Человек, который не выехал из тоннеля

Глава 1

«Боязнь чего-то после смерти — страны неведомой, откуда нет возврата для земных скитальцев, — сбивает волю..."

(У.Шекспир "Гамлет")

Это был просто велофестиваль. Массовый, радостный, весенний. Один из тех, что проходят каждый год, в мае.

Колонна велосипедистов растянулась на всё Садовое кольцо, вмещая в себя как профессионалов, так и любителей, каким и был Ярослав. Он в самый последний момент решил ехать. Наталья удерживала, мол, лучше отгони машину в ремонт, скоро в отпуск. Да как такое пропустить — вот в чём вопрос…

Ярослав замедлил движение своего велосипеда, сделал несколько удачных кадров девушки в красивой экипировке и всей шестиполосной дороги. Махнул толпе, стоящей над тоннелем. Толпа махнула ему, да так махнула, будто попрощалась, будто он отчаливал на круизном лайнере в дальнее плавание.

Раньше он с коллегами на велопробег выезжал: там шутили, смеялись, фоткались. Но уволился — больше не зовут. Наверное, правильно: они теперь не коллеги. Вдруг начальство заметит связь с неугодным сотрудником? Вот так. Да, Бог им судья!

Музыка от колонок организаторов легко заглушала привычный гул тысяч покрышек по асфальту. Ярослав, счастливый от участия в этом симбиозе велопробега, поглощал волну энергии толпы и оттого крутил педали куда быстрее, чем обычно.

Слева парень на гравийнике, таком же, как у Ярослава, пошёл на обгон с большущим рюкзаком на спине, куда вместилась бы туристическая палатка вместе с гравийником парня. Справа девушка в костюме почти всех цветов радуги безмятежно слушала музыку в наушниках и, кажется, совсем забыла, что она на велопробеге.

Вот колонна профи в облегающих велосипедных костюмах появилась из воздуха и юркнула в очередной тоннель — появилась и исчезла, как стая рыб в океане. Кастомные велосипеды с нестандартными деталями и дизайном, где инженеры-самоделкины, казалось, из кухонь и гаражей вмонтировали в свои велосипеды вилки с ложками, отвёртки, даже лопаты, а колёса взяли от старого байка — всё это стало нагонять Ярослава. Они катились пафосно и ни на кого не обращали внимания. Ярослав затряс большим пальцем вверх: «Ребята! Здорово!»

Но кто это увидел? Они ведь были уже метров на пятьдесят впереди.

Ватага участников пошла на спуск и нырнула в очередной тоннель. Длинный, плиточный, с влажными стенами и жёлтыми электрическими лампами. Гул колонны стал низким и округлым, как органная нота.

И вдруг рядом, совсем рядом, послышалась песня группы «Сплин»:

«И лампа не горит, И врут календари…»

«Сплин! Откуда?!» Да-да, вон от того парня в бейсболке.

…Кто-то впереди вскинул руку вверх. Это был знак торможения. Что случилось?

И вдруг в глазах у Ярослава погасло. Не просто свет выключился, а сам зрительный нерв будто отрезали. Темнота стала не внешней, а внутренней. Ярослав всё ещё чувствовал педали, руль, ветер, но ничего не видел, хотя глаза его были открыты.

Где тоннель? Тоннеля нигде не было. Ночь стояла вокруг — не чёрная, а светлая, сиреневого цвета. Асфальт под колёсами стал шумным и шершавым, как наждачка. Ярослав ехал один, и вместо забойной музыки из колонок слышал чужое тяжёлое дыхание. Слева, метрах в двадцати, во мраке проступил силуэт: худой человек на велосипеде, в чёрном костюме и чёрной бейсболке, надвинутой на глаза, так что не видно было лица, с трудом крутил педали. Его ноги — неестественно длинные — ходили вверх-вниз, как поршни.

И больше на всю ширину дороги не было ни души. А впереди с жалким видом старая облезлая собака волочила заднюю ногу. Кто-то нанёс собаке такое тяжкое увечье. Что скажешь, Ярослав? «Да, Бог им судья!» — любил говаривать дед Ярослава. Теперь внук за ним повторял.

Дальше, ближе к тротуару, разлетелись обрывки газет, а под ними шевелился человек. Что он там делал, сидя на краю дороги, когда шёл велопро… — Ярослав не мог договорить это слово, человек бился в конвульсиях. А вокруг стояла тьма, и по-прежнему больше никого не было. Безлюдно.

Ярослав окликнул велосипедиста, вынырнувшего из переулка, — тот не обернулся, позволил себя догнать. Ярослав похолодел. У велосипедиста было три ноги, и третьей ногой он тоже пытался крутить педали. Ярослав проехал мимо, сдерживая рвотный позыв.

