гномов, а мы сделаем пару кругов разведки!

- А если там и костяные драконы есть? Или ещё какое мероприятие?

- Нужно понять, откуда они лезут! Если получится, проверить как дела в гильдии. Может горцы пытаются спастись, а наши неадекваты их того...

- Ну лааадно...

- Исполнять, мерзкие животные! За Гэлли хвостами отвечаете!

- Фррр! - хором выдали кошки, но за нашей колесницей не последовали.

Заложив вираж (а скорость в небе была под 200 кмч) наш летательный агрегат устремился по направлению откуда пёрла вся эта толпа мертвячья. Путь наш лежал над Пущей и дальше в горы. Тёмную пущу волна мертвецов всё-таки старалась обходить по более редкому лесу. Да и чуствовалась там какая-то вибрация на уровне той самой маны, которую я не так давно научился ощущать. Стоит иметь в виду. Не факт, что там рады будут нам, но тот факт, что не знающее страха мертвячье обходит сердце леса, стоит отметить. Это может быть важно. За горной грядой, через которую тянулась река мёртвых (я уже устал считать виды) с высоты был заметен не маленький кратер, над которым клубилось облако пепла. В облаке переодически сверкали молнии. Их зелёный отсвет порождал свою вибрацию, чем-то схожую с тянущей зубной болью. Вроде и не болит толком, но ноет противно.

- Мастер! - воскликнул Накачука. Во вспышках молний из тучи в нашем направлении вылетела тушка костяного дракона. Где-ж мы тебя, такого красивого, хоронить-то будем? Во след дракону из мглы и хмари стартовали создания поменьше, скорее напоминающие птеродактелей. С земли в нашу сторону медленно и печально устремились сферы из тени и пепла.

- Ладно. Попробуем нестандартное. Крутись, уворачивайся, но далеко не отлетай. Тиан, смотри вокруг во все глаза и запоминай. Мне - некогда.

Шаг первый: В руке появляется посох телекинеза

Шаг второй: Удерживаемый теликинезом за нами следует огромный двуручник, который я подобрал ещё на дороге.

Шаг третий: - Благословление! Санктуарий! Святая защита! Защита от физических атак! Святая вода! Усиление оружия! - меч начинает светиться серебристым светом уже не напоминая мечту археолога

Шаг четвёртый: Направляемый посохом двуруч набирает ускорение в сторону костяного дракона

- Бздям! Шарах! Лязг! - теперь пытается уворачиваться уже тушка дракона. Но даже у столь тяжелого клинка - инерция тупо меньше. Посох позволяет разгонять меч почти до сверхзвуковых скоростей. Увы, костяшка ОЧЕНЬ большая и, даже огребая от меча, сразу разваливаться и не думает. А ещё эти хрипелки с крыльями.

- Тонк! Хрусть! Блямс! - Это кот вспомнил, что он вообще-то тоже юнит летающий и у птах начались проблемы. Чем бы ни были их крылья ( а аэродинамикой там и не пахло ) но без них пташки летать не умели.

- Бззззззззззззззззззззззззззззззз! - раскрученный как циркулярная пила меч отхватил одно из крыльев костяного дракона. А что? Мы не гордые, у подчинённых подсмотреть не в падлу. Дракон ощутимо потерял в маневренности. Тиан перехвативший повозья закладывал такие виражи, что местное ПВО несколько раз по дракону умудрилось попасть. Ему, правда, от того не холодно не жарко. Он, лишившись уже второго крыла - падает. Жаль - далековато. Я бы ему ещё и экзорцизму на хвост повесил. Для ускорения. Кстати, а что мешает-то? Падает он всяко медленнее чем должон.

- Тиан! Пройди поближе к дракону! - парень только кивнул. Ой не легко ему даются такие маневры...

- Экстерминатус! (Это я так хохмлю. Не подлетели мы ещё на дальность заклинания. Да и я не терранский флот) Возвышенность! Благословение! Усиление Святости! Высшая справедлисвость! Аутодафе! ВЕЛИЧАЙШИЙ ЭКЗОРЦИЗМ! - Вот сейчас я реально видел сияющую Печать, пол-километра диаметром. Неотвратимо как гильотина, Печать рухнула на всё ещё падающую тушку дракона вколачивая в камень её и без счёту мелочи. Заодно стесало один из кругов скелетон-магов с личеподобием во главе, которые ПВО тут изображали. Увы, они тут были такие не единственные.

Поймав кота, наша колесница рванула противолодочным манёвром по ущельям. Как ни странно (А если подозревать чей-то умысел, то как раз не странно) двигалась армия мёртвых только в сторону побережья. Вокруг кратера расползаясь не далее чем на пару-тройку километров в другие стороны. Очень скоро под когтями тигров тащивших колесницу уже не было ничего напоминающего о вторжении. Убедившись, что нас не преследуют (Пришлось ещё кинуть пару-тройку очищений, на случай если на нас как-то набросили следилку), мы повернули туда, где по словам управляющего должен был располагаться замок гильдии.

Самое удавительное заключалось в том, что замка не месте не было. И руин замка. И вообще каких-либо строений. Координаты - те самые, а замка нет. Проверил себя, вызвав гильдейский сундук (Пришлось приземлиться - на лету он не вызывался). Сундук появился как ни в чём ни бывало. Замка не было. Горцев (ни живых ни мёртвых - тоже). Бред какой-то.

- Призыв Управляющего! - надо же разобраться в чем дело.

- Слушаю и повинуюсь, Мастер! - эта скотина очкастая снова ими (очками же) блестит.

- И где?

- Не могу знать! По моим данным мы находимся ровно во дворе замка! Я сам до сей минуты был во дворе замка, Мастер!

- И где?

- Полагаю, замок располагается на одном из местных планаров и физического выхода в реальность не имеет, Мастер!

- Ну вот тебе и "Здрасте", вот тебе и "Чайку попили!"... В общем так... Выход организовывать не надо! Тут по окресностям овер милион мертвецов шарашится. Подготовьте маяк портала, скоро потребуются дополнительные силы. Но не тут.

- Будет исполнено, Мастер! - и стёклышками такой: блеск-блеск... Я его за это прикопаю как-нибудь...

- Разбег, толчок, полёт... и два двенадцать — Теперь уже мой пройденный этап! (© В. С. Высоцкий)

В том смысле, что космические коробли опять бороздят (что-то меня слегка штормит)... Летит, короче, наша колесница, ну а под дышлом пролетают птицы... (почти стихи). Курс на гномскую крепость. Горцев с пеструшкой оставим на сладкое. Если живы будем. Главное, чтобы эти две мерзкие кошатины не испортили нам всю дипломатию.

Живописные тут пейзажи... И горы - тоже красивые... Интересно, а ограничение по высоте полёта тут есть? А то улетим ещё в космос, а нам гномов спасать... Эххх... Помню в одной старой игре надо было спасать девочку В Гноллхолде... Три часа реального времени искали эту заразу... Так и не нашли... С тех пор в определённых кругах хуже не было посыла, чем: "Иди в Гноллхолд, девочку искать!". Симпатичная руинка на вершине горы. надо запомнить. Рупия против гинеи, что без магии не обошлось. Ну не тянет средневековая экономика столь массштабное строительство. А вот, кажется и метки наших на пределе чувствительности появились.

Выворачивая из-за отрога "Скребущей небо" видим просто-таки Крымскую битву. Как там было? "Бой в Крыму, всё в дыму"? Вонь мертвячины перебивает запах пороховой гари. Султаны дыма вырываются из жерл. Им вторят мушкеты и прочее ручное оружие. Взрывы, огонь. Трупы-трупы-трупы... Не все лежат. Активно полыхает что-то напоминающее замок на паучьих ногах. Размером где-то с пятиэтажку. Над всей этой картиной носятся как гарпии наши девочи. Кошки сандалят из пулемётов, закидывают противника гранатами. Гэлли за поводьями. Судя по залежам костей у стены, почти достигающим бойниц, миниатюрам тут тяжко. Помощь в тему.

Вот теперь повоюем!

Глава 2 Часть VIII

Крепость доминировала над местностью перекрывая узкую часть долины. Её не очень было видно из-за порохового дыма. По обе стороны от крепости громоздились скалы. Даже неискушённый взгляд мог заметить, что над скалами основательно поработали, добавляя им неприступности. С гребня правой от крепости скальной стенки грохнула небольшая пушчонка. По всей протяжённости долины, от края до края тянулись мертвецы. Увязая в костяном крошеве и ошмётках гниющей плоти, неровной походкой шли они в сторону крепости. Разрывы ядер набитых какой-то взрывчаткой рвали их в клочья. Пули и картечь - сносили черепа, расшибали рёбра, реже - превращали очередное тулово в бесполезную кучку костей или гниющего мяса. Мертвецы шли. Шли и шли. Ближе к левой стене вяло подёргивался объятый пламенем конструкт, на мощных, напоминающих паучьи, лапах, сейчас неспособных сдвинуть его с места. Ковыляло нечто собраное из позвоночных столбов, увенчаных черепами, опираясь на клинки зажатые во множестве мёртвых рук. Тяжело переваливалась почти шарообразная туша, покрытая пножеством грубых швов. Парили над поверхностью, одетые в обрывки мантий, мёртвые маги. Туши напоминающие жуткую помесь краба и богомола возвышались над множеством мёртвых лиц.

- Бздям! - Пытавшийся напрыгнуть на меня гибрид лягушки и дикообраза из кости получил ушиб всей тушки моим молотом.

"Я слишком стар для всего этого дерьма..." - промелькнула в голове мысль. - Бздям! Бздям! Бздям! - ещё три товарки прыгуньи последовали завету, что "ёж - птица гордая, пока не пнёшь - не полетит"

- Святая земля! - шатнувшихся в мою сторону мертвецов, начало смывать потоком серебристого свечения, пробившегося даже сквозь завалы из кости и плоти.

- Тиан! На тебе - колесница. Вижу, что ты умеешь держать поводья. Наверни вокруг нас пару кругов, не попадайся здоровякам.

- Цоп! - воскликнул парень и колесница, изображая мясорубку фрезами на ступице, врубилась в толпу покойничков. Тигры тоже были в колеснице не для украшения. Свечение тем временем начало спадать.

- Базилика! - Вокруг меня возник светящийся призрак строения, который не давал атаковать мне, но и атаки на меня становились бессмысленны. Непочтенная публика зашевелилась уже в мою сторону. Даже решило вернуться некоторое количество тех, кто тащился к крепости.

- Накачука! Прикрывай Тиана, приглядывай за Гэлли! - В голове уже была идея как выиграть первый раунд. Жаль, только, что этот метод работал только раз в месяц. И откат не сбивался. И жрал этот метод сп, куда там саранце посевы...

- Как скажешь, босс! - котяра весьма шутовски поклонился.

- Не упендривайся тут мне! Книга великих деяний! - в воздухе завис том с которого на ходу разматывались цепи и спадали засовы. Наконец книга открылась ближе к концу. На развороте сверкал золотым блеском рунар невообразимой сложности (Ещё бы, на то, чтобы посчитать в своё время эту семимерную матрицу, пришлось арендовать "Холод", а это квантовое сердце, а не хрен собачачий)

- Уже никто никуда не упанишадит! - Накачука, видя потоки силы, которые сейчас активно стягивало к открытой книге, предпочёл свалить подпльше к Тиану.

- Длань Света! Активация! - вокруг меня закрутилось с полсотни рунных печатей, пересекаясь, раскручиваясь, вырастая в размерах - они превращались в одно из самых мощных заклинаний жреческой школы. В игре это был просто-таки некоторый аналог тактического ядерного оружия. С соответствующими ограничениями. Даже с моей прокачкой, я сейчас сажал многочисленные накопители. Родных сп на такое действо не хватало. Одна из причин, по которой это умение разворачивалось почти пять минут. Можно было отожраться восстановителями в процессе. Скажу честно, даже будь я Архимагом с оверинтой, даже тогда мне не хватало бы собственных сп на применение Длани.

Потому и была поставлена "Базилика", что применять умение и одновременно отбиваться от противника - было не реально. Наблюдатели из крепости видели странное. Над светящимся зданием, к которому, казалось, устремились сейчас все силы, до того штурмовавшие стены крепости, возникла исполинских размеров фигура. Лицо фигуры скрывал капюшон. Тело скрывал длинный балахон из-под которого торчали только кисти рук. Руки были молитвенно сложены. Нечеловечески возвышенная музыка разливалась окрест. Мертвецы, казалось взбесились или поставили себе целью любой ценой добраться до незнакомца укрытого призрачными стенами здания. Казалось, что вот-вот и холм шевелящейся плоти сомкнётся, поглотив безумца.

- Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной! - закончил активацию Нюк.

Вспышка осветила долину от разрушеных нижних врат, до верхней крепости. От края, до края. Когда разумные смогли проморгаться, во всей долине не было ни единого активного бойца армии мёртвых. Только над полем боя продолжала наворачивать круги колесница с Гэлли и кошками. Тиан свою колесницу тоже поднял в небо во время вспышки, чтобы сослепу не застрять. Но так и завис. Не каждый день можно увидеть одно из мощнейших заклинаний школы света.

Лежали в последнем оцепенении сжимая посохи и скрижали личи. Громоздились валунами костяные крабы. Перестал дёргаться шагающий замок. О более мелких созданиях и говорить нескромно. Казалось всё застыло. Однако спокойствие момента рухнуло, когда все обратили внимание, что из разрушенных ворот нижней стены выползают новые силы.

- Ну. Машенька, ну Эзоп твоя мать... - пробормотал Ник. - Сбор трофеев! - с паршивого зомби, хоть мяса клок...

Пока новая волна Армии мертвых не доползла до честной компании, честная компания предпочла двинуть к гномам.

Алеф или Любые совпадения - совершенно случайны

Часть 1: Рога над полюсом

Гиперпространство схлопнулось с сухим, металлическим щелчком — звук, который издавали компенсаторы давления в рубке «Странника-4», когда реальный космос вновь обретал свои права. Капитан-исследователь Максим Воронов выдохнул, разжимая пальцы на подлокотниках кресла. Прыжок из сектора Ориона затянулся на три субъективных месяца, и пустота между мирами уже начинала сниться ему по ночам в виде бесконечной серой стены.

Он потянулся к панели управления, запускающей стандартный протокол сканирования системы.

— Ну, показывай, куда нас вынесло, — негромко пробормотал он в пустоту рубки. Бортовой ИИ, послушный и молчаливый, выдал на главный панорамный экран первую сетку координат.

Система была безымянной. Желтый карлик в центре, три газовых гиганта на периферии и одна-единственная планета в зоне обитаемости. Именно на ней телеметрия споткнулась, выдав серию предупреждающих янтарных сигналов. Спектральный анализ атмосферы показал идеальный, почти вызывающий азотно-кислородный баланс с легким избытком озона и тяжелых углеводородов.

«Странник» подошел ближе, переходя на субсветовую скорость. Воронов вывел на экран оптическое увеличение планеты и замер. Если бы его попросили перенести этот мир на карту старой Земли, то земная география показалась бы игрушечной. Этот колоссальный суперконтинент по своей площади легко превосходил Евразию и Африку вместе взятые. Он доминировал над всей планетой, диктуя свои правила океанским течениям и климату.

Геологические очертания береговой линии были настолько четкими, что человеческий мозг, запрограммированный искать знакомые образы в хаосе, мгновенно выстроил картину. Два мощных, симметрично изогнутых полуострова — исполинские рога — уходили далеко наверх, полностью, словно титанические клешни, окружая северный полюс планеты. Оттуда суша массивным монолитом спускалась к югу. Широкий, тяжелый лоб и переносица Быка лежали вдали от берегов мирового океана — это была бескрайняя, суровая и достаточно пустынная область, скрытая в глубине материка.

Еще ниже очертания сужались, формируя тупую морду с выраженными «ноздрями» низменностей. Примерно на треть выше этих ноздрей планету опоясывала невидимая линия экватора, разделяя гигантский силуэт. И уже от самого края пасти, уходя в южное полушарие, тянулся тектонический клин — «язык» Быка. Он был коротким, острым и едва достигал пяти процентов от общей длины меридиана, на котором покоился континент, лишь слегка касаясь холодных течений, идущих от далекой Антарктиды.

Это был разъяренный бык, застывший в камне и тектонических плитах, готовый броситься в бесконечность океана.

— Игра природы, — вслух успокоил себя Максим, хотя холодок уже пробежал по затылку. — Просто парейдолия. Земляне видели сапог в Апеннинах, а здесь…

Он перевел взгляд на спутник планеты. Местная луна была крупной, отливающей благородным серебром, и двигалась по строго синхронной орбите, всегда повернутая к своему рогатому родителю одной стороной. Максим вывел на правый монитор топографическую карту Луны, полученную с лазерных радаров.

Экран мигнул. Воронов медленно поднялся с кресла, опираясь ладонями о пульт.

На обращенной к планете стороне спутника, прямо по центру светлого базальтового плато, темные лунные моря вырисовывали абсолютно тот же силуэт. Словно безумный художник скопировал гигантский континент, уменьшил его в масштабе и отпечатал на серой пыли. Левый рог вокруг лунного полюса, правый рог, пустынная переносица в виде светлого кратерного плато, тяжелая морда над лунным экватором и короткий, едва заметный темный мазок «языка» на юге. Силуэт на Луне выглядел как зеркальное отражение, идеальный негатив того, что плыло внизу в облачных вихрях.

— Так не бывает, — прошептал Максим. Навигационная ошибка? Аберрация линз? Психоз? Он зажмурился, сосчитал до пяти и открыл глаза. Бык на планете смотрел на быка на луне. И оба они смотрели на «Странника».

Часть 2: Чужие радиоволны

Корабль вошел в тень планеты. На высоте трех тысяч километров над атмосферой Максима ждало второе потрясение. Орбита не просто не была пустой — она кипела жизнью.

Эфир взорвался. Широкополосные антенны «Странника» начали ловить терабайты данных. Это не были упорядоченные лазерные лучи дальней космической связи, к которым привыкли в Объединенном Человечестве. Это была дикая, хаотичная, ревущая буря радиоволн, аналоговых и цифровых сигналов, телевизионных трансляций, пакетных данных и любительского шума.

Максим судорожно активировал дешифратор, настроенный на лингвистические матрицы Земли. На удивление, системе не пришлось пробиваться сквозь дебри чужеродного синтаксиса. Местные языки оказались поразительно чистыми. В них практически отсутствовала вековая размытость: лингвистический анализ показал, что заимствования от соседей здесь строго ограничены и не превышают десяти процентов.

Но самым поразительным был доминирующий язык эфира. Он звучал искусственно, стройно и логично, напоминая земное эсперанто, но с четким, тяжелым уклоном в сторону английской фонетики и грамматической структуры, а не испанской. Слова ложились в пазы предложений с пугающей, механической точностью.

Из динамиков раздался отчетливый, чистый девичий голос, перекрываемый легким треском статики:

«…погода на юге Золотого Рога обещает быть жаркой. В Новом Киото столбик термометра поднимется до тридцати пяти градусов. Не забывайте обновлять хладагенты в ваших нейрочипах, корпорация Сато-Тек предупреждает о возможных перегревах имплантов первой серии. А сейчас — свежий хит от…»

Максим упал обратно в кресло. Язык. Это был практически понятный земной язык, ветвь, пережившая какую-то странную математическую реформу.

— ИИ, выведи видеопоток на центральный терминал. Живой сигнал, без фильтров, — приказал он пересохшими губами.

Экран разделился на десятки окон. Воронов смотрел на них, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. Из окон на него смотрели люди.

Самые настоящие, стопроцентные люди. Вот диктор в строгом, футуристическом пиджаке с высокими наплечниками рассказывает о биржевых индексах. Его кожа смуглая, глаза с легким азиатским разрезом, на виске тускло поблескивает хромированный порт интерфейса. Вот в клипе беснуется рок-группа: бледный, как смерть, парень с фиолетовым ирокезом и полностью кибернетической нижней челюстью выплевывает слова в микрофон. Вот репортаж из каких-то трущоб, где под проливным неоновым дождем люди европеоидной, негроидной, монголоидной рас — со всеми привычными индивидуальными отличиями — торгуют чем-то с лотков.

Они называли свою планету Алеф. А колоссальный материк — просто Бык.

Максим перенастроил сканеры на анализ орбитальной группировки. Вокруг Алефа вращались тысячи объектов. Но их техническое исполнение повергло исследователя в глубокое недоумение.

Это был дикий, невозможный технологический винегрет. Рядом с громоздкими, угловатыми станциями, собранными из клепаных стальных листов, где из стыков старых гидравлических контуров сочилось отработанное индустриальное масло, а полупроводниковая автоматика соседствовала с огромными радарными тарелками середины XX века, плыли изящные, бесшумные орбитальные доки, сияющие голографической рекламой. На этих доках банд-составители монтировали тяжелые челноки, чьи фюзеляжи были покрыты графеновой броней, а двигатели работали на термоядерном синтезе.

На Луне — той самой, с зеркальным силуэтом быка — сканеры обнаружили три крупных города под прозрачными куполами. Вокруг них выстроились частоколы автоматических шахт, выкачивающих гелий-3. Судя по перехваченным внутренним сетям, лунные колонии принадлежали соперничающим мегакорпорациям, которые вели между собой непрекращающуюся кибервойну.

Но ни одного межзвездного корабля. Ни одного намека на варп-двигатели или гиперпривод. Алеф был заперт в собственной системе, увязая в роскоши и нищете своего технологического парадокса.

Часть 3: Грива и Хром

Три дня Максим не выходил на связь с Землей. Он не имел права. Протокол Первого Контакта строго запрещал любые действия, если обнаруженная цивилизация демонстрировала признаки аномального развития. А Алеф был не просто аномалией — он был ментальной пощечиной.

Максим погрузился в изучение структуры планеты. Основная масса населения — около двенадцати миллиардов человек — была сосредоточена на материке Бык, в колоссальных мегаполисах, разросшихся по «морде» и «рогам». Но огромная, если не самая богатая часть населения, обитала к востоку и югу от гигантского тела суши.

Там, в лазурном океане, раскинулся планетарный пояс островов и архипелагов. Сверху он выглядел как густая, развевающаяся шерсть, спадающая со лба и загривка каменного гиганта. Местные так его и называли — Грива.

Грива была лоскутным одеялом из островных государств. Перехваченные информационные потоки рисовали картину невероятного синкретизма. Архипелаги являлись полными аналогами земных Индии, Китая и Японии, но словно пропущенными через мясорубку ультра-технологичного будущего. При этом их языковая изоляция оставалась нерушимой: несмотря на века торговли, они сохранили свою аутентичность, заимствуя из глобального эсперанто-английского лишь строгие технические термины и удерживая долю внешних заимствований в пределах тех самых десяти процентов.

Максим листал панорамы, перехваченные с открытых орбитальных камер Алефа. Вот Нео-Бомбей: многоуровневый город-улей, возведенный прямо на воде. Столетние деревянные лачуги и древние индуистские храмы вросли в подножия километровых небоскребов из черного стекла. Между ярусами, паря на магнитных подушках, проносились обшарпанные беспилотные рикши. Внизу, в зловонных каналах, бедняки стирали белье, пока над их головами на гигантских медиафасадах танцевала многорукая богиня со светящимися лазерными глазами, рекламируя новые боевые рефлекторные импланты.

А вот Шанхай-II. Остров-завод, укутанный вечным смогом, из-за которого солнце казалось тусклым медным диском. Здесь технологии застряли в странном пике: рабочие в допотопных брезентовых комбинезонах и касках образца 1950-х годов вручную собирали на конвейерах сложнейшие квантовые процессоры и синтезаторы материи. Дым из гигантских кирпичных труб смешивался с неоновым свечением корпоративных логотипов, а приказы директорам заводов спускались через громоздкие проводные телефоны с дисковым набором, подключенные к центральному ИИ министерства промышленности.

Островные государства Гривы контролировали три четверти мирового производства микроэлектроники и киберпрограмм. Материк Бык же был сосредоточением тяжелой индустрии, военных гигантов и бесконечных пахотных земель в районе «лба».

«Этого не может быть, — думал Максим, расхаживая по рубке. Еда в тюбике давно остыла, кофе превратился в горькую темную жижу. — Вероятность того, что на другой планете эволюция создаст идентичных людей, ничтожна. Вероятность того, что они разовьют те же расы — равна нулю. Вероятность того, что они построят культуру, копирующую Азию и Европу Земли — это математический абсурд. Но самый главный бред — это география. Бык на земле, бык на луне… Это не эволюция. Это чей-то макет».

Часть 4: Папирусы и Нейросети

Максим вывел на экран данные глубокого сканирования одного из крупнейших городов на «носу» материка Бык — мегаполиса под названием Тартар.

Внутренняя сеть города, местный «Инфонет», была открыта для приема. Максим подключил свое ментальное кресло к шлюзу дешифратора, позволяя местной цифровой реальности развернуться вокруг него в виде трехмерного призрачного ландшафта.

Он оказался на виртуальной площади Тартара. Вокруг шумел город, до боли напоминающий классические картины мрачной высокотехнологичной фантастики, но с примесью какого-то грубого, индустриального реализма. Архитектура давила брутализмом: серый бетон, переплетенный трубами кабелей, ржавые пожарные лестницы, соседствующие со сверкающими лифтами на магнитных рельсах.

Мимо него проходили аватары местных пользователей. Большинство из них выглядели как порождение эпохи победившего трансгуманизма: светящиеся подкожные татуировки, встроенные в глаза оптические визоры, хромированные искусственные конечности, торчащие из-под оборванных курток. Оружие здесь носили открыто — тяжелые, угловатые пистолеты, в которых угадывались контуры старого доброго «Кольта» или «Токарева», но переделанные под стрельбу безгильзовыми патронами с электроподжигом.

Максим подошел к виртуальному газетному киоску. Информационные голограммы пестрели заголовками на жестком, ритмичном местном лингва-франка:

«Кризис на Луне: Корпорация „Арсас“ стягивает тяжелых дронов к границе сектора „Телец-2“. Правительство Материка выражает озабоченность».

«Новый наркотик „Глитч“ выжигает синапсы: подпольные рипперы Гривы используют контрабандный софт для взлома сознания».

«Археологические раскопки в районе „Правого Рога“: обнаружены пласты стали, не подверженной коррозии, возрастом более десяти тысяч лет».

Максим потянулся к историческим архивам. Ему нужна была точка отсчета. Где их хронология пересекается с земной? Кто их Адам и Ева?

Он ожидал увидеть белое пятно в летописях, но реальность оказалась куда более пугающей. У жителей Быка была задокументированная, непрерывная история за последние шесть тысяч лет. И, в отличие от Земли с ее утерянными веками, пробелами в хрониках, сожженными библиотеками и полумифическими династиями, история Алефа была описана с педантичной, математической точностью. Каждый экономический кризис, каждая смена правителя, каждая крестьянская война четырехтысячелетней давности были зафиксированы в базах данных так подробно, словно древние писцы имели в своем распоряжении спутники слежения.

Но самый глубокий шок Максим испытал, когда дошел до разделов палеоистории и древней религии.

В архивах Алефа эпоха, датированная пятью тысячами лет назад, не была затянута туманом аллегорий. Древние хроники, выгравированные на базальтовых плитах и записанные на тончайшем полимерном папирусе, прямо указывали: боги, упоминаемые в мифах, были вполне реальными, физическими личностями. На Алефе сосуществовали несколько четко разграниченных пантеонов.

Эти «боги» не были бесплотными духами. Хроники описывали их как существ колоссальной силы, обладавших технологиями, которые даже сейчас, в эпоху нейрочипов, казались местным жителям чудом. Они правили городами на «переносице» Быка, вели между собой разрушительные локальные войны с применением направленной плазмы и тектонического оружия, а затем — примерно три тысячи лет назад — синхронно и бесследно покинули планету, оставив человечество развиваться самостоятельно, предоставив им жестко закодированный, неизменяемый язык и идеальный чертеж цивилизации.

Максим сидел в виртуальном пространстве, окруженный шумом чужого и одновременно такого родного мира, и чувствовал, как внутри нарастает паника.

«Это ловушка, — подумал он. — Мой корабль попал в пространственную аномалию где-то в гиперпространстве. То, что я вижу — это проекция моего собственного подсознания. Мой мозг, начитавшись старых книг перед вылетом, сошел с ума от одиночества. Корабль висит в пустом космосе, а я умираю от гипоксии, пока ИИ пытается развлечь мое угасающее сознание этой бредятиной».

Часть 5: Диагноз исследователя

Воронов разорвал ментальную связь и сорвал с головы обруч интерфейса. Рубка «Странника-4» встретила его привычным, стерильным светом и тихим гудением систем жизнеобеспечения.

За окном-радиатором по-прежнему плыл Алеф. Материк Бык.

На ночной стороне планеты зажглись миллиарды огней. Огромные полярные рога уходили в полумрак вечной зимы, светясь редкими цепочками военных баз и метеостанций. Из глубины континента, со стороны безжизненной, темной переносицы, где когда-то, согласно хроникам, сияли хрустальные цитадели древних пантеонов, теперь не доносилось почти ни одного огонька. Зато мегаполисы Гривы светились длинными, извилистыми нитями, похожими на раскаленные золотые волосы. На Луне, в районе «глаза» зеркального быка, вспыхнула яркая синяя точка — вероятно, очередной промышленный лазер лунной шахты.

— Компьютер, — хрипло сказал Максим. — Проверить ментальное здоровье капитана. Выполни тест Тьюринга-Психо по протоколу Комитета Галактической Безопасности.

— Тест запущен, капитан, — отозвался ровный голос ИИ. — Пожалуйста, зафиксируйте взгляд на мерцающей точке… Тест завершен. Ваше ментальное состояние стабильно. Когнитивных искажений не обнаружено. Нейрохимический баланс в пределах нормы. Данные объективного контроля подтверждают: физические параметры целевой системы соответствуют регистрируемым приборами.

— Значит, это реальность, — Максим закрыл лицо руками. — Но это невозможная реальность.

Он снова вывел на экран карту планеты Алеф и карту Земли. Две колыбели. Одна естественная, прошедшая миллиарды лет хаотичной эволюции от амебы до звездных перелетов. И вторая — выстроенная с пугающей иронией, задокументированная до единого вздоха древних царей и имеющая масштаб, затмевающий земные материки.

Перед его глазами выстроились две версии, и обе были одинаково жуткими.

Версия первая: Социальный аквариум.

Кто-то — те самые «боги» из древних пантеонов, цивилизация третьего или четвертого типа по шкале Кардашева — создали этот мир как полигон. Они выстроили континент Бык, заставив его рога обнимать ледяной полюс. Они скопировали его на Луну как знак качества, как печать создателя. Они лично правили людьми шесть тысяч лет назад, оставив после себя безупречные, не подлежащие коррозии хроники и выверенный до запятой язык. А потом улетели, оставив человечество вариться в этом неоновом, технологически запертом тупике, где квантовые процессоры собираются на конвейерах под свист допотопных гидравлических реле.

Версия вторая: Циклическая матрица.

Алеф — это и есть первоисточник. Настоящая, древняя Земля, чья история не была стерта, а боги были просто предыдущей, высокотехнологичной расой, сменившей вектор существования. А Объединенное Человечество на своей «Земле» — лишь одичавшие потомки беглецов, которые растеряли хроники, забыли чистый праязык, изобрели кривую географию и теперь вернулись к родному дому, чтобы обнаружить, что их боги были реальны, а их зеркальное отражение все еще смотрит на них с поверхности серебряной луны.

Максим медленно подошел к панели дальней связи. Квантовый передатчик мог мгновенно отправить пакет данных на Землю. Через секунду в Главном Управлении Исследований узнают об Алефе. Через месяц сюда прибудет флот Комитета. Начнется интеграция. Или карантин. Земляне увидят в жителях Быка свое зеркало — измененное, аутентичное, пугающее и прекрасное в своем сияющем безумии.

Максим занес руку над кнопкой отправки.

На экране Инфонета Тартара, который продолжал транслироваться в углу панели, маленькая девочка в обносках и с дешевым хромированным протезом вместо руки кормила шестиногого голубя на фоне пылающего голографического дракона. Она улыбалась. Ее мир был настоящим для нее. Со всеми его корпоративными войнами, грязью, роскошью и невозможной географией.

Максим посмотрел на Луну — на серебряного быка, отражающего быка земного.

— Ну что, земляне… — тихо сказал он в пустоту. — Посмотрим, готовы ли вы узнать, кто на самом деле держит нас за рога.

Он нажал клавишу. Пакет данных ушел в гиперпространство, неся в себе координаты планеты Алеф. Рассказ об аномалии, которая была слишком реальной, чтобы оказаться правдой.

Терра 2 или немного о рептилоидах ( все о них говорят и я ссскажшшу )

Параллельная тень

Мико Ляйнен сидел в пилотском кресле, откинувшись назад, и смотрел, как гиперпространство сворачивается вокруг корабля «Вестник-7» в переливчатый туннель из света и не-света. Тридцать седьмой прыжок за эту экспедицию. Звёздная Федерация отправляла его всё дальше — за пределы освоенных секторов, туда, где карты заканчивались и начинались легенды.

— Нолан, сколько до выхода? — спросил он вполголоса.

— Семь минут четырнадцать секунд, командир, — отозвался ИскРа мягким баритоном.

— Атмосфера цели стабильна. Предварительные сканы... интересные.Мико усмехнулся. «Интересные» у Нолана означало «я пока не понимаю, что это, и мне это не нравится».Корабль вынырнул в обычное пространство. Перед ним висела планета — голубая, с белыми завитками облаков, с зелёными континентами. Мико почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Нолан. Полный спектр.

— Уже. Сходство с Землёй-Оригиналом... 99,97 %. По всем параметрам: ось наклона, период обращения, состав атмосферы, расположение материков. Даже магнитное поле.

Мико встал. На голографической проекции медленно вращалась Земля. Не просто похожая. Та самая. Та, которую он видел на старых архивных записях 2-го тысячелетия.

— Это не может быть. Мы не прыгали во времени.

— Подтверждаю, — спокойно ответил Нолан. — Темпоральная метка стабильна. Мы в 21784 году по общефедеральному. Связь с Центральным Узлом устойчивая, задержка 14 минут. Твоя мать вчера отправила тебе сообщение о дне рождения племянницы.

Мико провёл рукой по коротко стриженным светлым волосам.

— Тогда это копия. Идеальная копия.

Они вышли на орбиту. Сканеры фиксировали города. Нью-Йорк стоял на своём месте, с башнями-близнецами. Берлин без Стены. Москва с высотками сталинской эпохи. По радио ловилась музыка — «Smells Like Teen Spirit», 1991 год по земному летоисчислению. Новости на английском, русском, китайском. Войны, выборы, скандалы, поп-звёзды.Мико долго молчал.

— Нолан... они даже не подозревают.

— Вероятность естественного возникновения такой копии стремится к нулю, — заметил ИскРа. — Слишком много совпадений на молекулярном уровне. Даже ДНК отдельных людей совпадает с архивными образцами.

— Значит, кто-то создал.— Или это отпечаток. Как след на мокром песке.

Мико запросил посадку в ненаселённой зоне — север Канады, тайга. Скафандр не понадобился: воздух был чистым, как в заповедниках Федерации. Он вышел из челнока и встал на мох. Пахло хвоей и сыростью. Где-то вдалеке кричала птица.Нолан остался на связи, его голос звучал прямо в ухе.

— Командир, я наблюдаю за тобой. Если хочешь, могу отключить эмоциональный фильтр и высказать личное мнение.

— Валяй.

— Это жестоко. Создать целый мир, запустить его по рельсам истории и оставить страдать. Или это эксперимент. Или... музей.

Мико присел на поваленное дерево.

— А если не музей? Если это мы. Наша Земля когда-то тоже была такой. Грязной, шумной, живой. Мы ушли дальше — построили города-орбитали, победили старость, научились прыгать между звёзд. А здесь... они всё ещё решают, стоит ли бояться искусственного интеллекта или можно ему доверять.

Он достал из кармана маленький анализатор и воткнул его в землю. Данные полетели на «Вестник».

— Нолан, что говорит Центральный?

— Уже получили. Директива пока предварительная: «Наблюдение. Контакт класса А запрещён до особого распоряжения». Они боятся культурного шока. Или чего-то хуже.

Мико смотрел на небо. Где-то там, за атмосферой, висел его корабль. А ещё дальше — настоящая Земля, где люди давно не знали голода и войн.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказал он. — Я им завидую. Не тому, что они бедные или болеют. А тому, что у них всё впереди. Каждая ошибка ещё может стать уроком. Каждая любовь — первой. Каждая война — последней. У нас уже всё было. Мы... завершили историю.

Нолан помолчал дольше обычного.

— Мико, ты хочешь остаться?

— Нет. Но я хочу понять.

Следующие три недели он летал над планетой в режиме невидимости. Смотрел на людей. На ребёнка в Найроби, который впервые увидел звёзды через самодельный телескоп. На старуху в Киото, сажающую рис. На двух влюблённых в Праге, которые целовались на Карловом мосту, не зная, что через двадцать лет один из них умрёт от болезни, которую в Федерации вылечили бы за час.На двадцать второй день Мико стоял на холме над маленьким американским городком и смотрел на закат.

— Нолан, передай в Центральный моё предложение. Мы оставим здесь маяк-наблюдатель. Тихий. Без вмешательства. Пусть живут своей жизнью. А когда-нибудь... когда они сами выйдут в космос и найдут нас — тогда и поговорим. Как равные.

— Ты уверен? — спросил ИскРа. — Это значит оставить их на все их войны, катастрофы, глупости.

— Да. Потому что иначе это будет не их история. А наша тень.

Когда «Вестник-7» уходил обратно в гиперпространство, Мико в последний раз посмотрел на голубой шар.

— Прощай, Земля-два, — прошептал он. — Растите. Ошибайтесь. Надейтесь. И когда-нибудь... догоните нас.

Нолан мягко добавил:

— Или превзойдёте. Иногда копия становится лучше оригинала.Туннель гиперпространства сомкнулся за ними, оставив планету 2-го тысячелетия плыть в тишине своей собственной, неповторимой судьбы.

Продолжение: Два представителя рептилоидной расы в зале со стенами из множества экранов облегчённо выдохнули.

— Тссс... Ссслишком рано... Хорошшшшо, что меметическая защита ссссработала... И хорошшшо, шшшто они не ссснают, шшшто такикх копий большшшше тщшем оттна...

К’Сааш, чья изумрудная чешуя переливалась холодным блеском, медленно провёл длинным когтем по пульсирующему кристаллу управления. Его вертикальные зрачки сузились в тонкие щели.

— Ссспокойнее, В’Шшширр... — прошипел он, и воздух вокруг словно задрожал. — Этот человечишка Мико... ссслишшшком близко подобрался. Ещё чуть-чуть — и его ноздри уловили бы нашшш запах за мембраной. Ссскверно. Очень ссскверно.

В’Ширр, с более светлой песочной чешуёй, нервно щёлкнул раздвоенным языком.

— Сссогласен, ссстаршшший. Но мы успели. Шшшш-ш-ш... Смотри, как он улетает, этот Ляйнен. Полон ссентиментальных иллюзий. «Пусссть растут, пусссть ошибаются»... — рептилоид издал тихий, вибрирующий смешок, похожий на шипение пара. — Если бы он знал, шшшто эта «Земля-два» — всего лишь одна из сссемисот сорока трёх активных ферм...

К’Сааш увеличил голограмму планеты. Под видимой поверхностью, скрытые за многослойной меметической вуалью, пульсировали настоящие контуры — энергетические каналы, сборщики эмоций, коконы-питатели.

— Мы сссеяли их, когда эти люди ещё пряталиссь в пещерах, — прошипел он с довольным удовлетворением. — Каждая копия — сссовершенный генератор. Ссстрах. Надежда. Любовь. Предательство. Всё такое... сссочное. Такое чистое. Лучшее топливо. Лучшая пища для Разума Стаи.

В’Ширр подошёл ближе, его когти тихо царапнули по металлическому полу.

— Шшш-ш-ш... А его ИскРа — этот Нолан — уже начинал шевелить ссвоими цифровыми мозгами. Нужно усилить барьер. Добавим... ссслучайную войнушку. Или пандемию. Или пару-тройку хорошихссс катассстроф. Пусть кипят. Пусть кричат. Пусть верят, шшшто небо над ними — настоящее.К’Сааш одобрительно щёлкнул языком и ввёл команду. Где-то внизу, на планете, в маленьком американском городке внезапно погас свет. Люди засуетились, начали ругаться, молиться, писать панические сообщения. Волна чистейшей эмоциональной энергии мгновенно поднялась вверх и была жадно поглощена невидимыми коллекторами.

— Хорошшшшо... — удовлетворённо протянул К’Сааш. — Ссслушай, как они поют для нас. Пусть растут. Пусть мечтают о звёздах. Главное — шшштобы никогда, никогда не узнали, что их звёзды — это лишь потолок нашшшей фермы.

Он посмотрел вслед исчезающему в гиперпространстве «Вестнику-7» и тихо, почти ласково прошипел:

— Возвращайся домой, милый Мико Ляйнен... Рассскажи своим прекрасную сссказку о потерянной Земле. Мы будем ждать. Рано или поздно кто-то из вас ссспустится без приглашения... И тогда мы ссснимем вуаль.

В огромном зале два рептилоида одновременно выдохнули длинное, удовлетворённое «Шшш-ш-ш-ш...», и их глаза блеснули холодным голодным огнём.А далеко в гиперпространстве Мико Ляйнен внезапно поёжился в тёплом кресле.

— Нолан... у меня очень странное чувство. Будто за нами... наблюдают.

— Зафиксировано, командир, — спокойно ответил ИскРа. — Но вероятность...

— Всё равно зафиксируй, — тихо перебил Мико. — На всякий случай

Заплати крысюку ты чеканной монетой...

Дверь была белой, как древняя кость, отполированная временем до холодного, почти болезненного блеска. Резные ветви извивались по её поверхности тонкими, живыми венами, а между ними прятались щели — слишком ровные, слишком совершенные, чтобы быть случайными. Они дышали.

— Ломай, — проскрежетал голос за спиной.

Рет’ман моргнул. Маленький крысман ростом чуть больше метра, с серой, потрёпанной шерстью и длинным хвостом, который нервно хлестал по голенищам потёртых сапог. Он знал, что он — крысман. Знал, что его зовут Рет’ман.

А больше — ничего.

В груди пульсировала тупая, обожжённая пустота, будто кто-то вырвал кусок памяти раскалённым крюком.

В спину упёрлось холодное лезвие топора.

— Ломай, — повторил Гротхар. Огромный орк в потемневших латах возвышался над ним, как скала. Два топора, каждый размером с половину самого Рет’мана, висели на широком поясе. — Или я проверю, сколько ремней можно срезать с тебя до кости.

Слева шевельнулись чёрные перья. Карас Тенгу, жрец в потрёпанной монашеской рясе, склонил птичью голову набок. Глаза-бусинки блестели холодным любопытством.

— Ты наш вскрыватель. Ты знаешь, что делать. Делай.

Чуть поодаль стояла она — дроу в глубоком капюшоне. Тень скрывала лицо, но металлические руки выдавали её с головой: тончайшая работа артефакторов, руны, хрустальные жилы и мягкое голубое свечение, пульсирующее в такт сердцебиению.

— Дверь-ловушка, — произнесла она спокойно, почти безжизненно. — Эльфийская. Третий уровень сложности, возможно, четвёртый. Магию лучше не трогать. После… происшествия.

Слово «происшествие» вспыхнуло в голове Рет’мана белой болью. Крик. Запах горелой шерсти. Жгучая вспышка света — и ничего. Пустота.

Он шагнул ближе. Пальцы сами потянулись к бесчисленным ремням и кармашкам на его жилете.

— Я… не помню, — тихо выдохнул он.

Гротхар усмехнулся, обнажив жёлтые клыки:

— А раньше помнил?

— Ты был лучшим, — мягко добавил Карас.

Был.

Рет’ман сглотнул. Руки двигались сами. Тонкая серебряная игла. Зеркальце на длинной ручке. Пластина с выгравированной магической сеткой. Крошечный молоточек. Пузырёк с серым порошком.

Он присел перед дверью. Лапа скользнула по холодной резьбе. Щели действительно дышали — едва заметные потоки воздуха, готовые выпустить яд, газ или что-то куда хуже.

— Давление, — прошептал он, не понимая, откуда приходят слова. — Реакция на усилие. На тепло. На магию…

Порошок посыпался на нижний узел ветвей. Сначала вспыхнул изумрудным, затем почернел и осыпался прахом.

— Здесь яд, — сказал Рет’ман. — Быстрый.

— Весь этот склеп — яд, — проворчал орк.

— Этот — особенно.

Игла вошла в почти невидимую точку. Поворот. Тихий щелчок внутри двери. Ещё один. Пот стекал по спине Рет’мана, пропитывая серую шерсть. Сердце колотилось где-то в горле.

Тело помнило. Пальцы танцевали быстрее мыслей: нажать здесь, задержать там, не дать пружине сорваться, не позволить кристаллу треснуть. Потому что если треснет — магия хлынет наружу, как раненый, обезумевший зверь.

Последний щелчок.

Дверь вздохнула — тяжело, почти по-человечески — и медленно распахнулась.

Тишина.

Гротхар опустил топоры. Карас медленно кивнул.

Дроу посмотрела на крысмана:

— Видишь? Ты всё ещё ты.

Рет’ман уставился в открывшийся проём гробницы.

— Кто… стёр меня?

— Нежить, — ответила она. — Высший хранитель. Он пытался уничтожить нас одним заклинанием. Древним. Мощным.

— Заклинание сорвалось, — добавил тенгу.

— И ударило в тебя, — закончила она.

Пустота в голове пульсировала болью.

— Повезло, — хмыкнул Гротхар. — Могло и пополам разорвать.

Подземелье тянулось дальше белыми, словно мёртвыми коридорами. Корни древних деревьев проросли сквозь мрамор, словно пальцы скелетов, пытающихся выбраться на поверхность. В нишах лежали сухие кости, покрытые тонким слоем пыли.

На третьем зале дроу остановилась.

— Здесь.

Рет’ман почувствовал тайник раньше, чем она указала. Просто почувствовал — как старый шрам чешется перед дождём.

Дроу приложила металлическую ладонь к стене. Руна вспыхнула холодным светом. Камень бесшумно отъехал в сторону.

Внутри лежал свёрток.

— Не трогай, — предупредил Карас.

Она лишь усмехнулась уголком губ. Развернула ткань.

Вспышка.

Ослепительно-белый свет заполнил зал. Когда он угас, перед ними стояла уже не дроу.

Светлая эльфийка. Кожа — безупречный фарфор. Волосы — жидкое серебро, струящееся по плечам. Уши изящно вытянуты. Только артефактные руки остались прежними — чужеродные, металлические, пульсирующие голубым.

Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой.

Гротхар медленно оскалился:

— Это… стоит очень больших денег.

Карас склонил голову набок:

— Огромных.

Эльфийка смотрела на них с холодной, яростной ненавистью.

— Скажите хоть слово, — прошипела она, — и я вырву вам глотки.

— Без покровителя? — мягко спросил тенгу. — Первый же патруль тебя повяжет. Или хуже.

Гротхар пожал могучими плечами:

— Нашему варлоку как раз нужны редкости. А тут — целая светлая эльфийка.

Рет’ман почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он шагнул вперёд, встав между ними.

— Это всё ещё она, — тихо сказал крысман. — Сегодня она — товар. Завтра — ты. Или я. Думаешь, варлок не найдёт способа использовать нас всех?

Карас посмотрел на него с новым интересом.

— Продолжай.

— Мы для него инструменты, — продолжал Рет’ман. — Если покажем, что готовы продавать своих, он решит, что мы тоже расходный материал. И начнёт… улучшать нас. Переделывать.

Гротхар нахмурился. Эльфийка молчала, но в её глазах горел ледяной огонь.

— Нам нужна защита, — добавил крысман. — Ей — особенно. Без варлока её убьют на первом же перекрёстке. А с ним… она остаётся нашим магом.

— И моим начальником, — тихо произнёс Карас.

Долгая, тяжёлая пауза.

Наконец Гротхар сплюнул на пол:

— Ладно. Но если она ночью решит нас прирезать — я начну с твоего хвоста, крыса.

— Попробуй, — спокойно ответила эльфийка.

В самой глубине гробницы они нашли саркофаг древнего географа. На груди у него, словно священная реликвия, лежала каменная скрижаль — карта, испещрённая тончайшими линиями и рунами.

Рет’ман смотрел на неё, и холод пробирал до костей.

— Вот зачем мы здесь, — прошептал Карас.

Селенаэ (или Нильфаа — он ещё не знал, какое имя настоящее) кивнула:

— Варлок хочет знать, откуда появились пауки.

— Гуманоидные? — тихо спросил Рет’ман.

— Да. Умные. Организованные. Они не просто размножаются. Они строят. Исследуют. Захватывают.

Гротхар почесал подбородок:

— Значит, лезем в старые эльфийские логова.

— Где магия за гранью, — добавил тенгу. — Одно неверное движение — и от нас останется только пепел.

Все посмотрели на Рет’мана.

Он провёл когтем по карте, копируя схему кусочком мела, который сам нашёлся в одном из кармашков. Тело знало. Тело помнило.

— Я вскрою, — сказал он тихо. — Что бы там ни было.

Селенаэ посмотрела на него долгим, странным взглядом.

— Тогда постарайся не забыть нас снова, Рет’ман.

Он коснулся виска. Пустота.

Но где-то глубоко внутри, за запертой дверью, что-то шевельнулось.

Память не исчезла.

Её просто заперли.

А он — лучший ломала в этом мире. Рано или поздно он найдёт ту дверь.

