Человек в футляре из иных миров.

Глава 1

В уездном городе Н. жил некто Глеб Сергеевич Подгорин, учитель истории и географии в местной гимназии. Жил он тихо, скромно, в маленьком флигельке, снимаемом у вдовы докторши Пересыпкиной. Был он человеком лет сорока, молчаливым, чисто выбритым и всегда одетым в поношенный, но опрятный сюртук.

Ученики его побаивались. Не оттого, что он был строг — напротив, он редко поднимал голос. Но в классе стояла какая-то особая, гнетущая тишина, когда он, глядя в окно, рассказывал о Великой французской революции или о географических открытиях. Он говорил ровно, точно диктовал, а в глазах его была такая бездна усталости и такого странного, негимназического знания, что даже самые отчаянные сорванцы умолкали, подавленные этой непонятной тяжестью.

Глеб Сергеевич был попаданцем. Опытным.

Он не спасал принцесс, не низвергал тиранов и не искал путь домой. Дом? У него его не было. Были лишь вереницы чужих жизней, нанизанных на нить вечности, как пожелтевшие листы старого календаря. Он был корсаром при Елизавете Английской, философом в Александрийской библиотеке, лекарем в орде Чингисхана. Он видел, как горят книги и как на кострах горят люди. Он любил и терял, побеждал и проигрывал. И в конце концов, вся эта мишура славы и страданий наскучила ему до тошноты.

Теперь он искал покоя. Самого обычного, провинциального, русского покоя. Хотел, чтобы жизнь его текла медленно и бессмысленно, как вода в заросшем пруду. Он аккуратно проверял тетради, пил чай с вареньем по вечерам и изредка играл в винт с местным исправником, слушая его разговоры о посевах и о неисправности моста через речку.

И всё же покоя не было. Его грызла скука. Не простая, а метафизическая, вселенская скука существа, которое перевидало всё, что можно перевидеть. Иногда, глядя на усердного гимназиста, выводящего буквы, он с ужасом думал: «А ведь я уже учил грамоте в шумерской школе. Те же ошибки, то же напряжение на лице. Ничего не меняется».

Однажды к нему зашёл молодой, пылкий учитель словесности, Ипполит Ипполитович, полный жажды деятельности.

— Глеб Сергеевич! — воскликнул он. — Неужели вас не возмущает эта спячка, это болото? Надо будить этих людей! Открывать им глаза! Я затеваю литературный кружок, будем читать новейших авторов, обсуждать...

Глеб Сергеевич молча налил ему чаю.

— Вы очень молоды, Ипполит Ипполитович, — тихо сказал он. — Вы хотите их разбудить. А я видел, что бывает, когда все просыпаются разом. Революции, войны... кровь. После них всегда хочется обратно, в сон. Здесь тихо. И мост через речку чинить не хотят. Это куда ценнее всех ваших кружков.

Словесник ушёл, раздражённый и непонявший.

А осенью в город приехала сестра докторши, Анна Петровна, женщина не первой молодости, но ещё красивая, умная и, что главное, так же одинокая и уставшая от жизни. Они сошлись как-то естественно, без страсти, но с взаимной симпатией. Стали пить чай вместе, гулять по блеклому осеннему саду. Она чувствовала в нём какую-то глубокую, старую боль и не лезла в душу с расспросами. Он же в её обществе впервые за долгие годы почувствовал не скуку, а тихий, мирный отсчёт времени.

Однажды вечером, когда за окном моросил дождь, она сказала:

— Глеб Сергеевич, вы какой-то загадочный. Иногда смотрите так, будто вы не здесь, а очень далеко. Будто вам всё это — и наш город, и этот дождь, и я — только снится.

Он посмотрел на неё, на её добрые, усталые глаза, на руки, сложенные на коленях, и в его душе что-то дрогнуло. Ему захотелось рассказать ей всё. Про все свои жизни, про тоскливый дар вечного странника. Может, она поймёт? Может, в этом и есть спасение — найти того, с кем можно разделить бремя своей памяти?

Он даже приоткрыл рот, чтобы начать. Но потом взгляд его упал на оконное стекло, по которому медленно, как слёзы, ползли капли дождя. Такие же капли он видел на стёклах кареты в Париже, на витраже замка в Шампани, на иллюминаторе звездолёта где-то в Альфа Центавра.

И он понял, что ничего не скажет. Не потому, что она не поймёт. А потому, что это бессмысленно. Его исповедь не изменит ровным счётом ничего. Завтра снова будет дождь, снова нужно будет проверять тетради, и снова в его душе будет тихая, ясная, безысходная тоска.

— Нет, Анна Петровна, — тихо ответил он. — Это не вам снится. Это я, кажется, сновижу свою жизнь. И, кажется, уже очень, очень давно.

Она не поняла, но вздохнула с ним вместе. Они так и просидели молча до самого вечера, слушая, как за окном плачет осень. А Глеб Сергеевич смотрел в потухающий самовар и думал, что, наверное, это и есть его самая страшная казнь — не возможность умереть, а невозможность перестать быть опытным. И вечное, безнадёжное ожидание конца этой опыта, который, он знал, никогда не наступит.