И тут он услышал звук. Ритмичный, глухой: тук-тук-тук. Словно кто-то бился затылком о землю. Он обернулся. На обочине сидела фигура, скрючившись в немыслимом изломе, с головой, болтавшейся, как наконечник на шнурке от куртки, совершенно отдельно от тела: откидывалась назад, потом обратно, точно игрушка-неваляшка.

Ярослав рванул вперёд. Ехал, не глядя по сторонам. Но чувствовал — вокруг был мёртвый город с редкими фонарями и парочкой упырей. Витрины светились тем ровным больничным светом, который бывает в торговых центрах после закрытия. Но внутри не было товаров. Стояли пустые манекены в одинаковых серых куртках. Автомобили — перевёрнутые — спали на боку, как мёртвые жуки. И в тот миг, когда он проезжал мимо столба с часами, он увидел, что стрелок на часах нет.

Он понял, что нет сил кричать и кого-то звать, нет мотивации искать людей и свой дом. Он находился там, где никого и ничего не было, кроме призраков. Это было даже не другое пространство и не другое время. Это была какая-то чудовищная изнанка той настоящей, радостной жизни под солнцем, которой жил Ярослав.

Найти бы момент провала. Найти бы тот тоннель на Садовом и момент секундного затмения в глазах. Но сколько он ни силился, не смог восстановить в памяти точку входа — там, где погасло зрение. Там же оно и должно вернуться обратно. Верно?

Нет, всё было мутно, как в детстве, когда он нырнул на дно реки, погрузился по колени в «муляку» — так они с ребятами называли дно, — открыл глаза. А сейчас…

Мрак сгущался. В начале были видны высокие здания, и над дорогой стояло слабое свечение с сиреневым оттенком, а теперь всё стало просто серым, как туман.

Так, ещё раз. Что он помнил? Ему захотелось точно всё воспроизвести, что было десять минут назад. Он закрыл глаза.

«Парень на гравийнике с тем дурацким рюкзаком, девушка в цветастом костюме, да, с рыжими волосами, как у Натальи. Колонна велосипедистов. И парень на том самодельном велосипеде с трубками, ремешками, кожаным планшетом и всякими приваренными железками. Так, так, а потом у парня рядом заиграл "Романс" группы "Сплин". Я услышал песню вот в этом месте:

«…Любой обманчив звук Страшнее тишина. Когда в самый разгар веселья падает из рук Бокал вина».

Так вот же точка выхода! Боже мой! Вот она. Надо просто упасть...»

...Ему надо было упасть, и он отпустил руль и рухнул на асфальт.

Когда он очнулся, в глаза ударил солнечный свет. Его били по щекам. Люди вокруг пролетали на велосипедах, кричали, смеялись, щёлкали переключениями скоростей. А он лежал на тротуаре, ощущая тело мокрым от пота — настолько мокрым, будто только что выбрался из реки.

— Мне надо ехать. Всё нормально, — сказал он склонившимся над ним людям.

И стал подниматься, и никто ему не мешал. Сел на свой велосипед, толкнул его вперёд, поставил ногу на педаль, уселся и увидел впереди черноту очередного тоннеля. Пальцы свело судорогой на руле. Он попытался крикнуть — и потерял равновесие.

Его велосипед ушёл вбок, и он рухнул на асфальт прямо перед въездом в тоннель, сдирая кожу с колена. Кто-то затормозил, кто-то закричал: «Вызывайте скорую!»

Ярослав перевернулся на спину и уставился в чёрную пасть тоннеля. В глубине, где должны были гореть лампы, но не горели, ему почудился силуэт — ну да, снова худой человек без лица, крутил педали на велосипеде, в чёрном костюме и кепке, надвинутой на глаза…

Если бы Ярослав посмотрел, что происходит вокруг него, он заметил бы врача «скорой», который поставил два пальца на кадык, потом заскользил пальцами в углубление между кадыком и кивательной мышцей шеи. Наклонился щекой и ухом ко рту Ярослава, чтобы поймать хоть какое-то движение воздуха. Пульса на сонной артерии не было, и врач немедленно, через маску, приступил к искусственному дыханию. Его сменил санитар, который непрерывно давил на грудную клетку, вставил трубку в горло для кислорода, уколол адреналин.

Ничего не помогало. Тогда Ярославу наложили электроды-лопатки на грудную клетку, подали разряд током, чтобы «перезагрузить» сердце, и возобновили массаж.

Сорок минут врачи бились над бездыханным телом. Врач не первый раз смотрел на часы, и вот его рука застыла в воздухе, потом опустилась на плечо санитара. Через минуту они уже просто сидели, опустив головы.

Ярослав всего этого не знал: он слышал музыку и искал того человека в тоннеле, надо было передать Наталье, что Ярослав проедет тоннель и развернётся домой. Ведь отсюда до дома километров шесть-семь, не больше. Но худой человек куда-то исчез. Куда он? Хоть бы песню дослушал. А «Романс» звучал. Правда, повторялись лишь две последние строки.

«Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда…

Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда…

Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда…»