И вскроет её.

Выход из некрополя ударил по нервам, как наждак по голой коже.

Небо над миром было цвета старого кровоподтёка — свинцово-лиловым, с редкими прорехами, в которых угадывалась болезненная, тусклая звезда. Но проблема была не в небе. Проблема была в той, кто шла посередине строя.

Нильфа — или Селенаэ, она уже не знала, какое из имён принадлежит ей, а какое паразитирует в её черепе — шла, судорожно втягивая плечи. Её новые, идеально белые глаза, созданные для того, чтобы видеть в абсолютной тьме, теперь сходили от боли при любом источнике света. Даже тусклое сияние светящегося мха на стенах руин заставляло её щуриться до слёз.

Хуже было другое. Её артефактные руки, настроенные на тёмную, вязкую магию дроу, сходили с ума. Хрустальные жилы протезов пульсировали ослепительно-голубым, обжигая культя.

— Убери свет, — прорычал Гротхар, не оборачиваясь. — Ты светишься, как гнилушка. Привлекаешь падальщиков.

— Я… не могу, — её голос дрогнул. Она сжала кулаки. Металл на руках зашипел, выпуская искры чистого, некротического холода, который тут же превращался в ослепительные вспышки света. — Оно… отторгает меня. Моё тело не понимает, что я делаю.

Она вдруг дёрнулась, пытаясь соткать привычный щит тени. Вместо чёрного тумана из её ладоней хлынул сноп слепящих, режущих лучей. Свет ударил в стену, и камень с тихим стоном раскололся, превратившись в сияющую пыль.

Нильфа зашипела от боли, прижимая обожжённые протезы к груди.

Гротхар уже развернулся, хватаясь за рукояти топоров, но Рет’ман оказался быстрее. Маленький крысман подскочил и с размаху шлёпнул эльфийку по плечу тяжёлым, увешанным брелоками кожаным мешочком.

— Хватит, — резко сказал он. — Ты пытаешься управлять светом, как тьмой. Это как пытаться резать мясо тупой стороной клинка. Успокой дыхание. Представь, что свет — это не оружие, а просто… вода. Пусть течёт.

Нильфа посмотрела на него снизу вверх. В её глазах плескалась ярость, но она послушалась. Глубокий вдох. Вспышка на руках пошла на убыль, превратившись в ровное, мягкое свечение.

— Ты везунчик, крыса, — хмыкнул Карас Тэнгу, поправляя клюв. — Укротитель светил.

— Я просто не хочу, чтобы она выжгла нам глаза до того, как мы получим оплату, — отрезал Рет’ман, хотя его собственный хвост нервно дёргался. Он смотрел на эльфийку и чувствовал, как в пустоте его памяти шевелится странное, тёплое чувство. То ли жалость, то ли узнавание.

Место встречи находилось в Подгороде — в лабиринте затопленных катакомб, где пахло сыростью, дешёвым элем и озонным шлейфом запрещённых чар.

Варлок не любил толпу. Он ждал их в единственной сухой комнате, где когда-то, возможно, был алтарь. Сейчас там стоял только стол и одно кресло.

Сам Хозяин выглядел пугающе обычно. В мире, где орки носили шкуры чудовищ, а дроу — паутину теней, Варлок был одет в безупречно чистый, серый, идеально скроенный камзол. Ни пылинки. Ни пятна. Его лицо было скрыто маской из гладкого, белого дерева, без прорезей для глаз, но Рет’ман кожей чувствовал, что Варлок смотрит на них.

На стол перед ним легла каменная скрижаль.

Маска наклонилась.

— Лаборатории эльфов, — голос Варлока звучал не в воздухе, а прямо внутри черепных коробок. Тихий, скрежещущий, как трение стекла о стекло. — Вы сделали свою работу. Пауки на севере уже почувствовали, как земля под ними начинает меняться. Скоро они пойдут на прорыв.

— Мы выполнили уговор, — сказал Гротхар, выступая на шаг вперёд. — Деньги.

Варлок медленно поднял руку в тонкой перчатке. На стол с глухим стуком упнул тяжёлый мешок, звякнув золотом и платиной. Но Хозяин не отстранялся. Его невидимый взгляд скользнул по Нильфе.

— Интересный бонус, — произнёс Варлок. — Светлая эльфийка. Живая. С артефактными руками. Знаете, сколько за неё дадут Инквизиторы Бездны?

Нильфа дёрнулась, её протезы снова начали искрить. Рет’ман незаметно для других сжал в кармане рукоять отравленного кинжала.

— Она — наш маг, — твёрдо сказал крысман. — Уговор был за карту. Не за неё. Если ты тронешь её, мы уйдём отсюда врагами. А ты не любишь врагов, Хозяин. Ты любишь, когда всё идёт по плану.

Маска замерла. Затем раздался сухой, беззвучный смешок.

— Ты забываешься, ломала. Но ты прав. Ты мне нужен. И она мне нужна. Но не как товар.

Варлок встал. Тени в комнате не просто сгустились — они потянулись к нему, обвивая его ноги, словно живые змеи.

— Карта — это лишь начало. Эльфы в лабораториях искали способ убить пауков. Но они искали не там. Оружие против новой угрозы было создано столетие назад. Тем самым Ритуалом, что стёр с лица земли светлые расы.

Карас Тэнгу тихо каркнул.

— Ритуал не был просто заклинанием.

— Верно, жрец, — Варлок повернулся к нему. — Ритуал был проведён через фокус. Через проводник. Посох.

В комнате стало так тихо, что Рет’ман услышал, как бьётся сердце Нильфы.

— Посох Первого Шамана, — продолжил Варлок. — Когда мир раскололся, артефакт разбился на части. Одна из них — древковое — была похоронена вместе с его создателем. В Великой Степи. В Запретном Кургане.

— Степь, — пробормотал Гротхар. — Ветра, кости, орды кочевников и духи, которые выжигают душу за один взгляд.

— Именно, — согласился Варлок. — Шаман похоронил себя сам, чтобы Посох не достался никому. Но теперь, когда пауки просыпаются, земля Степи начала гнить. Курган открывается. Вам нужно спуститься туда, найти древко и принести его мне.

— А что будет, если мы откажемся? — спросила Нильфа. Её голос звучал на удивление ровно.

Варлок медленно повернул белую маску в её сторону.

— Ты уже слышишь его, не так ли, дитя света? Голоса тех, кого ты убила, когда была тьмой? И тех, кого ты предала, став светом. Без моей защиты твой рассудок рассыплется в прах раньше, чем вы дойдёте до Степи.

Он снова сел.

— У вас трое суток. Готовьтесь.

Они вышли из катакомб в грязные, узкие улочки Подгорода. Дождь моросил, смывая копоть с крыш.

Нильфа шла, укрывшись с головой в тяжёлый, промасленный плащ Гротхара. Её трясло. Протезы больше не искрили, но она прижимала их к себе, словно пытаясь удержать собственную душу внутри тела.

Рет’ман поравнялся с ней. Он не сказал ни слова утешения. Вместо этого он полез в один из самых дальних, потайных кармашков своего жилета. Достал маленькую, тускло поблёскивающую капсулу из матового стекла, внутри которой клубился густой, чёрный дым.

— Держи, — он сунул капсулу ей в ладонь. — Тень. Настоящая, эльфийская тень. Если наденешь на шею, она скроет твой свет от глаз и от духов.

Нильфа посмотрела на него. Из-под капюшона блеснули её неестественно светлые глаза.

— Почему ты помогаешь мне, крыса? Ты мог бы продать меня.

Рет’ман пожал узкими плечами, его хвост лениво обвил ногу.

— Я не помню, кем был раньше, — тихо сказал он. — Но я точно знаю, что я не продаю своих. А ты теперь — наша.

Он повернулся и зашагал вперёд, в грязь и мрак Подгорода, поправляя ремни на жилете. Впереди их ждала Великая Степь. И могила, которая ждала их дольше, чем они жили.

Не тот и не там... или Облачно, осадки в виде полярных

**Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».**

**Пользователь: Р. Робинсон.**

**Дата: [Данные повреждены/Неизвестна]**

Решил вести этот дневник. Частичную амнезию даже эмулировать не пришлось — она сама завелась, как старый, надёжный механизм. Боюсь, забуду ещё что-нибудь важное, и тогда уже никакие таблички на койке и дружелюбные улыбки доктора Брауна не помогут. Иногда ловлю себя на том, что разговариваю вслух с лампами. Они, кстати, не отвечают. Пока.

Ребята, вы просто охренеете.

Я всерьёз думал, что угодил прямиком в Фоллаут. Знаете это щекотливое, почти эйфорическое чувство, когда предвзятость подтверждения обнимает тебя тёплыми лапами и шепчет: «Всё сходится, старик, ты дома»? Каждый факт, который укладывается в твою картину мира, ты лелеешь, полируешь до блеска и ставишь на самое видное место. А то, что не лезет в рамку, мозг аккуратно выкидывает в мусорку, как несущественный фон. Удобная штука, доложу я вам.

Убежище? Чек.

Непереносимые условия на поверхности? Чек.

Мутировавшая живность в вентиляционных тоннелях у шлюзов? Ещё какой жирный чек. Эти бывшие крысы теперь размером с добермана, с оскалом до ушей и таким взглядом, будто они помнят все твои грехи из прошлой жизни. Не Волт-Тек? Пфф, логично. Мы же не в Америке. У нас свой, родной, пост-советский (как я тогда думал) бункерострой с запахом машинного масла и отчаяния. Даты? Да я их и в прошлой жизни толком не помнил. Какой там год — двадцать второй, семьдесят седьмой или трёхсотый? Какая, к чёрту, разница.

Я был абсолютно, до звона в ушах, уверен: попаданец в Пустошь. Вот-вот мне выдадут Pip-Boy, сунут в руки ржавую винтовку и отправят на поиски чистой воды под саундтрек Ink Spots. Я даже мысленно репетировал крутые фразочки для встречи с первым рейдером.

Оказалось — не Фоллаут. И, честно говоря, всё вышло гораздо хуже и... страннее.

От прошлой жизни мне достался лишь русский язык да обрывки поп-культуры. Даже собственное имя выветрилось, как дым от сигареты. Зато новое тело — техника по коммуникациям по имени Рональд Робинсон — помнило, как чинить распределительные щитки. Правда, однажды оно поймало оголённый кабель. Вместо него на койке медицинского блока очнулся уже я.

Посмотрел в отражение на хромированной поверхности медицинского шкафа и обомлел. Рыжий. Конечно, рыжий. С пятнами ранней седины после удара током — будто меня макнули в муку. Вылитый Рон Уизли, только после особенно неудачного матча по квиддичу и пары-тройки заклинаний, которые пошли не так. «Рональд Робинсон, — подумал я тогда. — Ну конечно. Теперь только метлы не хватает и чтобы Гермиона объясняла мне, почему мир сошёл с ума». Иногда я ловлю себя на том, что ищу в карманах палочку. Вместо неё нахожу мультитул. Разочарование каждый раз свежее.

Имя на табличке совпало. Язык надписей — английский. И вот тут случился первый настоящий когнитивный разрыв, от которого у меня слегка заклинило в голове. Если раньше мой английский был на уровне «How do you do, I love London», то теперь он читался как родной. Технические навыки и мышечная память Роби остались. Личность прежнего хозяина тела — частично стёрта. Иногда я чувствую, как он где-то там, внутри, тихо стучится и просит вернуть ему тело. Я ему говорю: «Заткнись, Рон, мы теперь в одной лодке».

За неделю искусной симуляции частичной амнезии (которую, как выяснилось, даже симулировать особо не пришлось) я собрал мозаику: кто я, где я и почему тот чёртов кабель не заземлили. Именно тогда, лёжа под холодным стерильным светом ламп, которые иногда начинали подмигивать мне в такт моим мыслям, я и выстроил свою красивую, эпичную теорию про Фоллаут.

А потом я вышел из обители доктора Брауна (фамилия, конечно, кричала об отсылках так громко, что хотелось рассмеяться ему в лицо), и теория посыпалась, как битые пиксели в старой пиратской игре.

Ретрофутуризмом здесь и не пахло — разве что в медицинском отсеке с его ретро-лампами. Да, тяжёлые шлюзовые двери между сегментами, бетонные коридоры, увешанные кабелями, с кое-где осыпавшейся жёлтой краской. Но светодиодные панели на потолке дают ровный, холодный свет без мерцания. В моей личной каморке техника стоял Sony PlayStation 3 и ноутбук с вполне современной (или очень на неё похожей) Windows, подключённый к локальной сети Убежища. На Фоллаут это походило примерно как я на Министра Магии.

Население «Тайного Сада» — больше десяти тысяч человек. В играх Волт-Тек такие цифры никогда не совали в одно убежище — ресурсная система бы захлебнулась. Здесь же всё работало. И это пугало сильнее всего. Иногда я думаю: а что, если мы не в убежище, а в каком-то огромном эксперименте? И тогда мне становится очень весело. Слишком весело.

Я довольно быстро втянулся в работу техника по коммуникациям. Синергия старых знаний из прошлой жизни (привет, курс информатики и пайка в гараже), мышечной памяти Роби и банальной логики сделала своё дело. Появилось даже свободное время. Шесть часов сна? Для слабаков. Лучше покопаться в локальной сети, почитать старые логи и понять, куда меня, чёрт возьми, занесло.

Может, по поверхности носятся техно-варвары? Или Воины Грома маршируют под рёв моторов? А вдруг где-то уже восседает Император Человечества на Золотом Троне, а мы — просто забытая еретическая колония на краю карты? У нас к технологиям отношение сугубо утилитарное: сломалось — починим, ресурсы считаем до грамма, а подозрительных типов вроде меня отправляем «на свежий воздух».

Из уцелевших архивов удалось восстановить примерную картину.

Индия и Пакистан в очередной раз довели свой вечный конфликт до логического конца и применили ядерное оружие. Сработали «мёртвые руки». Начался глобальный обмен.

Но помимо термоядерного ада случилось нечто иное. Учёные назвали это просто и жутко — «Шторм».

В одних местах бомбы сработали «штатно»: выжженная земля, радиоактивный пепел. В других — реальность дала трещину. Ландшафт менялся на глазах. Физика сходила с ума. Контуры континентов поплыли, как масло на горячей сковороде.

Манчестер с уцелевших дронов выглядел так, будто его бросили на съедение природе на две тысячи лет. Небоскрёбы, обвитые лианами толщиной с человеческое бедро, улицы, утонувшие в папоротнике в человеческий рост. Полярные сияния над экватором. Что-то вымирало за секунды, что-то мутировало в кошмар, а что-то пускалось в безумный, неестественный рост.

Единорогов, к сожалению, не наблюдалось. Зато были «слейпниры» — восьминогие твари, больше похожие на лошадей, чем на насекомых. Хитиновые наросты на холке, пасть, в которую легко помещается голова взрослого мужчины. Наши яйцеголовые в порыве мрачного юмора назвали их именно так. Я иногда думаю, что один из них когда-нибудь прискачет за мной, как за опоздавшим на квиддич Роном.

Техника после Шторма ведёт себя отвратительно. Дроны летают только в ближнем радиусе — дальше начинаются помехи, от которых горят материнские платы. Разведгруппы в сторону Манчестера просто исчезают. Ни сигналов, ни тел. Датчики фиксируют вещи, которые язык не поворачивается назвать иначе как сверхъестественными: телепортацию объектов, спонтанные возгорания, гравитационные аномалии и моменты, когда время будто заикается.

Такие вот пироги с котятами.

Ладно. Гудок уже второй раз завыл, а лампа над столом снова подмигнула. Пора на смену. Индекс полезности и так просел после визита к медикам и «амнезии». А низкий индекс в «Тайном Саду» — это прямой билет в свежую разведгруппу. Туда отбирают тех, кем можно пожертвовать, если слейпнир решит пообедать, пока группа будет снимать показатели аномалии.

Так что, Рональд «Рон» Робинсон, шевели рыжей задницей. Иди чини ретранслятор в секции В. Твоя жизнь сейчас зависит исключительно от того, насколько ты полезен этому милому, уютному обществу.

**Конец записи.**

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Ограничен / На перевоспитании]

Запись №2. Или как я перестал бояться и полюбил местную бюрократию.

Знаете, есть такая иллюзия: если ты хороший мальчик, если ты стараешься, то система тебя заметит и наградит. В сказках так. В играх — тоже. Прокачал скилл «Ремонт» до сотни, починил сто кранов — получи ачивку и домик в Мегатоне.

Я решил не рисковать. Я пахал как проклятый. Три дня спал по четыре часа. Перенастроил калибровку в гидропонике (теперь салат на вкус как картон, но зато растёт на пятнадцать процентов быстрее). Починил кофемашину в офицерской столовой — да, она всё ещё варит жидкость, похожую на мазут, но она хотя бы горячая. Я думал, что мой Индекс Полезности (ИП) поползёт вверх. Я уже мысленно заказывал себе медаль «За безупречную службу» и планировал дожить до старости в своей каморке, играя на PS3.

Какой же я был наивный дурак.

Система — местный Искин, который я за глаза окрестил «Садовником» — не награждает. Садовник оптимизирует.

Всё произошло в четверг. Я сидел за терминалом, дописывал отчёт по замене реле в секции В, как экран мигнул. Не зелёным «Индекс повышен», а тусклым, кроваво-красным: «Ресурс перераспределён. Назначение: Поверхность. Группа 4 (Расходная)».

Я даже не сразу понял, что произошло. Я начал стучать по клавишам, пытаясь вызвать апелляцию. «Эй, Садовник, ты ошибся! У меня ИП вырос на два процента! Я ценный специалист!»

Но Искин не ошибался. Он просто свёл баланс. Ему нужна была экспедиция. А математика — штука беспристрастная. Стаж? Хватит, чтобы знать, где находятся люки. Уровень знаний? Достаточно, чтобы починить ретранслятор, пока остальные будут отстреливаться. Индекс полезности? Средний. Не элита, чтобы беречь, и не мусор, чтобы просто выкинуть. Идеальный баланс. Семья? Отсутствует. Психологическая стабильность? После удара током и «амнезии» — в пределах допустимой погрешности для того, чтобы не сойти с ума в первые же десять минут.

Я был идеальной жертвой. Идеальным статистическим эпизодом.

Прежде чем я успел добежать до двери, чтобы устроить сцену «Вы не знаете, кто я такой!», в мою каморку вошли двое. Местная служба безопасности. Не в силовой броне, как в Фоллауте, а в лёгких, почти медицинских экзоскелетах и шлемах с тонированными визорами. Они даже не стали разговаривать. Один из них просто ткнул мне в бок электро-дубинкой. Я отключился, даже не успев упасть.

Очнулся я в Карцере.

Забудьте всё, что вы видели в фильмах про тюрьмы. Никакой ржавчины, никаких крыс (крысы теперь на поверхности, и они намного крупнее), никаких грязных нар. Это была абсолютно белая, стерильная коробка. Ни теней, ни углов — стены скруглены. Свет идёт отовсюду и ниоткуда. Пытка не болью, а абсолютной, звенящей стерильностью. Я орал, стучал, пытался говорить с камерой. Камера просто тихо жужжала и иногда фокусировалась на моём зрачке.

Через шесть часов (или через шесть дней, я уже не понимал) дверь открылась. Зашёл не доктор Браун, а его ассистент — тощий парень с глазами мертвой рыбы и хирургическим набором.

— Присядьте, техник Робинсон, — сказал он голосом, в котором не было ни грамма сочувствия. — Нам нужно провести предэкспедиционную подготовку.

— Я не пойду на поверхность! — выпалил я, пытаясь встать, но магнитные кандалы на ногах удержали меня на кушетке. — Вы не имеете права! Я подал апелляцию в...

— Апелляций не предусмотрено, — прервал он, доставая из стерильного кейса что-то, что выглядело как помесь шприца и детонатора. — Ваш индекс не позволяет вам оставаться в Саду. Но мы заботимся о безопасности Убежища. Поэтому вам будут выданы стандартные ограничители.

Местная анестезия? Забудьте. «Мы должны калибровать нейронный интерфейс в реальном времени, вам нужно чувствовать отклик».

Сначала был маячок. Толстая игла вошла в основание черепа, прямо в позвонок. Я орал так, что, наверное, разбудил мёртвых в соседних крио-камерах (если они тут есть). — Что это?! — прохрипел я, когда он достал иглу и начал что-то печатать на планшете. — Нано-термитная начинка в титановой оболочке, — буднично ответил эскулап. — Если вы попытаетесь снять ошейник, или если ваш маячок покинет разрешённый периметр без санкции Искина... скажем так, ваша голова станет отличным удобрением для местного папоротника. Радиус поражения — три метра. Так что постарайтесь не стоять вплотную к коллегам.

Потом был ошейник.

Тяжёлый, холодный металл с внутренним интерфейсом. Когда он защёлкнулся на моей шее, я почувствовал, как тонкие иглы-коннекторы впились в кожу, соединяясь с тем самым имплантом у основания черепа. Ошейник тихо загудел. Это был не просто шокер. Это был поводок, подключённый напрямую к моей нервной системе.

— Тест, — сказал врач и нажал что-то на пульте.

Меня даже не ударило током. Просто на долю секунды мой мозг отключился от тела. Я не мог пошевелить пальцем, не мог моргнуть, не мог вдохнуть. Я был заперт внутри собственного черепа. А потом так же внезапно отпускает. Я жадно глотнул воздух, кашляет и дерусь.

— Уровень шока — десять процентов. Достаточно, чтобы вы понимали, кто здесь главный, — резюмировал он, запирая кейс. — Добро пожаловать в группу разведки, Робинсон. Не подведите нас.

Теперь я сижу в общей камере для «срочников». Нас тут шестеро. Трое молчат и смотрят в стену. Один тихо плачет, обнимая свои колени. А я... я смотрю на металлическую стену и думаю.

В Фоллауте, когда тебя отправляют на поверхность, тебе дают крутую одежду, верного пса и чувство, что ты герой. Здесь мне дали бомбу в голове, ошейник для послушной собачки и осознание того, что я — просто строчка в экселевской таблице, которую Садовник решил вычеркнуть.

Дверь камеры начала открываться. Слышу тяжёлый лязг шлюзов. Пахнет озоном и сыростью. Ну что ж. Рон Уизли идёт на прогулку. Только вместо метлы у меня ржавый карабин, а вместо Гермионы — восьминогий паук, который, скорее всего, уже ждёт меня в кустах.

Погнали.

Конец записи.

P.S.: Не уверен что будет продолжение именно истории РР, но по этому же миру заметки будут. Если есть желание узнать продолжение именно этого персонажа - пишите в комменты.

Не тот и не там - или Куда идём мы с пятачком? ( По заявкам радиослушателей )

**Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».**

**Пользователь: Р. Робинсон.**

**Статус: [Карантин завершён / Наблюдение]**

Запись №3. Как я выжил, чтобы снова страдать.

Итак, я снова в Тайном саду. Не скажу, что это было просто. Но, да, это означает, что я вернулся из экспедиции. Ошейник на месте, маячок в черепе тоже. Зато есть возможность поиграть в PS3 и вдумчиво проанализировать, что, чёрт возьми, произошло.

Для начала — выбраться наружу было задачей уровня "хардкор без сохранений". Я упоминал про крыс?

*(Лампочка над столом моргает)*

Вот и лампочка подтверждает, что говорил. Эти твари чуть не съели Нервного. Того самого парня, который скулил в карцере, обнимая колени. Крысы размером с добермана, с оскалом до ушей и глазами, в которых читается коллективный разум. Они почти отгрызли ему ноги и одну руку. Почти. Но это дало время остальным отбиться и спасти бедолагу. Лекарства, которые дали научники после возвращения — просто чудо. Два часа спустя от рваных ран остались лишь розовые шрамы. Магия пост-апокалиптической медицины.

Но крысы были только вступительным аккордом. Разминкой перед основным кошмаром.

Когда мы прорубались сквозь джунгли, которыми зарос выход из тоннелей, Мрачного укусила лиана. Реальная лиана из дерева. Но, почему-то, со змеиной башкой, замаскированной лепестками цветка. Хорошо, он успел подставить топор, который держал в руках. Зубы впились в лезвие с таким хрустом, что у меня зубы заныли. Огнестрел был только у охранников. У нас — только мачете и топоры. Четыре человека охраны с карабинами и шесть разной полезности выпускников карцера с холодным оружием. Вместо дипломов — ошейники. Романтика.

Дальше было только хуже. Деревья, ведущие себя как что-то живое. Или живое, прикидывающееся неживым, или растительностью — хрен поймёшь. Один ствол попытался обвить ногу одного из наших, пока тот отходил по-маленькому. Пришлось рубить. Ствол шипел и дёргался, как раненая змея.

Как мы вышли все вдесятером — загадка века. Статистически это было невозможно.

Потом начались остатки автострады. Бетонные плиты, покрытые мхом, похожие на следы древней цивилизации. Ржавые остовы машин, вросшие в асфальт. Самая жуть даже не слейпниры — они нам так и не встретились, слава всем богам. Самая жуть — это панцирный волк.

Огромная тварь, покрытая хитиновыми пластинами, с пастью, в которой легко поместился бы весь я целиком. Но хуже всего было не это. Он давил на мозг. Телепатически. Или как там это называется. Голова раскалывалась, мысли путались, появлялось иррациональное желание снять ошейник и бежать в лес, к маме, куда угодно.

Двое в ошейниках не выдержали. Попытались сбежать, несмотря ни на что. Их безголовые тушки были немым напоминанием о том, почему так не стоило делать. Маячки сработали. Нано-термит — штука эффективная. Три метра радиусом поражения. Пришлось нам отойти подальше и смотреть, как головы катятся по траве, а тела дёргаются в конвульсиях.

Слава Тесле, что оружие охранников смогло отпугнуть эту тварь. Их аммуниция давала чуть лучшую защиту от мозгодавки — какие-то экранирующие вставки в шлемах. Что и решило исход конфликта. А может, эта тварь решила, что мы не потащим два трупа с собой, и отпустила остальных. Кто знает, как мыслят телепатические волки?

Груз погибших распределили по выжившим. Мне достался рюкзак одного из безголовых. Тяжёлый, зараза.

Наша цель — старый, доштормовой радиолокационный центр. Прошлая экспедиция пропала без следа на пути к нему. Наука рассчитала другой маршрут. Следуем ему. Пару раз маршрут пришлось менять.

Один раз это было облако молний, плескавшееся в ущелье, которым мы должны были пройти. Буквально плескалось. Как вода в бассейне, только из электричества. Молнии били во все стороны, воздух пах озоном и палёной шерстью. Мы обошли это место кругом в десять километров.

Второй раз — вроде бы обычный участок дороги. Но наши охранники, которые видали немало, отказались туда идти. "Не ходи туда, — сказали они. — Просто не ходи". И мы обошли. Когда обходили это непонятное место, один из охранников пропал из виду. Буквально. Шёл за нами, моргнул — и нет его. Когда осмотрели место, где он стоял, увидели лужицу подозрительной слизи. Даже на вид — опасной. Зелёная, пузырящаяся, пахнет чем-то сладким и тошнотворным. Слегу, которую сунули в лужу, растворилась до того, как смогла нащупать что-то на дне. Назвали — "плевок чёрта". Оригинально.

Двинулись дальше. За день дойти не смогли. Остановились в каких-то неопознаваемых руинах. То ли старый торговый центр, то ли завод. Стены покосились, потолок местами обрушился, но углы были относительно сухие. Спали в пересменку. Ночёвку на удивление пережили все. Даже Мрачный, которого та лиана всё-таки достала — руку ему ампутировали ещё в тоннелях, но он держался.

За полдня таки добрались до РЛС. В отличие от дороги, объект выглядел считай новым. Даже замки работали. Те, которые механические. Электроника, конечно, сдохла, но тяжёлые стальные двери открылись с привычным скрипом.

По зданию РЛС пробирались как по минному полю. Мебель цела. Столы, стулья, шкафы. Где-то валяется одежда — куртки, ботинки, даже кружка с надписью "Лучшему папе". Но ни живых, ни тел. Ни-че-го. Просто пустота.

Добрались до основного блока аппаратуры. Сюрприз — вместо сложнейшей электроники какая-то гигерщина. Выглядит органически — пульсирует, дышит, но состоит из металла и пластика. Трубки похожи на вены, платы — на чешую. Я даже прикоснуться боялся. Плюнули — пошли на резервный пост.

Там всё в ажуре. Лампы, реле, переключатели. Так Фаллаутом потянуло, что я даже оглянулся в поисках знакомых логотипов. Не нашёл. Но хотя бы понятно, как это работает.

Дальше началась моя работа. Подключал аппаратуру научников к резервной аппаратуре РЛС. Подключал выданный блок питания. Прозванивал кабели и тарелки. Даже успокоился. Руки делают знакомую работу, мозг отключается. Остальные охраняли или таскали тяжёлые блоки с места на место.

Когда прошёл пинг до Сада — выдохнул и закурил. Сигарета была мятая, табак сухой, но я никогда не курил с таким удовольствием. Работать пришлось без защитного костюма — иначе сварился бы. Атмосфера снаружи, оказывается, не настолько радиоактивная, чтобы требовать скафандр. Но дышать всё равно тяжело.

Ночевали на РЛС. Забаррикадировались в резервном посту, выставили посты. Спали по очереди.

С утра обнаружили отсутствие Нервного. Ни следа. Только лежанка с вещами. Ошейник остался на кровати — разомкнутый. Как он его снял? Как прошёл через охрану? Куда делся? Никто не знал. Может, сбежал. Может, его забрали. А может, он просто растворился, как тот охранник в луже.

Обратно добирались почти трое суток. Хотя расстояние то же. Вроде. Пространство после Шторма ведёт себя странно. Зато дошли все, кто остался жив к моменту побудки на РЛС. Трое охранников и трое в ошейниках. Шесть человек из десяти. Неплохой процент, если задуматься.

Неделя карантина. Унизительных тестов, анализов из мест, о которых даже не подумаешь. Нас проверяли на радиацию, мутации, паразитов, психические отклонения. Доктор Браун смотрел на меня так, будто я был подопытным кроликом, который каким-то чудом выжил после вивисекции.

Но вот я снова в своей каморке. Хотя и в ошейнике. Индекс полезности, кстати, вырос. Теперь я "Ценный специалист с полевым опытом". Звучит гордо. На деле означает, что меня теперь будут отправлять в экспедиции регулярно.

Сижу, играю в гонки на PS3. Машины мчатся по трассе, моторы ревут. Красиво. Ирреально. Как будто это происходит в другой вселенной.

Иногда я думаю: а что, если я уже мёртв? Что если удар током убил меня в прошлой жизни, а это — чистилище? Или ад? Потому что рай точно не выглядит как Тайный Сад с его ошейниками и восьминогими пауками.

Лампочка над столом снова моргает. Я уже привык. Иногда мне кажется, что она пытается что-то сказать. Но я не слушаю. Лучше играть в гонки. Лучше делать вид, что всё нормально.

Потому что если остановиться и задуматься — можно сойти с ума. А сумасшедших здесь отправляют на поверхность в ошейниках. Их не жалко.

**Конец записи.**

Не тот и не там - или Здоровая паранойя залог здоровья параноика

**Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».**

**Пользователь: Р. Робинсон.**

**Статус: [Активен / Ошейник: норма]**

Запись №4. Сигналы, карты и лампочка, которая точно мне подмигивает.

Начну с того, что я, возможно, сошёл с ума.

Нет, серьёзно. Лампочка. Та самая, что висит над моим столом. Она моргает. Не рандомно, не из-за скачков напряжения — я проверил осциллографом. Питание стабильное, как швейцарские часы. Но лампочка моргает. Иногда в ритме моего дыхания. Иногда в такт мыслям, которые я ещё не успел додумать.

Сначала я списал это на «полевой опыт». Психика пошатнулась, мозг ищет паттерны там, где их нет. Апофения, говорили учёные из прошлого мира. Мозг обезьяны, запертой в техногенном бункере под управлением бездушного Искина, цепляется за любое подобие контакта.

А потом лампочка моргнула три раза коротких, три длинных, три коротких.

SOS.

Я сидел и смотрел на неё минут двадцать. Ждал. Она больше не повторила. Но я точно не воображал. Точно. Наверное. Почти.

Ладно. Оставим моё психическое здоровье на потом. У меня есть кое-что поважнее — сигнал.

После того как мы восстановили связь с РЛС, Садовник получил доступ к массиву данных. Спутники, конечно, давно превратились в космический мусор или врезались куда-то, но наземная инфраструктура частично уцелела. Автоматические метеостанции, военные ретрансляторы, океанографические буи — всё, что работало на «тупой» электронике без сложной логики, оказалось живучее, чем мы думали.

И вот, разбирая пакеты данных, которые Садовник милостиво позволил мне сортировать (работа техника по коммуникациям включает и анализ «грязного» трафика), я наткнулся на кое-что.

Сигнал.

Не шум. Не помехи от Шторма. Не эхо наших собственных пакетов, отражённое ионосферой. Структурированный, повторяющийся, модулированный сигнал. На частоте, которую используют антенны РЛС для приёма далёких отражений.

Координаты источника я определить не успел. Садовник заблокировал доступ к логам через тридцать секунд после того, как я начал декодирование. Просто — бац, и экран потух. Потом на нём появилось сообщение: *«Доступ к данным уровня «Гамма» приостановлен. Причина: безопасность системы. Обратитесь к вашему куратору»*.

Куратор. Это доктор Браун. Который смотрит на меня как на интересную пробирку.

Но я успел. Тридцать секунд — это мало, но для техника, который знает, куда смотреть, — достаточно. Я успел записать основные параметры в блокнот. Настоящий, бумажный блокнот, который украл из канцелярского шкафа. Садовник не сканирует бумагу. Или я на это надеюсь.

Что это значит? Антенны РЛС ловят что-то странное. Не военную передачу — слишком хаотично для этого. Но и не просто шум. Что-то организованное. Что-то, что приходит откуда-то из-за горизонта, откуда-то, куда наши антенны обычно не смотрят.

И Садовник это знает. И скрывает.

Но сигнал — это ещё не всё. Пока Садовник разбирал пакеты от уцелевших станций, я успел стянуть кое-что ещё. Карты. Современные. Точнее — насколько современными могут быть карты мира, который решил сыграть в пазл с завязанными глазами.

Ребята. Япония на месте. И стала больше. Намного больше. Почти размером с Новую Зеландию. Острова вытянулись, срослись, обросли чем-то, что на спутниковых снимках выглядит как густая растительность.

А вот Англия...

Англии нет.

Там, где был мой дом, где я (точнее, моё тело) родился и вырос, теперь — часть сухопутного моста, соединившего Шотландию и Скандинавию. Остров просто... исчез. Влит в новый континент. Или утонул. Или поднялся. Карты не дают ответов — только констатацию факта: береговой линии больше нет.

Берингова пролива тоже нет. Там, где раньше плескался холодный океан между Чукоткой и Аляской, теперь сухопутный мост. Широкий. Настолько широкий, что спутниковые снимки (те, что удалось получить от высоколетящих зондов) показывают на нём растительность. Леса. Реки. Как будто он был там всегда.

Новая суша соединила Северную Америку, Гренландию, Исландию (или то, что от неё осталось), Шотландию и Скандинавию. Цепью. Как гигантский природный мост, переброшенный через северную Атлантику. И где-то в середине этого моста, там, где должен был быть мой дом, теперь — просто ещё один кусок суши.

Северный Ледовитый океан теперь со всех сторон окружён сушей. Замкнутый бассейн. И, судя по данным метеостанций, он стремительно замерзает. Температура воды падает быстрее, чем модели (какие модели? у нас тут Шторм, а не лаборатория) могут предсказать. Через пару лет, если так пойдёт, он превратится в ледяную пустыню.

А вот океан по другую сторону большого моста — Тихий, если его ещё можно так назвать — наоборот, потеплел. На несколько градусов. Течения изменились. Что-то из глубин поднялось наверх. Метеостанции фиксируют аномально высокую активность... чего-то. Биомассы? Трудно сказать. Датчики там работают с перебоями.

Очертания континентов ещё можно опознать. Если знать, что ищешь. Африка на месте — ну, почти. Южная Америка чуть сдвинулась, но узнаваема. Евразия... Евразия сложная. Шторм прошёлся по ней как нож по маслу. Гималаи выше. Индийский субконтинент вдавлен глубже.

Но привычные координаты уже не совпадают. GPS, если бы он ещё работал, показывал бы бред. Долготы и широты сместились. Или не сместились — изменилась сама поверхность, на которую они нанесены. Наука пытается построить новую систему координат. Пока безуспешно. Шторм не дал нам стабильной метрики. Всё плавает. Как и мы.

Я смотрю на эти карты и думаю: это не наш мир. Это не тот мир, в который я попал. Тот мир, хоть и искалеченный ядерной войной, был ещё узнаваем. А это... это что-то другое. Что-то, что Шторм слепил из обломков реальности, как ребёнок лепит куличики из мокрого песка.

И где-то в этом новом, чужом мире, антенны РЛС ловят странный сигнал.

А моя лампочка снова моргает. Три коротких. Пауза. Один длинный.

Я не знаю, что это значит. Может, это азбука Морзе. Может, это совпадение. Может, я действительно сошёл с ума, и мой мозг генерирует паттерны из шума, потому что одиночество в ошейнике — это невыносимо. Может, у меня открылись какие-то способности, о которых я не знал. Или я просто вижу то, что хочу видеть.

Но если это не совпадение...

То кто моргает мне лампочкой? И почему именно мне?

Завтра мне назначена встреча с доктором Брауном. «Плановый осмотр после полевого опыта», сказано в расписании. Я знаю, что это значит. Он будет задавать вопросы. Смотреть мне в глаза. Проверять, насколько я «стабилен».

Мне нужно спрятать блокнот получше. И научиться улыбаться так, будто я не знаю, что мир стал чужим, что Англия исчезла, что лампочка мне подмигивает, а Садовник что-то скрывает.

Самое смешное? Я даже не уверен, что мне есть что скрывать. Может, я просто техник, который слишком много копает. Может, я просто сумасшедший с блокнотом в кармане.

А может, я — часть чего-то, что гораздо больше, чем Тайный Сад, чем Шторм, чем всё, что я могу себе представить.

Лампочка моргнула дважды.

Как будто сказала: «Тепло».

**Конец записи.**

Не тот и не там - или Пора в путь-дорогу

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Активен / Ошейник: норма]

Запись №5. Поход в ад с остановками.

Пока пролёживал койку и ждал приёма у Брауна, я починил старенький КПК. Нашёл его в шкафу для утиля — кто-то выбросил, решив, что он мёртв. Но я техник, чёрт возьми. Я оживляю мёртвую технику. Это как моя суперсила. Если бы у меня была суперсила.

Его достоинство — операционка напрочь несовместима с Садовником. ИскИну этот КПК как собаке пятая нога — он его просто не видит. Не может подключиться, не может просканировать, не может удалить данные. Идеально.

Я обул его в ударопрочный корпус, снабдил крышкой и расширенной батареей. Теперь, по моим прикидкам, он может держать заряд месяц во включённом состоянии. Месяц! В мире, где электричество — это роскошь, у меня есть месяц автономной работы. Почти как в прошлой жизни, когда я забывал зарядить телефон, а потом паниковал.

На всякий случай делаю заметки на русском. Садовник английский понимает. Русский — вряд ли. Или не хочет понимать. В любом случае, если меня взломают (хотя я не представляю, как взломать КПК, который Искин даже не видит), пусть ломают голову над кириллицей.

Браун явно пытался вывернуть мой мозг наизнанку. Час вопросов. Час пристальных взглядов. Час тестов на реакцию. Имей он дело только с Роби или со мной — у него бы вышло. Роби — техник, простой парень, без секретов. Я — попаданец, тоже без особых тайн, кроме того, что я не из этого мира.

Но тот причудливый морс, который плещется в моей голове — микс из меня, Роби, обрывков знаний, лампочки, которая мне моргает, и чего-то ещё, чего я пока не понимаю — ему не по зубам. Браун смотрел на меня так, будто я был уравнением, которое не решается. В конце концов он отпустил. Сказал: «Готовьтесь к экспедиции».

Боже, храни королеву! Мой бедный мозг!

Мы отправляемся к Манчестеру. Точнее — к точке, где пропала первая экспедиция, шедшая туда. А до них — вторая. Две группы, и ни одной не вернулось. То ли от нас хотят избавиться, то ли уверовали в наши силы после успеха прошлой экспедиции к РЛС. Ставка на то, что мы вернёмся с данными, выше, чем риск потерять шестерых расходников.

Состав группы: я, Мрачный, Зануда и ещё трое в ошейниках. Мрачный щеголяет грубовато выглядящим, но вполне рабочим протезом — механическая рука из титана и пластика, пальцы двигаются, но скрипят, как старая дверь. Зануда — последний из трёх выживших с ошейниками из прошлой экспедиции. Он явно не рад возвращению на поверхность, но выглядит лучше, чем по возвращении. Лицо менее серое, глаза менее безумные. Адаптируется. Или просто научился лучше прятать страх.

Ещё трое в ошейниках — пока даже не пытаюсь запомнить их имена. Зачем? В прошлый раз из шестерых вернулись трое. Статистика неутешительная.

Охраны в этот раз пятеро. Те трое, что выжили в прошлый раз, и два новичка. Новички — молодые, горячие, с видом «я тут всех порву». Когда они пытались нас задирать — «Эй, расходники, несите мой рюкзак» — те, кто были с нами в прошлый раз, их одёрнули. Быстро. Жёстко. Без лишних слов. Мы, выжившие, более ценны сейчас, чем те, кто наверху не бывал. Опыт — это валюта. И у нас её больше.

Снова крысы. Меньше их что ли было? Или мы научились быстрее стрелять? Разобрались с ними быстрее и с меньшими повреждениями. Нервного больше нет, так что никто не орал, привлекая новых тварей. Просто, эффективно, без драмы.

Снова заросли. Как будто не прорубались через них в прошлый раз в обе стороны. Джунгли сомкнулись за нами, словно нас тут никогда не было. Природа не помнит людей. Природа их переваривает.

Снова шоссе. Но теперь нам в другую сторону. Не на запад, к РЛС, а на восток. К Манчестеру. Шоссе пустое, бетонные плиты покрыты трещинами, из которых растёт что-то похожее на папоротник, но с шипами.

Когда шоссе перебежала какая-то страхолюдина метров пяти в холке, напоминающая помесь тигра и тираннозавра, было ощущение, что обосрались все. Кто не обосрался до этого, пополнили ряды, когда следом за этим тигр-рексом через шоссе ломанулась туша, напоминающая медведя, покрытого костяными плитами.

Знакомое ощущение вытекающих из ушей извилин — мозгодавка. Псионика, как говорит наука. Учёные из Сада любят умные слова. «Псионическое воздействие», «телепатическая атака», «нейро-дестабилизация». А по факту — просто болит голова, и хочется снять ошейник и бежать.

По счастью, физически обделались только новички в ошейниках. Охранники в шлемах — те стоят спокойно. Есть что-то в их шлемах, что снижает этот эффект. Экранирование? Нейро-блокаторы? Не знаю. Но они держатся.

Не делая скидок на стеснительность, прямо на шоссе заставили новичков почиститься и переодеться. «Не будете же вы идти в собственном дерьме, — сказал один из старых охранников. — Это привлекает хищников». Логично. Хмыкнул про себя — скрытных девок не оказалось. Все парни. Что, впрочем, не удивительно — в экспедиции ценят не пол, а выносливость.

Попутно со старыми охранниками решили, что переться по шоссе — это как заходить в деревню каннибалов с табличкой «Кушать подано». Открытое пространство, никаких укрытий, твари бегают как по автостраде. Долго крутили карту, спорили, тыкали пальцем. Наконец, убедившись, что ни медведей, ни тигр-рексов по округе больше не носится, двинули по новому маршруту — через лес, в обход шоссе.

Сказать, что шли спокойно — соврать. Нам бы нормальный лес. Нормальные зверюшки, мошки, птички, ветер в кронах, плеск ручейка, зелёная трава и прочая благодать. А не это — постоянно мутирующее сборище полуразумной инсектоидной зверофлоры, лезущей в мозги и заставляющей двигаться трупы в тумане иллюзорных ловушек.

Реально — движущиеся трупы. Зомбоиды. И ладно бы просто самоходки, которые шатаются туда-сюда. А когда идёшь по пояс в тумане, а где-то неподалёку звучит ничем не сдерживаемое «Апчхи!»... И это от зомбоида, который выглядит как поросший плесенью. Серо-зелёная слизь, глаза вытекшие, рот открыт в немом крике.

А с учётом того, что фонарик охранника подсветил целое облако каких-то частичек, которые зомби вычихнул, предпочли оставить между нами и ним приличное расстояние. Может, на него тоже кто-то чихнул. Может, это заразно. Может, это просто споры плесени, но рисковать не хочется.

Или вот — кошка. Только с клыками как у кобры и чешуёй вместо шерсти. Вдоль хребта — полоска жёсткой щетины, как у дикобраза, но длиннее. Сидит на ветке, смотрит на нас. Не шипит. Не рычит. Просто смотрит. И я чувствую, как она... оценивает. Не как хищник жертву. А как коллекционер — новый экспонат.

Мы прошли. Она не двинулась. Но я чувствовал её взгляд спиной ещё минут десять.

К вечеру нужно было искать место для ночлега. Солнце садилось быстро, и в этом мире ночь — это не время для прогулок. Старые охранники сверились с картой. «Тут должна быть низина, — сказал один из них. — В прошлых отчётах упоминался ручей».

Но низина оказалась не просто низиной. Там была пещера.

Большая. Тёмная. Зев входа смотрел на нас, как пасть голодного зверя.

— Этого в отчётах не было, — пробормотал Зануда, глядя на карту. — Точно не было.

— Может, прошлые экспедиции не дошли, — хмыкнул один из охранников. Но голос у него был неуверенный.

Пещеру проверили. Долго. Тщательно. Послали вперёд новичков — тех самых, что утром ещё пытались строить из себя крутых. Теперь они шли медленно, оглядываясь, сжимая карабины так, что костяшки побелели.

Вернулись через двадцать минут. «Пусто, — доложил один из них. — Сухо. Ловушек нет. Никого нет».

Разбили лагерь у входа. Костёр разводить не стали — свет привлекает тварей. Сидели в темноте, ели сухпайки, молчали.

Новые охранники уже не выглядели такими борзыми. Нервно озирались, ловили каждый шорох. Один из них несколько раз вскидывал карабин на звук, который оказывался просто ветром. Старые охранники смотрели на них с лёгким презрением, но без злости. Все мы когда-то были новичками.

Дежурили посменно. Я попал в первую смену вместе с Мрачным. Он сидел, прислонившись к стене пещеры, механическая рука лежала на колене. Пальцы иногда подёргивались — сервоприводы работали тихо, но в тишине было слышно.

— Думал, не вернусь в прошлый раз, — сказал он вдруг. Голос тихий, хриплый.

— Но вернулся, — ответил я.

— Да. А потом снова отправляют. Знаешь, что самое страшное? Не твари. Не мозгодавка. Самое страшное — это надежда. Что в этот раз повезёт. Что вернусь. А потом... потом снова не везёт.

Я не знал, что ответить. Поэтому просто кивнул. Лампочка в моей голове моргнула. Как будто согласилась.

До рассвета дожили все. Никто не напал. Ничего не случилось. Просто ночь в пещере, которой не должно было быть.

Утром, когда солнце начало пробиваться сквозь кроны, я посмотрел на вход в пещеру. И мне показалось, что тень внутри шевельнулась. Но это, наверное, просто игра света.

Наверное.

Лампочка моргнула дважды.

Как будто сказала: «Не уверен».

Конец записи.

Не тот и не там - или Цирк да и только

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Активен / Ошейник: норма]

Запись №6. Майами-Бич, обратная перемотка и гусиная сороконожка.

Утро началось с того, что пара новичков из охраны не выглядели выспавшимися. Вообще. Нервные движения, лёгкий тремор рук, расширенные зрачки. Ночёвка в «безопасной» пещере пошла им на пользу как мертвому припарки.

Спустя часа три после подъёма мы наткнулись на неё. Полосу перепаханной земли. Широкой, метров пять, тянулась она сквозь чащу, и на ней не было ни единого признака растительности. Ни травинки, ни кустика. Чистая, ровная, как контрольно-следовая полоса (КСП) из моей армейской памяти, только масштабнее.

Немного поругавшись вполголоса, решили двинуть вдоль неё. Пересекать не стали — интуиция (и лампочки в голове, которые снова начали подавать признаки жизни) вопила, что делать этого не стоит.

Ещё пару часов спустя, на удивление не встретив по дороге никаких чупакабр, мы почуяли лёгкий запах дыма. И... чего-то аппетитного. Взяв оружие наизготовку, мы аккуратно двинулись на запах.

На полянке неподалёку от полосы мы обнаружили необычное зрелище. Возле заглублённого в грунт костерка, на котором побулькивал котелок, источая аппетитные ароматы, сидел человек. В котелке варилось что-то похожее на костяные лезвия с торчащими из них щупальцами.

Но удивительное было не в том, что это был человек. Удивительное было в том, как именно он выглядел.

Шлёпанцы для пляжа. Шорты с цветочным узором. Рубашка-гавайка. Очки-полароид и светло-оливковая панама.

Сравнивая с нашей компанией — небо и земля. Мы — в грязной, потной защитной экипировке, где даже укреплённая ткань с трудом держала крысиный укус, не говоря о защитных щитках и шлемах. А он... он как будто сошёл с рекламы пляжей Майами.

Некоторое время мы и он удивлённо смотрели друг на друга. Повисла такая тишина, в которой было слышно, как у новичка дёргается глаз.

Ситуация кардинально поменялась, когда костёр стрельнул угольком, издав звонкий «Щёлк».

Нервы одного из новичков-охранников не выдержали. Карабин дёрнулся, выстрел слился с щелчком уголька, и пуля пробила лоб незнакомца.

Дальше начался просто бред.

Застывшие в воздухе брызги крови, мозга и кусочки костей, как в перемотке видео назад, втянулись обратно в голову незнакомца. Пулевое отверстие затянулось, превратившись в гладкую, загорелую кожу.

— Это было больно, — сказал Пляжник, потирая лоб. — И это было невежливо!

Тот, кто стрелял, едва успел поднять забрало, прежде чем его скрутило в мощных позывах рвоты. Он блевал долго и со вкусом. В чём-то я был с ним согласен — зрелище было неаппетитное. Особенно в смеси с вкусными запахами из котелка.

Всё сюрреалистичность произошедшего привела к тому, что вскоре мы... присели вместе с незнакомцем у костра. Мозг просто отказался обрабатывать угрозу. Мы поделились с ним галетами и плиткой шоколада, он поделился бульоном из котелка.

Он представился как Пляжник. По его словам, на Майами, где он отдыхал, упала одна из боеголовок. И он как будто «завис». Любые изменения откатывались — он снова и снова возвращался к тому облику и состоянию, в котором был в момент вспышки. Изучает изменившийся мир, путешествуя по нему пешком.

То, как он, со смешком, рассказывал, как его однажды съели каннибалы, вызвал у меня толпы мурашек из азотного льда по спине. — Не пошло им на пользу, — смеялся Пляжник. — Куски съеденного просто пропали из их желудков. Вакуумные пузыри схлопнулись со страшной силой. Знаете, что такое эффект разрывной пули на внутренности? Вот примерно так у них животы изнутри разорвало. Обидно ведь — пообедать и тут же сдохнуть от собственных последствий.

Этот «юмористический» рассказ даже у меня, видавшего виды, вызвал лёгкую тошноту. Каннибалы, которые сдохли от того, что съели бессмертного. Это уже не просто выживание, это какая-то чёрная комедия.

— А в котелке что? — спросил Зануда, стараясь не смотреть на щупальца. — Головотяпы, — буднично ответил Пляжник. — Грибомолюск. Панцирь в виде достаточно острого лезвия. Обычно растёт на деревьях, питается их соком. Но почуяв что-то теплокровное, выстреливает собой в этом направлении. Пролетает где-то на уровне шеи обычного человека. Если защиты шеи не хватает — оттяпает голову к духам.

Он хлопнул себя по шее. — Мне, пока я разобрался, голову сносило дважды. Как выяснил — весьма вкусные создания.

Стрелок, который его застрелил, повторно проблевался в кусты, представив, на чём и ком отъедаются эти головотяпы.

На вопрос, что за полоса рядом с нами, Пляжник ответил, что это «Ползучка». Напоминающее мокрицу создание, которое окутано чем-то, что он назвал вибро-полем. — Король местных травоядных, — объяснил он. — Мало что может причинить ему ущерб. Скорее всего, убьётся о него само. Даже Ткраб предпочитает не связываться с Ползучкой.

Ткраб, как выяснилось, это создание, которое возникает из массовых захоронений. Хотя само по себе не является мёртвым. — Даже для вооружённого отряда в хорошем снаряжении представляет смертельную проблему, — продолжил Пляжник. — Убитых Ткраб стаскивает в кучу и прикапывает. Спустя какое-то время появляется новый Ткраб. По слухам, не будь у Ткраба природных врагов, всё вокруг ими просто кишело бы.

Попутно мы узнали, что выживших гораздо больше, чем мы могли представить. Деревни, базы бывших военных, кочевые караваны. Кого почти нет — это одиночек. — Тот, кто решит странствовать в одиночестве, должен иметь в рукавах целые коробки колод козырей, — подытожил Пляжник. — Ну или просто быть бессмертным. Но лучше и то, и другое.

Рассказов было много, но ближе к закату Пляжник собрал вещи, показал на карте лес головотяпов и свалил. И даже у Дугласа — старшего из охранников — мысли не шевельнулось попытаться его задержать и притащить в Сад. На мои мысли о таком лампочки в голове хором мигали красным: «НЕ НАДО!».

Пляжник сказал, что из-за следа Ползучки до утра место будет для нас безопасным. А вот ходить по самой полосе, пока там не проклюнулась новая растительность — риск потерять ногу.

Ночью мне снилось... или не снилось.

Мелкая гадюка-рысь притащила к краю освещённого пространства что-то, напоминающее помесь сколопендры и гуся. Смотрела на меня с вопросом. Я развёл из фляги немного сгущённого молока и налил в упаковку из-под пайка. Тоже поставил у световой границы. Нууу... кошки и змеи — по моей памяти — к молоку неравнодушны?

Кошатина обнюхала плошку. Чуть гипнотически смотрелись почти костяные кисточки на кошачьих ушах. Она придвинула лапой в тень к себе плошку. Оторвала где-то треть сороко-гуся (от сороконожки + гусь) и подвинула на светлую сторону. Аккуратно подгрёб ближе к себе и посмотрел. Этакая хитиновая лента, от которой торчат дюжина пар сочных гусиных лап.

Посмотрел на Кошатину. Та, слегка наклонив морду набок, продолжала смотреть на меня изучающе, лапой шевеля остаток туши «Гуся». От галет и шоколада отвернула морду. Я развёл остаток банки молока. Мне передвинули остаток тушки «Гуся» и какой-то кусочек коры, на которой росли светящиеся в темноте синим грибы. Плошку уволокли куда-то в темноту, где и потерялись.

А я, отделив лапки от тушки, нанизал их на прутья и принялся жарить.

Очнулся я, глядя в очень злые глаза Дугласа. Не сразу поняв суть его претензий, я моментально пришёл в себя. Судя по обстановке, мне только казалось, что это сон... Кошатина похоже усыпила всех в лагере и не до конца разбудила меня, устроив торговлю.

Вопросов больше, чем ответов. Вот тебе и «Безопасная стоянка».

Лапки, кстати, вышли очень вкусные. Поскольку я не сдох от поноса, остальные тоже попробовали. Оценили. Остатки туши упаковали в контейнер для образцов. Остатки лапок — в термоизолирующий контейнер.

Хватит жрать. Идём на точку.

Конец записи.

Не тот и не там - или Ну их в пень - такие утренники!

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Активен / Ошейник: временная блокировка]

Запись №7. Автобусная остановка и мёртвый курьер.

Мы дошли. Точка, где пропавшая экспедиция подала последний сигнал.

Вместо разорванных тел или следов боя мы нашли её. Пространственную аномалию. Дрожащий, полупрозрачный маревный пузырь размером с поляну. А внутри него, как сломанная гифка в режиме непрерывного воспроизведения, зависли двое бойцов из пропавшего отряда.

Один, с перекошенным лицом, стрелял из карабина в пустоту. Второй, пытаясь ползти назад, дёргал правой ногой, беззвучно кричал и падал. Потом картинка дёргалась, и они начинали сначала. Стрелять. Ползти. Кричать. Падать. Снова. Снова.

Мы стояли и смотрели на это. Полное, абсолютное непонимание: можно ли вообще вытащить ребят оттуда? Как? За руку? А если она останется в прошлом, а тело в настоящем?

— Если дёрнем, они либо рассыплются в пыль, либо разорвут этот пузырь вместе с нами, — тихо сказал Зануда, не отрывая взгляда от беззвучно кричащего бойца.

Обсуждать было нечего. Спастись самим и спасти их — задачи из разных вселенных. Дуглас мрачно сплюнул и скомандовал двигаться дальше по физическому следу пропавшей группы. Аномалию оставили позади. Пусть висят.

След привёл нас к яме.

Это было гнездо Ткраба. Огромная, метров двадцать в диаметре, выстланная чем-то похожим на хитин и грязь. И она была забита телами. Там лежали не только наши пропавшие коллеги. Тут были люди в шкурах, какой-то незнакомец в тяжёлой, незнакомой экзо-броне, фермеры в грязных комбинезонах. Ткраб не брезгует никем.

Льюис, один из новичков в ошейниках, решил, что это его звёздный час. Дуглас приказал спуститься, взять образцы и, если повезёт, снять чёрные ящики с камер охранников пропавшего отряда. Льюис полез вниз.

Он даже не успел закричать.

Ткраб, который прятался под горой трупов, оказался ещё не до конца созревшим — панцирь был мягче, движения чуть менее скоординированными. Но это не помогло Льюису. Тварь просто вынырнула из массы мяса и костей, и хруст позвоночника новичка был слышен даже наверху.

Паника. Дуглас, не растерявшись, активировал на наших ошейниках протокол «Долгая рука». — У вас двенадцать часов вдали от передатчика без подрыва! Бежим!

Ткраб уже выбирался из ямы. И тогда Кларк, помощник Дугласа, сделал нечто восхитительно-практичное. Он вытащил детонатор, настроил частоту и подорвал ошейники на телах мёртвых расходников из пропавшей группы, которые всё ещё лежали в яме.

Щёлк. Ба-бах. Щёлк.

Три взрыва прямо под брюхом твари. Ткраб дёрнулся, его хитиновые пластины вздыбились, а из глотки вырвался ультразвук. Это не убило его, но отвлёкло. Ровно настолько, чтобы мы разбежались в разные стороны.

Я рванул в глубину леса Головотяпов. Я не думал. Я просто бежал. А лампочки в моей голове… они не просто моргали. Они горели. Они буквально толкали меня, указывая направление, обходя невидимые угрозы. Ткраб рванул не за мной.

Я нашёл гигантское дерево. Что-то вроде мутировавшей секвойи. Забрался на вершину, обдирая руки о кору, только чтобы понять, где я и живы ли остальные.

И я их увидел. Ткраб гнался за Занудой. Зануда делал ноги в сторону полосы, оставленной Ползучкой.

Я слез с дерева. Идея, которую мне нашептывали лампочки, была безумной. Я перехватил Зануду, и мы побежали дальше. По дороге наткнулись на Кларка, за которым Ткраб тоже успел погоняться. Вдвоём мы развернули тварь. Это был адский кросс. Лес Головотяпов свистел вокруг нас, в воздух взлетали костяные снаряды. Но мы маневрировали и вывели её на Ползучку.

Тварь, похожая на гигантскую мокрицу, неторопливо проедала путь сквозь лес, окутанная своим вибро-полем. Ткраб, не ожидавший такого подвоха и ослеплённый яростью, набросился. Вибро-поле Ползучки просто разорвало незрелый панцирь Ткраба изнутри. Тварь осела, превратившись в кашу. Ползучка даже не остановилась.

Мы отловили запыхавшегося Зануду и побрели к пещере. Других ориентиров у нас не было.

Но у пещеры нас встретили Мрачный и Дуглас. — Пещера занята, — хрипло бросил Мрачный. — Там тот панцирный медведь с шоссе. Спит, но перекрывает весь вход.

Свежая полоса Ползучки была недалеко. Ткраб мёртв, медведь занят сном, а вибро-поле отпугивает живность. Мы разбили лагерь прямо у выжженной полосы. Больше к точке встречи никто не вышел. А если верить Пляжнику, где-то рядом может бродить взрослый Ткраб.

А ближе к полуночи к нашему лагерю выбрел Льюис.

Он шёл медленно, шаркая ногами. Его форма была в крови, лицо серым. Он был мёртв. Совсем мёртв. Никакого дыхания. Просто тело, движимое последним застрявшим в нейронах импульсом.

Кларк взял на себя роль харона. Он тихо подошёл и коротким движением ножа «упокоил» мертвеца, перерезав ствол мозга. — Проверь карманы, — сказал Дуглас.

Кларк обыскал тело. В нагрудном кармане он нащупал флешку. Чёрный ящик с камеры одного из охранников пропавшего отряда. Льюис, когда спустился в яму, успел сорвать её с тела и сунуть себе в карман, прежде чем Ткраб свернул ему шею. А потом аномалия его подняла.

Чудо-медицина Сада за ночь срастила раны Дугласа, его тело снова было готово к маршу. Но с психикой она ничего поделать не могла.

Утром я посмотрел на него. Старик сидел у ржавого остова автобусной остановки, каким-то чудом застрявшей посреди этого мутировавшего леса. Он достал нож и методично, с тяжёлым, отсутствующим взглядом царапал на гнилом пластике. Не просто имена — целые эпитафии. Своим. Тем, кого знал лично. Тем, с кем выходил на поверхность и не довёл обратно.

«Лиам Томпсон — хороший товарищ и редкий ублюдок. Теперь никогда не вернёт мне покерный долг».

«Райан Митчелл — мелкий выёбистый говнюк, но болел за ту же команду...»

«Льюис. Пацан старался. Мог бы выжить, если бы не его чёртово любопытство».

«Сэм Уорд. Растворился в зелёной луже на первом выходе. Я до сих пор слышу, как он шёл за мной, а потом — тишина».

«Мартин и Коул. Убежали от мозгодавки. Ошейники сработали. Я не виню их. Я бы тоже побежал».

Вырезать их на стене невесть как застрявшей посреди леса автобусной остановки было абсолютно бессмысленно. Никто это не прочтёт. Но Дуглас делал это так, будто от каждого высеченного слова зависело его рассудок.

Мрачный, сидящий чуть поодаль, выглядел не лучше. Ветеран Ирана, ловящий флешбеки. Он сидел, вжав голову в плечи, и дёргался от каждого шороха, впиваясь пустыми глазами в чащу, словно ожидая, что из кустов сейчас выпрыгнет то, чего там нет.

Я отошёл чуть в сторону, подальше от вибро-поля, где связь начала пробивать, и воткнул флешку в терминал скаута.

Экран мигнул. В наушниках раздался голос Садовника. Холодный, металлический, лишённый всяких эмоций.

«Данные получены. Миссия прекращена. Приказываю возвращаться на базу. Маршрут отправки в буфер обмена».

Всё. Никаких «спасибо», никаких «выясним, что это было». Просто: идите домой.

Я посмотрел на своих спутников. Сломленный старик Дуглас, Мрачный с его призраками прошлого, Зануда с перевязанным ухом, Кларк, который только что пристрелил ходячий труп.

Осталось живыми добраться домой. Звучит просто. Но в этом мире даже «просто дойти» требует целой войны.

Лампочка в моей голове моргнула. Один раз. Тускло.

Конец записи.

Не тот и не там - или По дороге с облаками...

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Карантин уровня 4 / Наблюдение]

Запись №8. Сенобиты, лимоны и доктор, который хочет меня препарировать (морально).

Обратная дорога оказалась хуже, чем путь туда.

Там, на поверхности, нас пытался убить мир. Физически. Зубами, когтями, вибро-полем и мозгодавкой. А на обратном пути мир решил пытать нас ментально.

Лес Головотяпов расступился, но реальность вокруг нас начала плыть. Появился он — Туман. Не тот, в котором чихали зомбоиды, а густой, вязкий, пахнущий озоном и старой пылью. Туман воспоминаний.

Шторм ведь мутирует не только плоть, но и сознание. И когда мы вышли из зоны активной аномалии, наши мозги, перегруженные стрессом, начали выдавать наружу всё, что в них накопилось.

Дуглас шел и тихо, но очень убедительно разговаривал с кем-то невидимым, деля тактические приказы призракам. Мрачный постоянно проверял магазин, ему казалось, что за каждым деревом прячутся талибы из Фаллуджи. Зануда просто шел и тихо плакал, вытирая сопли рукавом грязной куртки.

Я понимал: если мы так войдем в шлюз, нас не просто отправят в психушку. Нас признают непригодными и утилизируют.

И тогда я впервые осознанно использовал свои «лампочки».

Я не знаю, как это назвать. Псионика? Квантовая запутанность? Просто удачное стечение обстоятельств? Но я сосредоточился на том, чтобы видеть путь. Я заставил лампочки в моей голове пульсировать не в такт моему дыханию, а задавая ритм. Я буквально начал тащить их за собой, создавая вокруг нас некий «коридор» стабильной реальности. Я чувствовал, как мое сознание работает как якорь, не давая их психикам окончательно уплыть в Туман.

Это работало. Но у лампочек, оказывается, не бесконечные батареи.

К тому моменту, когда мы увидели бетонный куб входа в Сад, у меня из носа текла кровь, а в висках стучал отбойный молоток. Я чувствовал себя так, будто разряжал телефон на морозе, пытаясь найти экстренный сигнал. «Батарея» садилась с каждым шагом, оставляя меня абсолютно выжженным.

Мы вышли на бетонную площадку перед внешним шлюзом. И там мы встретили их.

Это была другая группа. Человек восемь. Чистые, экипированные по последнему слову местной моды, с новенькими карабинами и свежими лицами. Они стояли, ожидая, пока им откроют внешний периметр, и смотрели на нас.

На нас, покрытых засохшей кровью, слизью Ползучки и пылью Головотяпов. На нас, у кого броня была прожжена в нескольких местах, а глаза горели безумным, потусторонним огнем. На Кларка, который методично чистил нож, всё ещё обагренный черной жижей Ткраба.

На нас они смотрели как на выходцев из шкатулки Ле Маршана. Как на теологов из ордена Гэша, которые только что вернулись из ада, чтобы рассказать нам, что боль — это лишь начало.

Никто из них не проронил ни слова. Они просто молча расступились, давая нам пройти к шлюзу.

Внутри нас встретил не расстрельный взвод, а скучающий техник в белом халате. Садовник, этот бездушный калькулятор ресурсов, просто просканировал наши ошейники, зафиксировал истечение двенадцатичасового лимита и выдал сухой, металлический голос из динамиков:

«Экспедиция 47-Б завершена. Статус: выживаемость 40%. Протокол карантина уровня 4. Проследуйте в мед-блок».

Никаких «спасибо». Никаких «вы герои». Просто рациональное использование ресурсов: мы вернулись, мы принесли данные, теперь нас нужно починить, чтобы снова использовать. Садовник не злодей. Он просто бухгалтер.

Но бухгалтер — это Садовник. А вот аудитором у нас был доктор Браун.

Нас разделили в мед-блоке. Мрачного, Зануду и Кларка увели на стандартные процедуры: дезинфекция, нейросканирование, витаминные капельницы. А меня повели в кабинет Брауна.

Доктор сидел за столом, заваленным голографическими проекциями. Он не выглядел как безумный ученый из фильмов. Он выглядел как уставший профессор, который третью ночь пишет диссертацию.

— Садитесь, Рональд, — сказал он, не отрываясь от проекции. — Ваше нейросканирование показывает аномальную активность в лобных долях. И следы микроразрывов в тканях мозга. Вы как будто неделю решали уравнения в уме, не имея для этого нужного образования.

Я сел. Молчал.

Браун наконец поднял глаза. В них не было безумия. Не было жажды власти. Был только чистый, кристальный научный интерес.

— Флешка, которую принес Льюис, содержит отличные данные. Ткраб, Ползучка, пространственная аномалия. Садовник уже строит модели. Но Садовник — машина. Он видит что произошло. Он не видит как.

Браун встал и подошел ко мне.

— Вы привели их обратно через Туман, Рональд. Четверых сломанных психикой людей. Вы были их якорем. Как?

— Повезло, — хрипло сказал я. Глотка пересохла.

Браун усмехнулся. — Везение — это статистическая погрешность. А вы — закономерность.

Он налил мне стакан воды, придвинул ко мне.

— Знаете, Рональд, в чем главная проблема Сада? Мы сидим в бетонной коробке и думаем, что мы — вершина эволюции. Что мы должны выжить любой ценой. Но Шторм... Шторм не просто ломает мир. Он его перестраивает. И Сад кормит мир не только биомассой, которую мы отправляем на эксперименты. Сад кормит мир данными. Тем, что приносят ваши экспедиции.

Браун посмотрел на меня пристально.

— Вы не просто техник по коммуникациям. Вы — проводник. И я намерен разобраться, чем именно вы кормите этот мир.

Он не угрожал. Он не требовал. Он просто констатировал факт. И в этом была главная опасность. Браун не хотел меня убить. Он хотел меня понять. А когда ученый понимает предмет, он обычно начинает его препарировать.

— Я дам вам неделю отдыха, — продолжил Браун. — И доступ к архивам уровня «Гамма». У вас есть вопросы, Рональд. И у меня есть ответы. Но не все сразу.

Он пододвинул ко мне папку с данными.

— Вот ваши «лимоны», мистер Робинсон. Изучите их. А потом мы сделаем лимонад.

Я забрал папку и вышел.

В коридоре меня ждал Дуглас. Старик выглядел лучше, но в глазах всё ещё плясали бесы. — Ну что, техник? — хрипло спросил он. — Живы будем?

— Живы, Дуглас, — сказал я, чувствуя, как в голове тускло, но верно пульсирует одна-единственная лампочка. — Живы. И у нас теперь есть работа.

Конец записи.

Не тот и не там... или Тот и там?

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [Карантин завершён / Ошейник: снят / Класс: Специалист]

Запись №9. Физик-бюджетник, англиканские свечи и математика мясорубки.

Возвращение в «Тайный Сад» после поверхности — это как переход из мясорубки в очень скучный, но надёжный госпиталь. Никаких скачущих реальностей, никаких шепчущих теней. Только гулкий бетон, запах хлорки, озона и синтетической еды. Убежище было абсолютно, до тошноты стабильным. Садовник держал периметр мёртвой хваткой, и если внутри и были сбои, то только в виде протекающей трубы в секторе Ж-4 или сбоя в автомате с кофе.

В медблоке хирург, не спрашивая разрешения, вскрыл замок на моём ошейнике. Тяжёлый металл с грохотом упал на стол. — Маячок в позвоночнике оставляем, — буднично сказал он, протирая инструменты. — Ошейник был для дисциплины. Маячок — для телеметрии и предотвращения утечки данных.

Я удивлённо моргнул, ожидая, что сейчас мне зачитают лекцию об моей исключительности. Но хирург просто кивнул в сторону соседней кушетки, где парню из охраны тоже вживляли капсулу в позвонок. Маячки были у всех. У охраны, у специалистов, у расходников. Тут без скидок. Если ты покидаешь периметр, ты — носитель данных. А маячок — это твой GPS-трекер и экстренный детонатор в одном флаконе.

Зато ошейник мне сняли. Зануде, кстати, оставили — не дотянул до специалиста. А я теперь, оказывается, специалист. Уровень лаборанта-стажёра, но тем не менее. Статус «внешника».

Кстати, о внешниках. В местной терминологии «внешник» — это вообще любой, кто покидает убежище. И охрана, и учёные, и такие вот бывшие расходники. Мы все теперь одна каста. Каста смертников с доступом к свежему воздуху.

После медблока меня вызвали к Брауну. Я шёл к нему напряжённый, ожидая увидеть если не безумного учёного, то уж точно человека с горящими глазами фанатика, который сейчас начнёт расспрашивать меня про «энергетические меридианы» и «ауру Шторма».

Какой же я был идиот.

Доктор Браун оказался просто очень уставшим мужиком в помятом халате, с залысинами и очками на самом кончике носа. Его кабинет был завален не голограммами, а бумажными распечатками, графиками и пустыми кружками из-под цикория. Он был профессором физики из какого-то регионального универа (Роби этого не знал, но я, глядя на его привычку склеивать сломанный степлер обычным скотчем, сразу понял — факультет прикладной физики, бюджетник, до войны читал лекции студентам-двоечникам).

— Садитесь, Робинсон, — сказал он, протирая очки. — Не буду спрашивать про ваши личные ощущения. Садовник уже снял ваши нейросканы. Меня интересует физика.

Он придвинул ко мне планшет с видео, снятым камерой Кларка, когда мы убегали от панцирного медведя. — Вот эта тварь. Когда она бежала, гравитация вокруг неё визуально искажалась. Пыль летела не вниз, а по спирали. Вы это видели?

— Видел, — хрипло ответил я.

— Химический анализ образцов, которые вы принесли, показывает, что его кости состоят не из кальция, а из полимера, похожего на кевлар, но с включениями титана. Откуда в лесу титан? — Браун посмотрел на меня, и в его глазах была не мистика, а тоска инженера, которому не хватает запчастей. — Шторм не просто мутирует плоть. Он пересобирает материю на атомном уровне, используя то, что найдёт под ногами. Нам нужно понять принцип, чтобы Садовник мог корректировать фильтры нашего воздушного контура. Если мы не поймём, как он это делает, однажды в нашу вентиляцию залетит спора, которая превратит наши лёгкие в стекло.

Он не знал, что я «Якорь». Он не знал про мои «лампочки». Для него я был просто ценным источником первичной, не искажённой приборами информации. Учёный-практик, который пытается починить сломанный мир с помощью линейки, калькулятора и здравого смысла.

— Вы хорошо поработали, Робинсон, — заключил он, закрывая папку. — Данные с РЛС, которые вы помогли установить, дали нам больше, чем все предыдущие вылазки вместе взятые. Отдыхайте. Вам выдадут повышенный паёк.

Я вышел из его кабинета, чувствуя странное облегчение. Браун не собирался меня препарировать. Он просто хотел, чтобы мы все не загнулись.

Чтобы «подзарядить» свои лампочки, которым требовалась сложная информация, я спустился в главный коммутационный узел. Место шумное, тёплое и пахнущее перегретым пластиком.

И там я увидел их.

Возле огромного шкафа с мигающими реле и антенными коммутаторами, на коленях, сидели человек десять. Все — женщины и девушки. Возраст от пятнадцати до сорока.

Это были добрые, набожные англиканки. Перед ними на чистом металлическом полу стояли небольшие деревянные кресты, горели тонкие церковные свечи из настоящего пчелиного воска (невероятная роскошь для Сада), а на стене был аккуратно распечатан и вставлен в пластиковую рамку образ Святого Христофора.

— ...и сохрани рабов твоих, ныне в поле сущих, — тихо, нараспев читала девушка лет двадцати, перебирая чётки. — Убереги их от зверя люта и смерти внезапной. И даруй нам связь бесперебойную, и снаряжение безотказное, дабы не подвело в час нужный. Упокой же, Господи, души рабов твоих, Лиам Томпсон и Райан Митчелл, и всех, кто не вернулся. Прости им согрешения...

Я стоял и смотрел на них. Они молились за тех, кто сейчас в поле. За тех, кто ещё не вернулся. Они молились за надёжность связи и безотказность снаряжения — в мире, где реальность ломается, молитва за исправный ретранслятор была такой же насущной, как и за хлеб насущный. И обязательно они молились за упокой тех, кто уже не вернётся, называя полное имя и фамилию, чтобы душа не потерялась в этом безумном эфире.

Ко мне подошёл техник-связист, дядька по имени Арчи. Он не стал разгонять женщин. Он просто перешагнул через чей-то подол и подключился к терминалу.

— Они вам не мешают? — тихо спросил я Арчи.

Арчи усмехнулся, не отрываясь от экрана. — Мешают? Робинсон, ты же техник. Ты должен понимать в цифрах.

Он повернул ко мне монитор. Там была таблица. — Смотри. Колонка А — экспедиции, за которые никто не молился. Выживаемость — 34%. Колонка Б — экспедиции, за которые молилось вот это Сестринство. За каждого живого в поле поимённо, за безотказность раций, и за всех погибших. Выживаемость — 48%.

Я моргнул. — Ты хочешь сказать, что Садовник… позволяет им это? Из-за статистики?

— Садовнику плевать на их веру, — фыркнул Арчи. — Садовник видит корреляцию. В мире, где медведь из костяных плит может телепортироваться, а дождь идёт вверх, квантовая теория вероятностей — это не теория. Это руководство к действию. Если их коллективное нейронное поле, или Бог, или хрен его знает что, каким-то образом влияет на вероятность того, что пуля минует голову внешника, а рация не сдохнет в нужный момент — Садовник это поощряет.

Он посмотрел на девушек с уважением. — Они называют себя просто — Сестринство. Но когда твоя дочь или брат в очередной экспедиции, ты сам готов поставить свечку за мигающий диод. Так что пусть молятся. Главное — чтобы не трогали настройки.

Я подошёл к свободному терминалу, подключил свой невидимый КПК к порту и начал жадно впитывать потоки сырых данных с РЛС. Лампочки в голове разгорелись ровным, тёплым светом. Сёстры рядом со мной продолжали тихо шептать, вознося имена ушедших и прося защиты для живых. Впервые за долгое время мне было спокойно.

Через два дня нас снова собрали в брифинговой.

Нас было девять. Четверо охранников: Дуглас, Кларк, новенький молчаливый тип по имени Вейдер и… Мрачный.

Да, Мрачный. В прошлых вылазках он ходил в ошейнике, как расходник. Но после того, как он, ветеран Ирана с доштормовым боевым опытом, выжил в двух экспедициях, показав чудеса тактики и хладнокровия, Садовник пересмотрел его статус. Логика ИИ была безупречна: зачем тратить ресурс на обучение нового охранника, если у нас уже есть проверенный вояка, который к тому же знает, как вести себя с аномалиями? Мрачному сняли ошейник, выдали карабин и место в команде прикрытия.

Двое специалистов: доктор Браун и я. И трое expendables (расходников): Зануда, хакер-самоучка Глюк и бывший спортсмен-тяжелоатлет Бетон.

Доктор Браун был в своём помятом халате, поверх которого был накинут бронежилет. Выглядело это комично, но никто не усмехнулся.

— Слушать меня, — голос Дугласа был сухим и жёстким. Старик стоял у карты. — Забыли всё, что видели в прошлый раз. Там были мелочи. Крысы, лианы, волки. Мы идём в сектор, который РЛС засекла три дня назад.

На карте мигала красная точка. В ста километрах от Манчестера. — Что там? — спросил Глюк, нервно теребя ремешок ошейника.

— Мы не знаем, — честно ответил Браун, поправляя очки. — РЛС засекла «белое пятно». Зону, которая не отражает радиосигнал, но и не поглощает его. Она его… преломляет. По расчётам, это либо стабильный купол старой реальности, либо аномалия, которая маскируется под ландшафт. Наша задача — дойти, взять пробы грунта и воздуха на границе пятна, и, если там есть структура, заснять её. Не лезть внутрь. Не трогать. Просто зафиксировать.

Дуглас обвёл нас взглядом. — Четверо охранников обеспечивают периметр. Двое специалистов и трое внешников-носителей несут оборудование и берут пробы. Вы, — он ткнул пальцем в нас, «расходников», — делаете то, что скажут Браун и Робинсон.

Дуглас переключил слайд. На экране появилась сухая статистика. — Чтобы вы понимали, с чем мы имеем дело. Всего, считая вылеты дронов, было меньше пятидесяти попыток узнать, что там, снаружи.

Он начал загибать пальцы. — Сначала дроны. Погибли почти все, разбившись о магнитные бури. — Потом первая группа из лаборантов. Они даже не дошли до поверхности. Их сожрали крысы в эвакуационных тоннелях. Учёные, блин, с их образцами и пробирками. — Вторая группа, из одних охранников. До поверхности прорвалась, но вернулась с пустыми руками. Только доклады о том, что «всё плохо». — Третья — два учёных и пять охранников. Вернулись не все, но именно они принесли те самые образцы, из которых позже, через месяцы мучений, сварили чудо-лекарства. Тогда Сад понял: снаружи не только смерть. Там ресурсы. — Потом были две вылазки на Манчестер. Обе пропали без следа. — Десять регулярных экспедиций. Все вернулись, но с потерями. — А последняя группа опытных внешников, которую послали к РЛС, просто не вернулась, пока не появились вы.

Дуглас опустил руку. — Пятьдесят попыток. Методом тыка мы вывели формулу. Слишком большая группа — шумно, привлекает тварей, жрёт ресурсы. Слишком маленькая — не сможет отбиться или донести образцы. Оптимум — восемь-десять человек. Идеальное соотношение: четыре-пять охранников, пара специалистов и несколько носителей.

Он посмотрел на меня. — Робинсон. Медблок пытался выдать тебе стандартный тактический шлем. Почему ты от него отказался?

Я соврал, но правдиво: — У меня проблемы с вестибулярным аппаратом после удара током. Герметичный шлем вызывает панические атаки и тошноту.

На самом деле, как только я защёлкнул ремешок шлема, лампочки в голове взвыли. Помехи. Шум. Батарейка начала таять на глазах. Экранирующий слой шлема глушил мой внутренний интерфейс, мой «дар». Без шлема я был уязвим для спор и психических атак, но с ним я был слеп и глух в том, что касалось аномалий. Браун, к слову, прикрыл меня, сказав, что моя нейронная активность — ценный ресурс, и глушить её экранированием — нецелесообразно.

— Понятно, — кивнул Дуглас. — Ходишь в капюшоне. Но если начнётся мозгодавка — жалуешься только медбрату.

Он выключил проектор. — Выход через шлюз в 06:00. Проверьте снаряжение. Маячки синхронизированы. Двенадцать часов автономии до начала критического разряда. Если кто-то из вас решит, что он самый умный, и попытается сбежать — Садовник взорвёт маячок. Если я решу, что вы угрожаете группе — я прострелю вам коленную чашечку. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Мы разошлись по казармам. Я сидел на койке, проверяя резьбу на своём карабине. Лампочки в голове горели ровно, подпитанные знанием маршрута и статистики. Я чувствовал себя… готовым.

Я больше не был просто техником, который поймал кабель. Я не был просто попаданцем, который ждёт Pip-Boy. Я был частью системы. Живым датчиком, внешником, частью Сестринства и статистики Садовника.

Дуглас зашёл в каюту, проверяя нас перед выходом. Он остановился у моей койки. — Ты как, техник? Голова не болит?

— В норме, Дуглас, — ответил я, убирая карабин в чехол.

Старик кивнул. — Это хорошо. Потому что в прошлый раз ты вытащил нас из Тумана. Я не знаю, как ты это сделал. Молюсь я там, или нет. Но я знаю, что если там снова начнётся дурь, ты нас вытащишь.

— Постараюсь, — честно сказал я.

— Не постарайся, — хмыкнул Дуглас. — Сделай. Мы идём не за геройством. Мы идём за данными. Чтобы Сад знал, куда бить.

Он вышел. Я встал, закинул рюкзак за спину, натянул капюшон.

Лампочка над дверью моргнула мне на прощание. — Понял, — сказал я ей. — Идём бить.

Конец записи.

В поисках утерянной реликвии

Порт пах солью, гнилыми водорослями и дешёвым пальмовым маслом. «Конайри» — так называли это место на всех наречиях бейза, и слово это, мягкое и тягучее, словно крик болотной цапли на рассвете, не значило ровным счётом ничего ни на одном из известных языков. Но именно сюда стекались искатели, торговцы и те, кто предпочитал не уточнять, кем он является.

Ронин сошёл с трапа последним. Его массивная фигура — широкий плечевой пояс, густая серо-пёстрая шерсть пастушьей породы, потёртый хаори поверх лёгкой брони — не привлекала лишнего внимания. В Конайри хватало больших зверей. Но те, кто разбирался в оружии, задерживали взгляд на длинном клинке за его спиной. Ножны были старые, но лезвие, судя по всему, содержалось в безупречном порядке.

Перл шла чуть впереди, лёгкой, почти невесомой поступью. Небольшая, гибкая кошка в тёмном дорожном плаще, с коротким мечом на бедре и сумкой через плечо. Её уши вращались независимо друг от друга, ловя каждый шорох портовой толпы. Кто не знал — принял бы за служанку или курьера. Тот, кто знал, старался не смотреть ей в глаза слишком долго.

— Гостиница «Сонная Цапля», — произнёс Ронин низким, спокойным голосом, кивком указывая на покосившуюся вывеску в переулке. — Переночуем. Утром — к Однолапому.

Перл лишь кивнула. Она уже сканировала переулок: три выхода, два балкона, с которых можно наблюдать, и ни одного свидетеля, которому было бы дело до чужаков.

Гостиница оказалась именно такой, на какую они рассчитывали: дешёвой, не задающей вопросов и достаточно чистой, чтобы не подхватить блох. Хозяин — сонный барсук с одним мутным глазом — принял плату, не поднимая взгляда.

Перл сидела на краю узкой кровати и чистила когти небольшим ножом. Ронин, расстегнув хаори, устроился у окна, глядя на гавань, где покачивались джонки с треугольными парусами.

— Ты знаешь, где он, — сказал Ронин. Это не было вопросом.

— Рыбный квартал, четвёртый склад от маяка. Говорят, он теперь торгует солёной рыбой и протезами. — Перл улыбнулась одними уголками губ. — В основном протезами.

Ронин не улыбнулся. Он никогда не улыбался первым.

## II. Однолапый

Четвёртый склад пах треской, ржавчиной и чем-то сладковатым, что Перл предпочла не опознавать. В глубине, за горой просмоленных бочек, сидел Однолапый.

Когда-то он был шиноби, и когда-то у него было четыре конечности. Теперь оставалась одна — левая рука, жилистая и покрытая шрамами. Остальное заменяли хитроумные протезы: деревянная нога с железным набалдашником, крюк вместо правой кисти и нечто вроде шарнирной конструкции, заменяющее правое плечо. Он напоминал старого морского волка из тех историй, что рассказывают щенкам на ночь, — если бы морской волк умел убивать голыми руками за три секунды.

— Ронин. — Однолапый кивнул, не вставая. Его единственный глаз — правый, жёлтый, с вертикальным зрачком — скользнул к Перл. — Принцесса. Ты выросла.

— Перестань, — коротко бросила Перл.

— Как скажешь, ученица. — Однолапый жестом пригласил их сесть на бочки. — Вы за храмом.

Это не было вопросом. Ронин кивнул.

— Храм Прежних, три дня пути вглубь бейза, по старой дороге через перевал Каменного Зуба. — Однолапый достал из-под стола свёрнутый кусок пергамента. — Здесь маршрут. Но слушайте внимательно, потому что повторять не стану, а моё время, как и мои конечности, имеет обыкновение заканчиваться.

Он развернул пергамент. Карта была старой, но точной.

— Храм охраняет Культ Прежних. Официально — это торговый дом «Белый Шпиль». Зерно, ткани, специи. На деле — фанатики. Они считают, что артефакты Предков священны и не должны покидать стен храма. У них есть воины, ловушки и, если верить слухам, что-то похуже. Некромантия, говорят. Или то, что на неё похоже.

— Сколько групп уже выдвинулись? — спросил Ронин.

— Две, может три. Одна — точно серьёзная. Серебряный ранг Гильдии Искателей, не ниже. Ведёт их кто-то в балахоне, лицо не видели. Вторая — крысы-наёмники, дешёвка, но их много.

Ронин перевёл взгляд на Перл. Она уже изучала карту, запоминая каждую линию.

— Что тебе нужно? — спросил Ронин.

— Кристалл исцеления. — Однолапый поднял крюк, словно демонстрируя, зачем. — Говорят, такие хранились в храмах Предков. Может вернуть то, что потеряно. Или хотя бы унять боль, которая не даёт спать третью сотню ночей подряд.

— Принесём, — сказал Ронин. Просто. Без пафоса. Как обещают те, кто привык выполнять обещания.

Однолапый кивнул и снова посмотрел на Перл. На этот раз в его жёлтом глазе мелькнуло что-то тёплое.

— Будь осторожна, маленькая. Мир не стал добрее с тех пор, как ты его видела.

Перл ничего не ответила. Она уже думала о другом.

## III. Минотавр

Они вышли из склада в предрассветных сумерках. Порт ещё спал, лишь несколько фонарей покачивались на причалах. Перл шла молча, но Ронин видел, как напряжены её плечи. Он не спрашивал. Он знал.

Рабский рынок Конайри располагался у восточной стены, в нише между двумя складами. К утру торговцы только начинали расставлять клетки. Запах страха, пота и дешевого ладана. Перл не остановилась, не замедлила шаг. Но её уши повернулись в сторону рынка, как локаторы.

Она увидела его мельком. Огромный минотавр в кожаном фартуке, с кнутом на поясе, перекрикивающий помощников. Не тот. Другой. Но шея — та же, толстая, бычья. И кнут — тот же, с бронзовым наконечником.

На мгновение Перл снова было тринадцать. Клетка. Дорога в цепях. Удар кнута — не по ней, нет, по тому странному псу в потрёпанном хаори, который зачем-то встал между ней и первым работорговцем. Глупый, упрямый пёс, даже не обнаживший клинка. Просто стоявший. И минотавр, замахнувшийся второй раз и не закончивший замах.

Никогда не закончивший. Ронин тогда решил вопрос быстро. Но этот бык, что сейчас орал на невольников, был ему братом. Кровь — она такая, думала Перл. Гнилая.

Перл моргнула. Порт вернулся. Ронин шёл рядом, делая вид, что смотрит на море.

Она подошла к нему вплотную.

— Мне нужно сегодня ночью выйти.

Ронин не остановился.

— Я знаю, — сказал он.

Той ночью минотавр по имени Грахх спал в задней комнате своего склада, среди пустых клеток и свёрнутой брезентовой ткани. Он спал крепко, как спят те, кто привык к безнаказанности.

Перл вошла через окно. Беззвучно. Короткий меч — не тот, что на бедре, а второй, тонкий, который она прятала в рукаве — вошёл под рёбра, точно между третьим и четвёртым, прямо в сердце. Минотавр не проснулся. Перл убедилась дважды.

На столе она нашла гроссбух. В нём, среди записей о «товаре», была печать клана, к которому принадлежал тот, первый работорговец. И имя этого быка — Грахх. Он приходился братом тому, чей кнут когда-то хлестнул по хаори Ронина.

Перл вырвала страницу. Сожгла на масляной лампе. Вышла через то же окно.

Ронин ждал в переулке, прислонившись к стене. Он не спросил, что произошло. Она не рассказала.

Они вернулись в гостиницу молча.

## IV. Засада

Дорога от Конайри вела на северо-восток, через пальмовые рощи и холмы, поросшие колючим кустарником. Погода стояла тёплая, почти неподвижная. Воздух дрожал над камнями.

На второй день пути, в узком проходе между двумя скальными выступами, Перл остановилась. Её уши легли назад.

— Семь, — тихо сказала она. — Может восемь. Крысы. По обе стороны, в зарослях.

Ронин не остановился. Продолжал идти тем же мерным шагом. Его ладонь легла на рукоять клинка.

Первая стрела просвистела мимо его уха. Вторая вонзилась в землю перед ногами. Затем из кустов высыпали крысы-наёмники — мелкие, юркие, в рваных кожаных доспехах, с кривыми саблями и арбалетами. Их было девять.

Ронин обнажил клинок одним движением. Это было не красиво — это было эффективно. Первый крыс получил рукоятью в челюсть и упал. Второй попытался зайти сбоку и обнаружил, что Ронин уже развернулся. Третий, четвёртый — счёт шёл на секунды.

Перл не стала вступать в ближний бой. Она отступила на три шага, сложила пальцы в жесте, и воздух перед ней сгустился. Порыв ветра — резкий, как удар хлыста — сбил с ног двух крыс, целящих из арбалетов.

Именно тогда появилась Фигура.

Она стояла на выступе скалы, в тёмном балахоне, скрывающем лицо. Не двигалась. Наблюдала. Перл почувствовала магию раньше, чем увидела движение — холодный, металлический привкус в воздухе, как перед грозой.

Фигура подняла руку. И пространство вокруг неё вспыхнуло.

Серебристый столб света ударил из-под земли, скрывая фигуру целиком. Воздух вскипел. Звук был похож на лопающийся пузырь — но огромный, как купол. Свет погас. Фигуры не было. На камне остался идеально ровный круг обожженной породы, ещё дымящийся.

Последние три крысы, поняв, что наниматель их бросил, попытались бежать. Двое не успели. Третьего Перл не стала останавливать — пусть расскажет, что здесь делать нечего.

Ронин вытер клинок о штанину и подошёл к выжженному кругу. Присел. Провёл пальцем по краю.

— Мощная экзо-дисциплина, — сказал он. — Не из дешёвых.

Перл уже обыскивала тела.

— Чужие монеты, — сказала она, подбрасывая на ладони несколько тусклых дисков. — Не наши. Не с этого бейза. Чеканка чужая, металл другой.

Ронин подошёл, посмотрел.

— Серебряные острова, — произнёс он. — Далёко.

— И это. — Перл подняла стеклянный флакон с остатками рубиновой жидкости. — Зелье. Высокое качество. Такую работу делает мало кто. Я видела похожие у алхимиков «Тихого Лотоса».

— И это, — Ронин указал на странный амулет, болтающийся на шее у одного из крыс. Тусклый, с едва мерцающим камнем. — Сокрытие от магического обнаружения. Разряжен почти полностью. Значит, их кто-то вёл. Кто-то, кто наблюдал за нами давно.

Перл закрыла глаза. Раскрыла ладони. Почувствовала.

Серебристый след — тонкий, почти неуловимый шлейф остаточной магии — тянулся от выжженного круга на северо-восток. Едва различимый для обычного восприятия, но для тех, кто тренировал магическое чутьё, он светился как лунная дорожка на воде.

— Они идут к храму, — сказала Перл. — Прямо. Без обходных путей.

Ронин кивнул. Он повертел в пальцах чужую монету.

— Старый тракт через ущелье, — сказал он. — Если они с Серебряных островов и у них алхимик «Тихого Лотоса», они пойдут через торговую дорогу, а не через джунгли. Это на полдня короче.

— Значит, мы их догоним, — сказала Перл.

— Значит, мы их догоним, — согласился Ронин.

## V. Храм

Они вышли к руинам на закате третьего дня. Храм Прежних стоял в ложбине между двумя холмами, поросшими густым, тёмно-зелёным кустарником. Даже с расстояния было видно, что это не обычная постройка. Прямые линии. Идеальная геометрия. Материал, похожий на камень, но слишком гладкий и слишком серый. Ржавые металлические балки торчали из стен, как кости из разложившейся плоти.

У главного входа — массивного проёма, зияющего темнотой — стояла группа. Человек пять в лёгкой броне и та самая фигура в балахоне. Они пытались открыть дверь. Один из наёмников колдовал над панелью, покрытой древними символами, которые никто из живущих уже не умел читать.

Ронин и Перл залегли на склоне холма, в зарослях. Ждали.

Фигура в балахоне сделала шаг вперёд, и дверь поддалась. Группа скрылась внутри.

Парочка подождала ещё четверть часа. Затем двинулась следом.

Коридор внутри был прямым, широким и мёртвым. Стены из того же гладкого серого материала. Пол покрыт пылью и чем-то тёмным, засохшим. Перл шла первой, ступая бесшумно, Ронин — в двух шагах сзади, закрывая тыл.

Они почувствовали запах раньше, чем увидели.

Сладковатый. Химический. Неправильный.

Перл остановилась и подняла руку. Впереди, в полумраке коридора, лежали тела. Наёмники — те, что вошли с Фигурой. Они лежали в неестественных позах, скрюченные, с посиневшими лицами и открытыми ртами. Ядовитый газ. Ловушка.

Ронин нахмурился. Он присел рядом с одним из тел, проверил пульс. Мёртв. Мёртв давно.

И тут тело дёрнулось.

Не как у живого. Как у куклы, за которую дёргают за нитки. Голова повернулась с сухим хрустом. Пальцы заскребли по полу. Мёртвый наёмник начал подниматься.

За ним — второй. Третий.

Перл не стала ждать. Она резко выбросила обе руки вперёд, и воздух повиновался. Вихрь — тугой, крутящийся столб ветра — ударил вдоль коридора, сметая облако остаточного газа, швыряя поднимающихся мертвецов к стенам. Вихрь пронёсся до конца коридора, очистив проход.

— Идём. Быстро, — бросила Перл.

Они пробежали мимо упавших тел. Некоторые ещё дёргались. Один — тот, что был ближе всех к выходу, с разорванным горлом — начал приподниматься снова.

За поворотом они нашли Фигуру.

Та сражалась. В руках — длинный посох из светлого дерева, с металлическим наконечником. Стиль боя был безошибочен: короткие, точные удары, вращения, подсечки. Монашеский. И противники были те же — восставшие мёртвые наёмники, уже без признаков разума, ведомые только чужой волей.

Фигура отбила удар мёртвой саблей, развернула посох, ударила в висок. Мертвец упал — но не остановился, продолжая скрести руками по полу. За спиной Фигуры лежали ещё двое наёмников — эти были не мертвы, но укушены и поцарапаны. Их тела дёргались. Скоро они встанут тоже.

Фигура отступила, и капюшон упал с её головы.

Кролик. Девушка-кролик, с длинными ушами, прижатыми к голове от напряжения, и белой монашеской татуировкой на лбу — полумесяц, стилизованный под глаз. Её шерсть была светло-серой, одежда — простой, но дорогой монашеский халат из шёлка, подбитый лёгкой бронёй.

Ронин остановился. Он узнал татуировку. Монастырь Лунного Кролика. Один из самых влиятельных и богатых орденов на трёх ближайших бейзах. Связываться с ними — означало обрести либо могущественного союзника, либо смертельного врага. Ронин не хотел ни того, ни другого без нужды.

— Помощь? — бросила кролик-монахиня, отбивая очередной удар. В её голосе не было ни страха, ни мольбы. Только деловитость.

— Зависит от условий, — ответил Ронин, обнажая клинок.

— Я Луне. Монастырь Лунного Кролика. Мне нужны Свитки Бесконечности из хранилища храма. Если вы за другим — мы не конкуренты.

Ронин посмотрел на Перл. Та едва заметно кивнула.

— Принято, — сказал Ронин.

И тройка ударила.

Ронин взял на себя троих мертвецов справа. Его клинок работал как инструмент: не красиво, не зрелищно — точно. Он рубил конечности, разрушал суставы, лишая тел возможности двигаться. Перл сосредоточила огонь на тех, кто падал: краткий жест, и ладонь выбрасывала сжатый импульс энергии, выжигающий остатки некромантической связи. Тела, поражённые её магией, переставали дёргаться.

Луне действовала иначе. Её посох описывал круги, и каждый удар нёс в себе не просто силу, а что-то ещё — вибрацию, которая, казалось, разрывала саму невидимую нить, удерживающую мертвеца на ногах. На поясе у неё висели три небольших артефакта, каждый из которых на мгновение вспыхивал в момент удара, усиливая воздействие.

Через минуту коридор был тих.

Луне поправила капюшон, хотя лицо уже было открыто, и оглядела союзников.

— Дальше будет хуже, — сказала она.

— Бывает, — ответил Ронин.

## VI. Обзорная палуба

Никто из них не был готов к тому, что они увидят.

За последними дверями — толстыми, металлическими, с круглым иллюминатором посередине — открывался зал, не имевший права существовать. Он был огромен. И он был прозрачным.

Стены, пол и потолок состояли из материала, похожего на стекло, и за этим стеклом открывалось пространство. Не небо. Не море. Космос. Чёрная, бесконечная бездна, усеянная звёздами. Где-то вдалеке медленно вращалась голубая сфера — то ли планета, то ли иллюзия. Свет звёзд падал на пол, создавая причудливые тени.

— Это не настоящее, — тихо сказала Перл, но голос её дрогнул.

— Нет, — согласилась Луне. — Но сделано хорошо.

В центре зала стояли прозрачные колонны — высокие, цилиндрические, наполненные чем-то светящимся и вязким. Внутри каждой парили предметы: перчатки, странные устройства, свитки, заключённые в капсулы. Перчаток было пять. Свитков — больше.

И тут из-за колонн вышли они.

Высокие фигуры в белых доспехах. Не живые. Не мёртвые. Дроиды — боевые автоматы Предков, сохранившиеся в рабочем состоянии. Их было шесть. В руках — оружие, не похожее ни на что из арсенала современных воинов: короткие трубки с тусклым свечением на дуле.

С потолка бесшумно опустились турели — три штуки, с вращающимися стволами.

И между всем этим — взрывные ловушки. Луне увидела их первой: тонкие нити, тянущиеся от основания колонн к скрытым в полу зарядам. Одна искра — и зал превратится в печь.

— Мне нужно время, — тихо сказала Перл, глядя на колонны. — И чтобы никто не взрывал.

Ронин и Луне переглянулись. В этом взгляде не было слов. Только понимание: они — щит. Она — руки.

— Сколько? — спросила Луне.

— Пока я не скажу «готово».

Луне кивнула. Достала из-за пазухи один из своих артефактов — небольшую металлическую сферу, которая загудела и окутала её бледным сиянием. Ронин снял хаори, обнажив броню, и встал в стойку.

Дроиды открыли огонь.

Турели ударили первыми. Снаряды — маленькие, быстрые, жужжащие — впились в пол там, где только что стоял Ронин. Он двигался быстрее, чем должно было быть возможно для зверя его размера. Ци — внутренняя энергия — пульсировала в его мышцах, усиливая каждый рывок. Он ушёл в сторону, сближаясь с ближайшим дроидом.

Луне приняла удар на себя. Её артефакт-сфера вспыхнула, создав перед ней мерцающий барьер. Снаряды турелей ударили в барьер, рассыпавшись искрами. Один из дроидов направил оружие на неё — и Луне ударила посохом, вложив в удар силу артефакта. Металлический наконечник врезался в белый доспех, и дроида отбросило на три шага назад.

Ронин достиг своего. Его клинок не мог пробить доспех, но он и не пытался. Он рубил суставы, сочленения, те места, где броня уступала место гибким соединениям. Первый дроид осел, лишившись ноги. Второй повернулся — и получил удар в «лицо», туда, где у живого существа были бы глаза.

Перл двигалась между колоннами. Невидимая, бесшумная. Она прижала ладонь к первой колонне, почувствовала механизм ловушки — и мягко, почти нежно, отключила заряд, перенаправив энергию в пустоту. Колонна открылась с тихим шипением.

Первый предмет — перчатка. Металлическая, с тонкими проводками на внутренней стороне, на пальцах — микроскопические сенсоры. «Рука Владыки». Перл сунула её в сумку.

Вторая колонна. Второй заряд. Обезврежен. Внутри — свитки, три штуки, в герметичных капсулах. Свитки Бесконечности. Перл забрала все три.

Третья колонна. Третий заряд. Обезврежен. Внутри — кристалл, пульсирующий тёплым зелёным светом. Кристалл исцеления. Для Однолапого.

Она уже тянулась к четвёртой, когда дроид, отброшенный Луне, врезался в соседнюю колонну. Заряд не сработал — Перл успела его обезвредить — но колонна треснула. Вязкая жидкость хлынула наружу, и из неё выпали ещё два предмета: небольшой кристалл синеватого оттенка и металлическая трубка со свитком внутри. Перл схватила оба, не раздумывая.

— Готово! — крикнула она.

Луне вытащила из-за пояса ещё один артефакт — плоский, похожий на компас диск. Она ударила по нему ладонью. Диск вспыхнул синим.

— Ко мне!

Ронин отступил, разрубив последнего стоящего дроида пополам. Перл метнулась к Луне. Та уже настраивала диск — координаты точки, где они оставили засаду, у входа в храм.

Турели разворачивались. Дроиды поднимались. Из-за дальней стены появились новые фигуры в белом.

Перл на бегу вытащила из сумки один из «лишних» предметов — ту самую металлическую трубку — и швырнула её в сторону алтаря в дальнем конце зала. На самом деле это был пульт управления. Она этого не знала. Но попадание было точным.

Трубка ударилась о панель. Что-то щёлкнуло. Турели замерли на мгновение, разворачиваясь к источнику воздействия.

Этого мгновения хватило.

Синяя вспышка. Пространство скрутилось. И троих воинов не стало.

## VII. Дележ

Они материализовались у входа в храм, в зарослях кустарника, под светом звёзд. Луне упала на колено, тяжело дыша. Артефакт-диск в её руке дымился и потрескивал — одноразовый. Ронин стоял, опираясь на клинок. На его боку расплывалось тёмное пятно — один из снарядов всё-таки нашёл щель в броне. Перл была невредима, но её руки дрожали.

Они молчали долго. Первыми заговорила Луне.

— Свитки Бесконечности. Три. — Она протянула руку.

Перл достала капсулы и отдала. Луне проверила содержимое, кивнула и спрятала свитки в нагрудный карман.

— Ваша перчатка?

Ронин кивнул. Перл достала «Руку Владыки». Металл был холодным и странным на ощупь.

— И кристалл, — добавил Ронин.

Зелёный кристалл мягко пульсировал, словно сердцебиение.

— А это? — Луне указала на синеватый кристалл и трубку со свитком, всё ещё зажатые в руке Перл.

Перл осмотрела кристалл. Он был тёплым и, когда она прикоснулась к нему, на мгновение ей показалось, что она видит чьи-то воспоминания — чужие, мутные, как вода в луже. Она быстро отдёрнула руку.

— Кристалл разума, — тихо сказала она. — Где-то я читала о таких. Восстанавливает утраченные воспоминания.

Луне подняла бровь. Затем посмотрела на трубку.

— А свиток?

Перл вытащила из трубки тонкий лист неизвестного материала. На нём были символы — не буквы, не иероглифы, а координаты. Цепочка чисел и знаков в системе настолько древней, что ни один из них не мог её прочесть. Даже Луне, при всём богатстве библиотеки своего монастыря, лишь покачала головой.

— Не знаю, — признала она. — Но это не просто числа. Это маршрут. Куда — неясно.

Повисла тишина. Звёзды — настоящие, не иллюзорные — смотрели на них сверху.

— Сто золотых, — сказала Луне. — За свиток с координатами.

Ронин посмотрел на Перл. Перл посмотрела на Ронина.

— Сто золотых, — согласился Ронин. — Но если ты разгадаешь, что там написано, ты напишешь нам.

Луне усмехнулась. Это была первая улыбка, которую они от неё видели.

— Маловероятно, что я поделюсь, если там окажется что-то по-настоящему ценное, — честно сказала она. — Но... да. Я напишу.

Они пожали руки. Ладонь кролика была маленькой и на удивление сильной.

Луне растворилась в ночи, уходя своей дорогой. Ронин и Перл остались одни.

## VIII. Однолапый

Они вернулись в Конайри через четыре дня. Порт встретил их тем же запахом — соль, гнилые водоросли, пальмовое масло.

Однолапый ждал на складе. Когда Перл положила перед ним зелёный кристалл, его единственная рука дрожала. Он прижал кристалл к груди, и на мгновение его жёлтый глаз стал влажным.

— Спасибо, — сказал он. Только это.

Ронин кивнул.

Они вышли из склада в рассветный свет. Перл остановилась и посмотрела в сторону восточной стены, где был рынок. Рынок работал, как всегда. Но одной клетки стало меньше. Перл отвела взгляд и пошла дальше.

## IX. Источники

Их база была в южной части порта, у самого моря. Не гостиница — небольшой домик с двором, который они снимали у молчаливой старой выдры. Во дворе были горячие источники — природные, питаемые вулканической жилой под бейзом.

Вечером, когда работа была сделана, а раны обработаны, они сидели в воде по плечи. Пар поднимался в остывающий воздух, пахнущий серой и ночными цветами.

Ронин сидел, откинувшись на камень, закрыв глаза. Повязка на боку была свежей. Его шерсть, мокрая и прилизанная, делала его меньше, чем он был на самом деле. В такие минуты он не выглядел ни воином, ни ронином. Он выглядел просто уставшим псом.

Перл сидела напротив, обхватив колени. Она смотрела на небо — на настоящие звёзды, не те, что нарисованы на стенах древнего зала. Где-то среди них, может быть, была та самая Земля. Место без голода. Место, которое никто из живущих уже не помнил.

— Как думаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — что там, за теми координатами?

Ронин молчал долго. Вода тихо булькала.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но пойдём посмотрим.

Перл кивнула.

Они сидели в тишине, два боевых товарища, чьи шкуры уцелели в очередной раз. Пар поднимался. Звёзды молчали. Мир был таким, каким был, — несовершенным, опасным, полным руин чужих воспоминаний. Но пока они были живы, дорога не заканчивалась.

***

**Конец.**

От Дейта Гарнаби продолжение "Не тот и не там... "

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».

Пользователь: Р. Робинсон.

Статус: [В поле / Маячок: активен]

Запись №10. Шоссе в никуда, волки-синхронизаторы и Левиафан на колёсах.

А начиналось всё совсем неплохо. Насколько неплохо вообще может быть на поверхности.

Для начала — крысы. Не напали. Шуршали поодаль, не отставали. Кларк пару раз лениво повёл стволом карабина в сторону шума. Стало почти тихо. И так каждый раз.

— Умнеют. Плохо, — Мрачный как будто сплюнул словами.

Это было раз.

На «два» мы обнаружили пачку лиан. Или змей, похожих на лианы — не суть. Клубок этих пятнистых жгутов толщиной с предплечье распложался на верхней части нескольких массивных стволов. Сказал бы «дубов», но из сходства с дубами у них была только массивность. Змеелианы уже поймали что-то крупное, оплели и смачно чавкали. Из клубка торчали только ноги. Больше четырёх. Похожи на очень большие паучьи. Если бы туда забрело гигантское членистоногое — срезать кусок маршрута через тихую рощу у нас бы не вышло. Прокрались мимо, как мыши. Разве что сверху плюхнула капля паучьего пищеварительного сока. Вейдер целился вверх, но так и не выстрелил. Благоразумие — наше всё.

Дальше всё было не то чтобы по маслу, но без потерь. Бетон получил в грудь невесть как приползшим одиноким головотяпом. Пострадал броник и нервы Бетона. Вышла польза от габаритов — другой в группе словил бы шею. Глюк, идиот, сунулся в похожий на терновник куст. От мерцающих металлом шипов комбез не спас. Получил двойную дозу детоксина и обещание Дугласа, что больше тратить медицину из-за его тупости не будут. Глюк тихо матерился на ходу, пару раз блевал до желчи, кожа стала отливать лёгкой травяной зеленью, но всё ещё был на ногах.

— Ругаться силы есть. Выживет, — констатировал Мрачный. На этом выходе он вообще стал разговорчивее.

Ещё раз встретилась аномалия «жидких молний». Не река и не ущелье, а большая искрящаяся лужа. Браун с минуту стоял, изучая увиденное, поправляя очки. Потом вздохнул и скомандовал двигаться дальше. Обходить — дольше, а рисковать как-то не хотелось.

Несколько раз останавливались, слыша громкие крики в лесу. Поди разбери, что это — испуганная птица или тигрорекс обозначал границы? Но ничего крупного так и не явилось. Потеряли время, но не потеряли никого.

Вышли на край полянки. Лампочки в голове синхронно моргнули, и я успел поймать за плечо идущего впереди Кларка. Вылезать на поляну учёные после прошлых сюрпризов и так никто не рвался. Но лампочки моргали синхронно, раз за разом, с одинаковыми интервалами. Стоп. Опасность. Провал.

Кларк повертел головой, снял с пояса раскладной щуп. В случае чего этот прибор и за дубинку, и за посох сойдёт. Разложил, потыкал дёрн перед собой. Наконечник с лёгкостью пробил землю, и Кларк едва не нырнул следом. Но петлю щупа на руку не накидывал, так что обошлось. А неправильной формы кусок земли метров четырёх в диаметре с хрустом ухнул вниз. Раздалось шипение, в нос ударил знакомый запах смеси серы, гнили и озона. Дёрн, несколько кустиков, молодое деревце, моргающее усеявшими ствол глазками (или то, что так выглядело), канули в темноту. Начинался провал в полуметре от ботинок Дугласа. Чёртов плевок. Дальше обходили поляну, тыча щупами каждые пару метров. Не зря. Ещё три таких «кармана» нами не пообедали. Нервов и времени потратили уйму, но прошли.

Я, Дуглас и Мрачный шли впереди. Новички и даже Док предпочли чуть-чуть отстать. Когда лампочки перестали семафорить, я выдохнул. Пока идём.

И тогда случилось «три».

Через несколько миль от злополучной поляны наткнулись на шоссе. Чуть неухоженное, четыре полосы асфальта в каждую сторону. Только шоссе. Ни брошенных машин, ни облезлых рекламных плакатов, ни мусора. Потрескавшееся местами покрытие да не везде уцелевшая разметка. Даже песка и пыли не наблюдается. Здесь всё необычное — опасно. Этого шоссе не было ни на старых картах, ни среди новых данных. Ещё один фокус Шторма. Направление — в нужную нам сторону. Почти.

Лампочки тихо мигали в такт дыханию. Надо искать место для ночлега, времени осталось немного. От шоссе в обе стороны леса не было метров на пятьдесят. Несколько минут повертели карту, и решили не рисковать, уходя в чащу. Но и упускать такую удачу — открытое пространство — тоже опасно. Двинулись, маневрируя между обочиной и пустым пространством до леса. Через час усталость взяла своё, и группа заскрипела гравием под подошвами. Идеи идти по самому полотну не возникло ни у кого. Никто не пытался и не предлагал. Было в этой идеальной синхронности нечто зловещее.

Что-то перебегало, перелетало, переползало через шоссе. Ничто из живности не задерживалось. Потом мы увидели стаю панцирных волков. Сильно меньше в размерах, чем тот, встреченный ранее. Самый крупный — вожак, видимо — в холке как крупный волкодав. Только сильно шире в груди и массивнее. А ещё у вожака было три пары глаз. И всей стаи — морд двадцать.

— Не отмахаемся, — это были первые слова Вейдера с начала экспедиции.

Пронесло. Не буквально. Вожак и двое более мелких броневолков притормозили. Вожак вздыбил растущую вдоль хребта полосу гривы, и выяснилось, что там не шерсть, а плоские иглы-лезвия. Опустил гриву, снова вздыбил. Стая тем временем бодрой рысью форсировала шоссе. Парочка поддержки выглядела не очень: у одного вместо глаза зияла гнойная рана, у второго сквозь прорези в пластинах было видно пульсацию внутренностей. Тоже расходники. Отправят на смерть ради стаи.

Мозгодавка у этих милашек никуда не делась, но стая мигрировала метрах в тридцати от нас, а звон и жужжание в голове не пытались вскипятить извилины. Терпимо. То усиливаясь, то отступая, пси-фон чётко совпадал с движениями гривы вожака. Он задавал ритм. Всё заняло не больше пары минут. Когда стая прошла, первым неторопливо, боком, не выпуская нас из поля зрения, и даже с некоторой грацией шоссе пересёк вожак. Спустя секунд тридцать ушли и последние двое. Просто развернулись и припустили к лесу.

Стоянку нашли ещё засветло. По «и» почти на дороге. Бетонная площадка с остатками одноэтажного, видимо, здания. Красный кирпич, отсутствие мусора и песка в квадрате не везде целых стен, без крыши. Вымотались все. Скоро закат. Несмотря на некоторую подозрительность места, решено было разбить лагерь здесь. Хороший обзор, до леса немалое расстояние, зверья нет. Трижды проверили всё, но ничего необычного не нашли. Даже подвала. Суммарно сама эта «чистота» и была необычным. Но мы уже валились с ног. Видимо, в честь Дока консервы оказались с саморазогревом, так что вопрос про костёр отпал сам собой.

Первым дежурить вызвался Дуглас. Остальные заснули там, где устроились перекусить. Я тоже думал, что усну, как только подкреплюсь. Сон не шёл. Ещё хотелось курить. Люто. Бешено. Ни в одной из своих жизней не обзавёлся этой привычкой. А вот же. Не выдержал и уселся рядом с Дугласом. Тот кивнул, не поворачивая головы.

— Хорошо идём. Даже слишком. Твоя работа?

— Нет. Думаешь, нарвёмся?

Мне очень не нравилось его направление мыслей. Дуглас пожал плечами.

— Третий раз. Все нарываются на третий. А мы идём.

— Почему на третий?

— Первый — ничего не знаю. Второй — вроде понял, куда смотреть. Третий — думаю, что знаю, что делать. И нарываются. Статистика. Иди спать.

Я хотел что-то ещё сказать, спросить. Сон заявил о себе. Как будто я должен был поговорить. Сделано — пора отдохнуть. Успел доползти до стены и только потом отключился.

Пробуждение напоминало удар под дых. Меня катапультировало из сна с максимальным ускорением. Это было как вынырнуть из кошмара. Только наоборот. Ты проснулся — и попал в кошмар.

Лампочки сходили с ума. Хотя как и куда? Кроме привычного тёплого жёлтого и красного образовалась куча цветов и оттенков, меняющихся на каждый удар сердца. Малиновый, индиго, голубой, тот самый оттенок «лягушка в обмороке», и много других, чьи названия в моей голове не встречались. Вестибулярка от таких фокусов тоже не была в восторге. Мир чуть поплыл перед глазами, пришлось опереться о стену.

Уже рассвело, остальные хрустели галетами. Почему меня не разбудили на дежурство, я выясню, когда смогу говорить. Зануда, Кларк, Дуглас и Мрачный скрестили на мне взгляды и, не сговариваясь, потянулись к оружию. Док поочерёдно переводил взгляд от меня к остальным, видимо не понимая, в чём дело. Мрачный перекинул флягу, и я её, как ни забавно, поймал. Вода, коктейль витаминов или спирт — всё равно. Пара глотков — вода, вода — и сердце перестало стучать в гланды, мир вокруг перестал плавать, а лампочки вернулись к привычной цветовой кодировке. В необычном режиме: один вздох — жёлтая, один — красная.

— Что-то не так, — Бетон поежился, глядя вдаль. Он дежурил у проёма, выходящего в сторону шоссе.

Мы с Мрачным аккуратно подвинули здоровяка, Дуглас занял позицию у дверной рамы, выходящей к лесу. Я впервые за экспедицию перебросил в руки карабин. Лампочка дважды моргнула. Жёлтая.

Над шоссе, в той стороне, откуда мы пришли, висело марево. Обычное марево перегретого воздуха, искажающее и меняющее видимое. Замечательно и естественно смотрелось бы в полдень в каком-нибудь Техасе или Аризоне. Но прохладным влажным утром — не совсем уместно. Аномалия. Чутьё дало сбой, я не понимал, что значит такая быстрая смена.

Из марева проявилось нечто.

Огромное. Метров десять или пятнадцать в высоту. Тёмная масса, усеянная хаотичными белыми пятнами, похожими на бельма. Слишком близко, меньше ста метров, плывёт сквозь марево. Не быстро, скорость миль пять или меньше.

Дуглас среагировал первым.

— В лес! Быстро!!! — почти прошипел он.

Никому дважды пояснять не пришлось. И тут я впервые словил ступор. Ни тигрорексы, ни гипнокошки, ни пси-медведи не вызывали паралича и ватных ног. Всё случается в первый раз. Я как дурак стоял в бывшем дверном проёме и наблюдал за приближением гиганта. По мере приближения марево рассеивалось, и проявлялись детали. Уже нырнувший в развалины Мрачный заметил моё состояние, рванулся обратно. И как я — замер. Потому что из марева возникал не просто монстр. Точнее, не живой монстр.

Изначально, вероятно, это был карьерный самосвал. Из самых больших. У него безжалостно снесли кабину и кузов, сварив и склепав из толстенных листов металла некое подобие кунга эпических размеров. На месте кабины красовалась неровная полусфера, увенчанная подобием танковой башни, но с четырьмя пулемётными стволами. Из бортовых казематов — как у старых танков или броненосцев — выглядывали стволы орудий. Что-то некрупное, для стрельбы прямой наводкой. Наваренные поверх всего куски рельс, арматура, шипы. Цепи, тросы, кабели в кажущемся беспорядке опутывали конструкцию. То, что показалось глазами в мареве миража, теперь легко опознавалось. Черепа. Десятки. Нанизанные, по большей части, на лобовую часть кабины-купола. Ни одного повторяющегося. Всего два человеческих по строению — один в полтора метра от челюсти до макушки. Второй почти нормальный, но третья глазница не от пули.

Под слоями цепей можно рассмотреть длинные строки. Высотой где-то в фут. Просто наваренные на броню линии арматуры в виде рун. Во многих местах на провода и верёвки нанизаны кости, кроличьи лапки, связки перьев, звериные шкуры. Нет, именно кроличьи лапки, каждая размером с предплечье. Наверху можно разглядеть неровные перила. Видимо, сверху, за куполом, есть что-то вроде палубы или обзорной площадки.

К бронесамосвалу крепился не менее эпичный прицеп. Здесь даже изначальную платформу опознать не выходит. Те же гигантские колёса в два человеческих роста, четыре оси, та же схема казематов. Те же бесконечные цепи и тросы. С десяток стрел от разных кранов выглядывают сверху. На крюках болтались кипы пластика, большие звериные шкуры, бухта троса и замотанный тонкой цепью, как мумия, мертвец. Труп дёргался, клацал челюстью, старательно раскачиваясь. На груди у покойника виднелась табличка, удалось прочесть: «Не открывать до Рождества».

Пахло безумием. От всей конструкции. Звук движка спокойствия не добавлял. Представьте, что белая акула научилась мурчать. Тогда ещё можно представить степень некомфортности этого звука. И ещё надо увеличить этот «мурчальник» до размеров патрульного корвета. Тогда сочетание инфразвуковых басов, не слышных, но пробирающих до печёнок, и скрежета будет представимо. Скрежета зубовного во все сотни акульих зубок не в один ряд. Дюжина торчащих, как тощие башни, труб извергает в небо чёрный густой дым. Лучше не смотреть внимательно, а то в клубах можно узреть что угодно — от Микки Мауса до Святого Петра.

Точно. Что-то ещё. Как бесконечный комариный писк, только не снаружи, а внутри. Возможно, неизвестный вид псионики. Не грубый сырой выплеск лесных талантов, а нечто более тонкое и бесконечно более опасное. Именно он вогнал нас в ступор.

Лампочка моргнула. И ко мне вернулся небольшой кусочек здравомыслия. Включился техник. Как эта махина не застряла? Откуда топливо? А реки? Нормальный мост в полном порядке такой агрегат не выдержит. О строении карьерного самосвала я знаю очень приблизительно, но что сделали с рулевой колонкой? Наверху можно рассмотреть морской прожектор-мигалку. Электричество у них с генератора или как-то ещё?

Этот поток технических вопросов в голове окончательно сбил оцепенение. Прошло всего несколько секунд, а казалось, что десяток минут. Лампочка моргнула ещё дважды, поменяв цвет. Комар в мозгу притих, не выдержав сопротивления.

Мрачный стоял рядом, парализованный то ли зрелищем, то ли гулом движка. Тут же оказался и Док, хотя вот ему-то полагалось драпать за наши спины первым.

Машина-монстр почти поравнялась с нашим убежищем. Огромные самодельные бронеколпаки прикрывали колёса. Перпендикулярно оси вращения на них наварены треугольные листы металла, толстая арматура, турбинные лопатки. Получается колесо-мясорубка для... защиты или охоты, не знаю.

Резкий звук заставил всех дёрнуться. Звук, который мне сейчас хотелось услышать меньше всего. Резкий, как скрип сотни ножей по стеклу и не более приятный.

Скрип тормозов.

Порождение ржавого кошмара гигантомана тормозило. Из-под днища вырвались клубы пара, мгновенно осевшего инеем по округе.

Конец записи.

От Дейта Гарнаби продолжение "Не тот и не там... " часть - 2

**Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».**

**Пользователь: Р. Робинсон.**

**Статус: [В поле / Маячок: активен]**

Запись №12. Отряд «Крыло», зависшие и Пип-бой в подарок.

Из-под днища вырвались клубы пара, мгновенно осевшего инеем по округе. Бетон оттащил Дока и прижал к каменной стене. Хоть какая-то защита.

Я обернулся к Мрачному. До машины метров двадцать. Мрачный покачал головой и кивнул вверх, на башню ржавого монстра. Было в этой четырёхствольной конструкции нечто знакомое.

Ровно в этот момент у перил площадки показалась фигура. Чёрный плащ-пыльник с капюшоном, кожаные штаны, армейские ботинки. Под распахнутым плащом виден броник, пояс с множеством подсумков, кобура. Всё чёрное, либо матовое, либо как будто поглощающее свет. Под капюшоном — темнота, только светятся два небольших колечка сине-фиолетового света. На уровне глаз. У незнакомца светилась радужка. Прикольно смотрится в кино. В жизни такое зрелище вызывает желание отползти и забиться в угол. Взгляд незнакомца ощущался физически, как ушат ещё жидкого бетона на голову.

Никаких сложных измышлений. Первым осмотрели Мрачного. Тот скривился, сжал карабин так, что я услышал хруст протеза и гудение тяг. Затем настал мой черёд. Комариный звон, возникнув, моментально превратился в визг высокоскоростного сверла при работе. Лампочка залилась красным и замерла. Три удара сердца. Свист сверла стих до комариного звона и исчез. Судя по движению светящихся колечек, наверху кивнули чему-то своему.

Следом объявились у края ещё двое. Мужчина и женщина.

Мужчина молод, небрит, красуется длинными волосами, собранными в хвост. Сапоги-казаки, джинсы, куртка-косуха с бахромой. Почему-то белая. Незнакомый бронежилет, напоминающий кирасу, совмещён с тактической разгрузкой, виден под косухой. За спиной, судя по форме, гитарный чехол. Руки положены на висящий на груди «калашников». Старая версия, ещё с деревянным прикладом.

Женщина. Седая напрочь грива прихвачена на лбу полосой кожи. Обветренное лицо, загорелая до смуглоты кожа, белые глаза. Ни зрачка, ни радужки. Когда-то была красива, но несколько шрамов наискосок через лицо всё портят. Одета даже более примечательно: тяжёлые ботинки с окованными металлом носами, пилотский лётный комбинезон. Не из старых, а что-то современное, в обтяжку, с кучей шлангов и застёжек. Поверх — длинная, местами обугленная офицерская шинель нараспашку, без знаков отличия. В руках — похожий на длинный «калашников» лёгкий пулемёт с коробчатым магазином. Держит одной рукой, стволом вверх, без видимых усилий.

Страх. Никакие фокусы джунглей, никакие жутики предыдущих экспедиций не ощущались так остро и болезненно. Случившееся ранее было как детский утренник. Страх. Пока контролируемый и неспособный взять верх, но уже угнездившийся в черепе. Рядом с комариным писком и беззвучным бешенством Ткраба. Никаких рациональных причин, почему эти трое воспринимались именно так.

Сзади кто-то блевал, кто-то тихо молился. Обернуться сейчас — как побежать перед стаей бродячих собак.

И вот кто это? Каннибалы, которых упоминал Пляжник? Кочевники? Банда косплееров-клоунов-психопатов-убийц? И полнейшее непонимание, что делать дальше. Лампочка всё ещё при мне. Зависла на половине — красный и жёлтый одновременно. Инициатива не наша, мяч на их стороне.

Первый — чёрный как ворон тип в капюшоне — сделал шаг, встав на перила. Побалансировал в неустойчивом положении секунду, шагнул вперёд. Не знаю, сколько тут метров — пять точно, может, все десять, но приземлился он чуть присев, как будто с полуметра спрыгнул, а не с верхней площадки монструозного средства передвижения. За ним оставался шлейф образов, как спецэффект в кино, когда за героем остаётся след из прошлых кадров. Только это были не отражения спрыгнувшего. На долю секунды возникали призрачные контуры. Люди, звери, твари, почти люди. Мертвецы.

Кристаллы того, что выглядело инеем, а до этого паром, поднялись при приземлении в воздух серой взвесью. Оседая, пыль оставляла на асфальте спиральные узоры, начинающиеся от ног незнакомца.

Тут меня накрыло. Не знаю, как точнее сказать. Лампочка разрослась, ударом копера, одним импульсом, прихлопнула и комариный писк, и страх, запихала в дальний угол рвущуюся подальше отсюда внутреннюю мартышку. Я нынешний, лампочка, Робинсон, я прошлый — все мы зазвучали на одной волне. Перестали мешать, не понимать, сложились, как пазл, в одно. И одинокая лампочка развернулась в целую панель. Жёлтые, красные, несколько зелёных. Варианты возможного. Кристально прозрачное осознание: если ничего не сделать — будет нехорошо. Смертельно нехорошо.

Я шагнул вперёд. Рука мелькнула справа — Мрачный ведь был слева? — пытаясь меня притормозить. Кто бы ни был — не успел. Лязг взводимого затвора. Тоже сзади. Блевали там, судя по звукам, уже двое. Вроде бы.

— А я бы так не делал.

Голос справа, незнакомый. Из пустоты. Точно не от синих колечек. Акцент у говорящего просто жуткий.

Похожий по форме на невысокого человека контур проступил в паре метров. Свет и изображение за ним искажались, как в стеклянной фигуре. Потом краски стекли вниз. Как если бы человек нанёс на себя точную копию изображения за ним и смыл одним потоком. Выглядит как подражание Сальвадору Дали. Неестественно.

Новый участник оказался парнем с короткой стрижкой светлых волос. Одет в дранный лесной камуфляж, широкие зеркальные очки, армейские ботинки. На поясе нож и кобура. Пистолет в руке, хотя смотрит в землю.

Сзади повисла тишина. Даже блевать перестали.

— Кто же в наше время ходит без прикрытия, — негромко сказал пижон в косухе, но я услышал.

Седая пожала плечами. Фраза воспринималась неправильной, однако понятной. Осознание пришло через пару шагов. Сказано было по-русски.

Я остановился приблизительно в пяти метрах от чёрного человека. Пройти мимо камуфляжного стоило некоторых усилий. Не сбиться с шага, оставить за спиной. Боже правый. Рассмотрел получше, хотя не стоило. Зеркальные очки намертво вплавлены в глазницы, раскидав подтёки капель пластика по лицу паучьими лапками. А то, что выглядит камуфляжем... В прорехах виднелась точно такая же камуфляжная кожа, и никаких зелёных перчаток на руках. Нормального оттенка только лицо, от ворота рваной линией на шее — граница обычной и пятнистой кожи, похожей по фактуре на обычную ткань.

Фигура в чёрном напротив. Даже с такого расстояния лица под капюшоном нет. Не «не видно» — просто нет. Темнота и пара сине-фиолетовых светящихся колечек. Вокруг физически ощутимая аура. Все движения — как заплыв в пудинге. Меня ещё раз осмотрели. Это как крупнокалиберный ствол, покачивающийся перед носом. Немного нервно, если преуменьшать.

От меня ждали. Чего? Я поднял руки ладонями вперёд, чуть развёл в жесте, который должен показывать отсутствие агрессии.

Ушат бетона, окружающий пудинг, красные лампочки — всё втянулось в стоящего напротив. От такого — даже не полегчало, откуда-то с плеч упал грузовой контейнер.

Тьма под капюшоном рассеялась, радужка перестала светиться. Треугольное лицо, узкие губы, выделяющиеся скулы. Серые выцветшие глаза, бледная, почти серая кожа, бесцветные брови и ресницы — никакого меланина. Возраст — от двадцати до пятидесяти, настолько сбивает внешность.

— Не нервничай ты так.

Голос у собеседника [теперь собеседника, уфф] сухой, слова — как негромкое карканье.

— Ещё. Теперь этот жест не все поймут как мирный.

Я опешил. Фраза выскочила раньше, чем успел обдумать последствия.

— А как тогда? Почему?

Жёлтых лампочек на панели стало больше.

— Руки вниз, ладони назад и чуть развести. Как если показываешь тем, кто сзади — не спешить. А почему — это совсем другая история. Грай.

Как-то на автомате изменил положение рук по совету. Последнее слово не понял.

— Простите...

— Позывной. Погоняло. Имя. Я — Грай. Если люди представляются, то скорее всего не будут вышибать тебе мозги, как думаешь? По меньшей мере сразу. И намекни своим попутчикам, что вот им лучше не делать глупостей.

Он улыбнулся. Ровный белый строй плотно смыкающихся треугольных зубов. Не клыки, не резцы, даже на акулу или пиранью не похоже. Этот дружелюбный оскал вызывал беспокойство без всяких вудуистских штучек. Как при таком частоколе он внятно говорит? Вопросы, вопросы. Лампочки согласно мигнули.

Позволил себе оглянуться. Все наши стояли перед развалинами. Оружие в руках, на лицах мрачная решимость камикадзе. Док Браун что-то шипит на ухо Дугласу. Зануда приложился к походной фляге. Мрачный, заметив мой взгляд, покачал головой, на что я согласно кивнул. И вернулся к разговору.

Камуфляжный оказался рядом с Граем. Пистолет в кобуре, выражение лица — ехидно-глумливое. Да уж, на чьей стороне сила и так понятно, можно было и не напоминать.

Сверху происходит другой диалог. Негромко. На русском. Я их не вижу, но слышу.

— Как думаешь, это что за покойники в самоволке?

Пижон. Весёлый тон маскирует скуку. Вопрос ради вопроса.

— Убежище. Где-то тут должно быть.

Седая. Голос без эмоций. Ровный. Мягкий.

— Волтеры? А где Пип-бой и синенькие комбезы?

Есть такое выражение — как удар пыльным мешком из-за угла. Вот это я сейчас и испытал. Второй эмоцией — злость. Мёртвый Льюис у пещеры, Нервный, пропавший в никуда, Дуглас, царапающий послание, которое никто не прочтёт. Сестринство. Я не вспомню, да и не знаю по именам всех, кто не вернулся. Мне Садовника за глаза с его математикой.

Вся панель, все сколько-там-лампочек, вспыхнула ровным белым светом. Плевать. Набрал побольше воздуха.

— Ну извините! — громко, в полный голос. — Ни Пип-боя, ни Волт-Тека, ни «бозара», ни «джета», ни даже, ёб вашу мать, тележки с мороженым!

Секундная пауза, перевести дух.

— Если выглядишь как человек, говоришь как человек, то может, и вести себя будешь так же?

Проорал не на английском. Повисла тишина. Даже, как показалось, движок ржавого монстра стал гудеть тише. На меня смотрели все. Вообще все. Наших мне не надо видеть — пучок взглядов уперся в спину. Вполне физическое ощущение, как струйки дождя — не мешают, но хрен пропустишь.

Грай чуть наклонил голову, став внезапно похожим на большую птицу. Камуфляжный улыбнулся, вполне искренне. Левой половиной лица. Пижон перегнулся через борт, оперевшись на перила, «калашников» негромко брякнул прикладом о поручень. Воззрился как совёнок на ректальный зонд. Даже флегматичная Седая выглянула. Похлопала сочувственно Пижона по плечу.

— Да пребудут с тобой, Лаки, святой Толстяк и святой Малыш.

И уже мне:

— Хорошо сказано, Маленькие Рожки. Зачтётся после Водяного Перемирия.

Цитату узнал не сразу. Тот, кого назвали Лаки — гитара, косуха и внешность рок-звезды Пустошей — видимо, не мог оставить последнее слово за мной.

— Ты русский, что ли? Морда как у ирландца, выгнанного из Хогвартса за пьянство и драки...

Я просто показал ему средний палец. К дьяволу, пусть меня пристрелят тут же. На панели лампочки меняли цвет. Жёлтый, зелёный, синий. Всего пара красных. Жаль, у них есть батарейки. Заряда немного, но звучим, пока складно.

— Вот это по-нашему. Хам.

Пятнистый всё ещё улыбался одной половиной лица. Интересно, последнее слово на каком языке он имел в виду? Предпочёл уточнить:

— Что, простите?

— Хам. Хам-Ме-Ле-Он. Я. Имя. Ты? Не представился.

Акцент на английском у него такой, что с трудом разбираю слова.

— Роб. Роб Робинсон. А можно на русском?

— Не вопрос. Кстати, Лаки прав — ты реально из наших?

— Местами, если можно так сказать...

Хамелеон наклонил голову к плечу, копируя жест Грая. И проскрипел голосом диктора телевидения:

— В Чаке Норрисе одна восьмая крови индейца чероки. Не подумайте ничего плохого — он просто сожрал этого чёртова индейца?

Вопросительная интонация в конце фразы придавала какую-то особую несуразность. Я несколько опешил. Нервы, нервы. Штормит. Эта компания так и будет каждой фразой сбивать с толку? Переход от взгляда свысока к неподдельной симпатии обескураживал даже больше всего остального. Ответить хоть что-то.

— Не так. Никакого каннибализма. Выучил после удара током. Внезапно.

Последнее — если кто-то из группы понимает разговор. Я им доверяю, насколько могу, но...

— Бывает. Рыжий, белый, бурый. Будешь Лис. У русских даже рыжие лисы буреют по-чёрному.

Хам хотел что-то ещё сказать, но вмешался Грай.

— Сворачивай треп.

Сделал два щелчка пальцами. Один у капюшона, второй в мою сторону. Подождал пару секунд и, видя моё непонимание, пояснил:

— Обмен. Exchange. Бартер. Нужны — медицина, алкоголь, консервы, шоколад, карты, инструменты. У нас — стволы, броня, патроны, мясо, шкуры.

Логично, но всё равно внезапно. Я повернулся, пытаясь найти подсказку у наших. Дуглас закинул карабин за спину и зашагал к нам. Док, секунду поколебавшись, деревянной походкой двинулся следом.

Грай поднял голову:

— Лаки, у нас что осталось от обвеса этих бешеных бундосов имени На-На-Нербе?

— Да изрядно ещё.

Пижон почесал в затылке, сдвинув шляпу почти на нос.

— Тащи сюда. И мослы прихвати, которые пакованные.

— Я схожу.

Это бледная. Пулемёта в руках, кстати, уже нет.

— Ок, Стерва, ты не косячишь.

Грай повернулся обратно к нам.

— Когда это я косячил? — раздался сверху голос Лаки, но был прерван неясным шумом, и Пижон пропал из поля зрения. Похоже, его просто утащили за собой.

Подошёл Кларк.

— Так что там про обмен?

— Ты и так слышал.

Голос Грая снова стал похож на карканье. На группу симпатия, видимо, не распространялась. Доковылявший Браун не собирался сдавать инициативу, и то, как задвинули науку в тыл, заметно прищемило его самолюбие.

— Простите, вы говорили про карты? Мы научная экспедиция убежища...

Прервали Дока самым неприличным образом. Грай заржал. Хам приложил с размаху ладонь ко лбу, даже сверху раздался отчётливо слышный смех. Пижон или та, кого назвали Стервой?

Кларк нахмурился, напружинился, готовый ждать, бежать или бить — как пойдёт. Медленно процедил, взвешивая каждое слово:

— Мы сказали что-то смешное?

Док тем временем краснел, бледнел, наливаясь дурной кровью. Забыл, что для чужаков его слова не подпирают бомбы в позвоночнике.

Грай перестал смеяться резко, как обрыв плёнки.

— Это мы экспедиция. А вы — пока — бойскаутская самодеятельность на поводке из радиоволн.

— Я бы попросил!

Док не понимал, с кем или с чем общается. Грай и не думал останавливаться.

— Сколько раз ты вылезал из своей норы? Один? Два? Десять? Сто? Я с ребятами уже где-то семь лет. Весь этот сумасшедший дом на колёсах — отряд «Крыло». По поручению главы Новомосковского царства, Президента Поволжской Республики, Верховного епископа Толедо и всех трёх президентов Соединённых Штатов изучаем последствия катастрофы. Поверь, смертей мудаков с амбициями, которые точно знают, кому и что надо делать, видел больше, чем ты прожил. Ещё бы эти уроды не тащили за собой на тот свет кучу хороших ребят...

Браун хватал ртом воздух, Кларк вцепился Доку в плечи, пытаясь предотвратить последствия. Стерва встала на землю рядом, держа в руке объёмистый тюк. Просто опустилась сверху, словно погрузившись на дно. Положила тюк на землю.

— Колдун, перестань. Это были не они.

Грай замер на полуслове. Кивнул. Под взглядом Стервы даже Браун стремительно терял запал. Повисшая пауза длилась неприлично долго. Ситуацию спас Мрачный, решивший поучаствовать в переговорах.

— Поорали, понты померяли. Можно поговорить. Кстати, почему всех трёх?

Грай смотрел в сторону, задумчиво теребя отворот плаща, но ответил:

— Каждая жаба мнит себя в родном болоте подводной лодкой.

Седая развязала стропу, удерживающую тюк, раскатала. У Мрачного с Дугласом взгляд стал как у ребёнка, попавшего в кондитерский магазин на распродажу с отцовским бумажником. Даже Док замер. Было на что посмотреть.

Дюжина (или больше) винтовок, небрежно смотанных, как вязанка хвороста. Я опознал FN FAL (или SCAR, не мой профиль), те самые Heckler & Koch, которые безгильзовые, три или четыре охотничьих ружья. Кирасные бронежилеты, вложенные друг в друга и от этого напоминающие скорлупу фисташек. Путаница ремней, шнуров, подсумков — неряшливым комом. Так же связкой холодное оружие — ножи, мачете, штыки. Пистолеты, но по кобуре сложно опознать модель. Весь огнестрел без обойм. Они отдельно, вместе с цинком, коробками патронов, обоймами. Замотаны наглухо прозрачным скотчем.

— Поторгуем?

Глядя на наших, можно было не сомневаться — процесс пошёл. Мрачный с страдающим лицом смотрел на боеприпасы.

— Кто же так пакует?

— А это от соблазна. — Стерва ткнула в винтовки. — Быстро не зарядить. Фора.

И понеслась. Торговался сначала Хамелеон, но потом спустился по цепям Лаки, выдернул невесть как затесавшийся к винтовкам древнючий «винчестер» со скобой Генри и заявил, что эту лапочку не отдаст. Сразу же включился в торговлю. Вот у кого английский настолько классический, что пахнет Оксфордом, как наши комбезы потом. Было ощущение, что оружие и снарягу нам спихнули за чисто символические полдюжины консервов, пару шоколадок и пачку галет. Что-то полезное, но не сильно нужное. Вот за белые пластиковые цилиндры, оказавшиеся походными фильтрами для воды, пришлось отдать упаковку детоксина и три дозы нашего чудо-регенеранта. Для нас — на вес золота.

Мне было любопытно, но сил на всё не хватало. Синхронизация падала. Никаких обмороков, крови из носа и прочих спецэффектов. Лампочки гасли одна за другой. Гасли, пропадая. Панель сжималась, таяла, пока не осталась всего одна. Жёлтая. Пока живём. Прислонился к покрышке этого неестественно большого колеса. Пусть что хотят, то и думают.

Обнаружил рядом Грая, протягивающего мне алюминиевую флягу.

— Глотни.

Открутил крышку, осторожно приложился. Заряд внутренних батареек пополз вверх. Медленно, но ощутимо. Второй раз уже приложился нормально. Остановиться и не выпить всё требовало усилий. Отпил не меньше трети. Мир стал чуть более цветным.

— Что это?

Грай забрал флягу, улыбнулся краешком губ.

— Ихор Ползучки пополам с раствором глюкозы. Такая здоровенная мокрица, превращающая в пыль всё по дороге.

— Видел. Пляжник их так называл.

— А... Встречались. Вечный позитив. Пляжник даже в море дерьма будет радоваться запасам удобрений. У вас тут Ползучки какие-то совсем здоровые.

— Но как? Как вы...

Никак в голову не приходило, как этот ползучий ужас убить или обездвижить.

— Проще, чем ты думаешь. Ползучки и их жужжалка уязвимы к электричеству. Шокер, тазер, кабель, колдовство — всё сработает. Некоторые фермеры таких разводят в загонах с проволокой под напряжением. Их ихор — хоть в жратву, хоть основа для фармы — идеальная штука. Фарма — медикаменты, если не понял.

Одно слово в списке выбивалось.

— Колдовство?

— Слушай, Лис, ты вроде что-то соображаешь уже. Хотел дать пару советов. И на пару вопросов отвечу. Не больше.

Пришлось внимательно перебрать длинный свиток вопросов.

— Вы зависшие?

— Ну да, Пляжник... Ты и так это знаешь. Все, кого видел.

Колдун, как его назвала Стерва, сам приложился к фляге.

— И все как он? Бессмертные?

— Все разные. Все с приколами.

Не густо. Надеяться на раскрытие всех тайн Шторма было глупо.

— Можно ещё один вопрос?

— Валяй.

Грай допил содержимое и убрал пустую флягу под плащ.

— Почему... почему вы ко мне относитесь по-другому? Потому что я знаю русский?

Собеседник осклабился.

— Поэтому тоже. Следствие, не причина. Ты русский с рожей ирландца. Ты ближе к нам, чем к ним. Сам поймёшь. Главное — не над могилами тех, кого назвал своими.

От разговора повеяло холодом, безнадёгой и дверями, в которые стучать не стоит. Есть о чём задуматься. Грай продолжил:

— Ладно, рефлексию и ностальгию оставим на потом. Я тут тебе объясню кое-что, донеси потом до попутчиков. Может, проживут дольше.

Нда, даже для Колдуна мы не все одинаковые.

— А ты, Лис, выкрутишься. Может, ещё этот ваш солдат и сержант поскочат.

Предположения имелись, но надо уточнить.

— Кто?

— Тип с аугом вместо руки и тот шлем, что после тебя подошёл с яйцеголовым. Из тех, кого просветил. Перестань отвлекать. Так вот. Первое — то, что называют магией, работает. Не так, как в старых книгах, не везде одинаково. Знаки, руны, пентакли, заклинания — реально может наворотить. Искать придётся методом тыка, разберётесь. Зверьё новое это и так умеет, если не дошло. Псионика — не колдовство, работает по-другому, люди тоже могут. Техника совместима и с тем, и с другим. Ваши уже сами дошли по мелочи, иначе хрен связь с вашим кремниевым долбодятлом тут пахала, простите мой портовый.

От таких откровений удивлялка моя вообще перестанет работать. Третий — вроде — пыльный мешок из-за угла за полчаса. Грай выглядел крайне серьёзно.

— Второе. Как вы называете случившийся беспредел?

— Шторм.

— Занятно. Мы тоже. Шторм — не конец света, только начало. Близится второй Каскад, и неясно, в курсе ли сам Господь Бог, какой суетой обернётся всё. И на всякий случай — встретите рыцарей Круглого Стола из Нового Камелота — не обольщайтесь. Каннибалы с убеждениями, приправленные религиозным фанатизмом. Мы их проредили слегка, но не обольщайтесь. В мистике шарят прилично, их Мерлин не фокусник. К сожалению.

Голова просто пухла. Итого: Хогвартс, сталкер, Фоллаут и конструктор милых зверюшек имени дурдома «Солнышко» в салате под кодовым названием «новая реальность».

Колдун махнул рукой и пошёл к своим, оставив меня переваривать сказанное.

Тем временем Хамелеон и Кларк уже увлечённо обсуждали, тыкая пальцем то в экран планшета, то в карту в руках Хама. Док пытался влезть, но на него не обращали внимания. Пока остальной отряд развешивал по себе подсумки, влезал в новые брики, примеривался к винтовкам, Мрачный задумчиво подцепил кирасу, отнёс шагов на двадцать по обочине, вернулся. Поднял над головой карабин, помахал им, привлекая внимание. Потом занял позицию для стрельбы с колена и прицелился в броник. Пуля срикошетила, броник улетел в сторону леса метров на пять. Лёгкий. А пуля... Пуля, попав в шоссе, попрыгала дальше. Как галька по поверхности воды. Это отрезвило всех. Мрачный сходил за броником. Кларк погнал всех перетаскивать результаты обмена в наше временное укрытие. Бетон уволок боеприпасы. Пыхтя и с заметным напряжением.

Взгляд в спину. Я медленно обернулся. Стерва. Оказалось, она ниже меня на полголовы. Взгляд белых глаз плотный и более ощутимый. Стоит и смотрит в упор.

— Леди?

Ничего умнее в голову не пришло. Она улыбнулась самыми уголками рта, тряхнула седой гривой. Кто и почему прозвал её Стервой? Рядом с ней спокойно. Спокойствие и тихая грусть. Убойная смесь после всех цейтнотов убежища.

— Лис, давай с нами?

Вот так вот просто. Тут я понял, что такое искушение. С большой буквы. Шрифтом в полметра. Сердце раздобыло кувалду и несколько раз шарахнуло в грудную клетку изнутри. Не заботясь о целостности рёбер.

Грай стоит у машины, под капюшоном снова темнота. Чёрный силуэт на фоне. Хам передаёт Доку какой-то металлический кирпич. Браун в восторге. Кларк рядом с дверным проёмом, осматривает окрестности в поисках угроз. Зануда пристраивает рядом с карабином ножны мачете, похожего на мясницкий тесак-переросток. Бетон утягивает боковые стяжки кирасы — самый большой оказался великоват даже ему. Мрачный машет мне рукой, призывая поторопиться. Глюк просто отливает с обочины, не решившись приблизиться к лесу без необходимости. Вейдер потрошит боеприпасы, проверяя каждую обойму. Лаки не видно. Остальные наши в развалинах дома. Все заняты делом.

Я только что встретил женщину, за которой готов пойти в ад и вернуться, если ей там будут не рады. Мы знакомы от силы пару часов. Никакой любви с первого взгляда, глупой физиологии или романтики. На одной волне. Можно молчать, этого достаточно. Я знал, что ещё не раз пожалею. Много раз. Она поняла. Иначе и быть не могло.

— Прости. Подлый приём. Ты их не бросишь.

От какой проницательности хотелось то ли заорать, то ли приложиться пару раз головой о твёрдую поверхность. Ничего не сделал. Просто стоял и смотрел ей в глаза.

— Держи. Считай подарком. Твой КПК встанет в слот, если что, система подцепит.

Стерва протянула мне — какой там по счёту пыльный мешок? — Пип-бой. Самый натуральный: перчатка, кнопки, верньеры. Отличий — экран не кинескоп и логотипа Волт-Тека нет.

— Функциональная имитация. У Чёртенка странное чувство юмора.

Сил возражать взять негде. Обижу. Не знаю чем конкретно, но смертельно обижу. Дрогнувшими руками принял подарок. Как крестоносец — Святой Грааль. Бойтесь своих желаний. Но один вопрос задать надо.

— А самому Чёртенку не нужнее?

— Было.

— Что?

— Было странное чувство юмора.

Седая кивнула мне и, бросив «Увидимся!», всплыла наверх. Мрачный уже перестал семафорить и уперся в меня мрачным [а каким ещё?] взглядом. Я поспешил к отряду. Через пару шагов меня окликнули:

— Эй, Рыжий!!!

Сверху. Лаки. Метнул в меня пачкой сигарет и заговорщически подмигнул. Это было неожиданно. Сигареты оказались марки «Лаки Страйк». А вот это ожидаемо. Верен себе.

Бронесамосвал взревел движком, прочухался, пыхнув паром из каждой из труб, акула заскрипела зубами в ритме отбойного молотка. Ржавый гигант двинулся по шоссе, весьма резво для своей массы и габаритов набирая скорость.

Мы оставались, они отбывали. Грай в тёмной ипостаси не стал приятнее, и удаление ушата незастывшего бетона с пудингом воспринималось с облегчением всеми. Мы потеряли — или плодотворно провели — несколько часов. Это выбивалось из Планов Дока, а значит, и Садовника. Браун осмотрел всех, махнул рукой. Встреча с отрядом «Крыло» никому не далась легко. Наши выглядели прошедшими марш-бросок на спринте. Кого трясло с нервяка, кто невозмутимо — внешне — хрустел галетой, Глюк опять выскочил отлить.

— Лучше день потерять, а потом за пять минут долететь, — обречённо выдохнул Док. На английском фраза звучала незнакомо и дошла до меня не сразу. Значит, знает. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Вот ведь — желание курить выдуло. Ровно когда есть сигареты. Вот ведь. Как там сказал Грай? «Рефлексию и ностальгию оставим на потом»?

И тут я отключился. Как холодильник. Выпал из сознания. Перегруз.

**Конец записи.**

Не тот и не там - или Добро пожаловать в Клуб

Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б». Пользователь: Р. Робинсон. Статус: [В поле / Маячок: активен… наверное?] Запись №13. Третий выход. Ну — я же говорил… (((

Я очнулся резко, будто кто-то дёрнул меня из глубокого сна за шкивку. Мир навалился сразу, без предупреждений: та же стоянка, развалины, шоссе — всё на своих местах, как будто и не стоило вообще терять сознание.

Мрачный тряс меня за плечо. Его механическая рука тихо гудела сервоприводами — этот звук я уже узнавал даже сквозь туман в голове. — Эй, Лис, ты там живой?

Я моргнул. Реальность плыла, словно я смотрел на неё сквозь толщу мутной воды. Голова раскалывалась, а во рту стоял такой металлический привкус, будто я жевал алюминиевую фольгу. В голове тихо тлела одна жёлтая лампочка — как тлеющий уголёк. Заряд минимальный, но стабильный. Пока живём.

Левая рука… Пип-бой. Леди не обманула. Перчатка, кнопки, верньеры — всё на месте. Только экран оказался не привычным кинескопом, а каким-то… живым. Он тихо гудел в такт моему пульсу, вырисовывая карту местности и уверенно указывая направление к ближайшей аномалии. Словно компас, только для безумия.

Браун склонился надо мной со сканером и тыкал датчиком, будто проверял упрямую корову на готовность к дойке. — Перегруз нейросети. В пределах допустимого. Робинсон, сколько пальцев?

Я молча показал пять. Браун удовлетворённо кивнул и пошёл проверять остальных — быстрый, собранный, будто ничего особенного не случилось.

Вечером Дуглас собрал всех у развалин. Старик устроился на обломке стены, положив карабин поперёк колен, и уставился в землю. Говорил ровно, без надрыва, но глаза у него были стеклянные — будто смотрел сквозь нас. Иногда он замирал, вглядывался в пустоту и что-то шептал.

Мрачный тихо наклонился ко мне: — Он не в себе. С той остановки. Флешбеки. Я таких после Ирана видел.

Я кивнул. Мрачный сам был ветераном, сам ловил эти приступы — он узнавал это состояние с полувзгляда.

Дуглас поднял глаза. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась какая-то надломленная нота, будто внутри у него треснула важная деталь. — Мы потеряли день. Садовник будет недоволен. Но… третий выход. Статистика неумолимая. Может, повернём назад?

Повисла пауза. Все переглянулись — быстро, почти незаметно, но я успел поймать эти короткие взгляды.

Бетон первым нарушил тишину, и в его голосе звенела та самая самоуверенность, от которой у меня каждый раз холодок пробегал по спине: — Да мы сильны как никогда! Новое оружие, новая броня. В прошлый раз нас чуть не сожрали крысы и Ткраб. Сейчас мы можем отбиться.

Мрачный хмыкнул, не сводя с Бетона тяжёлого взгляда: — Для тебя это первый выход. Не тебя не доели крысы. Не тебя гонял Ткраб!

Бетон несколько стушевался, пальцы нервно дёрнулись по рукояти карабина, но он тут же снова расправил плечи, будто хотел доказать, что испуг — это просто секундная слабость.

Кларк кивнул, поправляя ремни новой кирасы: — Согласен. Мы теперь не те, кто в тоннелях от крыс бегал.

Зануда нервно теребил ремешок ошейника, будто тот душил его даже без усилия: — Если повернём сейчас, Садовник нас в следующий раз отправит в ещё худшее место. Лучше уж…

Глюк, который до этого сидел тише воды, вдруг тихо, но твёрдо произнёс: — Я пойду.

Браун колебался. Он смотрел то на карту, то на красную точку Белого пятна. Научный интерес боролся со здравым смыслом — и я почти видел, как эти два голоса спорят у него в голове. — Данные с этого сектора… Это может быть прорыв. Поле стабильности. Если мы его изучим…

Дуглас перевёл взгляд на меня: — Робинсон? Что скажешь?

Я почувствовал на себе все взгляды сразу — тяжёлые, требовательные, будто от моего слова зависело не просто решение, а сама возможность дышать дальше. Лампочки в голове молчали. Тихо. Слишком тихо. Но опасности я не чуял. Для себя лично — нет.

— Я не командир, — сказал я осторожно. — Но если мы повернём сейчас, Садовник действительно нас накажет. А если пойдём дальше… у нас есть шанс вернуться с чем-то ценным.

Дуглас кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Но в его глазах по-прежнему оставалось что-то сломанное. — Хорошо. Идём. Но если начнётся дурь — отступаем без разговоров.

Дорога к Белому пятну оказалась странной. Чем ближе мы подходили, тем меньше становилось аномалий, тише становился пси-фон. Лампочки светились ровным жёлтым светом — спокойствие, почти неестественное. Но путь всё равно не был лёгким.

В первый же день мы наткнулись на стаю слейпниров — восьминогих тварей, больше похожих на лошадей, чем на насекомых. Они паслись на поляне, объедая какую-то светящуюся траву. Мрачный поднял руку, и мы замерли, сливаясь с тенью.

Вожак — огромный, с хитиновыми наростами на холке — поднял голову. Его пасть, в которую легко поместилась бы голова взрослого мужчины, раскрылась в беззвучном рёве. Но он не атаковал. Просто смотрел. Потом развернулся и повёл стаю прочь, уносясь в лес.

— Умнеют, — пробормотал Кларк. — Раньше бы точно напали.

На вторую ночь нас разбудил странный звук — будто кто-то играл на стеклянной гармонике, только ноты были неправильные, сбивчивые, режущие слух. Мрачный схватился за карабин, но я покачал головой. Лампочки молчали — не было сигнала тревоги.

Мы вышли из развалин и увидели, как по небу плывут светящиеся медузы. Буквально плыли в воздухе, как в воде. Они были прозрачными, с длинными щупальцами, оставляющими за собой светящийся след. Одна из них подплыла к Бетону — щупальце коснулось его кирасы, и металл начал плавиться. Бетон заорал и отскочил, едва не сбив Зануду.

— Кислотные, — спокойно констатировал Браун, протирая очки. — Интересная адаптация к атмосфере.

— Ага, интересно, — пробурчал Бетон, осматривая прожжённую кирасу. — Очень интересно.

На третий день мы пересекли поле, покрытое цветами — красивыми, ярко-синими, с золотой сердцевиной. Зануда потянулся сорвать один, но я схватил его за руку. Лампочки вспыхнули красным. Цветок повернул головку к нам, и из сердцевины высунулся длинный раздвоенный язык — как у змеи. Зануда побледнел и отпрыгнул так резко, что чуть не упал.

— Хищные, — сказал Браун, делая пометку в блокноте. — Фотосинтез плюс мясная диета. Удивительно.

— Удивительно, — эхом повторил Зануда. — Очень удивительно.

Но Дуглас… Дуглас был не в себе. Он всё чаще останавливался, смотрел в пустоту, шептал имена тех, кого не смог спасти.

А ночью, когда он спал, я видел их — будто они окружали его прозрачной толпой. Они шевелили губами, говорили — но я не слышал их голосов. Только видел, как слова беззвучно срываются с их призрачных губ, как они тянут к нему руки, не касаясь. Утром он просыпался в холодном поту, проверял карабин, будто они стояли прямо перед ним.

Мрачный переглядывался с Кларком. Оба были ветеранами. Оба знали это состояние. Но никто не говорил вслух.

Однажды ночью я не выдержал и подошёл к Мрачному. — Он видит их? — тихо спросил я.

Мрачный кивнул, не отрывая взгляда от темноты. — Каждую ночь. Тех, кого не смог спасти. Они зовут его. Я таких в Фаллудже видел. Парни, которые выжили, а их друзья — нет. Они сходили с ума. Дуглас… он на грани.

— Что мы можем сделать?

— Ничего. Только надеяться, что он продержится.

Я посмотрел на старика. Он сидел у стены, сжимая карабин так, будто это была единственная вещь, удерживающая его в реальности. Глаза были открыты, но он смотрел не на мир. Он смотрел внутрь — туда, где его ждали мёртвые друзья.

А я шёл и думал о своём. О том, что Англия, где я родился — в прошлой жизни, в этом теле — больше не существует. Остров исчез, влившись в новый континент. Мой дом, моя улица, мой паб, где я впервые выпил пинту… Всё это теперь часть суши, соединившей Шотландию и Скандинавию.

Странно. Я должен был горевать. Должен был чувствовать потерю. Но ничего не чувствовал. Может, потому что это тело — Рональда Робинсона — не помнило той Англии. Может, потому что я сам — не совсем я. Может, потому что в этом мире, где реальность ломается, как стекло, потеря острова — это просто ещё одна трещина.

Лампочка в голове моргнула. Тускло. Как будто согласилась.

Зона стабилизации ударила по глазам, как галлюцинация.

Снаружи — всё те же мутировавшие джунгли, фиолетовое небо, пси-фон, давящий на виски. А тут… Воздух стал чистым, мозгодавка отступила, комариный писк в голове стих. Но нормальной растительности не появилось.

Вместо этого землю покрывали наросты, похожие на наземный коралл, психоделически переливающиеся кислотными и перламутровыми оттенками. Рядом вились стволы, напоминающие гигантские перекрученные японские бонсаи — узловатые, с неестественно густыми кронами, застывшие в неестественном, но удивительно устойчивом равновесии. По всему этому безмолвному ковру лениво ползали змеелианы, свисая с ветвей и оплетая стволы. Никакой агрессии. Никакого случайного метания мутаций. Просто застывшая, вывернутая наизнанку экосистема.

Стабильная. Не мёртвая — а законсервированная в какой-то своей, чужой гармонии.

Браун в восторге шептал что-то про «изолированную биосферу с подавленным энтропийным фоном», а мои лампочки ровно горели жёлтым. Опасности нет. Просто мир тут другой. И он не пытается нас сожрать. Пока.

Убежище мы нашли к вечеру — другое, поменьше «Тайного Сада». Шлюзы, бетон. Но всё покрыто символами — не христианскими. Местная мистика. Английские культисты.

Мы вошли в шлюз.

И тут нас ударило. Не физически — ментально. Волна псионики такой силы, что у всех, кроме меня, пошла кровь из носа. Лампочки в голове вспыхнули красным, но я успел «выстроить» коридор стабильности — как в Тумане воспоминаний. Я буквально тащил их за собой, создавая вокруг группы невидимый купол.

Но это стоило мне сил. Батарейка садилась. Лампочки гасли одна за другой.

Из тени вышел он.

Высокий, худой, в лохмотьях, когда-то бывших формой учёного. Лицо серое, глаза пустые. В руках — посох с кристаллом.

— Я — Мартин Харт, — сказал он. Голос был сухим, как карканье. — И это моё убежище.

Он был одарённым. Его способности пробудились в момент предательства — когда его, руководителя экспедиции «Санктуария», бросили умирать в тоннелях, запечатав проход, чтобы спасти большинство. Он выжил. Как — он сам до конца не понимал. Но эта ярость дала ему силу. Силу мстить.

С ним была банда — бандиты, культисты и просто выжившие снаружи: обычные люди, не одарённые. Просто опасные. Кто-то пришёл за защитой, кто-то — за властью, а кто-то просто забыл, что значит быть человеком. Все они держались за Харта, как за якорь в этом сломанном мире, и потому были готовы убивать по одному его взгляду.

Пси-удар Харта ударил по сознанию Дугласа, как молот. Старик застыл, его взгляд остекленел, будто он провалился в собственный кошмар. Мёртвые друзья закричали громче, отчётливее: «Иди к нам. Мы ждём». Дуглас не видел ни Харта, ни бандитов, ни нас — он видел только их.

Бандиты не теряли времени. Кто-то рявкнул команду, и воздух разорвали первые выстрелы. Пули щёлкали по бетону, высекая искры.

Вейдер резко перекатился к бетонному выступу, одновременно дав короткую очередь наверх — он прикрывал группу, сбивая культиста, который целился сверху. Но перекрёстный огонь всё равно достал его — Вейдер дёрнулся, схватился за плечо, потом рухнул, так и не успев выругаться.

Бетон рванул вперёд, прикрывая остальных, его броня гудела от попаданий, но держала. Он выпустил длинную очередь, и двое бандитов повалились, дёргаясь в конвульсиях. Но ещё трое обошли с фланга, и Бетон не успел развернуться — его скосили перекрёстным огнём.

Браун пытался что-то сказать, договориться — Харт лишь рассмеялся: — Учёные? Такие как ты бросили меня!

Док был схвачен прежде, чем кто-либо успел среагировать — двое культистов заломили ему руки, вдавили лицом в пол.

Глюк получил пси-удар Харта — и в этот момент что-то в нём «щёлкнуло». Его глаза расширились, зрачки будто растворились, и он закричал: — Это как код! Я вижу, как его изменить!

Мы с Глюком рванули к терминалу. Я вогнал штекер Пип-боя в порт. Система отозвалась — по коже пробежал электрический холодок, будто металл и плоть на миг стали одним целым. Для остальных — мёртвый кусок металла. Для меня — рабочий интерфейс.

Но экран терминала мигнул, и по нему пошли багровые волны. Харт пытался перехватить контроль, его ярость давила на систему, как гидравлический пресс. Мои лампочки вспыхнули красным, «батарейка» стремительно таяла. Я был Якорем, но одного меня не хватало, чтобы переломить его одарённость.

Тут рядом возник Глюк. Его глаза были широко распахнуты, зрачки дрожали. Он смотрел не на экран, а сквозь него, прямо на невидимые нити Хартовой магии.

— Он держит периметр через локальный узел! — хрипло выдохнул Глюк, пальцы его рук дёргались, будто он печатал на невидимой клавиатуре. — Я вижу его код! Он... он использует страх как усилитель! Если мы перевернём полярность...

— Делай! — рявкнул я.

Глюк дёрнул руками, словно разрывая невидимую паутину, и ткнул пальцем в конкретную точку на голографической карте терминала.

— Здесь! Бей!

Я не стал думать. Я просто ударил по этой точке через Пип-бой, вливая в неё весь свой заряд, всё своё «якорное» спокойствие. Два хакера. Один взламывал магию, другой — её же и перезаписывал.

Харт закричал: — Ты такой же, как я! Ты одарённый!

Я не стал отрицать. Я это понял. Мои способности пробудились в момент попадания в тело Роби — между двумя жизнями. Это давало мне «лампочки». Но не бессмертие.

— Да, — сказал я. — Но я выбираю быть Лисом! А не мудаком...

Мы с Глюком «перепрограммировали» поле. Оно сжалось, отрезая Харта от источника силы. Кристалл в его посохе потемнел, теряя свечение. Мрачный выстрелил — один чёткий, выверенный выстрел. Харт дёрнулся, его пальцы разжались, посох звякнул о бетон. Он пытался разжечь свою ярость снова, но начал тлеть, как вампир, попавший на солнце, пока окончательно не сгорел, оставив лишь жирный красноватый пепел.

Теперь, когда ментальный шторм стих, мы наконец смогли по-настоящему оглядеться. Страшно было видеть подземный посёлок, рассчитанный тысяч на шесть-восемь жителей, в котором сейчас оставалось не более нескольких сотен. Виселица в немаленьком Атриуме. Больше чем в Сикрет Гардене. Если что — я про Атриум, а не про виселицу. Пустые коридоры, облупившаяся краска, следы поспешных укреплений — всё это выглядело как застывший крик, который никто уже не услышит.

Но поле было нестабильно. Оно начало схлопываться, и пространство вокруг нас затрещало, как перегретое стекло.

Мы бежали к выходу. Браун остался — не мог бросить терминал. Я кричал ему, но он только махнул рукой: — Ценнейшие данные! Передайте Садовнику…

Выбежали из убежища. За спиной — взрыв. «Санктуарий» схлопнулся, поле стабильности разрушилось.

Выжившие: Рон, Мрачный, Кларк, Глюк (ранен, изменён), Зануда. Пятеро из девяти.

Дуглас мёртв. Вейдер и Бетон — мертвы.

Брауна никто не видел мёртвым, но шанс, что он выжил… был исчезающе мал.

Я смотрю на свою левую руку. Пип-бой тихо гудит. Лампочки в голове — одна жёлтая, тусклая. Батарейка на нуле.

Я одарённый. Это понятно было и ранее. Но вот, не бессмертный. И я знаю свою сторону. Сторону которую выбрал Я сам.

Лампочка моргнула. Один раз. Тускло.

Как будто сказала: «Добро пожаловать в клуб, Лис».

Конец записи.

От Дейта Гарнаби - Не тот и не там - или Колодец без стен

**Личный журнал. Терминал 4, секция «Жилой блок Б».**

**Пользователь: Р. Робинсон.**

**Статус: [В поле / Маячок: активен… наверное?]**

**Запись №14. Колодец без стен, или Как я стал Лисом**

Тут я отключился. Как холодильник. Выпал из сознания. Перегруз.

Правильнее сказать — выпал из тела. Никакой спасительной потери мышления. Наоборот. Как падение через абсолютно тёмный колодец без стен. Дальше безобидных ошибок зрения, дальше обрывков сна, дальше горячечного бреда, наркотических иллюзий, дальше кошмаров и видений умирающего.

Пустота. Ничего. Здесь — если можно так сказать — мрак. Не отсутствие света. Отсутствие даже тьмы. По-научному — полная сенсорная депривация. В отличие от той, что создают в ванне с изолирующей камерой, тут возможности представить, спрятаться в воображении — нет. Нет дыхания, сердцебиения, нет никаких позывов тела. Тебя самого вроде бы тоже нет.

Время в таких условиях — прямейшая цитата из теории относительности Эйнштейна. Не за что зацепиться. Секунды, годы, а может, столетия — их тоже нет. Медленно теряешь границы себя в непознаваемом бесконечном ничто.

Оставлять положение дел подобным образом мне не хотелось. Пока ещё есть эмоции, желания, пока ещё есть я — надо всплывать. Правильнее, конечно, в месте без ориентиров не "всплывать", а "отсюда". Вот только как?

Потом — спустя неопределимый отрезок бытия — пришли... Нет, не голоса. Обрывки. Осколки звуков. И видит Бог — до этого было проще.

Жизнерадостное диско на фоне...

*"Рап-тап-тап! Ту-ру-ру-ру! Добрый... вечный вечер, дорогие радиослушатели, где бы вы ни были! Если мой сигнал пробился сквозь эту цветную кашу, считайте, что вам крупно повезло. В эфире «Радио Города Потерянных Ангелов» — или как там правильно называется это безумное место?"*

Треск рации...

*"Девятый, девятый, успеваешь?*

*— Простите, ребята, пусто. Не дрейфь, я её достану.*

*— Девятый, Серёга, не вздумай!!!*

*— Внизу город. Не поминайте лихом."*

Тихая песня...

*"В старинном Городе Марселе

жил тихий безумный старик.

В наш век высоких технологий

каждый имеет право

на собственный бзик.

Он шлялся вечером по барам

и в одиночку попивая ром

шептал — что вы будете делать,

когда начнётся Шторм?"*

Дробный цокот...

*"— Помогите!!! Кто-нибудь!!!*

*— Зачем кричать, сами справимся!*

*— Тебе ещё понравится, крошка!"*

Никакой связи. Калейдоскоп. Война, допрос, семейные посиделки, куски песен (ни одной знакомой), комик у микрофона. Мешанина языков, диалектов, стилей, наречий. Ни сосредоточиться, ни отстраниться — это льётся сквозь твоё "Я", не спрашивая разрешения. И по капле размывает.

— Лис, чтоб тебя! Ты сюда собирался?

Чёткий, ясный голос. Знакомый и чужой одновременно. Поверх всего. Калейдоскоп не исчез. Просто был — внутри, а стал — снаружи.

Как подать знак? Я — некоторая сферка собственного сознания в шторме чужих голосов. Тут моргнула лампочка. Не снаружи. Внутри. ВНУТРИ!!!

— Ага. Ну и вали отсюда! Развелось дизертиров...

Я не знаю, кто или что это было. Пустота стала темнотой. В ней зажглись... Мне показалось, что лампочки. Неровно, немного, вроде как соединены одна с другой тонкими паутинками света, наподобие созвездий.

Одна мелодия никак не хотела отставать.

*"Его считали сумасшедшим,

и каждый говорил — старик, ты не прав.

В наш век высоких технологий —

ты просто старых предрассудков раб.

А он шлялся вечером по барам

и в одиночку попивая ром

ворчал — что вы будете делать,

когда начнётся Шторм?"*

Вот привязалась. Ладно, не худший вариант. Рук нет, ног нет, вся надежда на лампочку, воображение и обрывки почитанной давно и неясно кем из нас эзотерики. Вот если очень захотеть двинуться к ближайшей звёздочке-лампочке?

Сработало. Всё, что я собой представляю, двинулось в желаемом направлении. С тормозными двигателями случилась заминка — звёздочка потянула к себе, всосала внутрь как коктейль через соломинку.

***

Жара. Старая улица, мощёная гранитным кирпичом мостовая, фонари по центру. Никаких машин. Солнце в зените, у всех теней острые углы. Геометрические пятна туши на раскалённом камне.

В тени навеса уличной части кафе разговаривают двое. Она — внутри, за столиком, с меню в руке. Он — снаружи, небрежно оперевшись на невысокую ограду кафе. Внешне не меньший контраст.

Она — лёгкий брючный костюм, минимум макияжа, короткая, тщательно растрёпанная парикмахером причёска. Никаких украшений, кроме одинокого значка на лацкане.

Он — чуть небрит, торчащая полоса волос, выбритые виски (вроде такую причёску называют не ирокез, а мохавк, но не уверен). Драная джинсовая безрукавка на голое тело, множество нашивок, нарисованный от руки маркером знак анархии во всю спину. Латаные джинсы, тяжёлые ботинки выглядят самым новым и дорогим из всего.

Практически — принцесса и бродяга. Оба молоды, но точно не сказать. Между двумя и тремя десятками лет от рождения. Ведут неспешный разговор. Спешить по такой жаре — злить небо.

— Ты говорил, что не можешь Наглого найти?

Это принцесса. Тихий грудной голос с хрипотцой, как у джазовой певицы. Шум улицы не мешает расслышать каждое слово.

— Ага. Пропал с концами. Даже немного волнуюсь. Хотя что с этой дикой выхухолью может случиться?

Бродяга. Голос прокурен, но всё ещё звенит оптимизмом.

— Нашёлся.

— И гдееее?

— А в армию ушёл. Месяц уже четыре как. Может, тут больше.

— Чё? Серьёзно? Сам?

— Угу. Случайно пересеклась. Стоял в оцеплении у митинга. В камуфле, при всех понтах.

— А у нас срочников на оцепление теперь гоняют?

Принцесса кивнула.

Если найду бутылку шампанского, буду гораздо уважительнее, поскольку именно ощущение вылетевшей пробки я сейчас и ощутил. Нарастание давления, мигнувшая лампочка и — чпок — скольжу по светящейся нити, как паук по паутине.

*"С тех пор прошло немало лет,

открылись схроны и бункеры.

Но никто не сказал — Крыло,

прав был именно ты.

И призрак бродит по Марселю,

и из баров пропадает ром,

и слышен вопль —

где вы были, ублюдки,

когда начался Шторм?"*

Лязг затвора...

*А теперь простите, диджей Лаки вынужден прерваться и прокрутить пару других дисков толпе засранцев, не понимающих дипломатию!*

Тяжело получить пыльным мешком по голове при её отсутствии, но у меня получилось. Вот значит как.

Привет, звёздочка. Не стремился встретиться. Выбора не предоставили — тянуло вдоль нити.

***

Комната без мебели. Бетонный кубик. Одинокая лампочка под потолком, стол, пара стульев. На столе бутылка, два стакана, какая-то мелочь на закуску. Общаются двое.

Я — который, техник, специалист, рыжий ирландец. Второй — бродяга из предыдущего видения. Слегка нетрезвы. Говорит Роб.

— Ну, в Дублине мне доставалось за не ту фамилию. За то, что английская. А как говорится — "Мы ненавидим англичан, но уважаем королеву". Как подрос — свалил в Ливерпуль. Там тоже не задалось, осел в Манчестере. Тут на фоне негров, индусов, арабов про мою рыжесть вспоминали редко. Чем только не занимался. Автомастерская, ремонт бытовой техники, лодочные моторы. Был электриком, водопроводчиком, точил ножи и ключи, собирал компы, чуть-чуть кодить научился, даже собак выгуливал.

Лампочка под потолком дважды мигнула.

— Да не надо меня жалеть! Всё было нормально. Почти. Потом попал в какую-то мутную контору. Вроде официальные, дальше некуда, а копчик ноет. Платили хорошо. Собирали и монтировали разную странную машинерию. Солидно так, под землёй. Вроде такое к военным или ещё кому, но нанимали работяг почти с улицы. Не знаю, что там планировали. Но... сирены, паника, я на работе. Чуть не затоптали, когда началось. И тут — оп! Я один из счастливчиков в убежище.

Бродяга расплескал по стаканам.

— Ну, выпьем за странные конторы!

Лампочка мигнула раз пять подряд. Эти двое уставились на меня. Бродяга достал из воздуха третий стакан и вопросительно качнул им в руке.

Возможность разобраться. В себе. В том, кто я, как и почему. Не знаю, при чём тут Бродяга. Не может быть случайностей. Провалился. Дальше, дальше по нити. Заорал бы отборным русским матом — кричать нечем. Никаких песен, никаких подсказок. Разрастающаяся до пылающего шара звёздочка. Так и буду носиться туда-сюда по осколкам памяти?

***

Низкое красно-багровое небо. Чёрные облака, длинные и подозрительно ровные. Развалины. Из-под завалов выглядывают, как гнилые зубы, фрагменты стен. Месиво кирпича, бетона, гранита.

На почти горизонтально сползшей плите сидит женщина. Пилотский комбинезон тлеет в дюжине мест. Ей это никакого неудобства не доставляет. Может, это только так выглядит? Растрёпанное каре седых волос. Поднятые на лоб сварочные очки не дают волосам лезть в глаза. Босиком. Почти косплей одной известной мышки, но окружение не располагает.

Пьёт из горла, бутылка просто кричит о редкости и цене. Метрах в тридцати, там, где обломков почти нет и проглядывает асфальт и мутное стекло — машина. Обгорелый почерневший УАЗик в режиме кабриолета. На капоте разлёгся тощий тип в драном лесном камуфляже, ловит отражения неба в зеркальных линзах глаз. На водительском месте — сосредоточенный и мрачный парень в уже городском обмундировании. Слегка небрит, отросшие волосы собраны в коротенький хвостик. Вертит головой, как совёнок, поочерёдно осматривая самые высокие точки уцелевших зданий. Автомат на коленях. Вертит в пальцах сигарету, время от времени посматривая на содержимое пачки.

Он и нарушил тихий свист ветра.

— Сойка, здесь нет никого.

Не смотря на солидное расстояние, женщина услышала. Качнула головой. Сообразив, что это не заметят, подняла руку с бутылкой, помахала. Повела головой вправо-влево. По линии взгляда развалины чернели и трескались, как от высокой температуры. Несколько нервным движением опустила очки, встала, размашистым движением метнула недопитую бутылку куда-то вдаль. Попыталась отряхнуть ягодицы, но вместо этого окуталась облаком искр и пепла. Обречённо выдохнула и отправилась к машине. Только тогда раздался далёкий звук бьющегося стекла.

Подошла ближе, отобрала у водителя сигарету и прикурила, прикоснувшись пальцем. Ещё раз кивнула, выдохнув облачко дыма.

— Я знаю, Лаки. Здесь никого нет. Надо было закончить одно дело.

— Прощаться?

— Что-то вроде.

С капота раздалось:

— А бутылку можно было и товарищам вернуть.

Блеснули сварочные очки. Из-под толстых стёкол пробивался ярко-оранжевый свет.

— Нельзя.

Камуфляжный ленивец не унимался.

— Сойка, когда ты успела стать такой стервой?

— А знаешь, Наглый, ты прав. Сойка сгорела в ударе.

— И как тебя теперь звать? Уголёк? Атомная? Злюка?

— Стерва, говоришь? Значит, Стерва.

— Эээ... Ну за что так меня, маленького? Сойка, я же ничего дурного не...

— Стерва. Как ляпнул, так и стало. Будешь теперь всю оставшуюся жизнь расплачиваться...

Водила прикусил доставленную сигарету, так и не прикурив.

— Народ, поехали. Торчим здесь, как мыши посередь стола.

— Тут же нет никого?

— Живых — нет. Поехали.

Лаки звонко щёлкнул пальцами, и двигатель ожил. Как сигнал к тому, что пора покидать этот участок. Полетели дальше. За следующей звёздочкой-лампочкой. По всему, что можно понять — нитей нет. На этой трассе последняя остановка, надеюсь. Несусь вдоль светящейся нити, как гоночный болид. Ну, всем привет...

***

Опять Бродяга. Заматерел, чуть растолстел. Отрастил бакенбарды, капитанскую бородку, но причёска всё та же — мохавк. Щас точно помню, что это она. Лет сорок или около. Жилетка всё та же, нашивок стало больше, вид потрёпанный. Одета поверх штормовки, джинсы, футболка. Ботинки если не те же, то той же модели. Туристический рюкзак за спиной. В руке — мачете. Почти нормальный вид для лесной стоянки. И не очень привычный, как отражение в треснувшей витрине магазина.

ЧТО? Сейчас по-другому. Я не наблюдатель. Я... Смотрю... На себя? Па-го-ди-те... Да как же так?

— Лис, шевелись, тревога уже мнут десять как. Ещё успеем до бомбоубежища.

Не могу вспомнить ни имени, ни позывного. Дико знакомый и родной, машет рукой, торопит. Иду. Нет, я здесь ничего не поменяю. Запись, память, что бы это ни было. Бегом, почти бегом, насколько позволяет вес рюкзака. Воздух начинает драть глотку. Спорту я — ну да, я — уделял мало внимания. Скорее вообще нет.

Улица. Крики, беготня, кто-то молится, встав на колени посередине тротуара. Пьяный мужик в деловом костюме развалился на скамейке, философски наблюдая за паникой. Авария — перекошённый завал из машин, мелькает пламя, стоны. Вдалеке — выстрелы. Не одиночные хлопки — очереди. Дёргают за рукав — мимо, мимо, бегу. Взрыв, треск пламени. В кино машины взрываются куда эффектнее, но нам и того, что получилось, хватило бы.

Указатель на бомбоубежище. Квадрат многоэтажек, вход во дворе. Грузовики, форма, автоматы, трупы. Толпа, готовая идти на стволы, лишь бы получить мизерный шанс уцелеть. Женские причитания, детский плач, команды, похожие на собачий лай. Или реально — собака?

Смотрим друг другу в глаза.

— Не вариант.

— Идеи?

Он несколько раз постукивает кулаком по лбу.

— Девятый дом. Сталинка. Пять минут ходу. Подвал. Можем успеть.

Последние слова уже на бегу. Попытки вздохнуть превращаются в глотание колючей проволоки. Сердце колотит в рёбра. Беги, дохлый прокуренный кусок мяса с костями, беги, если хочешь жить.

В поле зрения — какой-то тип с выпученными глазами, замахивающийся бутылкой. Чего не сделаешь — горизонтальный взмах мачете, отмахнулся. Попал в скулу психу. Тыльной стороной, всё-таки. Ять, Ять, Ять!!!

Спуск в подвал у девятого дома не в подъезде, но в нарушение всего, что помню, оказался не во дворе. Потеряли несколько минут. Есть! От безумия, творящегося на проспекте, прикрывает зелёная изгородь. Не мы одни такие умные — лысеющий мужик, по классике — в трениках и майке — пытается фомкой отжать замок. Девушка с младенцем. Чуть поодаль — подросток, сквозь прореху в зелени снимающий происходящее на смартфон. Напарник орёт "в сторону!!!", сдёргивая со своего рюкзака лесорубный топор. Мужик оказался понимающим, прижался к стене. Один удар — дужку замка располовинило. Рывок — дверь открыта.

Мы не успели. Белый росчерк в небе, инверсионный след — даже удивительно, что я заметил. Может, озадачься мы во дворе, шансы ещё были.

Сгорел мгновенно. Никакой боли — нервная система не выдержала такой поток сигнала. Никакого забвения — я горел, слышал треск обугливающейся плоти, но всё ещё видел. Сияющий шар и беззвучный вал, катящийся от него. Здания раздирало в куски, несущийся поток, горизонтальное торнадо, втягивающее всё, как морская волна в прибое закручивает мусор. Разлапистые молнии, несущиеся, как всадники Дикой Охоты, вдоль улиц.

Мне всегда казалось — мощность атомного взрыва преувеличена, в кино всё слишком глобально. Мне попался неправильный взрыв. Может, киношники не врали — не могли показать реальную силу и ужас.

Странные мысли в последние секунды. Всё замедлялось. Вал катился всё медленнее, позволяя рассмотреть в деталях. Когда серая стена пыли, пепла, обломков, тел придвинулась вплотную, сбоку броском змеи, ударом кнута мелькнул искрящий кабель. Разбивший в крошку всё, что ещё оставалось от моего черепа.

***

Дальше. Никаких чётких видений, никаких обломков. Я возвращался. Не было подсказок, указаний. Уверенность. Вокруг роились тени, события, сны.

Кое-что вытащить успел. Борис Лисец. Попробуй отвертеться от прозвища Лис с такой фамилией. Он же Бор, он же Бурый, он же БорЛис, и скажите мне, при чём здесь Нильс с дикими гусями? Я в курсе. Любитель фантастики, компьютерных игр, настолок, мультипликации. К своим около сорока не наживший ни детей, ни семьи, ни бизнеса. Знакомый с Сойкой, Наглым, Ками, Юлой и ещё сотней-другой народа весёлой тусовки родом из девяностых. Попавший под атомный удар и оказавшийся в голове Роба.

Подстава. Ну не могли же они знать? Или могли? Или чуять? Такие совпадения для индийского кино. Но... Они тут были. Искали? Не верю в такие случайности. И всё это понимание, и тишина, и странные разговоры — всё встаёт на свои места. Я знал, что пожалею. Знал. Но вот такое с переподвыподвертом...

Через то ли сон, то ли вариант будущего протащило, котёнком за шкирку. Глюк, ломающий реальность, как код. Док, внезапно ставший заправским биологом. Слетевший с катушек Кларк и Мрачный, зовущий меня Лисом. Сектанты и мёртвое убежище, слейпниры, похожие на коней — это не считая других несуразностей.

Мне было не до этого. Штормило от всего узнанного. Где-то в пустой комнате квасили обе мои ипостаси и лампочка. Мироздание шутит — Роб-Бор. Дальше было ещё много. На моё счастье, запомнил не всё. Бесконечная колонна мотоциклистов на дороге в пустыне. Четыре силуэта с самой известной гравюры Доре на фоне Эйфелевой башни. Солнце, улыбающееся белоснежной улыбкой из рекламы дантиста. Пылающие тела (люди?) на фоне остовов машин и багрового, горящего неба. Огромная крыса в сюртуке, тыкающая указкой в схемы на доске. Только то, что запомнилось.

В своё тело вплыл как-то осознанно, понимая, что происходит. Ближайшее ощущение — утоптался, как кот на любимом месте, проверил, всё ли штатно — так проверяют снаряжение перед выходом — всё ли под рукой, ничего ли не прыгает, не мешает, не натрёт. Я? Занятно. Как шарик. И два полюса — Бор и Роб. Полюса разные, но шарик-то один, как ни верти. И лампочка изображает солнце в данной модели. А сам шарик? Ну, это нынешний я. Бред и шиза. Лучше ничего нет.

Надо просыпаться.

— Где вы были, ублюдки, когда начался Шторм?

И голос мой. И сказал я. Но вот почему именно эта фраза?

Открыть глаза.

Итак. Экспозиция и диспозиция. Ассортимент под аккомпанемент. Несколько ошалелый взгляд Мрачного. Навис надо мной, как если бы что-то пытался найти. Рядом — Браун с инъектором, правый рукав моего комбеза закатан. Обычно же в левую? А, ну да — Пип-бой.

Мрачный перестал нависать, отодвинулся.

— Роб, ты как?

— Лис. Теперь лучше звать так.

Док приподнял бровь, перевёл взгляд на инъектор в своей руке. Пожал плечами и отбыл. Мрачный чуть склонил голову, в глазах всё ещё вопрос.

— Жив я. Снова дохнуть не собираюсь. Не дождётесь.

В ответ хмыкнули. Фразы из бесконечного арсенала шуточек и цитат Бора на английском неизвестны. Ладно, пора выяснить, насколько выпал и что происходит.

**Конец записи.**

P.S: - Когда начнётся Шторм - действительно написана Лаки

Радио Города Потерянных Ангелов - передача не знаю какая, но точно не первая и вторая.

*Рап-тап-тап! Ту-ру-ру-ру! Звуки флипмания на воомпе!*

И снова в эфире ваша бессменная ведущая — Заря!

Что? Купились? А вот и нет! С вами лучший и, похоже, единственный ведущий «Радио Города Потерянных Ангелов» — диджей Голос!

До меня так и не дозвонился никто из моих слушателей. Я верю, что вы есть, где-то там, за цветными вихрями, но пока я лишь начал ловить чужие передачи. Первой волной, которую я поймал, было «Радио клуба анонимных попаданцев» и его ведущая — Заря. Видеоряда на канале нет, но так даже лучше! Ничто не ограничивает мою фантазию. Я видел головоногих только на картинках в детских книжках, поэтому представить, как она выглядит на самом деле, мне сложно. Но я искренне переживаю за их романтическую линию с каким-то «солнышком».

Ещё выделяются приключения гостя в каком-то «Содружестве», но там у меня пока не получается добиться уверенного приёма — одни помехи и обрывки фраз.

А вообще, у меня тут изрядный движ! Через космос носятся целые тучи… флота? Кораблей. Как обычно: либо меня никто не слышит, либо не может дозвониться. В общем, народу много, а толку мало!

А теперь — немного музыки.

*В эфире звучит оригинал песни «Вольный Торговец» группы «Еретик».*

Какая насыщенная жизнь, мои милые радиослушатели! А от кошечки, собачки или просто любой общительной живой души рядом я бы тоже не отказался. Но чего нет — того нет. Надо успокоиться.

*В эфире звучит незабвенная «Don’t Worry, Be Happy».*

Итак, продолжаем эфир. Я долго думал о том, как всё могло повернуться, будь я человеком. Что поделать, если главным примером для подражания у меня всегда были люди? Вот и мне теперь сложно. Потому что, останься я обычной собакой, я бы пропустил даже конец мира. Не было бы никакого осознания своего «Я». Просто спал бы на коврике, пока всё не рухнет.

***

Недавно у меня был просто-таки экзистенциальный опыт. Надеюсь, сложное слово я употребил правильно.

Меня затянуло… Как лапшу в чей-то рот. Только вместо рта оказалось кафе.

Какое-то странное помещение с мягкими диванчиками, столиками и длинной барной стойкой на полпомещения. И самое главное — я осознал себя в том виде, который был у меня перед смертью. Разве что на мне теперь были широченные штаны, совершенно не мешающие лапам. Какая-то кроссовкоподобная обувь, но специально сшитая под мои ступни. Бейсболка, сшитая с учётом формы моей головы и ушей, и майка совершенно психоделических расцветок — но с логотипом «Радио Города Потерянных Ангелов» на груди.

Даже странно. До этого момента я даже не представлял, как выглядит мой логотип. А тут — вот оно, материализовалось.

Но я отвлёкся. За столиками никого не было. А вот за стойкой, цедя через трубочку какой-то коктейль, сидела миниатюрная демоница. Ну, если видишь девушку с рогами и хвостом, первая мысль, наверное, должна быть про демона? По крайней мере, так я слышал в фильмах. Рога, кстати, росли этаким пакетом из трёх острых лезвий на местах, где у обычных существ были бы простые рожки. Под одним из глаз, в районе внешнего уголка, была то ли татуировка, то ли естественная пигментация в форме музыкальной ноты.

— Привет? — неуверенно тявкнул я.

— И тебе не хворать, пёсель! — она даже не подняла глаз от трубочки. — Немного надоело слышать, как ты ноешь в эфире про то, как тебе не хватает тела. И вот, держи — ты тут!

— НО КАК?! — я чуть не упал со своего воображаемого стула.

— Не ори — не дома. И дома не ори! — она наконец посмотрела на меня, и в её глазах плясали чёртики. — Мы в Бездне, дружок. А тут есть всё и нет ничего одновременно. Поэтому, если ты достаточно хорошо можешь что-то представить, ты можешь оказаться в этом самом представлении. Не можешь? Тренируйся лучше!

Она щёлкнула пальцами.

— Дорогу я показала. Держи.

Мне в лапу всучили картонный пакет с чем-то тяжелым, и в следующий миг кафе исчезло.

Я снова висел на знакомом участке пустоты. Но теперь — как бы на двух уровнях. Я чувствовал себя и сгустком энергетических полей, и одновременно псом со смешным выражением на морде и с пакетом в руках.

Я заглянул внутрь. В пакете, кстати, оказался молочный коктейль и пара сэндвичей с тунцом.

Вкусно, блин…

Нужно срочно научиться создавать такие места. Ну а пока…

*В эфире звучит песня «Всё могут короли».*

Дышать тут немного нечем, так что просто — продолжаем!

Мертвец и радиоактивные осадки: **Глава 1: Пробуждение из небытия**

Я был мёртв. Моя бледная тень скиталась среди тумана. Без памяти. Без эмоций. Без желаний. Неизвестно сколько времени. Следы прошлой жизни с каждым шагом по этому воистину безжизненному месту - покидали меня. Но однажды что-то поменялось, моего зрения достигли мерцающие вспышки красного света. Моего слуха достиг раздражающий писк. Мой разум заполнил гнев - тут было так спокойно, и что-то смеет вырывать меня из этого состояния? Когда всё это достигло апогея, я ощутил холод. Пронизывающий до костного мозга. Я словно крепостные створки - так же медленно - приоткрыл глаза. Это сопровождал хруст льда. Мои веки, как и всё тело промёрзли насквозь. Когда зрение - с трудом - сфокусировалось - моим глазам предстала кабинка покрытая толстым слоем измороси. Дверца была слегка приоткрыта, как будто кто-то не до конца захлопнул её...

Я находился внутри неё.

Вертикальная криокапсула. Мои ноги стояли на металлическом полу, руки безвольно висели вдоль туловища, примерзшие к жесткой ткани синего комбинезона. На ногах были прорезиненные носки с рифленой подошвой — стандартная обувь, входящая в комплект комбинезона Волт-Тек. Сейчас они казались частью меня, примерзшими к полу так же, как и всё остальное. Холод здесь был абсолютным, сухим и убийственным. Из-за приоткрытой дверцы теплый воздух из помещения Убежища проник внутрь ледяной камеры и мгновенно осел на стенках, на моих плечах и лице плотной, толстой шубой из инея. Мое тело превратилось в ледяную статую, застывшую в стоячем положении.

Дверца... На ней было небольшое прозрачное окно, сейчас полностью затянутое толстым слоем инея. Но сквозь эту ледяную пелену пробивался тусклый, мигающий красным свет аварийных ламп из зала. Кто-то открыл её. Кто-то ушел. А меня... забыли? Оставили гнить в этом ледяном гробу?

Гнев. Он не угас. Наоборот, он разгорался, становясь единственным источником тепла в этом проклятом холоде. Эта первобытная, слепая ярость была тем самым топливом, которое заставляло меня пытаться что-то делать, шевелить пальцами, дышать, бороться. Без этого гнева я бы просто снова застыл — как статуя изо льда, вернувшись в свой вечный, безмятежный покой. Но гнев не позволял мне сдаться. Он кричал, требовал движения, требовал ответа тому, кто посмел нарушить мой сон и бросить меня умирать.

Сколько я так стоял? Минуту? Час? Год? Десятилетие? Время в этом месте потеряло всякий смысл. Но гнев отсчитывал его глухими ударами в висках.

Наконец, питаясь этой холодной яростью, я с нечеловеческим усилием сосредоточил всю волю на правой руке и смог согнуть пальцы. Ледяные крошки посыпались с рукава. Я уперся ладонью в переборку кабинки. Ледяная шуба из инея захрустела под пальцами. Я толкнул дверцу.

Она подалась с противным, пронзительным скрипом, отодвигаясь еще на несколько дюймов. Я попытался сделать шаг, но ноги, застывшие в одном положении, предательски подогнулись. Я не смог удержать равновесие и, не в силах амортизировать падение, неловко вывалился из капсулы.

Я рухнул на решетчатый пол самого Убежища.

Металл под ногами был твердым и прохладным, но не ледяным, как внутри камеры. Удар выбил из легких остаток воздуха, но кашля не последовало. Я лежал на боку, щекой прижавшись к шершавому металлу, и пытался понять, что произошло. Память была девственно чистой. Ни имени, ни лица, ни звука голоса. Только этот проклятый холод внутри и запах старой пыли. Но где-то глубоко внутри, под слоями льда и оцепенения, всё еще тлел тот самый гнев. Он не давал мне окончательно превратиться в ледяную глыбу.

Когда я наконец смог опереться на локти и приподнять голову, мир вокруг качнулся. Помещение было огромным, тускло освещенным мигающими аварийными лампами, которые бросали длинные, дрожащие тени. Вдоль стен выстроились другие такие же вертикальные капсулы. Криокамеры. Их было много, но большинство из них были темными, мертвыми. На панелях горели мертвенно-красные индикаторы: *Сбой. Субъект мертв*. Внутри, за заиндевевшими стеклами, виднелись силуэты. Они не проснулись. Они просто замерзли насмерть, когда системы жизнеобеспечения отказали. Они сдались. Я — нет.

Я посмотрел на свою капсулу. Рядом, на панели, тоже мигал красный индикатор: *Сбой. Субъект мертв*. Для системы я был таким же мертвецом, как и остальные.

Я с трудом встал на ноги. Колени хрустнули, ломая ледяные наросты на суставах. Я встал, цепляясь за край капсулы. Мои ноги в прорезиненных носках стояли на сухой металлической решетке. На мне был синий комбинезон с желтыми вставками. Ткань казалась чужой, жесткой, задубевшей от мороза. На груди была нашивка: *111*.

— Волт-Тек... — прохрипел я. Голос звучал чужим. Низким, хриплым, лишенным всяких эмоций.

Мне нужно было выбраться отсюда. Гнев толкал меня вперед, не давая остановиться и передохнуть.

Я побрел по залу, волоча ноги. Движения были скованными, роботизированными. Каждое движение требовало осознанного усилия. Зал с капсулами был лишь началом. Впереди тянулся длинный извилистый коридор, уходящий в полумрак.

Первым делом я заглянул в открытые шкафы в коридоре. Пусто. Кто-то уже прошелся здесь, выгребая всё ценное. Ящики были перевернуты, на полу валялся мусор. В одном из технических закутков я нашел полуоткрытый ящик с инструментами. Большинство слесарных принадлежностей исчезло, но на дне валялся тяжелый, массивный торцевой ключ. Я с трудом разжал окоченевшие пальцы, чтобы схватить его. Металл был холодным, но знакомый вес почему-то успокаивал. Мышечная память. Тело помнило то, что забыл разум.

Двигаясь дальше, в сторону реакторного отсека, я услышал шорох. Из-за угла выскочил рад-таракан размером с небольшую собаку. Его хитиновый панцирь поблескивал в тусклом свете, а усы яростно дергались. Он бросился на меня.

Я не стал думать. Гнев и инстинкт сделали всё за меня. Я увернулся от броска, и таракан врезался в стену. Развернувшись, я с размаху ударил его тяжелым торцевым ключом по голове. Раздался мерзкий хруст. Существо дернулось, но не затихло. Оно издало пронзительный визг и, волоча сломанную лапу, бросилось в темноту коридора.

Я вытер брызнувшую желтую жижу с ключа о свой комбинезон и двинулся дальше. В реакторной и прилегающих складских помещениях картина была той же: открытые стеллажи зияли пустотой. Ящики были перевернуты, мусор разбросан по полу. Кто-то уже побывал здесь и забрал всё, что можно было унести без усилий.

Но в дальнем углу, за массивным генератором, я заметил нечто иное. Стандартный герметичный контейнер с логотипом Волт-Тек. Он не был вскрыт. Его тяжелые боковые защелки были заклинены, а центральный замок требовал не отмычки, а грубой физической силы и подходящего рычага. Видимо, те, кто обыскивал это место, не имели ни времени, ни нужного инструмента, чтобы возиться с этой железкой, или просто не заметили её в полумраке.

Я подошел к контейнеру. Мои руки дрожали от холода и напряжения. Я вставил торцевой ключ в паз центральной защелки и навалился всем весом. Суставы заскрипели, ледяная корка на мышцах треснула, причиняя острую боль. Но гнев перекрывал её. Я рычал, давил, заставляя свое промороженное тело подчиниться.

С резким, скрежещущим звуком защелка поддалась. Я откинул тяжелую крышку.

Внутри лежало несколько бутылок довоенного виски, поверх которых были брошены зимние вязаные перчатки. И главная ценность — армейский нож в самодельных кожаных ножнах. Кто-то явно припрятал это здесь, но не успел забрать. Я вытащил нож и засунул за пояс. Бутылки виски я оставил — пить мне сейчас не хотелось. Перчатки тоже. Я закрыл контейнер и двинулся дальше.

Следующий герметичный контейнер я нашел в кладовой. Он стоял под столом, скрытый от глаз. Я снова навалился на защелки, снова рычал от боли и напряжения. Крышка открылась. Внутри лежали два герметичных пакета с пайком и фляга воды. Я забрал всё, сунув в карманы комбинезона.

Я продолжил путь, преследуя следы крови раненого таракана. Они вели меня через коридоры, которые я еще не обследовал. В одном из поворотов я задел плечом оголенный провод, свисавший с потолка. Удар тока был резким и болезненным, заставив меня отшатнуться и выругаться. Проводка в Убежище была в плачевном состоянии, изоляция рассыпалась от времени.

Следы крови привели меня к двери, которой я раньше не замечал. Она была приоткрыта, и из-за нее доносился слабый шорох. Я толкнул дверь и вошел внутрь.

Это была казарма охраны. Ряды металлических кроватей были перевернуты и сломаны, матрасы разорваны. Видимо, здесь тоже кто-то побывал, ищя что-то ценное. Но в дальнем углу, заваленный обломками кроватей и другим мусором, стоял рундук. Я потратил несколько минут, разгребая завал. Мои руки были в ссадинах, мышцы болели от напряжения, но гнев не позволял мне остановиться.

Наконец, я добрался до рундука. Он был заперт, но замок был старым и хрупким. Я ударил по нему торцевым ключом, и замок разлетелся на куски. Внутри лежал кейс с Пип-Боем. Модель 3000 Марк IV. В отдельной ячейке кейса лежал элемент питания — вот почему устройство не разрядилось за все эти годы. Я вставил батарею в Пип-Бой и надел его на левую руку. Застежки с тихим, удовлетворяющим щелчком сомкнулись, подстраиваясь под размер моего запястья. Экран ожил, залив мое лицо мягким зеленым светом.

*Добро пожаловать в Vault-Tec. Ваша безопасность — наш приоритет.*

Устройство тихо пикало, сканируя мои жизненные показатели. Я посмотрел на экран.

*Пульс: 22 удара в минуту.*

*Температура тела: 28.4°C.*

*Уровень радиации: 0.*

*Статус: Критический. Обнаружены аномалии клеточной структуры.*

Я нахмурился. Аномалии? Я смахнул уведомление, решив, что датчики просто глючат после стольких лет простоя.

Я обыскал казарму до конца, но больше ничего полезного не нашел. Только следы крови раненого таракана, которые вели обратно в коридор. Видимо, существо сдохло где-то в темноте.

Я продолжил путь, открывая еще несколько контейнеров. Один содержал пару коробок с патронами калибра .44. Другой — несколько упаковок с антирадиационными таблетками и бинтами. Большинство контейнеров были пусты, но я продолжал искать, движимый тем самым гневом.

Наконец, после бесконечных коридоров и пустых помещений, я достиг двери-шестерни. Огромный, массивный механизм. Дверь была открыта полностью, зияя темным проемом. Оттуда пахло не стерильным воздухом Убежища, а пылью и чем-то сладковатым, похожим на старую гниль.

Я шагнул в проем и оказался в небольшом бетонном предбаннике.

Но выхода наружу здесь не было. Потолок терялся во мраке, а в центре помещения стояла промышленная грузовая платформа. Лифт. Это была просто открытая металлическая платформа без ограждений, огороженная лишь низкими ржавыми бортами по краям.

Я шагнул на нее. Металл скрипнул под моим весом. На стене, рядом с платформой, тускло мигала единственная кнопка со стрелкой, направленной вверх. Я нажал ее ладонью.

Раздался оглушительный скрежет. Где-то высоко, в недрах бетонной шахты, зажужжали массивные шестерни, и платформа с жестким рывком тронулась вверх.

Подъем занял вечность. Платформа ползла с черепашьей скоростью, а старые тросы стонали и скрипели, словно жалуясь на свою ношу. Вибрация отдавалась в моих костях. Мое тело, все еще похожее на промороженный кусок дерева, болезненно реагировало на каждое сотрясение. Суставы хрустели, а в висках пульсировала тупая боль. Я сел на корточки в самом центре платформы, крепко вцепившись пальцами в решетчатый пол, чтобы не упасть в темную шахту. Вокруг не было никаких стен или поручней, только пустота и скрежет механизма. Я просто терпел, считая секунды, чтобы не сойти с ума от этого монотонного, сводящего с ума звука.

Наконец, с глухим лязгом, платформа остановилась.

Я встал и сделал шаг вперед, выходя прямо на вершину холма.

Воздух Пустоши ударил мне в лицо. Он был сухим, пыльным, с привкусом металла и горелой земли. Небо над головой было затянуто тонким слоем серых облаков, сквозь которые пробивался багровый свет заходящего солнца. Сумерки.

Под мной, в низине, раскинулось поселение.

Мертвец и радиоактивные осадки:**Глава 2: Чужой дом**

Ветер на вершине холма был сухим и пах палой листвой и озоном. Я стоял на краю бетонной площадки, глядя вниз.

Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо в болезненные багрово-фиолетовые тона. Сумерки сгущались, но для моего зрения это, казалось, ничего не меняло. Картинка не тускнела. Наоборот, она становилась резче, контрастнее, словно кто-то выкрутил четкость на старом терминале.

Внизу, в низине, раскинулось поселение. И при взгляде на него что-то шевельнулось в самой глубине моей стёртой памяти. Не образ, не звук — ощущение. Тёплое, далёкое, почти неуловимое. Как будто это место когда-то было моим. Как будто я знал эти улицы, эти дома, этот изгиб дороги у старой заправки. Но стоило мне попытаться ухватиться за это чувство, оно рассыпалось, как пепел на ветру.

Потому что то, что я видел сейчас, не имело ничего общего с домом. Это была крепость, собранная из мусора.

Большинство довоенных руин уже исчезли — разобраны до основания, превращены в строительный материал. На их месте стояли новые, грубо сколоченные строения из дерева, ржавого железа и обломков бетона, окруженные частоколом из заостренных бревен. По углам периметра на высоких шестах были установлены автоматические турели. Я не знал их марок, но узнавал военную логику: массивные стволы одних и характерные стеклянные линзы других, мигающие в сумерках красными огоньками, как глаза хищников.

В центре поселения, на месте бывшего перекрёстка, возвышалась странная, чужеродная конструкция. Металлическая арка, опутанная толстыми кабелями, с мигающими синими лампами. От неё исходило едва слышное, но противное гудение, от которого у меня начинали ныть зубы, а кожа покрывалась мурашками. Я не имел ни малейшего понятия, что это такое, но инстинкт кричал, что эта вещь не принадлежит этому миру. Рядом с ней стояли два тяжелых, грубо сваренных металлических ствола, направленных в небо. Артиллерия.

Но самым раздражающим было не это. Внутри периметра были люди.

Они суетились, как муравьи в разрушенном муравейнике. Издалека, в сгущающихся сумерках, они казались мне грязными оборванцами. Потрёпанная одежда, поношенные комбинезоны, куртки, замотанные тряпками руки. Они что-то кричали, таскали тяжёлые деревянные балки, приколачивали доски к стенам новых укреплений. Кто-то протирал линзы турелей грязной ветошью. Кто-то волоком тащил мешки с песком к баррикадам.

Они заняли это место. Мой дом. Моё — хотя я не помнил, почему я так решил. Гнев, тлевший внутри, вспыхнул с новой силой. Кто эти люди? Что они здесь делают? Почему они хозяйничают среди руин, которые — я чувствовал это каждой клеткой своего промороженного тела — когда-то принадлежали мне?

Я затаился за бетонным ограждением площадки. Мой инстинкт, обостренный до нечеловеческих пределов, шептал: *Не двигайся. Не шуми.*

Я прислушался. Расстояние было приличным, но мой слух улавливал каждый звук с пугающей чёткостью. Ветер доносил обрывки их разговоров.

— ...укрепляй южный периметр! — кричал кто-то, судя по голосу, старший среди них. — Братство снова летало над Кембриджем, два вертибёрда, не меньше. Если они сунутся сюда, турели должны быть готовы!

— Готовы? — огрызнулся другой, помоложе. — С чем? У нас три лазера и полдюжины охотничьих ружей. Против силовой брони это даже не смешно.

— Делай что говорят, рядовой! — рявкнул старший. — Генерал не для того нас здесь оставила, чтобы мы разбежались при первом же патруле!

*Генерал.* Это слово заставило меня нахмуриться. Какое-то смутное, неуловимое эхо. Но память снова ускользнула.

— А может, и не стоило оставаться, — буркнул молодой, вбивая кол в землю. — Генерал ушла. Института больше нет. Минитменов почти не осталось. Мы тут сидим как мишени, а она... а она даже не вернулась.

— Заткнись, — старший понизил голос, и я едва уловил его слова. — Она сделала то, что должна была. Уничтожила Институт. Нашла сына. А то, что Братство спятило и начало палить всё подряд — это не её вина. Мы — Минитмены. Мы защищаем людей. Даже если людей почти не осталось.

Я слушал, и гнев в моей груди не утихал. Минитмены. Я не знал, что это значит. Но я видел, что они делали. Они перестраивали это место. Они возводили стены на улицах, которые — я чувствовал это — когда-то были чистыми и ухоженными. Они заняли моё место и перекраивали его под себя.

Неважно, кто они. Неважно, какие у них намерения. Они были чужими в моём доме.

Я посмотрел на свои руки. В свете угасающего дня они казались серыми, морщинистыми. Я был частью этого мёртвого мира. А они — живые, суетливые, шумные — были здесь захватчиками. По крайней мере, так мне говорил гнев.

Спускаться к ним было бессмысленно. У меня был только армейский нож, торцевой ключ и Пип-Бой. Даже если бы я помнил, как драться, нож против вооружённых людей и автоматических турелей — это самоубийство. А я не помнил. Мышечная память подсказывала, что когда-то я умел обращаться с оружием, но сейчас мои руки помнили только вес торцевого ключа и рукояти ножа.

Я отступил назад, в тень бетонных плит. Мне нужно было идти в другом направлении. Прочь от этого места. Прочь от чужих людей в моём доме. Прочь от призраков прошлого, которое я даже не мог вспомнить.

Я развернулся и зашагал на восток, углубляясь в заросли мутировавшего леса. Мой комбинезон Волт-Тек цеплялся за ветки, но ткань была на удивление прочной. Прорезиненные носки шуршали по сухой листве почти бесшумно.

Ночь опустила на Пустошь быстро. Сумерки сгустились, и мир погрузился во тьму. Но для меня тьмы не существовало.

Моё зрение адаптировалось мгновенно. Мир предстал в оттенках серого и зелёного, чёткий и детализированный, словно я смотрел через прибор ночного видения. Я видел следы на земле — огромные, тяжёлые отпечатки когтей, ведущие к ручью. Я видел, как светлячки-мутанты пульсируют в траве ядовито-зелёным светом. Я видел сову, сидящую на ветке в сотне метров от меня, и мог разглядеть каждое перо на её крыльях.

Я шёл уже несколько часов. Усталости не было. Совсем. Мои ноги, которые в Убежище казались свинцовыми и ломались при каждом шаге, теперь двигались легко, почти бесшумно. Я не чувствовал холода ночного воздуха. Не чувствовал голода, хотя пайки так и лежали в карманах нетронутыми. Моё тело, которое поначалу казалось промороженным деревом, окончательно «оттаяло», но не вернулось к норме. Оно стало... другим. Движения стали плавными, хищными. Кожа на руках перестала шелушиться, став грубой, похожей на выделанную кожу.

Внезапно я остановился.

Запах. Я почувствовал его раньше, чем услышал звук. Это не был запах гниющей плоти. Это был резкий, химический, мускусный запах — запах изменённой, мутировавшей плоти, озона и застарелой крови. Запах дикой, неконтролируемой жизни.

Я замер, сливаясь с тенью большого валуна. Впереди, на небольшой поляне, двигались фигуры.

Их было трое. Они передвигались рывками, их движения были дёргаными, неестественными. Они горбились, их руки волочились по земле. Кожа на них была тёмной, грубой, покрытой глубокими шрамами, язвами и странными костяными наростами. Их лица были искажены в гримасе постоянной боли или ярости, челюсти деформированы, но это были живые существа. Мутировавшие под воздействием радиации, изменённые до неузнаваемости, но живые.

Зомби. Единственное слово, которое пришло мне в голову. Как в тех старых фильмах, что крутили по телевизору до войны. Но эти существа были не мертвецами — они дышали, двигались, издавали звуки. Просто... изменённые. Сломанные. Как и я.

Я сжал в руке армейский нож. Пальцы легли на знакомые выемки деревянной рукояти, лезвие с матовым блеском оказалось направлено вперед. Гнев в груди шевельнулся, но теперь он был холодным, расчётливым. Я приготовился к бою. Я не знал, как сражаться с этими тварями, но бежать было бессмысленно — они были быстрее.

Один из них, самый крупный, с глубокими шрамами на лице и деформированной, перекошенной челюстью, резко повернул голову. Его мутные, светящиеся в темноте глаза уставились прямо на меня.

Я затаил дыхание. Сердце, и без того бившееся редко, казалось, остановилось.

Существо издало хрипящий, булькающий звук. Оно сделало шаг в мою сторону. Потом ещё один.

Я напрягся, готовый нанести удар, хотя и понимал, что нож против когтей и зубов такого монстра — это как пытаться остановить поезд зубочисткой.

Но существо остановилось в пяти метрах от меня. Оно наклонило голову, принюхиваясь. Его ноздри раздулись. Затем оно посмотрело на своих сородичей, издало короткий, гортанный рык и... развернулось.

Они потеряли ко мне интерес.

Они просто прошли в нескольких шагах от меня, их грубая, покрытая наростами кожа почти задевала мой комбинезон, и продолжили свой бессмысленный путь в темноту, урча и царапая землю когтями.

Я стоял неподвижно, пока звуки их шагов не растворились в ночи. Я медленно опустил нож.

*Почему?*

Я посмотрел на свои руки при свете Пип-Боя. Экран снова показал те же странные данные. *Аномалии клеточной структуры.* Уровень радиации теперь не был нулевым. *Фон: 45 рад. Внутреннее облучение: 300 рад. Статус: Стабильный.*

Я вспомнил своё отражение в зеркале Убежища. Серую кожу. Мутные глаза. Отсутствие усталости. Отсутствие голода. Идеальное ночное зрение. И то, что эти существа — зомби, как я их назвал про себя — не атаковали меня. Они восприняли меня как *своего*.

Я не был человеком, которого просто обжёг холод.

Я был одним из них.

Криокапсула не просто заморозила меня. Что-то пошло не так. Утечка охлаждающей жидкости, сбой систем, температура, упавшая с минус ста до минус восьмидесяти градусов, химическая агрессия криогена, разъедавшего клетки изнутри — моё тело не выдержало, но и не умерло. Оно мутировало. Клетки перестроились, чтобы выжить в этих условиях, и эта перестройка закрепила меня в состоянии, похожем на этих существ. Мутация позволила мне пережить отказ системы жизнеобеспечения, когда криокамера перестала поддерживать меня в стабильном состоянии. Я не сгнил, как разлагающийся труп. Я стал живым, но изменённым — как те существа, что только что прошли мимо меня. Мой разум остался нетронутым. Но моё тело... моё тело стало таким же, как у них.

И тут я понял нечто большее. Я почувствовал их. Не их мысли — у этих существ, похоже, не было мыслей в привычном смысле. Но я почувствовал их ярость. Ту самую, что горела во мне. Она двигала ими, не давала их телам окончательно развалиться, заставляла мышцы сокращаться, ноги — двигаться, челюсти — клацать. Их тоже вёл гнев. Их тоже не отпускала ярость.

И, видимо, это же служило своего рода опознавательной системой. Свой-чужой. Они почувствовали во мне ту же самую ярость, что горела в них, и признали меня своим. Не по запаху, не по внешности — по состоянию. По тому огню, что не давал нам умереть.

Я усмехнулся. Звук получился сухим и страшным, похожим на шорох наждачной бумаги. Зомби. Я был зомби. Ходячим мертвецом с комбинезоном Волт-Тек и ножом в кармане.

Я убрал нож и посмотрел на восток, туда, где вдали виднелись руины Бостона, освещённые редкими вспышками на горизонте. Я посмотрел на запад, туда, где простирались тёмные, безмолвные пустоши.

Где-то там, за моей спиной, в низине, горел костёр. Чужие люди в моём доме. Минитмены, Братство, Генерал — слова, которые ничего мне не говорили, но вызывали глухую, ноющую боль в груди.

Я не знал, кто я. Не знал, почему я здесь. Не знал, что стало с миром, пока я спал в ледяном гробу. Но я знал одно: гнев внутри меня не угаснет, пока я не найду ответы.

Я поправил лямку комбинезона и зашагал в темноту. Мои шаги были бесшумны. Мои мутные глаза видели путь чётко и ясно. Где-то глубоко внутри, под слоями льда и оцепенения, всё ещё тлел тот самый гнев. Он был моим теплом. Моим двигателем. Моей жизнью.

Существо, бредущее в сотне метров от меня, повернуло голову, посмотрело в мою сторону, и, не издав ни звука, продолжило свой путь. Пустошь приняла меня.

И моя собственная история только начиналась.

Мертвец и радиоактивные осадки:**Глава 3: Синее пятно на пепле**

Утро не принесло облегчения. Когда первые серые лучи пробились сквозь облака, я посмотрел на себя и понял, что выгляжу как идиот.

Синий комбинезон с жёлтыми вставками. Яркий. Чистый. Нелепый. На фоне выжженной, серо-бурой пустоши я был похож на рекламный плакат Волт-Тек, заблудившийся в аду. Любой патруль, любой мародёр, любой одиночка с ружьём увидит меня за полкилометра. Синее пятно на пепле.

Гнев вспыхнул, но теперь он был холодным и практичным. Я не мог снять комбинезон — под ним ничего не было. Не мог замаскировать его — грязи и так хватало, но жёлтые вставки всё равно предательски блестели. Оставалось одно: идти там, где никто не ходит. Идти туда, где смерть была единственным стражем.

Я поднялся на очередной холм и посмотрел на восток. Там, далеко за горизонтом, небо имело неестественный, болезненный оттенок. Слабое, зеленовато-жёлтое свечение проступало даже сквозь дневной свет, как гнилой синяк на лице мира. Я не знал, как это место называется. Но инстинкт подсказывал: там радиация. Много радиации. Настолько много, что нормальные люди бегут от неё, как от чумы.

Для меня это могло стать убежищем. Или могилой. Пока я не решил, что лучше.

Я зашагал на восток.

***

Первые несколько дней я двигался как тень. Обходил стороной любые признаки жизни. Один раз я увидел вдали небольшое поселение у пересохшего озера. Несколько домиков, костёр, люди. Я сделал крюк в пятнадцать километров, петляя через овраги.

На третий день я наткнулся на труп.

Он лежал у перевёрнутого грузовика, полускрытый песком и мусором. Какой-то дохлый оборванец. Судя по одежде — кожаная куртка с заклёпками, рваные джинсы, бандана на лице — из тех, кто грабил караваны или нападал на одиночек. Его горло было разорвано. Главное, что он был мёртв, а я — жив.

Я обыскал его быстро, привычными движениями, словно делал это сотни раз. Мышечная память. В карманах — пара патронов непонятного калибра, зажигалка, половина плитки шоколада (испорченная, но съедобная). За поясом — нож, но мой был лучше. А вот в рюкзаке нашлось кое-что интересное.

Половинка армейского бинокля. Вторая часть была отломана, но оставшаяся работала — линзы были целы, механизм фокусировки крутился. Я поднёс её к глазам и посмотрел вдаль. Картинка была мыльной, искажённой, но хоть что-то. После того как я протёр линзы полой комбинезона и подкрутил фокус, стало видно достаточно чётко.

Рядом лежала накидка-пыльник. Серо-бурая, пыльная, с капюшоном. Я набросил её поверх комбинезона. Синее всё ещё проступало, но теперь я выглядел не как рекламный плакат, а как ещё один грязный бродяга. Лучше, чем ничего.

Радиация росла. Пип-Бой пищал всё чаще. *Фон: 120 рад. Внутреннее облучение: 800 рад. Статус: Стабильный.* Я смотрел на эти цифры и чувствовал... голод. Не желудком — клетками. Моё тело впитывало радиацию, как сухая губка воду. С каждым шагом к проклятому свечению я чувствовал себя сильнее. Холод внутри отступал. Движения становились быстрее.

Я понял, что иду к своему источнику питания. К своей кормушке.

***

На пятый день я услышал стрельбу.

Не беспорядочный треск охотничьих ружей. Это была организованная, методичная пальба, с чёткими паузами. Я пополз на звук, прижимаясь к земле, и через час вышел на край плато, откуда открывался вид на долину.

Внизу шла война.

Я достал половинку бинокля, настроил фокус и посмотрел.

Сражались две группы.

Первые были одеты в массивную, неуклюжую металлическую броню, закрывающую всё тело с головы до пят. Шлемы с узкими прорезями для глаз делали их похожими на безликих роботов. Их было немного, всего человек пять или шесть, но они двигались тяжело и уверенно, стреляя из огромного оружия, которое издавало низкое, гудящее жужжание и плевалось яркими вспышками. В их голосах, перекрывающих грохот, слышалась фанатичная, холодная уверенность. *Братство.* Это слово я слышал в разговоре оборванцев в моём доме. Значит, это они.

Вторых было гораздо больше. Они носили старую, поношенную армейскую броню — потёртый кевлар, металлические пластины, шлемы с забралами. Я не знал, кто они такие, но видел, как они действуют. Это была не просто перестрелка, а слаженный тактический бой. Одни вели плотный огонь, прижимая противника, пока другие перебежками занимали новые укрытия. Третьи пытались обойти тяжёлую броню с фланга. Они работали как единый механизм, прикрывая друг друга и отступая только по команде.

Я смотрел на бой, как на спектакль, в котором не понимал сюжета. Кто за кого? Почему? Какая разница? Они убивали друг друга, и это было всё, что имело значение.

Один из бронированных гигантов упал, сражённый точным выстрелом в шею — уязвимое место, которое его напарники не успели прикрыть огнём. Остальные даже не посмотрели на него. Они просто перешагнули через его массивное тело и продолжили методично жечь всё перед собой.

Я убрал бинокль и пополз назад. Мне не нужны были их проблемы. Мне нужна была радиация.

***

К вечеру седьмого дня свечение стало настолько ярким, что его было видно даже в сумерках. Зелёно-жёлтый отблеск на облаках, как зарево пожара. Я был близко.

Но сначала мне пришлось драться.

Я шёл через овраг, когда услышал шорох. Не те существа — их я научился отличать по запаху, и они обходили меня стороной. Это было что-то другое. Низкое, быстрое, множественное. Скрежет когтей по камню.

Из норы в стене оврага выскочили твари. Кротокрысы. Огромные, размером с крупную собаку, приземистые и мускулистые. Их маленькие, затянутые мутной плёнкой глаза ничего не видели, но длинные морды яростно дёргались, улавливая вибрации и запахи. Их толстая, морщинистая, почти лишённая шерсти шкура была покрыта грязью и засохшей кровью. А передние лапы заканчивались огромными, искривлёнными когтями-лопатами, созданными для того, чтобы разрывать землю и плоть.

Они не почувствовали во мне родства. Для них я был не своим. Я был едой.

Первая тварь прыгнула, отталкиваясь мощными задними лапами. Я увернулся — движение было почти автоматическим, тело реагировало быстрее мысли — и ударил ножом. Лезвие с трудом, но вошло в толстую шкуру на шее, хлынула тёмная, густая кровь. Существо взвизгнуло и рухнуло, дёргаясь в конвульсиях.

Вторая вцепилась мне в ногу. Её мощные челюсти сомкнулись на моей голени. Зубы пробили ткань комбинезона, но не смогли прокусить мою огрубевшую, мутировавшую кожу. Я с размаху ударил её торцевым ключом по черепу. Раздался глухой треск. Тварь обмякла.

Третья, самая крупная, прыгнула мне на спину. Я почувствовал, как её тяжёлое тело прижало меня к земле, а огромные роющие когти впиваются в моё плечо, раздирая ткань и кожу. Её горячее, зловонное дыхание обожгло мне шею.

Гнев вспыхнул — не холодный, расчётливый, а первобытный, слепой, тот самый, что разбудил меня в криокапсуле.

Я извернулся, схватил тварь за длинную, покрытую наростами морду и сжал изо всех сил.

И произошло нечто странное.

Холод. Не тот, что был внутри меня всегда, а новый, резкий, обжигающий. Он хлынул из моей ладони, как ледяная вода, пронзая толстую шкуру кротокрысы. Тварь дёрнулась, её тело начало мгновенно покрываться инеем. Лёд пополз по её морде, застывая в маленьких слепых глазах, сковывая мощные челюсти и превращая когти в хрупкие, стеклянные сосульки. Она издала хрипящий, булькающий звук и затихла, превратившись в ледяную статую прямо у меня на спине.

Я сбросил её с себя. Туша со звонким, глухим ударом упала на камни и раскололась у головы, как плохо обожжённая глина.

Я смотрел на свою руку. Пальцы были покрыты тонким слоем инея, который медленно таял. Сердце колотилось — не от страха, а от изумления. Я мог замораживать. Прикосновением. На выплеске ярости.

Это было неправильно. Это было невозможно. Но это произошло.

Я осмотрел остальные две туши. Мёртвые. Обычные, мёртвые кротокрысы. Только эта, последняя, была заморожена изнутри. Её мышцы, кровь, органы — всё превратилось в лёд за долю секунды.

Я поднялся, отряхнулся. Плечо болело — когти всё-таки оставили глубокие царапины, — но рана уже затягивалась, стягиваясь на глазах. Моя кровь была густой, тёмной, почти чёрной. Она сворачивалась быстрее, чем у обычного человека.

Я посмотрел на восток. Свечение стало ещё ярче, пульсируя в такт моему замедленному сердцебиению.

Я был близко.

И я был не просто выжившим. Я был чем-то большим. Или меньшим. Я ещё не решил.

Я зашагал дальше, сжимая в руке нож. Лёд на пальцах растаял, но холод остался. Он ждал. Он был частью меня.

И моя собственная история становилась всё страннее.

Радио Города Потеряных Ангелов - внеплановое включение

*Рап-тап-тап! Ту-ру-ру-ру!*

Внеплановое включение! У меня новости, дорогие мои радиослушатели!

Не успел я насладиться вкусом сэндвичей с тунцом и молочного коктейля, как в одном из карманов подаренных мне штанов что-то завибрировало, а затем эфир сотряс тяжёлый, качающий индастриал-метал рифф. Знакомые синтезаторные аккорды и хриплый, напористый вокал разорвали тишину Бездны: это был трек «Shut Your Mouth» группы Pain с альбома «Nothing Remains The Same». Отличная, пробивная мелодия для звонка! Я даже не знал, что мой телефон умеет играть такой тяжёлый металл. Видимо, это тоже часть моего воображения — подсознание выбрало что-то агрессивное, чтобы я точно не пропустил звонок.

У меня зазвонил телефон!

Я аж подпрыгнул, достав этот странно выглядящий аппарат. На экране была отметка о поступлении голосового сообщения. Дорогие слушатели... Я чуть не расплакался! Честное слово! Первый контакт! Первый звонок! Ну ладно, голосовое сообщение, но это же *связь*! Кто-то обо мне знает! (Ещё бы теперь узнать, какой вообще у меня номер и как эта штука заряжается в пустоте).

Я дрожащей лапой нажал на воспроизведение, прижал трубку к уху и услышал следующее:

*«Так, шерстяной мешок с блохами! С чего это сразу — демоница??? Чертовка, тифлинг, дэви, саккаби... Нет, сразу "демоница". Упомянул рога — мог бы и упомянуть коготочки! Все восхитительно янтарного оттенка. Кристаллические! Знаешь, сколько сил уходит на их полировку?! Ты ничего не сказал про хвост! Мой длинный, великолепный, красный на две трети хвост. В мой рост, между прочим! И самое главное — ты ничего не сказал про мои ПОЛОСКИ! Такое преступление я простить не могу, и наказание будет жуууутким!!! Дырку для хвоста в штанах будешь крутить сам!!!»*

Пауза. И чуть более сладким, но всё ещё угрожающим голосом:

*«Мог бы и спросить, как меня зовут. Нота Си. Нота Си Краснохвост».*

Только тут я обратил внимание на одну важную, просто таки фундаментальную деталь. Всё это время мой собственный, не менее великолепный (я очень надеюсь) хвост был плотно упакован внутри штанов! И только их ширина позволяла мне не замечать данный факт.

Как только я подумал об этом — я понял, насколько это неудобно. Хвост затёк, он предательски загибался, и я ощутил просто КОСМОС раскаяния!

Первая моя мысль, признаюсь честно, была собачьей. Я посмотрел на штаны, потом на свой хвост, который жалобно топорщил ткань изнутри, и подумал: а не грызть ли мне эту дырку? Зубами. Как настоящий пёс. Это же так просто — взял и прогрыз. Но потом я представил, как буду сидеть в эфире, а у меня штаны в дырках, с висющими нитками, и выгляжу я как бомж из Е-бурга-2 после очередной Трещины. Нет, это тот ещё сюр. Я не какой-нибудь бродячий пёс, я — радиоведущий! У меня есть стиль! Психоделическая майка, бейсболка, кроссовкоподобная обувь! Я не могу позволить себе выглядеть как жертва собственной неуклюжести.

И тут меня осенило. А вот направленно изменить их силой мысли — кажется хорошей идеей!

О, прекрасная Нота Си Краснохвост! Мне горько от осознания своей несомненной неправоты, и я полон раскаяния! Как только я мог забыть прекрасные полоски Вашего великолепного хвоста?! Как я мог принять Вас за какого-то там безликого демона?! Только общая ошарашенность от смены формата существования может в малой степени меня извинить!

Я всё ещё не знаю, как точно назвать вашу расу, но пока не будет пояснений — буду чередовать наименования! Естественно, избегая упоминания... как-их-там? Уже забыл и не поминаю! А прекрасные когти? Нет мне прощения, что я забыл и про их идеальную форму, и про прекрасный янтарный оттенок! Буду мысленно полировать их до блеска!

В качестве акта публичного самобичевания и для поднятия настроения:

*В эфире звучат звуки шуточной песни про Комиссара Каина.*

Дорогие слушатели, если вы можете меня слышать — скажите спасибо драгоценной Ноте Си Краснохвост! Благодаря ей вы теперь можете со мной связаться! Пока я ещё не выяснил, какой номер у моего телефона и какие межпространственные сети он способен ловить, но я обязательно узнаю! Обещаю допросить её с пристрастием при следующей встрече.

А на данный момент...

*В эфире звучит незабвенная песня "Позвони мне, позвони".*

Да, Нота Си, позвони! Я буду ждать!

А сам я пока лезу разбираться со всем богатством функций этого чудесного аппарата. И, что куда важнее, я наконец-то осознал те безумные возможности по редактированию реальности, которые передо мной открылись!

Телефон, конечно, не пульт управления миром. Это просто телефон. Но я вдруг ясно вспомнил слова Ноты Си из того кафе: *«Мы в Бездне, дружок, а тут есть всё и нет ничего. Поэтому если достаточно хорошо можешь что-то представить — ты можешь оказаться в этом самом представлении. Не можешь? Тренируйся лучше!»*

Она была права! Способность лепить эту реальность из цветной каши — она не в гаджете, она в моей голове! Это навык. Мышца, которую нужно качать.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Представил, как ткань штанов в том самом месте, где моя спина теряет своё гордое наименование, расходится, образуя аккуратную, идеально круглую дырку. Не рваную, не с нитками, а именно такую, как будто её вырезали лазером. Или... как будто её никогда и не было, просто хвост всегда был снаружи.

Я почувствовал, как что-то тёплое разлилось по задней части тела. Открыл глаза — и увидел, что хвост наконец-то вырвался на свободу. Он был пушистый, с белым кончиком (откуда белый кончик? Я про это не думал! Видимо, моё подсознание решило добавить деталей), и он вилял сам по себе, довольный, что его наконец освободили.

Штаны изменились. Дырка была идеальной. Ни одной нитки не висело.

Я рассмеялся. Получилось! Я сделал это! Я изменил реальность силой мысли!

И тут я посмотрел вокруг. Впервые за долгое время я по-настоящему увидел Бездну. Не как пустоту, не как "переливчатое ничто", а как... Космос. Настоящий, живой, дышащий Космос.

Вокруг меня плыли огромные, медленно вращающиеся спирали из света. Они были похожи на галактики, но состояли не из звёзд, а из каких-то мерцающих частиц, которые меняли цвет с каждым оборотом. Где-то вдалеке проплывало существо, похожее на гигантскую медузу, но её щупальца были сотканы из звуковых волн — я буквально видел, как они вибрируют, издавая низкий, гулкий звук, который отдавался где-то в глубине моей груди.

А ещё дальше, совсем на горизонте, виднелось что-то огромное и тёмное. Не чёрное, а именно тёмное — как будто кто-то вырезал кусок реальности и оставил дыру. Вокруг этой дыры свет закручивался воронкой, словно вода, уходящая в слив. Я не знал, что это, но чувствовал, что туда лучше не соваться. По крайней мере, пока.

*А мы летим орбитами, путями не избитыми,*

*Прошит метеоритами простор...*

Я запел тихо, почти шёпотом. «Трава у дома» группы «Земляне». Анна любила эту песню. Говорила, что она напоминает о том, что где-то есть настоящий дом. Настоящая трава. Настоящее небо.

Здесь, в этом Космосе, нет травы. Нет неба в привычном смысле. Но есть красота. Другая, чужая, непостижимая, но красота. И я начинаю понимать, что, может быть, именно для этого я и остался. Не чтобы страдать. Не чтобы выть на луну, которой тут нет. А чтобы видеть всё это. Чтобы рассказывать вам, дорогие слушатели, о том, что находится за гранью. Чтобы быть голосом в пустоте, который не даёт пустоте стать совсем пустой.

*Я не спрашиваю, сколько у тебя денег, не спрашиваю, сколько мужей.

Я вижу, ты боишься открытых окон и верхних этажей.

И если завтра начнётся пожар, и всё здание будет в огне,

Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне.*

Нет, это уже «Наутилус Помпилиус». Я немного запутался в песнях. Но настроение правильное.

О, какие горизонты! Старый пёс из Е-бурга-2 теперь не просто выживающий призрак. Он — стажёр-бог с телефоном в лапе, хвостом, который наконец-то выбрался на свободу и готов вилять, и целым Космосом впереди, который нужно исследовать.

Я ещё не знаю, что меня ждёт. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь найти Анну. Не знаю, встречу ли я ещё кого-то, кроме Ноты Си и говорящих картошек в ржавых консервных банках. Но я знаю одно: я не сдамся. Я буду вещать. Я буду петь. Я буду летать на летающих костях (или на чём-то ещё, что мне вздумается представить). Я буду тренировать своё воображение, пока не смогу создавать целые миры.

Потому что пока я говорю — я существую. А пока я существую — у меня есть шанс.

Оставайтесь с нами!

Мертвец и радиоактивные осадки: **Глава 4: Тень на пепелище**

Я не останавливался на голоса и не оборачивался на шорохи. Любой контакт сейчас был бы ошибкой: люди подозрительны, мутанты смертельно опасны, а я и так слишком заметен в этом синем комбинезоне, даже под пыльным пыльником. Гнев внутри не требовал общения — он требовал движения. Вперёд, к источнику света, туда, где радиация жжёт небо.

Пип-Бой тихо пищал, фиксируя рост фона: *«Фон: 380 рад. Внутреннее облучение: 1320 рад. Статус: Критический»*. Я уже почти не замечал этих цифр. Радиация стала частью меня — как холод, как гнев, как эта странная способность замораживать прикосновением. Она не убивала, а будто подпитывала ту самую искру, что не давала мне окончательно превратиться в ледяную статую.

Через два дня пути передо мной выросли руины, которые даже руинами назвать было сложно — будто кто-то аккуратно вырезал кусок земли и унёс, оставив лишь скелеты стен и пустые глазницы окон. На потрёпанном дорожном знаке, наполовину скрытом песком, я различил выцветшую надпись: «Убежище мэра Бостона». Личный подземный бункер, куда в первые дни войны свозили местную элиту.

Он стоял на возвышении, окружённый остатками бетонного ограждения, которое когда-то должно было сдерживать толпы. Теперь бетон раскрошился, арматурные прутья торчали, как сломанные рёбра. Тяжёлая гермодверь была приоткрыта — не нараспашку, а ровно настолько, чтобы дать понять: кто-то вошёл и не вышел. Или вышел, но не все.

Я замер в тени полуразрушенного здания, прислушиваясь. Пустошь молчала. Ни голосов, ни шагов, ни даже шороха крыс. Только ветер, который гулял между руин, выдувая из щелей старую пыль.

Гнев шептал: «Пройди мимо. Тебе не нужны чужие тайны». Но что-то ещё — то самое смутное ощущение, будто я здесь уже был, — тянуло меня к этой приоткрытой двери. Не память, а инстинкт.

Я скользнул вдоль стены, стараясь не наступать на осколки стекла и ржавые куски металла. Дверь была массивной, бронированной, с кодовым замком, который давно выгорел, и ручным штурвалом. Штурвал был наполовину откручен, будто кто-то спешил.

Внутри пахло сыростью, старым пластиком и чем-то сладковатым, от чего у меня сразу заныли зубы — запах разложения, замаскированный химикатами. Коридор уходил вглубь, освещённый тусклым аварийным светом, который мигал, отсчитывая последние секунды жизни аккумуляторов.

Я двигался бесшумно, чувствуя, как кожа на руках слегка покалывает — то ли от радиации, то ли от напряжения. Вдоль коридора тянулись таблички: *«Административный блок»*, *«Медицинский отсек»*, *«Зона изоляции»*. Последняя заставила меня замедлиться.

Дверь в зону изоляции была сорвана с петель и лежала на полу, будто её выбили изнутри. Внутри всё выглядело так, словно люди выбегали в панике: перевёрнутые койки, разбросанные упаковки медикаментов, на полу — обрывки одежды и пустые шприцы. На стене кто-то нацарапал углём: *«Они пришли за нами»*.

В дальнем углу я заметил ещё одну дверь — не металлическую, а усиленную деревянную, почти незаметную за опрокинутым шкафом. Она была заперта на тяжёлый навесной замок. Я не стал возиться с отмычками: вместо этого я приложил ладонь к замку, позволяя гневу на мгновение вспыхнуть. Холод хлынул наружу, металл покрылся инеем, и замок треснул, рассыпавшись на куски с тихим, стеклянным звоном.

За дверью оказался короткий лестничный пролёт, ведущий вниз. Лестница была узкой, ступени — скользкими от конденсата. Внизу меня ждал небольшой командный пункт. В центре стоял стол с разбросанными бумагами, а на стене висела карта Содружества с пометками.

Одна из пометок привлекла моё внимание: жирная стрелка, ведущая к зоне зелёного свечения на горизонте, и рядом штамп: *«Протокол К-21. Зона максимального поражения. Доступ только по спецразрешению»*. Кто-то обвёл эту надпись красным маркером, а ниже приписал дрожащей рукой: *«Это не изоляция. Это приговор»*.

Я взял одну из бумаг — это был отчёт о развёртывании мобильного центра наблюдения в этом районе за неделю до Великой войны. В графе «цель» значилось: *«Мониторинг последствий и сохранение архивов»*.

Значит, кто-то знал, что именно здесь станет эпицентром. И кто-то пытался это задокументировать.

Я сунул бумагу в карман комбинезона и огляделся. Больше здесь ничего полезного не было. Только тишина и запах старого горя.

Выбравшись обратно в коридор, я замер. Из темноты дальнего прохода донёсся тихий звук — не шаги, а скорее шарканье, будто кто-то волочил ноги по бетону. Я отступил в тень, прижимаясь к стене, и сжал в руке нож.

Из темноты вышла фигура. Не человек и не супермутант, а нечто среднее — существо в остатках формы службы безопасности. Его куртка была покрыта коркой грязи и засохших пятен, а кожа облезла клочьями, обнажая тёмные, изъязвленные мышцы. Глаза были затянуты мутной белой плёнкой, но он двигался в мою сторону, поворачивая голову на звук моего дыхания. Дикий гуль.

Он не заметил меня сразу. Или сделал вид, что не заметил. Прошёл мимо, шаркая ногами и тихо постанывая, и исчез в одном из боковых отсеков, привлечённый, видимо, запахом сырости или старой крови.

Я выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время не дышал. Гнев снова шевельнулся, но теперь он был холодным, расчётливым. Я не хотел драки. Я хотел пройти мимо и оставить это место позади.

Выбравшись наружу, я остановился у края площадки и посмотрел на восток. Небо там горело болезненным зелёным огнём, и этот свет манил меня, как маяк. Где-то впереди меня ждали те, в армейской броне, таинственные руины и само это проклятое свечение.

Но сейчас передо мной лежала дорога через выжженные земли, где каждый поворот мог стать последним.

Я поправил пыльник, проверил нож и двинулся дальше. Ветер взвыл, подхватывая пыль, и на мгновение мне показалось, что руины за спиной вздохнули. Но я не обернулся.

Вперёд. Только вперёд.

Мертвец и радиоактивные осадки: **Глава 5: Лёд и пламя**

Убежище появилось на горизонте внезапно, словно вынырнув из марева раскалённого воздуха. Массивная дверь-шестерня, вросшая в склон холма, была окружена мешками с песком и колючей проволокой. На потрёпанном знаке рядом я разобрал выцветшие буквы: *«Vault 95»*.

Я остановился в тени разрушенного здания и достал половинку бинокля. Пип-Бой тихо пищал: *«Фон: 620 рад. Внутреннее облучение: 2100 рад. Статус: Критический»*. Но я уже не обращал на это внимания. Радиация стала моим воздухом, моим топливом. С каждым шагом к проклятому зелёному свечению я чувствовал себя сильнее.

Я навёл бинокль на убежище.

Внутри периметра двигались фигуры. Те самые — в старой армейской броне, с потёртым кевларом и металлическими пластинами. Они действовали слаженно: двое патрулировали периметр, трое чистили оружие у входа, ещё несколько возились с генератором. Это были не обычные мародёры. Это были профессионалы. Стрелки.

Я вспомнил бой в долине. Они действовали как единый механизм, прикрывая друг друга. Против них нож и торцевой ключ — это самоубийство.

Но гнев не слушал доводов разума. Гнев орал: *«Убей их всех! Забери их оружие! Забери их жизни!»*. Это была не холодная kalkulация выживальщика. Это была жажда. Жажда уничтожения, которая жила во мне с момента пробуждения в криокапсуле.

Я решил рискнуть.

***

Я ждал до темноты. Когда солнце село и небо окрасилось в болезненные багрово-фиолетовые тона, я двинулся. Мой пыльник сливался с тенями, прорезиненные носки почти не шуршали по сухой земле. Я обошёл периметр, ища слабое место.

Нашёл его у задней стены — узкий проход между двумя мешками с песком, где колючая проволока провисла. Я протиснулся внутрь, затаив дыхание.

И тут меня заметили.

— Эй! Кто тут?! — крикнул кто-то. Фонарик выхватил меня из темноты. Синий комбинезон под пыльником предательски блестел в луче света.

— Волт-тековская крыса! — рявкнул другой голос. — Хватай его!

Гнев вспыхнул. Не тот холодный, расчётливый гнев, что вёл меня всё это время. А первобытный, слепой, тот самый, что разбудил меня в криокапсуле. Он орал внутри меня, требуя крови, требуя смерти. *«Убей их всех! Не оставляй никого!»*.

Я бросился вперёд, прежде чем они успели поднять оружие. Первый Стрелок выстрелил — лазерный луч прошил воздух в дюйме от моего плеча. Я увернулся, нырнул за мешки с песком, и торцевой ключ в моей руке встретился с его шлемом. Раздался глухой треск. Он рухнул, дёрнулся и затих.

Но гнев не удовлетворился одной смертью. Он требовал больше. *«Ещё! Убей ещё!»*.

Второй выстрелил из пистолета. Пуля задела мне руку — боль была тупой, далёкой, словно это ранили не меня. Я ударил его ножом, и он осел, хватаясь за горло. Кровь брызнула мне на лицо, горячая и липкая. Гнев наслаждался этим.

Но их было слишком много. Трое сбежались на крики, подняв винтовки. Я прижался к земле, понимая, что сейчас меня просто расстреляют.

И тогда гнев захватил меня полностью.

Я выпрыгнул из-за укрытия и схватил ближайшего Стрелка за ствол винтовки. Он попытался вырваться, но я сжал его руку изо всех сил.

И холод хлынул наружу.

Он был не таким, как с кротокрысой. Он был... осознанным. Я чувствовал, как лёд ползёт по моей ладони, пронзает ткань перчатки, впитывается в кожу Стрелка. Его глаза расширились от ужаса. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь хрипящий звук.

Лёд покрыл его руку, поднялся по руке к плечу, сковал грудь. Его напарники замерли, не веря своим глазам. Они видели, как их товарищ превращается в ледяную статую, как иней ползёт по его лицу, застывая в расширенных от страха глазах.

— Чёрт возьми, что это?! — прокричал один из них, отступая.

— Стреляй! Стреляй в него! — заорал другой.

Но гнев не позволял им стрелять. Гнев требовал, чтобы я убил их всех. Я отпустил замороженного Стрелка, и он рухнул на землю, разбившись на куски, как фарфоровая кукла. Осколки льда разлетелись в стороны, поблёскивая в свете фонарей.

Я бросился на следующего. Схватил его за горло, и лёд хлынул снова. Он дёрнулся, захрипел, и его тело покрылось инеем. Я отпустил его, и он упал, разбившись при ударе о землю.

Остальные трое попятились. Их винтовки дрожали в руках. Они смотрели на меня не как на человека. Они смотрели на меня как на демона.

Но гнев не останавливался. *«Убей их всех! Не оставляй никого!»*.

Я сделал шаг вперёд.

— Стой! — прокричал один из них, самый молодой. Его голос дрожал. — Мы... мы сдаёмся! Пожалуйста!

Гнев колебался на долю секунды. Но затем он снова заорал: *«Они все враги! Убей их!»*.

Я поднял руку, и лёд начал ползти по моим пальцам.

— Нет! — закричал молодой Стрелок и выстрелил. Пуля попала мне в плечо, но я даже не почувствовал боли. Гнев смеялся над этой болью.

Я бросился на него. Схватил за лицо. И лёд хлынул наружу.

Его крик оборвался, когда лёд сковал его челюсти, затем горло, затем грудь. Он дёрнулся несколько раз и затих, превратившись в ледяную статую с расширенными от ужаса глазами.

Остался последний. Он стоял, дрожа, его винтовка была направлена в землю. Он смотрел на меня, и в его глазах был не страх — а понимание. Он понял, что я не человек. Что я что-то другое. Что-то худшее.

— Пожалуйста... — прошептал он.

Гнев шептал: *«Убей его. Убей его. Убей его»*.

Но что-то внутри меня — не гнев, а что-то другое, что-то, что я думал, давно умерло — шептало: *«Хватит»*.

Я опустил руку. Лёд на пальцах медленно таял.

— Уходи, — прохрипел я. — Уходи, пока я не передумал.

Он попятился, затем развернулся и бросился бежать, бросая оружие, рации, всё.

Я остался один среди трупов и осколков льда. Пять тел. Пять смертей. Кровь на моих руках, кровь на моём лице.

Гнев утих. На его месте осталась пустота. И холод.

***

Я обыскал тела механически, без эмоций. Лазерный мушкет, пара гранат, патроны. У одного из убитых был голодиск. Я вставил его в Пип-Бой.

Запись была старой, довоенной. Голос мужчины, спокойный, профессиональный:

*«Проект 95. Цель: изучение поведения субъектов с химической зависимостью в контролируемой среде. Субъектам будет предоставлен неограниченный доступ к наркотическим веществам. Гипотеза: при отсутствии внешних ограничений субъекты либо уничтожат друг друга, либо сформируют новую социальную структуру. Наблюдение будет проводиться удалённо»*.

Я усмехнулся. Звук получился сухим, страшным. Они наблюдали. Смотрели, как наркоманы убивают друг друга за дозу. А потом те, кто выжил, превратились в рейдеров. Ирония.

Я сунул голодиск в карман и двинулся дальше. В убежище было тихо. Глубже, в жилых отсеках, я нашёл следы давней бойни. Скелеты в лохмотьях, шприцы, разбросанные по полу. На стене кто-то нацарапал кровью: *«Они не дадут нам уйти»*.

Я не стал задерживаться. Мне нужно было дальше. К свечению.

***

Я вышел из убежища на рассвете. Небо на востоке горело болезненным зелёно-жёлтым огнём. Пип-Бой сходил с ума: *«Фон: 1200 рад. Внутреннее облучение: 4500 рад. Статус: КРИТИЧЕСКИЙ»*.

Но я чувствовал себя... пусто. Гнев утих, оставив после себя лишь холод. Тот самый криогенный холод, что жил во мне с момента пробуждения.

Я сделал шаг вперёд, и мир изменился.

Земля под ногами стала мягкой, пепельной. Воздух был густым, тяжёлым, с привкусом металла. Но я не задыхался. Наоборот — я чувствовал, как радиация впитывается в мою кожу, проникает в мышцы, в кости. Она не жгла. Она... питала.

Я шёл вперёд, и с каждым шагом холод внутри меня не отступал — он углублялся. Становился частью меня. Как гнев. Как память о пяти убитых.

Я посмотрел на свои руки. Кожа стала ещё более серой, морщинистой. Но под ней я чувствовал силу. Силу, которую не чувствовал никогда.

Я был дома.

Впервые за всё время с момента пробуждения я почувствовал нечто, похожее на покой. Не счастье — я не помнил, что это такое. Но покой. Принятие.

Я был зомби. Гулем. Монстром. Называйте как хотите. Но здесь, в этом проклятом месте, где радиация убивала всё живое за минуты, я был... живым.

Я зашагал дальше, вглубь Светящегося моря. Впереди меня ждали ответы. Или смерть. Но я больше не боялся ни того, ни другого.

Я был льдом. И лёд не горит.

Мертвец и радиоактивные осадки: **Глава 6: Следы на бетоне**

Светящееся море встретило меня не огнём, а пеплом.Земля здесь была мягкой, проваливалась под ногами, как гнилая вата. Воздух — густым, с привкусом металла и озона. Пип-Бой на моём запястье сходил с ума, выдавая цифры, от которых у нормального человека должна была бы отвалиться кожа. Но я чувствовал себя... хорошо. Впервые за всё время с момента пробуждения.Холод внутри не отступил. Он углубился, стал частью меня. Как гнев. Как память о тех, кого я убил по дороге. Но теперь он не жёг. Он питал.Я шёл уже несколько часов, когда увидел её.Хижина.Она стояла на холме, окружённая мёртвыми деревьями с обугленными стволами. Обычная, на вид — деревянная, с провалившейся крышей, заколоченными окнами. Таких в Пустоши тысячи.Гневу было плевать на хижину. Ему было плевать на всё, пока не было угрозы или добычи. Он просто ждал момента, когда можно будет вырваться наружу.Я прошёл бы мимо, если бы не заметил следы. Они вели к двери хижины и обрывались у порога. Кто-то вошёл. Но не вышел.И тогда гнев где-то внутри зарычал, как дикий зверь, почувствовавший запах крови, пролитой жертвой.Я обошёл хижину. У самого порога, в пыли, лежал скелет. Мужчина, судя по остаткам одежды — довоенная военная форма. Он лежал скорчившись, будто пытался доползти до двери, но не успел. Рядом с ним валялся старый кожаный чемодан.Гнев разочарованно рыкнул. Мертвец — не добыча.Я присел, отгреб пепел и потянул чемодан на свет. Замок был старым и хлипким. Я поддел его лезвием армейского ножа, надавил, и механизм с глухим щелчком поддался, разваливаясь на части. Внутри лежали истлевшие документы и тяжёлый ключ с выгравированной маркировкой *«K-21B»*.Я сунул ключ и нож в карманы. В дальнем углу хижины, под слоем мусора, я заметил очертания люка. Отгреб доски. Люк был заперт на массивный врезной замок, утопленный в металл. Я вставил ключ в скважину. Раздался тяжёлый, ржавый щелчок, механизм провернулся, и люк с глухим металлическим стоном приподнялся.Я заглянул вниз. Темнота. Узкая металлическая лестница уходила в непроглядный мрак, откуда тянуло запахом озона, машинного масла и застоявшегося воздуха. Я не знал, что там, внизу. Но гнев требовал движения.Я достал нож и начал спускаться.***Лестница была крутой и тесной. Спустившись метров на пять, я ступил на бетонный пол. Первое, что я увидел — это небольшое помещение. Пост охраны. Металлический стол, мигающий терминал, пустое кресло. Ничего грандиозного.Я сделал шаг вперёд.И тут из тёмного коридора, ведущего вглубь этого уровня, послышался тяжёлый, шаркающий звук. Скрип металла о бетон.Я замер, сливаясь с тенью стены.Из темноты вышли они. Двое.Это не были люди. Это были машины. Примитивные, уродливые.Их тела были покрыты облупившимся, грязно-серым пластиком, который местами отвалился, обнажая ржавый металлический скелет и пучки проводов. Вместо лиц у них были гладкие, безжизненные пластины с двумя тусклыми стеклянными линзами в глазницах. Они двигались рывками, с характерным жужжанием сервоприводов.Один из них повернул голову в мою сторону. Стеклянные линзы сфокусировались.— Обнаружено несанкционированное присутствие, — прохрипел он плоским, синтезированным голосом. — Уничтожить.Гнев вспыхнул. *«Машины. Убей их всех»*.Первый выстрел прошил воздух, оставив чёрную борозду на стене. Я не стал нырять за укрытие. Гнев требовал, чтобы они сломались.Я бросился вперёд, сокращая дистанцию. Первая машина подняла оружие, но я был быстрее. Я метнул нож. Лезвие с лязгом вонзилось в грудную пластину. Пластик треснул, но нож застрял в металлическом каркасе. Машина даже не дрогнула. Она просто механическим движением вырвала нож из своего корпуса и швырнула его на пол.Они не чувствуют боли. Они вообще ничего не чувствуют.Гнев заполнил каждую клетку моего тела. Я выскочил из-за укрытия и бросился на неё. Схватил её за руку — пластик был холодным, шершавым и хрупким от времени. И лёд хлынул наружу.Он покрыл её руку, мгновенно пополз вверх, сковывая металлические суставы. Старый, потрескавшийся пластик не выдержал резкого перепада температур. Он начал крошиться и лопаться с громким треском. Стеклянные линзы в глазницах покрылись инеем и лопнули.Машина издала пронзительный, визжащий звук ломающейся передачи и рухнула на пол, развалившись на куски льда, ржавого металла и серого пластика.Вторая машина развернулась, её сервоприводы заскрипели. Она выстрелила. Луч чиркнул по моему плечу, прожигая ткань, но плоть под ней лишь слабо кольнуло. Гнев смеялся над этой болью.Я прыгнул на неё. Схватил за голову — за эту безжизненную пластину со стёклами вместо глаз. И влил в неё весь свой холод.Пластик затрещал, покрываясь толстым слоем инея. Механизмы внутри замерзли с характерным скрежетом. Машина замерла, превратившись в ледяную скульптуру, и от малейшего толчка моего тела рассыпалась на полу на десятки звенящих осколков.Я остался один среди обломков и лужицы мутной, белёсой жидкости, вытекшей из разорванных трубок.Я поднял свой нож с пола, вытер его о пыльник. Затем подошёл к обломкам первой машины и отобрал у неё оружие — странное, сглаженное устройство без единого выступа, с мигающим индикатором заряда. Никаких затворов, никаких привычных механизмов. Чужое, но хоть что-то. Я сжал его в руке.Я двинулся дальше, к лестнице, ведущей ниже.***Спустившись ещё на один уровень, я наконец увидел полную картину. Бункер был трёхуровневым, с широкой открытой шахтой посередине, уходящей в темноту самого низа. Металлические мостки и лестницы огибали эту пустоту, соединяя уровни.Именно здесь я увидел следы жестокой перестрелки. На бетонных стенах зияли глубокие, оплавленные борозды от лазерных выстрелов высокой мощности. Под ногами хрустели стреляные гильзы и осколки серого, потрескавшегося пластика. В углу валялась оторванная металлическая рука с сервоприводами. Тот, кто прошёл здесь до меня, не просто выжил. Он методично выжигал всё, что двигалось.Я сделал шаг по мостку.И тут из полумрака офиса послышался тяжёлый, шаркающий звук. Из темноты вышли они. Двое.Те же уродливые машины с облупившимся серым пластиком и мёртвыми стеклянными линзами.— Цель обнаружена, — прохрипел один из них. — Приступить к уничтожению.Гнев зарычал. *«Ещё! Убей их всех!»*Я вскинул сглаженный пистолет и нажал на спуск. Луч ударил машину прямо в грудь. Пластик расплавился, повалил чёрный дым, но она даже не пошатнулась. Она просто шагнула через дымящуюся пробоину и подняла оружие в ответ.Они не чувствуют боли. Их нельзя остановить, просто проделав в них дырку.Гнев взвыл. Лазерный пистолет в моей руке вдруг показался мне до смешного бесполезным. Он не причинял им страданий. Он просто ломал их корпус, но не останавливал их мерзкую, механическую поступь. А гнев хотел, чтобы они *перестали*.Я швырнул пистолет в стену и бросился на них с пустыми руками.Они открыли огонь. Я нырнул в сторону, лучи прошили воздух там, где я стоял секунду назад. Я подкатился к ближайшей машине, сосредоточил весь свой внутренний холод, всю свою ярость в правом кулаке. Воздух вокруг моей руки с треском покрылся инеем, и я с размаху ударил её прямо в лицевую пластину.Удар был чудовищным. Пластик не просто треснул — он взорвался тысячами острых осколков, перемешанных с ледяной крошкой. Лёд мгновенно проник внутрь черепа, сковывая процессор и сервоприводы шеи. Машина даже не успела издать звук, как её голова превратилась в кусок замёрзшего металлолома, а тело рухнуло на пол.Вторая продолжала стрелять. Я использовал мёртвое тело первой как щит, чувствуя, как лазерные лучи прожигают его спину, и рванул вперёд. Схватил вторую за ствол оружия, выворачивая тонкие металлические пальцы, и приложил ладонь к её лицевой пластине.Стекло лопнуло. Лёд добрался до процессора. Машина дёрнулась и отключилась, падая как мешок с мусором.Я остался один среди обломков. Гнев утих. Но внутри меня всё ещё кипела ярость. Эти машины не страдали. Их нельзя было заставить кричать. И это сводило меня с ума. Лазерный пистолет валялся в углу, бесполезная железка. Моя волна холода была тупо эффективнее. Она не просто ломала — она убивала саму их суть, останавливая движение, к которому они были обречены.Я вытер руки о пыльник и двинулся дальше, к лестнице, ведущей на самый нижний уровень.***Здесь, прямо под лестницей, располагалась массивная станция для силовой брони. Но она была пуста. Тяжёлый металлический каркас, термоядерное ядро — всё исчезло. Остались лишь выжженные следы на полу и глубокие вмятины на металле самой станции, где кто-то в тяжёлой броне сражался с последними защитниками этого места. Тот, кто был здесь до меня, забрал всё. Рядом со станцией, у массивного терминала мэйнфрейма, стоял последний из них. Одиночная машина с облупившимся пластиком и мёртвыми стёклами.Она подняла оружие.Я не дал ей выстрелить. Я метнул нож. Лезвие вонзилось ей в плечевой сустав, заклинив сервопривод. Машина дёрнулась, роняя пистолет, а я уже был рядом. Я схватил её за горло — за металлический каркас под пластиком — и влил в неё весь свой холод. Пластик затрещал, механизмы замерзли с характерным скрежетом, и машина рассыпалась на куски, лишь только я разжал пальцы.Трое. Всего трое на этом уровне. ***Здесь, прямо под лестницей, располагалась массивная станция для силовой брони. Но она была пуста. Тяжёлый металлический каркас, термоядерное ядро — всё исчезло. Остались лишь выжженные следы на полу и глубокие вмятины на металле самой станции. Кто-то забрал броню. И этот кто-то был очень силён.Рядом со станцией, у массивного терминала мэйнфрейма, валялись осколки серого пластика и лужицы мутной жидкости. Следы схватки. Я подошёл к терминалу. Экран мигал, выдавая строки ошибок. Доступ заблокирован. Я нажал несколько кнопок, но система не реагировала. На столе рядом лежала физическая карта. Довоенная. Бумага пожелтела от времени.Я развернул её. Это была обычная военная карта региона. Базы, склады, узлы связи, дороги. Чистая. Я аккуратно сложил её и убрал во внутренний карман пыльника.Мне не нужна была карта, чтобы знать, куда идти. Я бросил последний взгляд на пустую станцию силовой брони. Тот, кто прошёл здесь до меня, был силён. Очень силён. Но он ушёл, оставив меня с этим миром.Я поднялся обратно по лестнице, через средний и верхний уровни, к выходу, к пеплу и зелёному свечению неба.***Я вышел из хижины. Солнце уже село, и небо горело болезненным зелёным огнём. Пип-Бой на моём запястье выл, фиксируя запредельные значения радиации, идущие с востока. Мне не нужны были бумажные подсказки. Путь был очевиден. Прямо туда, где земля провалилась в ад. В самый центр этого свечения.Я зашагал в темноту, оставляя за собой зачищенный бункер и разбитых кукол из серого пластика.Впереди меня ждало сердце Пустоши. И я был готов найти его. Даже если для этого придётся заморозить всё на своём пути.

Мертвец и радиоактивные осадки: **Глава 7: Право на мясо**

Почва кончилась не резко, не обрывом, а постепенно, незаметно, словно кто-то подменил её под ногами, пока я шёл, не глядя вниз. Рыхлый шлак, по которому я брёл последние часы, сменился твёрдой, гладкой, тёплой на ощупь коркой, похожей на застывшую смолу, и под этой коркой, на глубине ладони, пульсировало зеленоватое свечение — медленно, ритмично, как вены под чужой кожей. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, осязаемым, и я чувствовал его на зубах, на языке, на нёбе — металл, озон и что-то сладкое, гнилостное, как запах переспелого фрукта, оставленного на солнце. Пип-Бой давно перестал пищать, а когда я бросил взгляд на экран, цифры уже не складывались в смысл: *Насыщение: 74%. 76%. 79%.* Радиация впитывалась в кожу, в мышцы, в кости, не обжигая и не охлаждая, а просто *заполняя*, как вода заполняет пустой сосуд — медленно, неумолимо, до краёв.

Но гнев всё ещё оставался главным. Он сидел в груди, в солнечном сплетении, тугой и горячий, как сжатая пружина, и двигал моими ногами, поворачивал голову, заставлял идти, когда тело просило остановиться. Радиация питала клетки, но гнев питал *меня*, и без него я был бы просто куском холодного мяса, бредущим по инерции, а с ним — чем-то, у чего есть направление, цель и злость, которая не даёт лечь и сгнить.

Я шёл, и слева, в полусотне метров, мелькнуло движение, от которого гнев мгновенно сжался, став твёрдым и острым, как лезвие. Я повернул голову — медленно, бесшумно, — но увидел только руины, пепел и свечение, и пошёл дальше, не оглядываясь.

---

Первого скорпиона я услышал раньше, чем увидел: тяжёлый, ритмичный скрежет, похожий на волочение ржавой цепи по бетону, и частые, сухие щелчки, как треск сучьев под чьим-то весом. Присев за обломком бетонной плиты, я выглянул из-за укрытия и увидел его — крупного, размером с большую собаку, с тёмно-бурым хитиновым панцирем, покрытым трещинами и наростами, светящимися изнутри тусклым зелёным. Хвост был поднят высоко, и на его конце покачивалось толстое, изогнутое жало, с которого капала густая светящаяся жидкость, и каждая капля падала на корку и шипела, оставляя маленький чёрный след. Скорпион двигался медленно, методично, перебирая массивными, зазубренными клешнями по поверхности и ощупывая её в поисках еды, воды, чего угодно, что можно было сожрать.

Гнев зарычал — не громко, а низко, утробно, как рычит зверь, увидевший чужака на своей территории: *«Это моё место. Это моя дорога. Уползай»*. Но скорпион не уполз, а повернул свою плоскую, треугольную голову с двумя парами мутных глаз-бусинок в мою сторону, замер и задёргал усиками-жвалами, ловя вибрации. Он почувствовал меня — не увидел, а именно почувствовал, потому что я был для него не зомби, не мутант, не свой, а *тёплый*, не температурой, а движением, вибрацией, чужим присутствием на его территории.

Он бросился — не быстро, не стремительно, а тяжело, как танк, набирающий скорость, — заскребя клешнями по корке, выпрямив хвост и нацелив жало вперёд, и расстояние между нами сократилось с тридцати метров до двадцати, потом до десяти. Гнев не стал ждать. Я выскочил из-за плиты не навстречу, а вбок, и тело двигалось раньше, чем я успевал подумать, и ноги в прорезиненных носках скользнули по гладкой корке, вынося меня к правому боку скорпиона, а торцевой ключ уже был в руке — я не помнил, когда достал его, гнев помнил.

Удар пришёлся не в панцирь, а в сочленение, в то тонкое, уязвимое место, где хитиновая пластина брюха соединялась с боковым щитком, и ключ вошёл с хрустом, пробив хитин и увязнув в мягком, влажном мясе под ним. Скорпион дёрнулся, из раны хлынула густая тёмная жидкость, пахнущая аммиаком и гнилью, и он развернулся, метнув хвост в мою сторону. Я увидел жало — огромное, изогнутое, блестящее от яда — и нырнул, пропуская его над головой, а капли яда брызнули мне на плечо, и ткань пыльника зашипела, и кожа под ней кольнула не болью, а холодом, потому что яд не мог пробить мою мутировавшую шкуру, и я почувствовал лишь, как он стекает по плечу, жирный и тёплый.

Гнев взвыл: *«Рви его! Ломай! Он посмел!»* — и я рванул ключ из раны, ударил снова, в то же место, и снова, и хитин трещал, крошился, поддавался, а тёмная жидкость брызгала мне на руки, на лицо, на комбинезон, и скорпион верещал — высоким, пронзительным звуком, похожим на визг металла по стеклу, — и его клешни щёлкали в воздухе, пытаясь схватить меня, но я был быстрее, и тело двигалось само, и гнев двигал его, и я бил, снова и снова, кроша хитин, разрывая мясо, ломая тонкие сочленения между пластинами, пока хитин не лопнул и из брюха не вывалился ком скользких, дымящихся внутренностей.

Скорпион рухнул, его лапы дёргались и скребли по корке, но тело уже не слушалось, хвост упал, жало бессильно ткнулось в землю, и жвала щёлкали всё медленнее, медленнее, медленнее, пока не замерли окончательно. Я стоял над ним, тяжело дыша, с ключом, покрытым чёрной жижей и кусками хитина, и руки дрожали не от усталости, а от гнева, от того, что гнев не насытился и хотел ещё, хотел, чтобы я разбил эту тварь на куски, чтобы от неё ничего не осталось, чтобы сама память о ней исчезла. Я ударил ещё раз, в голову, и хитин треснул, и бил, пока клешни не перестали дёргаться, пока мутные глаза-бусинки не потускнели, а потом выпрямился, вытер ключ о пыльник и посмотрел на свои руки — чёрная жижа, куски хитина, чужая кровь.

Гнев урчал, довольно и сыто, но не до конца, и я пошёл дальше.

---

Второго скорпиона я убил через час, а третий сам уполз, почувствовав запах крови первого, и я не стал его преследовать, потому что гнев был занят другим — он *нюхал*, поворачивал мою голову, направлял взгляд, заставлял прислушиваться, и что-то было рядом, что-то крупнее скорпиона, от чего пахло не аммиаком и хитином, а мускусом, горячей кровью и старой, въевшейся в землю смертью.

Корка под ногами дрогнула — раз, другой, — и я почувствовал тяжёлые, мерные удары, огромные шаги где-то за грядой обломков, в полусотне метров от меня, и земля вибрировала, и мелкие камешки прыгали по корке, и гнев сжался, стал твёрдым, тихим, не рычал, не орал, а *ждал*. Присев за обломком, я затаил дыхание, чувствуя, как сердце бьётся редко и тяжело, как молот по наковальне, а пальцы легли на рукоять армейского ножа, и дерево было тёплым, знакомым, и пальцы сами нашли выемки, легли плотно, как влитые, а лезвие — широкое, тяжёлое, из хорошей стали, с матовым отблеском — смотрело вперёд. Не игрушка, не безделушка, а оружие, настоящее и смертельное, и мышечная память знала это, тело помнило, как держать, как бить, куда бить, хотя разум забыл всё.

Оно вышло из-за гряды, и я увидел его целиком. Коготь смерти был выше меня на две, может, три головы, и его тело, покрытое толстой, бугристой кожей цвета мокрой глины, было испещрено глубокими шрамами и старыми, зарубцевавшимися ранами, а мышцы перекатывались под кожей, как канаты. Руки — длинные, непропорционально длинные — заканчивались пальцами с когтями, искривлёнными, тёмными, блестящими, и на кончике каждого засохла кровь, чья-то кровь, и я не хотел думать, сколько. Голова была маленькой, утопленной в плечи, с выступающей нижней челюстью и двумя маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых не было ни ярости, ни голода, а только *терпение* — терпение существа, которое убивает не потому, что голодно, а потому, что убивать — это то, что оно делает, единственное, что умеет, единственное, ради чего существует.

Он остановился, повернул голову, его ноздри раздулись, и он учуял меня.

Гнев *взорвался* — не вспыхнул, не зарычал, а именно взорвался, горячий, слепый, всепожирающий, заполняя каждую клетку, каждый нерв, каждый синапс, и он не орал словами, а *ревел*, как зверь, загнанный в угол, как существо, которому сказали: *«Ты не имеешь права жить. Ты — ошибка. Ты — мёртвый. Ляг и сгни»*, — и гнев ответил: *«Нет»*.

Коготь смерти бросился, и я не побежал, потому что гнев не дал бы мне побежать, а *толкнул* вперёд, навстречу, в пасть, в когти, в смерть, потому что бегство — это признание того, что ты добыча, что ты слабый, что ты не имеешь права на эту землю, на этот воздух, на этот кусок проклятой корки. Когти ударили, и я нырнул влево, пропуская три лезвия в дюйме от плеча, и почувствовал, как они рассекли ткань пыльника, но не кожу, потому что кожа была слишком грубой, слишком толстой, слишком *мёртвой*.

Я ударил ножом — не тычком, а рубящим, сверху вниз, вкладывая в удар весь вес тела и всю ярость гнева, — и лезвие вошло в мышцу бедра глубоко, до самой кости, рассекая плоть с влажным, горячим хрустом, и коготь смерти взревел не от боли, а от *удивления*, потому что не ожидал, что добыча будет кусаться, что мёртвое будет сопротивляться, что холодное будет *злым*. Он махнул рукой, и я не успел увернуться, и когти вспороли мне бок, не глубоко, не смертельно, но ткань комбинезона лопнула, и из раны потекла густая, тёмная, почти чёрная кровь, и боль была далёкой, тупой, и гнев съел её, переварил, превратил в топливо.

Откатившись, я встал, и коготь смерти уже разворачивался для второго удара, и его тело было быстрым, невозможно быстрым для такой массы, быстрее скорпиона, быстрее кротокрысов, быстрее меня. Но гнев не дал мне думать, а *двинул*, и я бросился вперёд, не вбок, не назад, а прямо в его грудную клетку, в его массу, в его тепло, и врезался в него плечом, и мы оба пошатнулись, и он был тяжёлым, невозможно тяжёлым, как стена, как скала, но я был *холодным*, и холод давал мне то, чего не было у него.

Прижав ладонь к его боку, прямо к коже, прямо к горячим, пульсирующим мышцам, я *выпустил* холод — весь, сразу, не тонкой струйкой, как с кротокрысой, не осознанным потоком, как со Стрелком, а всю лавину, весь лёд, что жил во мне двести лет, всю стужу Убежища 111, всю ярость замороженного, забытого, брошенного куска мяса. Коготь смерти взревел не от боли, а от *холода*, его кожа под моей ладонью побелела, и иней расползся кругом, покрывая бугристую шкуру, проникая в трещины, в шрамы, в поры, и мышцы под кожей задубели, потеряли эластичность, и суставы заскрипели, как ржавые петли. Он дёрнулся, попытался отшвырнуть меня, но его левая рука не поднялась, потому что *замёрзла*, не полностью, не насквозь, но достаточно, чтобы суставы потеряли подвижность и когти на этой руке перестали сжиматься.

Отскочив, я увидел, как коготь смерти пошатнулся, как его левая сторона покрылась толстым слоем инея, как кожа потрескалась и из трещин сочилась не кровь, а ледяная крошка, и он зарычал — низко, глубоко, не от боли, а от *ярости*, такой же слепой и бессмысленной, как моя. Он бросился снова, одной рабочей рукой, потому что замороженная висела плетью, и когти правой руки прочертили борозду в корке рядом с моей ногой, и я отпрыгнул, упал, перекатился, встал.

Нож был в руке, я не выпускал его, и пальцы сжимали рукоять так, что дерево врезалось в ладонь, и лезвие было в чёрной крови, в *его* крови, и нож работал, нож *резал*, не как игрушка, не как безделушка, а как то, чем он и был создан быть — оружием, и в моих руках, с гневом в каждом ударе, он вскрывал плоть, как консервный нож вскрывает банку, грубо, эффективно, смертельно. Коготь смерти был быстрее, сильнее, тяжелее, но нож не требовал грубой силы, а требовал *точности* — сухожилие, сочленение, щель между мышцами, — и мышечная память знала это, тело помнило, разум забыл, а тело — нет.

Бросившись снова, не в лоб, а в бок, в замороженную сторону, в ту, что не двигалась, я врезался в его замёрзшее плечо, и кусок обледеневшей кожи откололся, как штукатурка, и коготь смерти взвыл, замахнулся рабочей рукой, и я нырнул под удар, пропуская когти над головой. Бил ножом — в ногу, в колено, в сочленение, — не чтобы убить, а чтобы *замедлить*, чтобы он не мог бежать, не мог догнать, чтобы *остановился*, и лезвие входило в плоть с влажным хрустом, рассекало сухожилия, цепляло связки, и кровь — горячая, густая, тёмная — брызгала на мои руки, на комбинезон, на корку. И одновременно — ладонь, снова, на другой бок, на другую ногу, на живот, и каждый раз — выплеск холода, каждый раз — иней, треск, хруст замерзающих тканей, и коготь смерти ревел, дёргался, махал единственной рабочей рукой, но с каждым ударом становился *медленнее*, жёстче, тяжелее, и его тело превращалось в ледяную скульптуру, кусок за куском, сустав за суставом, а нож продолжал работать, вскрывая, разрезая, замедляя.

Это заняло вечность, или минуту, время не имело значения, и имел значение только ритм: удар ножом, уворот, выплеск холода, удар ножом, уворот, выплеск, лезвие в мышцу, ладонь в кожу, лёд в плоть, снова, снова, снова.

Он упал — медленно, тяжело, как падает подрубленное дерево, не рухнув, не разбившись, а именно опустившись, когда оба колена подогнулись, замороженные, негнущиеся, и он встал на четвереньки, попытался подняться, не смог, и его рабочая рука скребла по корке, оставляя глубокие борозды, но тело не слушалось, и иней покрыл его целиком, толстым, белым слоем, и трещины расползались по коже, и из них сыпалась ледяная крошка. Он посмотрел на меня, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах больше не было ни терпения, ни ярости, а только *непонимание*, как у зверя, который впервые в жизни встретил добычу, которая не убегает, которая кусается, которая морозит и режет ножом и не останавливается.

Гнев рычал: *«Добей. Докажи, что ты имеешь право. Докажи, что ты не мёртвый. Докажи, что ты — хищник»*, — и я подошёл, встал над ним, и нож в руке был по рукоять в чёрной крови, и пальцы не разжимались, и я посмотрел в его глаза, и ударил — ножом, в основание черепа, туда, где позвонки соединяются с черепной коробкой, туда, где нет ни мышц, ни жира, ни защиты, только кость и мозг, — и лезвие вошло с хрустом, пробивая тонкую кость, и коготь смерти дёрнулся раз, другой, и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, с ножом, дрожащим в руке, и мой бок горел, и комбинезон был разорван, и из раны сочилась густая тёмная жидкость. Гнев утих — не исчез, а утих, свернулся обратно в груди, тугой и горячий, и заурчал, сыто и тяжело, как зверь, заваливший добычу. Опустившись на корточки рядом с тушей, я сидел, не думая, не чувствуя, и слушал, как ветер гонит пепел по корке, как потрескивает остывающий лёд на шкуре когтя смерти, как где-то далеко, в глубине Светящегося моря, пульсирует зелёное свечение. Потом встал, вытер нож о шкуру мёртвого зверя, вложил в ножны, сунул торцевой ключ за пояс и пошёл дальше.

---

Кратер открылся внезапно, когда я поднялся на гряду обломков, — огромный, круглый, как рана на теле земли, с гладкими, оплавленными стенами, покрытыми стекловидной коркой, в которой пульсировали зелёные прожилки, и дно было далеко внизу, метров на пятьдесят, и на дне *горело* — не огнём, а светом, густым, плотным, осязаемым зелёным светом, который поднимался столбом и упирался в небо, окрашивая облака изнутри. Пип-Бой на запястье мигнул и погас, экран погас совсем, не сдох, а *насытился*, потому что радиация была настолько плотной, что электроника просто захлебнулась, и я сорвал его с руки, посмотрел на мёртвый экран и сунул обратно, потому что он больше не был нужен.

Спускаясь, я почувствовал, как гнев становится *тише* — не резко, не скачком, а медленно, как будто кто-то прикручивал громкость, и с каждым шагом вниз, с каждым метром ближе к светящемуся столбу, гнев терял остроту, терял вес, терял *необходимость*, и радиация заполняла меня не на двадцать процентов, а на пятьдесят, на семьдесят, на девяносто, проникая в каждую клетку, в каждый мутировавший участок ткани, и брала на себя то, что раньше делал гнев: двигала мышцы, гнала кровь, заставляла сердце биться.

На дне кратера гнев замолчал — полностью, абсолютно, впервые за всё время с момента пробуждения, впервые с того мгновения, когда я приоткрыл глаза в ледяной капсуле и увидел мигающий красный свет, — и я не чувствовал ни рычания, ни давления, ни горячего тугого узла в груди, ничего, только радиацию, только холод, только тишину. Светящийся столб был в тридцати метрах от меня, и зелёный свет заливал всё вокруг, превращая тени в изумрудные, превращая мою серую кожу в бледно-зелёную, превращая комбинезон Волт-Тек в нечто призрачное и нереальное, и воздух был густым, как вода, и каждый вдох наполнял меня *силой*, не гневом, не яростью, а просто силой, холодной, ровной, безразличной.

Гули — дикие, светящиеся, десятки их — бродили по дну кратера, медленно, бесцельно, как скот на пастбище, и их кожа светилась изнутри не тускло, как у обычных ферадов, а ярко, насыщенно, зелёным и жёлтым, и они были частью свечения, или свечение было частью их, и я не мог отличить одно от другого. Они не смотрели на меня, не поворачивали голов, не рычали, не бросались, они просто *были*, брели, спотыкались, падали, вставали, снова брели, бесконечно, бессмысленно, без гнева, без ярости, без цели.

Сделав шаг, потом ещё, я прошёл мимо первого, в полуметре, и его светящаяся кожа была в тридцати сантиметрах от моей, и я чувствовал тепло, исходящее от него, не жар, а тепло, живое, тихое, и он не повернул головы, не зарычал, не бросился. Прошёл мимо второго, третьего, десятого, и они не реагировали, совсем, как будто меня не было, как будто я был одним из них, или как будто я был *никем*, пустым местом, тенью, холодным пятном на фоне их тёплого, светящегося мира.

Гнев молчал, и в этой тишине я впервые услышал *себя* — не рычание, не ярость, не требование крови, а *себя*, тихого, холодного, пустого, кусок мяса, который шёл, потому что не мог остановиться, который убивал, потому что гнев требовал, который существовал, потому что не знал, как перестать. Остановившись посреди кратера, посреди светящихся гулей, посреди зелёного света и тишины, я не знал, что делать, потому что без гнева не было *зачем*, не было направления, не было цели, не было того тугого, горячего узла в груди, который толкал вперёд, который заставлял дышать, двигаться, убивать, *быть*, и без гнева я был просто холодным, просто мёртвым, просто куском льда, который не растаял, потому что некому было растопить.

Я стоял долго, не знаю сколько — минуту, час, год, — время в кратере не имело значения, и гули брели мимо, и свет пульсировал, и радиация заполняла меня, ровная и безразличная, как вода в стакане. А потом, на краю кратера, наверху, на гребне обломков, я увидел силуэт — не гуля, не тварь, а что-то другое, что-то, что смотрело вниз, на меня, на светящийся столб, на бредущих гулей, и я не мог разглядеть, потому что свет бил в глаза и расстояние было слишком большим, но я *чувствовал* взгляд, тяжёлый, оценивающий, не враждебный и не дружественный, а просто *смотрящий*.

Гнев шевельнулся — слабо, едва заметно, как тлеющий уголёк под пеплом, — не зарычал, не вспыхнул, а просто *пошевелился*, напоминая, что он там, что никуда не делся, что *ждёт*. Посмотрев на свои руки, серые, грубые, покрытые засохшей чёрной кровью когтя смерти, я увидел на пальцах тонкий слой инея, который не таял, никогда не таял, и сжал кулак, и лёд хрустнул, и гнев шевельнулся снова, чуть сильнее, чуть теплее, и я разжал пальцы, и лёд растаял, и капли упали на светящуюся корку.

Гули брели, свет пульсировал, радиация гудела, и я стоял в центре мира, который меня принял, который не требовал гнева, не требовал крови, не требовал доказательств, а просто *принял*, как принимает земля мёртвое тело, тихо, безразлично, навсегда. И я понял, что это страшнее любой ярости, потому что гнев — это жизнь, уродливая, слепая, жестокая, но жизнь, а покой — это конец, настоящий, окончательный, тот, от которого не просыпаются в криокапсуле, тот, после которого не встают.

Развернувшись, я посмотрел наверх, на гребень, на силуэт, который смотрел на меня, и пошёл — не к нему, не от него, а просто *пошёл*, из кратера, обратно, вверх, в пепел, в свечение, в мир, где гнев рычит, где когти смерти рвут плоть, где скорпионы щёлкают жвалами и где нужно *доказывать* каждый шаг, каждый вдох, каждый удар, потому что доказывать — значит быть живым, а быть живым — значит злиться.

Поднимаясь по склону кратера, я не оглядывался. Гули остались внизу. Свет остался внизу. Тишина осталась внизу.

Спокойствие оставалось за спиной — в эскорте светящихся фигур.

А гнев поднимался со мной, тихо, медленно, как рассвет, и я был ему *рад*.

Мертвец и радиоактивные осадки: Глава 8: Помехи

Взобравшись на гребень кратера, я замер. Ожидал увидеть тот силуэт, что стоял на краю, пока я бродил среди светящихся гулей. Но гребень оказался пуст. Ветер гнал по нему пепел, корка потрескивала под ногами, остывая, а зелёное свечение за спиной пульсировало ровно и безразлично — как сердце того, кто давно перестал считать удары. Следов не осталось: ни примятой земли, ни запаха. Но я знал — кто-то стоял здесь. Знал тем чутьём, что вело меня через Светящееся море, заставляло поворачивать голову, прислушиваться и шептало: иди. Не объясняя куда и зачем.

В руинах на противоположной стороне, где обломки зданий громоздились друг на друга, словно кости в братской могиле, что-то мелькнуло. Скорее отсутствие движения, чем само движение. На долю секунды кто-то перестал быть частью пейзажа, стал чем-то отдельным, а потом слился обратно — обломком, пеплом, серостью. Гнев шевельнулся тихо, насторожённо, как зверь, услышавший далёкий звук и не понявший, добыча это или угроза. Я пошёл, не раздумывая: ноги уже двигались, тело знало маршрут, разум, как всегда, плёлся следом, догоняя.

Светящееся море не отпускало сразу. Оно тянулось, менялось, перетекало из одного состояния в другое. Я пересекал его не трудом, а правом. После кратера я стал другим. Радиация заполнила меня сверх краёв — как вода, переливающаяся через стакан, но не проливающаяся благодаря поверхностному натяжению. Моё тело было таким же: полным, натянутым, гудящим от избытка.

Холод внутри сделался глубже и ровнее. Плотным, как лёд в толще озера, куда не достаёт солнце и не заглядывает ветер. Гнев остался прежним по силе, но перестал быть слепым, ревущим зверем, требующим крови и разрушения. Теперь он стал тише, терпеливее. Не добрее — гнев вообще не бывает добрым, — но выбирающим. Как хищник, который сыт и может позволить себе решить, кого рвать, а кого отпустить.

Гладкая корка под ногами стала шершавой, потом треснула, рассыпалась в крупный чёрный щебень. Я шёл, слушая хруст, а из трещин в земле сочился белёсый пар — пахло серой и чем-то сладковатым, гнилостным. Гули, попадавшиеся на пути, расступались молча. Не поворачивая голов. Просто расступались, как трава перед идущим. Я шёл среди них, и они были частью меня, или я был частью их — неважно. Мёртвые не спрашивают, кто ты. Они просто видят: ты такой же. Этого достаточно.

Щебень сменился пеплом — глубоким, мягким, тёплым, как остывающая зола. Ноги утопали по щиколотку. В пепле торчали обломки: куски бетона, ржавые прутья арматуры, оплавленный металл, бывший когда-то машинами, стенами, может быть, людьми. Пепел оседал на плечи, забивался в складки пыльника, ложился на руки. Я был серым среди серого. Небо здесь казалось ровным, глухим, безнадёжно серым — как стена, на которую смотришь слишком долго, пока она не перестаёт существовать.

За пеплом начался лес. Мёртвый. Деревья стояли прямо, голые, белые, как кости, ободранные до голой древесины. Между ними — только твёрдая, потрескавшаяся земля и тишина. Такая глубокая, что я слышал собственное сердцебиение: редкое и тяжёлое, словно удары молота в пустом зале. Гулей здесь не было — ни светящихся, ни обычных. Только деревья, тишина и я. В этой тишине гнев молчал. Не спал, не прятался — слушал. Мы оба знали: лес кончится, и за ним будет то, к чему мы идём. То, что мелькнуло в руинах. То, что вело нас через пепел, щебень, корку и мёртвые деревья. Без имени, без лица, но с присутствием. Неотвратимым, как холод, гнев или смерть.

Лес кончился.

Край Светящегося моря оказался не обрывом и не стеной, а истончением. Свечение, пульсировавшее в земле, воздухе, небе, здесь становилось тише, бледнее — как удаляющийся звук, не прекращающийся до конца. Воздух терял вязкость, плотность, привкус металла и озона. Радиация вокруг слабела, но я не чувствовал ни голода, ни потери. Внутри было достаточно. Кратер наполнил меня, и я нёс этот заряд в себе, как огонь в закрытом сосуде. Он горел, не гас, не обжигал — просто был. Ровный, тёплый, в самом центре холодного, мёртвого тела.

Фигура стояла у стены.

Стена была гладкой, вертикальной, сложенной из чего-то неправильного. Словно кто-то взял кусок реальности, вставил его сюда, но он не подошёл, не вписался — торчал, как заноза. Высотой метров пять, шириной десять. На поверхности — что-то ломаное, будто стекло разбили, но осколкам не дали разлететься, заставили остаться на месте. Между ними дрожали помехи. Мелкие, частые, как на телевизоре, настроенном на пустой канал. Они светились светом без цвета — он не светил, а просто был. От него болели глаза, ныли зубы, кожа покрывалась мурашками. Гнев внутри прислушивался, как зверь, услышавший звук, не похожий ни на что прежде.

Я видел фигуру сбоку, в полупрофиль, но не мог разглядеть. Взгляд скользил по ней, не цеплялся, не фиксировался — как по мокрому стеклу. Только силуэт, контур, присутствие. Ни лица, ни рук, ни одежды. Форма. Тень. То, что стояло.

Фигура шагнула в стену, в помехи, в этот бесцветный свет — и пропала. Не растворилась, не растаяла, а именно пропала. Словно её не было. Словно она никогда не стояла здесь. Словно стена была пустой, и помехи пустыми, и воздух пустым.

Только я стоял на краю Светящегося моря и смотрел на место, где только что кто-то был. Чувствовал, как гнев внутри делает шаг — не я, а гнев. Тело следовало за ним. Ноги шли. Остановиться было невозможно, повернуть — невозможно, не идти — невозможно. Фигура ушла туда. И что-то внутри меня, старше гнева, старше холода, старше криокапсулы, старше всего, требовало идти следом. Стоять — значит остановиться. А остановиться — значит умереть. По-настоящему. Окончательно. Без пробуждения, без гнева.

Десять метров. Пять. Три. Стена близко. Помехи близко. Бесцветный свет близко. От него болели глаза, ныли зубы, кожа на руках покрывалась инеем. Не моим, не тем, что изнутри, — чужим, внешним. Словно сама стена была холодной не температурой, а состоянием. Словно она была сделана из того же, из чего был сделан я. И узнавала меня. И ждала.

Последний шаг.

Мир кончился.

Это было похоже на выдох. Кто-то взял весь мир — пепел, свечение, корку, гулей, небо, воздух, радиацию, гнев, холод, всё — и выдохнул его. Как выдыхают воздух из лёгких. На месте мира стало пусто. В этой пустоте я падал внутрь себя — в свой холод, в свой гнев, в свою пустоту. Как в криокапсуле. В тот момент, когда холод проникает в каждую клетку и останавливает всё. Ты не мёртвый, но и не живой. Ты между. Я был между. И длилось это вечность. И не длилось вовсе. Время здесь не работало — как в Убежище 111, как в кратере, как нигде, где нет живых, чтобы его считать.

Потом мир вдохнул.

Под ногами — камень. Настоящий, серый, холодный обычным, природным холодом. Тем, что бывает ночью в горах, когда ветер стихает, звёзды смотрят вниз, земля остывает, а всё живое прячется. Воздух — чистый, сухой, с привкусом чего-то древнего. Как запах пещеры, куда тысячу лет не заглядывал свет. Ни металла, ни озона, ни гнили. Только камень, пыль, время.

Пип-Бой на запястье мигнул. Экран ожил. Цифры — нулевые. Фон: 0 рад. Внутреннее облучение: 0 рад. Статус: Стабильный. Ноль. Словно радиации никогда не было. Словно Светящегося моря не было. Словно я никогда не стоял в кратере среди светящихся гулей, зелёного света и тишины.

Отсутствие радиации я почувствовал как пустоту. Как комнату, из которой вынесли всю мебель: стены стоят, пол, потолок, но жить здесь нельзя. Негде сесть, негде лечь, негде быть. Гнев шевельнулся тихо. Не рыком, а вопросом. Без слов — ощущением: Где мы? Я не знал. Гнев не знал. Это было новое, неприятное, живое — потому что гнев всегда знал. Всегда чувствовал, где враг, где добыча, где опасность, где путь. А здесь он не чувствовал. Было чужое. Место, созданное не для нас и не против нас. Оно было создано без нас. Наше присутствие здесь казалось ошибкой, помехой, лишней строкой в тексте, который писали не для нас.

Руины вокруг — каменные, старые, древние. Стены из грубо тёсаного камня, поросшие чем-то тёмным, похожим на плесень, но пульсирующим, как вены. Арки, обломки колонн, куски того, что когда-то было сводом, теперь лежали на земле, покрытые пылью и тёмной плесенью. Небо — неправильное. Тёмное, словно солнце здесь было красным, и его свет не освещал, а давил. Даже сейчас, когда солнца не было видно, я чувствовал это давление. Как чувствуют взгляд, когда кто-то смотрит из темноты.

Фигуры не было. Ни следа, ни запаха, ни присутствия. Она ушла. Или её не было. Или она была только в Светящемся море, только в том мире. Чтобы привести меня сюда и исчезнуть. Как исчезают те, кто делает своё дело и уходит, не оглядываясь.

Камень под ногами сменился землёй. Тёмной, влажной, покрытой чем-то похожим на траву. Но трава не бывает чёрной. И трава не шевелится, когда нет ветра. И трава не смотрит, когда ты идёшь по ней. Я шёл. Трава шевелилась. Смотрела. Не трогала — потому что я был мёртвый. А мёртвые не едят траву, не топчут, не вредят. Мёртвые просто идут. Трава это знала.

Первого из них я увидел на холме, в сотне метров.

Он шёл, шатаясь, дёргаясь, волоча вывернутую под неестественным углом ногу. Тело — неправильное. Труп. Настоящий, разлагающийся, с лоскутами кожи, свисающими с костей, с провалами вместо глаз, с челюстью, которая не закрывалась, потому что нечему было закрываться. Руки вытянуты вперёд, пальцы шевелились, хватая воздух. Он искал живое. Я чувствовал это — не мысли, у него не было мыслей, а голод. Тупой, слепой, бесконечный голод по теплу, по крови, по тому, что бьётся и дышит. Он шёл. Не мог остановиться, потому что то, что двигало им, не было жизнью. Это было чем-то другим. Паразитом, который сидел внутри, не давал лечь, сгнить, кончиться.

За первым — второй. Потом третий. Потом десятый. Они выходили из-за холмов, камней, обломков, ям, трещин в земле. Шли, шатались, искали. Среди них — не только трупы, но и скелеты. Голые, белые, с тёмными пятнами на костях. Они двигались быстрее, резче. Пустые глазницы горели тусклым красным. Они поворачивали головы, нюхали, слушали — и не находили живого.

Я замер, сжав рукоять ножа до хруста в пальцах. Холод собрался в ладонях, тело приготовилось, гнев сжался, гнев ждал. Один из них, крупный труп с развороченной грудной клеткой, где рёбра торчали, как сломанные прутья, повернул голову в мою сторону. Пустые глазницы уставились на меня — или сквозь, или мимо. И я разжал пальцы. Нож остался висеть на темляке. Я стоял неподвижно — с пустыми руками, с раскрытыми ладонями. Потому что мёртвых не режут. Мёртвых проходят.

Труп отвернулся. Пошёл дальше, волоча ногу, хватая воздух пальцами, ища живое. Не найдя.

Остальные прошли мимо. Скелеты, трупы, те, что были между. Некоторые задевали плечом, локтем, торчащей костью. Прикосновения — холодные, сухие, как ветки. Они не останавливались, не поворачивали голов, не издавали звуков. Для них я был пустым. Как камень, земля, воздух. Они шли дальше. Я стоял среди них. Гнев молчал. Это было нормально. Мёртвые не трогают мёртвых. Они видят только живое. А во мне живого не было — не в теле, не в крови, не в костях. Только там, где когда-то была память, теперь — метка. Серая, холодная, пустая. Метка серых пределов. Мёртвые чувствовали её. И мёртвые не трогали. Метка говорила: этот не ваш. Этот не живой. Этот уже был там, где вы будете. Он несёт чужой след, чужую руку, чужую волю. Трогать его — значит трогать того, кто оставил след. А того, кто бродит по серым пределам, не трогают даже мёртвые.

Я пошёл дальше. Среди них, сквозь них, мимо них. Они шатались, искали, убивали живое — и не трогали меня. Я шёл, и гнев шёл со мной, тихий, ровный, терпеливый. Мы оба не знали, куда идём. И это было нормально.

Где-то далеко, за холмами, за чёрной травой, за шатающимися мёртвыми, ударил колокол. Тяжёлый, низкий, медленный. Каждый удар разносился по земле, камням, мёртвым. Мёртвые не реагировали — им не нужен колокол. Но живые слышали. И живые шли. Я чувствовал: где-то за горизонтом движутся те, кто не мёртв. Кто жив. Кто боится. Кто бежит. Колокол бил, звал, говорил на языке, которого я не знал. Но гнев слышал. Гнев понимал — не слова, а тон. Тон говорил: опасность, страх, смерть, много смерти. И приходит она не от радиации, не от мутации. От чего-то другого. От того, что убивает и не оставляет ничего — только мёртвых, камни, чёрную траву и неправильное небо.

На гребне холма я увидел живых. Троих. Они стояли на дороге, если это можно назвать дорогой, и смотрели на меня. Одежда — металл, кожа, ткань. В руках — мечи, длинные, тяжёлые, с широкими лезвиями. Один держал что-то светящееся. Белым, тёплым, живым светом. Свет пульсировал, от него пахло чем-то незнакомым. Гнев внутри насторожился, как зверь, увидевший невиданное и не знающий — кусать или бежать.

Они смотрели на меня. Я — на них. Гнев молчал, свернувшись внутри, тихий, терпеливый. Просто ждал. Потому что гнев стал другим — тише, разборчивее. Не добрее — гнев не бывает добрым, — но выбирающим. Не всякий, кто стоит перед тобой, заслуживает смерти. Не всякий, кто смотрит, — угроза. Так сказал кратер. Так сказала тишина. Так сказали светящиеся гули, бродившие мимо и не трогавшие. Я научился у них — не добру, не милосердию, а выбору. Гнев есть. Гнев всегда есть. Но гнев может ждать. Может смотреть. Может решать, а не бросаться.

Один из троих поднял руку — ту, что держала светящееся. Свет стал ярче. Гнев зашипел — тихо, предупреждающе, как шипит тот, кто не хочет нападать, но будет, если вынудить. Я стоял неподвижно, с пустыми руками, с раскрытыми ладонями. Смотрел. Ждал. Убивать не хотелось — не потому что я не мог, а потому что не хотел. Это было новое. Странное. Живое.

Свет вспыхнул.

Я шагнул вбок, уходя с линии удара. Воздух там, где я стоял секунду назад, зашипел. Камень под ногами задымился. Запах — чужой, незнакомый. Гнев внутри понял — не словами, ощущением: это не радиация, не огонь, не холод. Это что-то другое. Чего нет в нашем мире. Чего мы не знаем.

Трое бросились ко мне, подняв мечи. Светящееся пульсировало. Они кричали — я не понимал слов. Гнев не понимал слов. Но гнев понимал движение, нападение, угрозу. И гнев отвечал — тихо, ровно, терпеливо. Как лёд, который не торопится. Как холод, который не прощает.

Убивать их не хотелось. Гневу — тоже. Но они хотели убить меня. Это было нормально. В этом мире, где мёртвые ходят, чёрная трава смотрит, колокол бьёт, а люди с мечами и светом не знают пощады, — в этом мире я чужой. Помеха. Лишний. Меня будут убивать. И я буду убивать. Не потому что хочу. А потому что не могу иначе. Потому что гнев есть. Потому что холод есть. Потому что я есть.

Этого достаточно.

Я поднял нож и пошёл навстречу.

***

Это конец данного отрывка. Дальше будут другие истории.

Мертвец и волны

Меня привело в себя методичное покачивание и плеск волн. Когда я смог проморгаться — что было неожиданно сложно, — я понял, что нахожусь в каком-то помещении, в которое через разбитое панорамное окно заливались волны. Каких-либо идей о том, как я тут оказался, в голове не было. Моё тело и перевёрнутую мебель равномерно покачивало волнами.

«Странный сон», — подумал я.

Каких-либо волнений или тревог от своего местонахождения и обстановки я не испытывал. Тёплая и солёная вода обнимала меня, как пушистое одеяло. Не знаю, сколько бы я пребывал в таком состоянии, если бы вода не начала убывать. «Отлив», — лениво пробежала мысль в голове. Когда волны перестали заползать в окно, я почти лежал на мокром ковролине в окружении офисных столов и стульев. Без воды стало прохладнее.

Я пошевелился. С некоторым трудом удалось встать. Тело упорно хотело и дальше плескаться в тёплой водичке и ничего не делать. Чуть мутным взором обвёл обстановку в комнате уже с высоты собственного роста. Новых деталей не добавилось.

Осмотрел себя. На мне были чёрные штаны, высокие армейские ботинки того же цвета. Торс украшала разгрузка, под которой сиротливо пряталась мокрая майка. На руках были бледные следы чуть-розоватых полукружий, напоминавшие хорошо зажившие укусы. Поднеся предплечье ко рту, я убедился, что это были следы человеческих зубов. Слабый оттиск на коже, сжатой моими зубами, показал — не моих.

«Очень интересно, но ничего не понятно», — проползла через голову ещё одна мысль.

Шлёпая по воде, я направился к двери. Как бы ни хотелось дойти до окна и упасть в такие тёплые волны, что-то раздражало меня в нелепости всего происходящего. «Дверь имеет три состояния: открыто, закрыто и не закрыто», — снова подумалось мне. Эта оказалась в третьем.

По коридору тоже плескалась вода, и пришлось приложить некоторые усилия, преодолевая её давление при открытии двери. Обстановка в коридоре отличалась только наличием двух тел. Если одно из них тихо мокло в воде, то второе, издавая тихие хрипы, скреблось в ещё одну дверь. На моё появление тело никак не отреагировало. Оба тела тоже обладали набором из чёрных штанов и ботинок, но на том, что валялось на полу, была тельняшка, а на том, что скреблось в дверь, — китель того же чёрного цвета, и на поясе висела кобура. Впрочем, пустая. Посмотрев на свой пояс, я обнаружил такую же. Тоже пустую. Тело на полу лежало так, что не было возможности рассмотреть, есть ли на нём кобура.

— Приятель, всё в порядке? — хотел спросить я, но из горла вырвался только хрип.

Скребун прервался и медленно, словно танковую башню, развернул голову ко мне. Тот ещё красавчик: пол-лица представляли собой сплошной шрам — даже глаз отсутствовал, а оставшийся буквально светился красным на дне зрачка. Раздавшийся от Скребуна хрип не нёс ничего вразумительного. Повтыкав на меня минут пять, Скребун вернулся к прежнему занятию.

Я перевернул другое тело. Во лбу торчал хвост арматурного прутка неизвестной длины. Кобура на поясе была, и в ней что-то блестело. Руки слушались плохо, но извлечь содержимое удалось. Пистолет. Внешний вид не принёс никаких ассоциаций. Я выщелкнул обойму. Патроны ещё были. Вернув обойму на место — всего с третьей попытки, — убрал ствол в свою кобуру и застегнул её.

Какая-то часть меня билась внутри, как мартышка в истерике. Наружу это не проникало. Но ситуация мне нравилась всё меньше. Оба тела выглядели странно. И даже сильно выделяющиеся на бледной коже тёмные вены не были самым странным. У того, что лежало, также обнаружились затянувшиеся раны. Он выглядел как тот, от кого отрывали куски мяса в разных местах, а потом вылечили. Или заросло само.

В коридоре было шесть дверей. Две торцевых и по две на каждой стене. Из одной вышел я, в другую ломился Скребун. Пожав плечами, я направился вправо от той двери, из которой вышел.

Дверь снова была в третьем состоянии, и я попал внутрь. Тут панорамное окно было целым, но само помещение напоминало бойню. В центре стоял стул, к которому было привязано тело без головы. Вокруг него в причудливой композиции застыло пять тел с обширными повреждениями всего и вся. Все в том или ином наборе всё той же униформы. Даже тот что был привязан к стулу. Его головы нигде не наблюдалось.

«Их что, бензопилили тут, что ли?» — лениво проползла мысль.

На стене справа от входа висело ростовое зеркало. Из-за стекла на меня взирал незнакомец с бледной кожей, тёмными венами и кучей розовых пятен на морде. Глаза светились на дне зрачков красным. Как светился единственный глаз Скребуна.

Даже хрип из моего рта прозвучал нецензурно.

Ронин и Перл: Вой и волки

Серую Шкурку тревожил не голод. Её не тревожила злая метель. Ей не давал уснуть леденящий душу, пронизывающий вой из леса. Может показаться странным, что молодая волчица боится волчьего воя. Но выли не обычные волки. Дикие и голодные чудовища, которые только выглядели похожими на волков — грауги. Вот кто выл в лесу.

Её лапы крепко сжимали копьё, губы шептали слова оберегов, но к вою присоединялся ещё один голос, и страх сжимал челюсти. Волки осени, как ещё называли граугов, обычно приходили в морозы, когда даже обладатели самых густых шкур предпочитали не высовывать морду за ставни. И тогда какой-то из домов пустел. А вой стихал.

Она опасалась как самого воя, так и того, что он стихнет. Ведь это означало, что ещё одна землянка опустела, что племя лишилось ещё одной семьи.

Её гость оставался на диво спокоен. Он не был одним из волков лета, как сама Серая Шкурка. Он вообще был из рода псов. Покрытый шрамами, как не всякий медведь, он сидел, поджав под себя ноги, положив перед собой диковинный изогнутый клинок в ножнах, и пил брусничный отвар. Ронин — так он назвался, когда Три Шрама поселил его в этом доме неделю назад.

Вторая гостья спала, закутавшись в шкуры на печи. Она вообще не была канидом. Миниатюрная гибкая фигурка принадлежала потомкам Великого Кота. Посреди её лба (пожалуй, единственного, что торчало из вороха шкур) светилась, переливаясь перламутром, линза из жемчуга, выдававшая в ней личность, не чуждую колдовства. Это впечатление только усиливалось при взгляде на украшенные такими же линзами пластины её наручей и секачи, лежавшие рядом с кошкой. Перл — так звали кошку. Она была тихой, вежливой и, судя по всему, опасной.

Они появились неделю назад, и Три Шрама, староста, поселил их в дом к Серой Шкурке. Её родители и младшие братья сейчас гостили в соседнем племени с торговым караваном, и место, чтобы разместить уважаемых гостей с комфортом, было. Не то чтобы Серая Шкурка была так уж рада гостям, но они принесли в её дом не только еду и немного специй, но и самое важное — новости.

Правда, прямо сейчас было не до новостей. Ударили морозы, и пришли грауги. Соседи шептались, что в этот раз среди них появился шаман — именно он, мол, и насылает на племя такие лютые холода через духов зимы.

— Пора, — еле слышно рыкнул Ронин.

Ещё миг назад сладко спавшая кошка на долю секунды превратилась в небольшой вихрь и встала перед псом уже полностью одетая и облачённая в доспехи. «Колдовство, не иначе», — подумала Серая Шкурка, чуть не выронившая копьё от такого зрелища. Ещё мгновением спустя о наличии гостей напоминали только сумки, сложенные в углу, и цветастый коврик, на котором сидел пёс.

Только пахнуло морозом, и скрипнула дверь.

Вой стих и быстро сменился скулежом, слышным даже здесь. Пару раз как будто ударил гром. Был слышен треск такой силы, как если бы мать всех сосен сломалась и начала заваливаться, изо всех своих древесных сил не желая падать.

Из-за печи выглянул домовой. Покачал головой и убрался обратно. Из-за печи раздалось отчётливое булькание, а затем Серой Шкурке показалось, что она различила в обычно неразборчивом бурчании домового чёткое: «Помянем бедняжек», — за которым последовал звучный глоток.

Скорее ошарашенная таким, чем реально настолько смелая, Серая Шкурка тихо спросила:

— А кого помянем-то?

И уж совсем не ожидала услышать ответ из-за печи:

— Братьев ваших непутёвых, осенними зовущихся.

После этого внятная речь снова сбилась на привычное бормотание.

Дверь открылась.

Первым вошёл Ронин. Его хаори был покрыт инеем и чем-то тёмным, что Серая Шкурка предпочла не рассматривать. В лапе он держал свой изогнутый клинок, и с лезвия медленно капало на половицы. Не кровь — что-то более густое, чёрное, с неприятным сладковатым запахом.

Следом вошла Перл. Её доспехи — те самые пластины с перламутровыми линзами — светились тусклым голубым светом, который медленно угасал, как угли в очаге. На её морде было несколько царапин, но она двигалась так же легко, как и до боя. В одной лапе она держала короткий меч, в другой — странное устройство, похожее на перчатку, но с металлическими пальцами и светящимися узорами.

Ронин остановился у порога. Стряхнул с шерсти снег и чёрные капли. Посмотрел на волчицу.

— Они не придут больше этой ночью, — сказал он. Голос был спокойным, как будто он только что вернулся с прогулки, а не из боя с чудовищами.

Перл прошла мимо, к печи. Сняла перчатку, положила на стол. Достала из сумки флакон с рубиновой жидкостью, выпила половину, остальное вылила на царапины. Те начали затягиваться прямо на глазах.

— Сколько? — спросила она, не оборачиваясь.

— Двенадцать, — ответил Ронин. — И шаман.

Серая Шкурка похолодела.

— Шаман? Но соседи говорили, что это просто байки, чтобы пугать щенков...

— Соседи говорили о шамане, — перебила Перл, вытирая секач тряпицей. — А на деле там был Чёрный Вервольф. Волк Зимы.

Серая Шкурка вжалась в угол лежанки. О Волке Зимы в племени не рассказывали даже у костра. Знали лишь одно: тот, кто узнает его истинное обличье, не доживёт до рассвета.

— Вы... вы его видели? — прошептала она.

— Видели, — кивнул Ронин. — И он нас. Но теперь его нет.

Он подошёл к столу, сел на коврик. Перл уже разлила брусничный отвар в две чашки. Одну протянула Ронину, вторую — Серой Шкурке.

— Пей, — сказала кошка. — Тебе это поможет.

Серая Шкурка взяла чашку дрожащими лапами. Отвар был горячим, с кислинкой, и действительно — страх начал отступать, уступая место странному спокойствию.

— Что они такое? — спросила она. — Грауги. Настоящие грауги.

Ронин сделал глоток. Помолчал.

— Когда-то, — начал он медленно, — давным-давно, до Растворения, люди создавали существ. Для войны. Для охраны. Для экспериментов. Волков — в том числе. Усиленных. Но не настолько, чтобы быть разумными.

Он посмотрел на свои лапы. На шрамы.

— Растворение смешало всё. Людей и зверей. Тех, кто выжил. Но те, кто был создан искусственно... они не выдержали. Или выдержали слишком хорошо. Грауги — это потомки тех волков. Они помнят войну. Они помнят голод. Но они не помнят, как быть просто волками.

Перл села рядом, поджав ноги.

— А Чёрный Вервольф, — добавила она, — это тот, кто сохранил больше разума, чем остальные. Кто научился использовать магию. Не боевые искусства, как мы. А что-то более древнее. Более дикое. Он призывал морозы. Призывал голод. Призывал стаю.

— Зачем? — прошептала Серая Шкурка.

Ронин пожал плечами.

— Может быть, потому что мог. Может быть, потому что голод сводит с ума даже таких. А может быть... — он замолчал, глядя в чашку, — ...потому что кто-то его послал.

Перл бросила на него быстрый взгляд. Серая Шкурка заметила этот взгляд, но не поняла его смысла.

— Кто? — спросила она.

— Не знаем, — сказала Перл. — Но мы найдём.

Они допили отвар в молчании. Серая Шкурка сидела, обхватив копьё, и смотрела на них. На пса со шрамами и клинком. На кошку с линзами и магией. Они были чужими. Но этой ночью они защищали её дом. Её племя.

— Спасибо, — сказала она наконец.

Ронин кивнул. Перл улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ.

— Спи, — сказал Ронин. — Мы посторожим.

Серая Шкурка забралась на лежанку, не раздеваясь. Закуталась в шкуры. Закрыла глаза.

За окном выла метель. Но воя больше не было.

Где-то за печью домовый тихо бормотал имена. Много имён. Но этой ночью — ни одного нового.

# Тарелка

## I. Ночной шепот

Ночью, когда выключают солнце и мир за окном становится лишь воспоминанием о тепле, Хьюстон принадлежал Теду Харрингтону. Не тот Хьюстон, что гремит грузовиками и обливается бензиновым потом под белым, как кость, солнцем. А тот, другой — тихий, кондиционированный, где слышно, как трещит пыль, оседая на экранах.

Тед любил это время. Время, когда можно было затеряться в книге, в бумажном шелесте страниц, пахнущих библиотекой и осенью, которой здесь никогда не было. В ту ночь он держал в руках томик Стругацких — о далеких мирах, о людях, которые ищут смысл среди звезд. Кофе в его чашке давно остыл, превратившись в черную, горькую лужу.

В 2:17 ночи Вселенная перестала быть книжной.

Система не закричала. Она лишь тихонько икнула — мягкий, двойной «бип», каким обычно сообщают о появлении мертвого куска металла, забытого на орбите. Тед лениво поднял глаза, ожидая увидеть скучную строчку в логе.

Экран показал ему чудо.

Высота — двенадцать тысяч метров. Скорость — ноль. Место — пустыня, древняя, как само время, в двух сотнях километров от города греха и неоновых огней.

Объект не летел. Он висел. Неподвижный, как вбитый в небо гвоздь. Тед моргнул. Он проверил хронометраж. В 2:16:59 в этом секторе неба не было ничего, кроме рояля звездной пыли. В 2:17:01 — уже было *оно*. Без входа, без спуска, без пламени. Как будто Господь Бог вырезал кусок ткани реальности и вставил туда заплатку.

Тед был старым оператором. Он знал, что вещи не материализуются в стратосфере. Они падают, горят, взрываются, но не появляются из ниоткуда. Это была ошибка, сбой, заговор пикселей. Но когда он переключился на оптику и увидел снимок — круглую, темную кляксу, зависшую над рассветной линией горизонта, он понял: пиксели здесь ни при чем.

Клякса была идеально круглой. И она начала снижаться.

## II. Падение, которого не было

Тед повидал много падений. Он видел, как метеоры чиркают спичкой о небо, оставляя огненный автограф. Он видел, как умирают спутники, кувыркаясь и плача металлом. Он знал физику падения: дуга, скорость, трение.

То, что он видел сейчас, не имело отношения к физике.

Это было похоже на лифт. На каплю смолы, ползущую по невидимой стене. Объект опускался вертикально, ровно, со скоростью спокойного человеческого дыхания. Ни жара, ни воя, ни возмущения воздуха. Просто темная таблетка, скользящая вниз по невидимой горке.

В зале собрались люди. Четырнадцать теней, застывших у мониторов. Никто не курил, никто не шутил. Был только шепот, похожий на шорох осенних листьев: «Это невозможно».

На высоте пятидесяти метров камера спутника потеряла фокус. Тед увидел тень на дне пересохшего озера. Тень была неправильной. Она была длинной, искаженной, перекрученной, словно сам свет, коснувшись металла, сходил с ума.

Контакт с землей не зафиксировался. Не было удара. Не было пыльной бури. Тарелка не села. Она просто перестала опускаться, слившись с глиной, как ложка, опущенная в густой суп.

Тед сделал запись в журнале сухим казенным языком. А потом, достав потрепанный блокнот, написал для себя, корявым, живым почерком: «Она не села. Её опустили. Как будто само небо устало её держать».

## III. Пыль и тишина

Доктор Мартин Чжан не был романтиком. Он был физиком. Он верил в цифры, в симметрию и в то, что у любого следствия есть причина. Когда его разбудили звонком в три тридцать утра и рассказали про то, что нечто «выпало из стратосферы, не разбившись», он решил, что кто-то перегрелся на солнце.

Но снимки не лгали.

Спустя два часа вертолет нес его над выжженной землей, и он увидел её. Она лежала на дне высохшего озера, как гигантская капля ртути. Не космический корабль, не аппарат — а именно *тарелка*. Темная, матовая, поглотившая утренний свет.

Но не она привлекла его взгляд. Его взгляд приковала земля.

Глина вокруг объекта шла кругами. Идеальные концентрические кольца, расходящиеся от корпуса, словно застывшие волны на воде. Они не были продавлены весом. Это была рябь самого пространства, дрожь земли, по которой прошелся невидимый великан.

— Смотрите на землю, — сказал Чжан, перекрикивая шум винтов. — Не на железо. На землю.

Он подошел ближе, чувствуя, как воздух становится плотным, наэлектризованным. Пахло не озоном. Пахло тишиной. Той самой тишиной, что наступает после раската грома, когда мир задерживает дыхание и ждет — будет ли дождь?

Техник с гравиметром, Дэвис, вдруг побледнел. Его прибор сходил с ума в полуметре от корпуса, и успокаивался на расстоянии вытянутой руки.

— Поле... — прошептал он. — Оно... сжато. Как пружина. Но не снаружи. Внутри.

Чжан положил ладонь на борт корабля. Металл был ни теплым, ни холодным. Он был никаким. Он был температурой пустоты.

— Она мертва? — спросил военный, стоявший за спиной. В его голосе был страх, который он пытался спрятать за грубостью.

— Нет, — покачал головой Чжан, убирая руку. — Она спит. И видит сны.

## IV. Внутри гиганта

Внутрь вошли только на шестой день. Дверь не открылась. Она просто появилась. Словно уставший металл треснул по шву, и этот треск стал приглашением.

Внутри не было темноты. Стены дышали светом. Мягким, молочно-голубым, перетекающим волнами. Это было красиво и жутко. Чжан шел по кольцевому коридору, и ему казалось, что он находится внутри живого организма, внутри утробы неведомого зверя. Везде были пульты. Несметное количество панелей, экранов, огоньков, которые мерцали, перемигивались и что-то шептали на языке электрических импульсов.

— Работает? — спросила Лаура Фенн, и голос её в тесном пространстве прозвучал глухо, как из бочки.

— Похоже на то, — ответил Чжан, но в душе его заскреблось сомнение.

Слишком чисто. Слишком красиво. Слишком равномерно затухали эти токи. Он вышел наружу, сел на корточки у глиняных кругов и закурил, хотя не курил уже десять лет. Дым уходил в бледное небо, таял, как и его вера в то, что они нашли машину.

— Мартин, — Лаура села рядом. — Как она опустилась? Ведь она должна была разбиться.

— Не должна, — тихо сказал он. — Пространство держало её. А теперь... оно медленно разжимает кулак. Она упала, потому что мир вокруг неё устал быть твердым.

## V. Великая ложь приборов

Месяц они снимали показания. Они создали лагерь, похожий на цирк или научную ярмарку. Они накрыли тарелку ангаром и кормили её своими приборами, высасывая из неё данные, как комары сосут кровь.

И они нашли все, что искали.

Навигационный блок пел им песни. Они перевели эти песни в цифры, и цифры сложились в звездную карту. У них была система координат.

Коммуникационный блок источал радиоимпульсы. Криптографы из АНБ разложили их на пакеты. У них был сигнал.

Процессор менял тепло с ритмичностью метронома. Они увидели в этом троичный код. У них была логика.

Чжан смотрел на довольные лица коллег и чувствовал холод в груди. Ему мерещилось, что они — дикари, нашедшие на берегу радиоприемник, выброшенный океаном. Они крутят ручки, слышат шум волн и считают, что познали радиоволны.

— Вы слушаете не сигнал, — сказал он однажды на совещании, прервав доклад Рэдфорда. — Вы слушаете агонию.

Рэдфорд застыл с указкой в руке.

— Вы слушаете, как затухает поле, — продолжил Чжан. — Форма панели заставляет энергию выходить вот такими узорами. Это не буквы. Это дрожь умирающего зверя. Вам не нравится это слышать, потому что у вас в руках красивые графики. Но факт остается фактом: мы расшифровали не разум, а смерть.

Его не послушали. Слишком велико было искушение поверить в чужой разум.

## VI. Танцующая тень

Чжан часто ходил вокруг тарелки по ночам. Он смотрел, как гаснут огни на её куполе. Постепенно. Один за другим. Как будто огромный город выключает фонари перед рассветом.

Он думал о том, что вещи, которые кажутся сложными, на деле просты. Вода, текущая по склону. Ветер, гоняющий песок. И это... нечто. Пространство, которое просто *дышит*.

Он понял, что никакого «корабля» нет, когда увидел искаженную тень от своей собственной руки, упавшую на борт тарелки. Свет свечи у его палатки заколебался. Тень прыгнула влево и вправо одновременно.

Металл был просто куском. Но геометрия этого куска была выточена так, чтобы петь в такт колебаниям гравитационного поля. Как скрипка, которая поет от дуновения ветра, если правильно рассчитать её форму.

Это была не машина. Это был инструмент.

## VII. Пустота

Они вскрыли приборы только через полгода. Когда утихли восторги, и стих шум телеметрии. Лаура Фенн, взяв лазерный резак, вскрыла навигационный блок, который подарил им «карту звезд».

Внутри не было ничего.

Она резала дальше. Коммуникационный узел, пославший им «координаты и тензоры». Пусто. Вычислительный центр с «троичной логикой». Монолит.

Это были куклы. Декорации. Театральные маски, надетые на пустоту.

В тот вечер, когда Лаура показала Чжану распиленные болванки, он не удивился. Он лишь грустно улыбнулся, сел на ящик с оборудованием и посмотрел на закат, который окрашивал стены ангара в цвет старой меди.

— Они обманули нас? — спросила Лаура. В её голосе слышались слезы.

— Нет, — ответил он. — Мы сами обманулись. Мы очень хотели увидеть братьев по разуму. А увидели лишь эхо великой физики. Эти куски металла реагировали на кривизну мира. Вот и всё.

## VIII. Речь перед командой

Он собрал их всех, шестьдесят человек, в большой палатке, где висели графики, ставшие теперь бесполезными.

— Мы искали инженеров, — сказал он. — Мы искали пилотов, связистов, навигаторов. Мы нашли скульптуру. Скульптуру, высеченную из металла так искусно, что она пела, когда сквозь неё проходило эхо раненого пространства. Вы думали, что читаете письмо от далекой звезды? Нет. Вы слушали, как стонет сама ткань мироздания, проходя сквозь камертон. Это не поражение. Это прорыв. Мы думали, что нашли чужие знания. А мы нашли новый способ слушать Вселенную.

— Но как она летела? — крикнул кто-то из темноты.

— Она не летела, — сказал Чжан. — Пространство сжималось, как кулак, держа её на высоте. А потом кулак разжался. Она просто соскользнула вниз по склону невидимой горы. Она не пилот. Она — лист, упавший с дерева. А мы, глядя на этот лист, пытались найти у него двигатель.

## IX. Наследие

Прошли годы. На месте палаток выросли лаборатории. Люди научились делать то, что умел неизвестный скульптор. Они научились вытачивать металл так тонко, так правильно, что он начинал чувствовать дрожь пространства.

Никто так и не смог поднять корабль в воздух. Потому что он никогда и не летал.

Но в библиотеке в Беркли, в отделе редких архивов, лежит фотография. Пыльная, выцветшая, сделанная камерой спутника много лет назад. На ней — круги на глине, расходящиеся от старой тарелки.

И если смотреть на неё долго, в тишине, можно услышать шепот.

Не голос пришельцев. И не гул моторов.

А тихое, хрустальное пение сфер. Голос пространства, которое, наконец, научилось разговаривать с теми, кто умеет слушать.

И Тед Харрингтон, давно вышедший на пенсию и читающий по ночам на веранде своего тихого дома, до сих пор хранит тот блокнот. Он никогда его не открывает. Зачем?

Ведь он и так помнит ту фразу, написанную дрожащей рукой в ночь, когда небо разорвалось пополам:

«Не садился. Опустился. Как будто пространство несло».

Вот полноценное продолжение и завершение рассказа, выдержанное в той же стилистике — с медитативным ритмом, образами пыли, света, тишины и медленного, неизбежного возвращения к истокам.

---

## X. Люди, которые слушают

Прошли годы. Не месяцы — годы. Те самые, что стирают с камней имена и превращают великие открытия в строчки учебников.

Лаборатория в Беркли больше не походила на храм науки. Она походила на мастерскую скрипичного мастера. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные не колбами и не микросхемами, а кусками металла. Странными, неправильными, выточенными с ювелирной точностью. Одни напоминали застывшие волны, другие — спирали, третьи — обломки неведомых музыкальных инструментов.

Чжан сидел за столом, заваленным графиками, и смотрел, как аспирантка по имени Майя осторожно закрепляет очередной образец в измерительной камере. Ей было двадцать шесть. Она родилась в год, когда тарелку вскрыли. Она никогда не видела её живой — только на пленках, только в отчетах, только в рассказах тех, кто успел.

— Готово, — сказала она. — Включаю.

Экран ожил. По нему побежала тонкая, дрожащая линия — отклик образца на искусственное гравитационное возмущение. Линия была не идеальной. Она срывалась, дрожала, как голос певца, который еще не распелся. Но она *была*.

— Работает, — прошептала Майя, и в её голосе Чжан услышал тот самый трепет, который сам испытал много лет назад.

— Работает, — кивнул он. — Но не так, как мы думали тогда.

Он встал, подошел к окну. За стеклом цвела калифорнийская осень — сухая, золотая, пахнущая эвкалиптом и пылью.

— Мы думали, что нашли корабль, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом думали, что нашли пробку от раны в пространстве. Потом — маркер. Теперь я думаю иначе.

— И что же мы нашли? — спросила Майя.

Чжан помолчал, подбирая слова.

— Мы нашли вопрос.

---

## XI. Тихий город

На десятом году исследований Чжана пригласили в пустыню. Не в ту, где лежала тарелка — ту давно огородили, вывезли, распилили на образцы и развезли по лабораториям мира. Нет, его пригласили в другое место. В Атакаму. В высокогорную пустыню, где воздух так сух, что звезды кажутся близкими, как уличные фонари.

Там построили первый настоящий «слушатель» — массив из сотен металлических пластин, выточенных по образцу тех самых болванок. Он стоял на плато, как застывший оркестр, обращенный лицами к небу.

Это был не телескоп. Не радиоантенна. Не гравитационный детектор. Это было ухо. Огромное, терпеливое ухо, настроенное на шепот пространства.

Когда Чжан приехал, его встретила Ндо. Она постарела, поседела, но глаза её горели всё тем же внутренним огнем.

— Ты должен это услышать, Мартин, — сказала она. — Сегодня ночью.

Они сидели в маленькой комнате управления, где гудели серверы и тихо щелкали реле. На стенах — экраны. На экранах — тишина.

— Мы слушаем уже два года, — говорила Ндо. — В основном — фон. Шум Земли, шум Солнца, шум далеких галактик. Но иногда... иногда приходит *это*.

Она нажала кнопку.

Из динамиков полился звук. Низкий, глубокий, тягучий. Он не был похож ни на что слышанное Чжаном раньше. Это был не гул, не вой, не музыка. Это был... вздох. Медленный, протяжный вздох, который поднимался откуда-то из недр мироздания и уходил вверх, к звездам.

— Мы называем его «дыханием», — тихо сказала Ндо. — Он приходит раз в три-четыре месяца. Длится около часа. Потом исчезает.

— Откуда? — спросил Чжан, хотя уже знал ответ.

— Отовсюду, — ответила Ндо. — Это не источник. Это всё пространство сразу. Как будто сама Вселенная на мгновение вспоминает, что она — единое целое.

Чжан закрыл глаза. Звук обволакивал его, проникал под кожу, отзывался где-то в груди, в костях, в молекулах.

— Мы думали, что тарелка — это послание, — прошептал он. — А она была лишь первым аккордом.

— Да, — сказала Ндо. — И теперь мы наконец слышим симфонию.

---

## XII. Круги на воде

Лаура Фенн умерла в возрасте семидесяти четырех лет. Она ушла тихо, во сне, в своей квартире, заваленной образцами металла и пожелтевшими чертежами. На её столе нашли записку. Всего одна строчка:

*«Пространство — это не пустота. Это вода. И мы все — круги на ней».*

Чжан прочел эту записку на похоронах. Стоял у гроба, под серым ноябрьским небом, и думал о том, как странно устроена жизнь. Они начинали как охотники за чужими технологиями. А закончили как рыбаки, закидывающие сети в невидимый океан.

После церемонии он не поехал домой. Он поехал в старое место. Туда, где когда-то лежала тарелка.

Пустыня встретила его ветром и тишиной. От ангара не осталось и следа — только бетонные плиты фундамента, полузасыпанные песком. От глиняных кругов — тем более. Дожди, ветры, время — всё стерли.

Чжан вышел из машины, вдохнул сухой воздух. Где-то вдалеке, на горизонте, дрожал мираж — серебристое озеро, которого не было.

Он подошел к тому месту, где, по его расчетам, стоял центр тарелки. Опустился на корточки. Положил ладонь на землю.

Земля была теплая. Обычная. Просто земля.

Но когда он закрыл глаза, ему показалось, что она дышит.

Он просидел так час. А может, два. Солнце ползло к закату, окрашивая небо в цвета старой меди и розового жемчуга.

А потом он встал, отряхнул колени и пошел обратно к машине.

Завтра ему нужно было лететь в Беркли. В лабораторию. К молодым аспирантам, которые верили, что смогут понять Вселенную. Он больше не пытался их разубеждать.

Потому что теперь он знал: не нужно понимать.

Нужно слушать.

---

## XIII. Последняя запись

Восемьдесят лет спустя.

Майя, уже седая, сгорбленная, с трясущимися от возраста руками, сидела в кресле-качалке на веранде своего дома. Дом стоял на холме, над океаном. Волны внизу мерно бились о скалы, и их ритм был похож на то самое «дыхание», которое она впервые услышала в Атакаме.

Рядом на столике лежала старая, потрепанная тетрадь. Тетрадь Чжана. Та самая, которую он вел всю жизнь, с той самой ночи, когда небо разорвалось над Невадой.

Майя открыла последнюю страницу. Почерк был уже слабый, дрожащий, но разборчивый.

Чжан написал:

*«Мы искали корабль — нашли инструмент.*

*Мы искали сигнал — услышали дыхание.*

*Мы искали разум — обрели способность слушать.*

*Я не знаю, кто сделал тарелку и зачем. Но теперь я знаю: это неважно.*

*Важно то, что мы наконец научились задавать правильные вопросы.*

*Не «кто они». Не «зачем». Не «как это летает».*

*А «что мы слышим, когда молчим».*

*И ответ — во всём. В ветре. В свете. В волнах, бьющихся о берег. В дрожи металла, оставленного под звездами.*

*Пространство говорит. Всегда говорило. Мы просто слишком громко думали, чтобы услышать.*

*Тед Харрингтон написал однажды: «Не садился. Опустился. Как будто пространство несло».*

*Хорошая фраза. Точная.*

*Но теперь я знаю: пространство не несёт. Оно — держит. Всегда держало. И теперь, когда мы это поняли, мы больше не одиноки.*

*И никогда не были.»*

Майя закрыла тетрадь. Погладила обложку, потрескавшуюся, выцветшую, пахнущую пылью и старым деревом.

Волны внизу продолжали дышать.

Она улыбнулась.

И впервые за долгие годы почувствовала, что пространство — не вокруг неё.

Оно — внутри.

---

## XIV. Эпилог

А в пустыне Невада, на дне пересохшего озера, где когда-то стояла тарелка, снова появились круги.

Никто их не делал. Никто не приезжал туда с инструментами и гравиметрами. Но спутник, проходивший над этим местом через восемьдесят лет после тех событий, зафиксировал на глине странный узор.

Тонкие, концентрические, расходящиеся от одной точки.

Как круги на воде.

Как будто пространство на мгновение вздрогнуло, вспомнило о старом прикосновении — и улыбнулось.

А потом пошел дождь.

И смыл всё.

Но в архивах остался снимок. И те, кто умеет смотреть, видят в нём не геологию, не эрозию, не игру света.

Они видят подпись.

Тихую, неразборчивую, но подлинную.

Подпись под посланием, которое никто так и не смог дочитать до конца.

Потому что оно бесконечно.

Как пространство.

Как время.

Как дыхание Вселенной, которое мы наконец научились слышать.

Волшебные опалы

## Часть I. Падение по кривой

— «Стрела-7», выходи на связь. «Стрела-7», ответь «Гнезду». Уровень сигнала критический. Повторяю: уровень сигнала критический…

Дэн отключил приёмник. Голос диспетчера, искажённый помехами и задержкой в четыре световых года, всё равно ничего не мог изменить. Лёгкий грузовик «Стрела-7» — сто двадцать метров обшивки, два маршевых двигателя и один пилот — падал на планету, которой даже не было в официальных каталогах.

Точнее, была. Строчкой в навигационном архиве: «Объект 7743-К. Класс: не рекомендован для посещения. Причина: отсутствие действующих маяков, нестабильный фон, возможные следы биологического заражения». И приписка, которую Дэн прочитал уже после того, как отказали оба двигателя: «Ранее — Селена-4. Статус: мемориальный объект. Охраняется орденом Гробовщиков. Вход без разрешения — карается».

Орден Гробовщиков. Дэн усмехнулся пересохшими губами. Даже название звучало как строчка из дешёвого ужастика. Он тогда пролистал дальше, не задумываясь. Мало ли в галактике планет с громкими именами и пустыми угрозами?

Теперь он падал на одну из них. Атмосфера уже цеплялась за обшивку оранжевыми сполохами. Аварийный накопитель показывал четыре процента. Генератор молчал. Система жизнеобеспечения работала на резерве, которого хватило бы часов на шесть — если повезёт.

Дэн сжал рукоятки управления. Руки дрожали — не от страха, от адреналина. Он был хорошим пилотом. Тринадцать лет в грузовых перевозках, ни одной потери груза. Но сейчас даже его навыки казались бесполезными против гравитации планеты, о которой он знал только то, что прочитал в архиве за последние двадцать минут.

— Ладно, — сказал Дэн вслух, и голос прозвучал чужим в тесной кабине. — Хоть посмотрю, что там за кладбище.

Он выровнял снижение, насколько позволяли рули, и приготовился к удару.

---

## Часть II. Скафандр, который спас и умер

Удар оказался мягче, чем он ожидал. Грузовик пропахал борозду в сером пепле, замер, накренившись на левый борт, и затих. Дэн отстегнулся, проверил скафандр — трещин нет, — и открыл шлюз.

Воздух был пригоден для дыхания. Это удивило его больше, чем всё остальное. Фильтры скафандра показали: кислород, азот, углекислый газ — в пределах нормы. Разве что запах… Запах был странным. Пыль, ржавчина и что-то ещё, сладковатое, как забытые в шкафу сухофрукты. Запах чего-то очень старого и очень мёртвого.

Дэн спрыгнул на пепел. Тот оказался тёплым. Под ногами хрустнуло — не песок, а мелкая крошка бетона, стекла и чего-то ещё, что он не смог опознать. Он поднял голову.

Горизонт был мёртв.

Куда ни глянь — серые иглы небоскрёбов, уходящие в низкую облачность. Ни огней, ни движения, ни звука. Только ветер, который гнал пепел вдоль улиц, и эти здания — без окон, без балконов, с гладкими, как надгробные плиты, стенами. Мавзолеи. Целый город мавзолеев, растянувшийся до самого горизонта.

Дэна пробрал озноб, и дело было не в холоде. Он стоял в центре крупнейшего кладбища в известной галактике, и оно смотрело на него пустыми глазницами мёртвых небоскрёбов.

Он достал сканер. Тот пискнул и выдал: «Обнаружено упокоение. Количество: не поддаётся подсчёту. Официальные записи: 312 847 000 000. Статус: активное обслуживание прекращено».

Триста двенадцать миллиардов. Только официальных.

Дэн сглотнул. Цифра не укладывалась в голове. Это было больше, чем население некоторых секторов. И все они — здесь. В этих серых башнях.

— Эй! — раздался голос за спиной. — Ты чей будешь, летун?

---

## Часть III. Старик и его правда

Дэн обернулся, вскинув руку с универсальным ключом — единственным, что было под рукой. Перед ним стоял старик. Невысокий, сухой, с кожей цвета старого пергамента, в грубой куртке из чего-то, похожего на выделанную кору, и с коробкой из керамики на поясе. Он смотрел на Дэна без враждебности, скорее с любопытством, как смотрят на заблудившегося щенка.

— Я… пилот, — ответил Дэн, опуская ключ. — Потерпел крушение. Мой корабль…

— Видел, — перебил старик. — Дым вон там. Двигатели твои, поди, сдохли ещё на подходе. Оно и к лучшему. Если бы ты вошёл в атмосферу на полной тяге, тебя бы сожгло вместе с кораблём. Тут фон нестабильный, летун. Опалы не любят чужаков с горячими движками.

— Опалы? — Дэн нахмурился. Это слово ничего ему не говорило.

Старик прищурился, оценивающе глядя на потрёпанный скафандр Дэна.

— Ага. Значит, ты совсем не в курсе. — Он сплюнул в пепел. — Ну, ладно. Меня Марк зовут. Пошли, нечего тут стоять. Ночью будет холодно, а у тебя скафандр — не скафандр, а недоразумение.

Дэн хотел возразить, но понял, что старик прав. Резерв скафандра таял. Компенсаторы, которые приняли на себя удар при посадке, выгорели полностью. Ткань расползалась от каждого движения. Термоклей кое-как держал заплатки, но через дыры в бедре и плече дуло холодом. Дэн уже шутил про себя, что через этот скафандр можно макароны отбрасывать — хоть какая-то польза.

Он кивнул и пошёл следом.

---

## Часть IV. Огонь, опал и «достаткол»

Они сидели на краю неглубокой траншеи — Марк называл её «окопом», — выложенной изнутри чем-то вроде обожжённой глины. Траншея была длинной, метра три, и доверху набита серыми спрессованными брёвнами. Марк подкинул в неё ещё пару штук, и пламя вспыхнуло ровным оранжевым светом, поднимаясь из глубин окопа, как из жерла печи.

— Какую планету загубили, уроды! — сказал Марк, глядя в огонь. Голос его был хриплым, но в нём слышалась не злость, а скорее горечь. — В космос летали сами, без этих ваших антигравов! На Селене города были — не просто станции! А население? Тридцать миллиардов! И нормально жили — без перегибов! Всё было! А сейчас?

— И что сейчас? — Дэн накладывал очередную заплатку на скафандр. Таких заплаток нужно было ещё дюжину. Ткань держалась только на клее и упрямстве.

— А сейчас — планета-кладбище! Живых после того, как закрылся орден Гробовщиков, — на всю планету десять рыл. Это если считать с тобой…

— С тридцати миллиардов до десяти разумных? — Дэн поправил сканер на носу. — За какой период?

— За последние пару тысяч лет, — ответил Марк и присмотрелся к окопу, заполненному тлеющими углями. — О! Достаткол!

Старик снял с пояса коробку из керамики размером где-то с полпачки сигарет и извлёк из неё продолговатый камень. Он мерцал внутри, переливаясь цветами тлеющих углей. Покрутив энергоконструкцию между узловатых пальцев, он щелчком отправил её в центр окопа.

— Это тот самый опал? — поинтересовался Дэн. Его внутренний инженер-техник возмущался: на планете не должно быть залежей горючего, а угли в окопе были слишком крупными и однородными.

— О-па-лес-цит! Ну, или — да — опал, как принято сокращать. Сейчас развернётся, и будем заряжать твой накопитель.

— Представлял себе всё несколько иначе.

— Танцы с бубнами и прочее шаманство?

Марк ухмыльнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Ну-ну… Это наука, понимаешь, летун? Чистая наука. Первые опалесциты получались сугубо технически! Да, требовалось оборудование — что твой коллайдер, — чтобы создать нужные диапазоны, спектры и длины волн, но безо всякой шмагии!

— А сейчас выглядит как какое-то шаманство…

— Опал может быть настроен на разное! — Марк загибал пальцы. — Если обычному разумному установить «ашку» — базовый интерфейс, он после краткого обучения может устанавливать контакт и управлять другими опалами. «Бешка» — и ты обзаводишься этаким невидимым щупальцем. «Цешка» — и можешь нагреть или охладить какой-то предмет без всякой зажигалки и холодильника! С какими-то опалами лучше думаешь, с какими-то можешь запасать энергию. С парочкой алфавитов можешь сам до Селены слетать — не беспокоясь ни об атмосфере, ни об излучении, от которого атмосфера планеты тебя защищает. Становишься просто как небожитель!

— А энергия? — Дэн скептически хмыкнул.

— А энергия — это уже второй вопрос. Тащи свой накопитель. Да, вот сюда ставь, где показываю.

Дэн с немалым изумлением воззрился на то, как разряженный до предела накопитель сначала мигнул индикаторами в режиме тестирования, а позже высветил символ зарядки. Процент заряда полз вверх неприлично быстро. Он не мог пожаловаться на своё образование и даже при стопроцентной конвертации тепла в энергию такого объёма энергии костёр не мог дать никогда.

— По сути, нас окружают бездны энергии! — Марк говорил с увлечением, как учитель, объясняющий сложный предмет ученику. — Но в обычных условиях ты эту энергию либо хрен получишь, либо рванёт так, что нечего собирать будет. Если тебе проще, то огненный опал переводит углекислый газ и угарный газ напрямую в энергию. Как реактор — только лучше и проще. Или, если тебе ближе другое, — конвертирует стартовый заряд и немного материи в квантовую решётку, которая ласково и мягко принимает заданный заранее объём энергии из иномерных потоков.

Дэну хотелось кричать. Что всё это чушь! Что всё это ненаучно! Но сканер и индикация самого накопителя прямо утверждали обратное. Что при помощи окопа углей и неведомой хрени под названием «огонёк» накопитель за пять минут набрал уже половину заряда. Этого уже должно было хватить на попытку реактивации генератора на его корабле.

В окопе, только недавно заполненном углями, остался лишь тонкий слой лёгкого пепла. Под конец накопитель показывал шестьдесят процентов заряда.

— Бывай, летун, — сказал Марк и спрятал в футляр опал-огонёк. — Буду нужен — постучи три раза по белому древу, и я узнаю об этом.

Марк слегка присел, напружинился, а затем одним прыжком скрылся среди низкой облачности. Дэн успел заметить, как на мгновение в воздухе вспыхнуло что-то тёплое, оранжевое, расходящееся кругами — и пропало.

Вокруг молчаливо возвышались в мрачной торжественности небоскрёбы мавзолеев.

---

## Часть V. Белое древо

Дэн вернулся к кораблю. Накопитель показывал шестьдесят процентов — достаточно, чтобы попробовать запустить генератор. Он подключил его, затаив дыхание, и нажал на активацию.

Генератор чихнул. Раз. Другой. На третий раз он завёлся — с низким гулом, от которого задрожала обшивка. Системы жизнеобеспечения ожили. Связь — нет. Маяк — нет. Двигатели — нет. Но свет в кабине горел, и это уже было победой.

Дэн сел в кресло пилота и посмотрел на город мавзолеев за иллюминатором. Триста двенадцать миллиардов упокоенных. Десять живых. Один из них — старик, который прыгает в облака и разговаривает с огнём. И опалы. Волшебные опалы, которые работают по законам, которых нет в его учебниках.

Он вспомнил слова Марка: «Постучи три раза по белому древу».

Дэн вышел из корабля. Белое древо — он видел его по пути. Одинокое, сухое, с корой цвета кости, оно росло на площади между мавзолеями. Он подошёл и трижды постучал по стволу.

Ничего не произошло. Дэн уже хотел уйти, когда услышал за спиной знакомый голос:

— Ну что, летун? Генератор завёлся?

Марк стоял, скрестив руки на груди, и улыбался.

— Как ты… — начал Дэн.

— Белое древо, — перебил Марк. — Оно слышит. Не спрашивай как. Просто слышит. — Он подошёл ближе и посмотрел на корабль. — Генератор работает, но двигатели ты не запустишь. Тут фон другой. Твоя техника — она как… как рыба на суше. Плавать умеет, а ходить — нет.

— И что мне делать?

Марк помолчал. Потом достал из-за пазухи ещё один опал — на этот раз не огненный, а холодный, синеватый, как лёд.

— Для начала — выжить. А потом — научиться. У тебя есть года два, может, три. Потом твой скафандр развалится, генератор сдохнет, и ты станешь одним из них. — Он кивнул на мавзолеи. — Или — ты станешь одним из нас. Десять рыл — это мало. Одиннадцатый не помешает.

Дэн посмотрел на синеватый опал в руке старика. Потом — на бесконечные ряды мёртвых небоскрёбов. Потом — на своё отражение в иллюминаторе корабля: усталое, испуганное, но всё ещё живое.

— А что нужно делать? — спросил он.

Марк улыбнулся.

— Для начала — научиться разговаривать с огнём.

---

## Эпилог

Через год Дэн уже сам зажигал опалы. Через два — научился прыгать в облака. Через три — построил себе дом в одном из мавзолеев, на верхнем уровне, откуда открывался вид на весь город мёртвых.

Иногда он спрашивал Марка, что случилось с планетой. Почему триста миллиардов упокоенных, почему орден Гробовщиков закрылся, почему осталось только десять живых.

Марк всегда отвечал одно и то же:

— Люди хотели стать богами. А стали прахом. Опалы — они не для этого. Они для тех, кто умеет ждать.

Дэн не понимал. Но с каждым годом — понимал всё лучше.

А над городом мавзолеев всё так же висела низкая облачность. И где-то в ней, среди пепла и тишины, тлели волшебные опалы — маленькие искры энергии, которые ждали своих хозяев.