Часовщица

Глава 1. Утро Москвы.

Конец сентября 1740 года выдался на редкость промозглым. Рассвет только окрасил край неба над Москвой. Древняя столица, которая давно устала и передала право другому городу на северной Балтике, просыпалась медленно и нехотя, напоминая больного старика, которого подняли с постели раньше времени. Туман растекался по Кремлёвским холмам, смешиваясь с дымом из многочисленных печей, которые растапливали те, кто просыпается чуть свет, словно утренним одеялом обволакивал купола соборов, делая их очертания расплывчатыми, и сползал вниз, к Москве-реке, и становился молочно - густым, накрывая берега с лодками и реку влажным одеялом. Улицы ещё не просохли после ночного дождя, и брусчатка блестела, засыпанная разноцветной прелой листвой, в которой отражались огни редких фонарей. Скоро на улицы выйдут дворники из своих изб и каморок, наполняя мостовые шелестом множества метёлок. Свежий аромат ночной Москвы уже начал разбавлять запах самоварной гари и первые аппетитные запахи пекущегося хлеба.

Злата шла быстро, почти бежала, то и дело оступаясь на скользких камнях. В руках она крепко держала два деревянных ведра, тяжёлые даже пустыми, а их ещё предстояло наполнить водой. От холодной меди дужек успевшие замёрзнуть пальцы слегка онемели, и Злата то и дело перебирала пальцами, чтобы немного согреть руки. Она спешила к фонтану неподалёку от лавки часовщика, где вода лилась из чугунной пасти льва и по утрам всегда собиралась небольшая очередь из женщин с вёдрами. Там пахло сыростью, мокрым камнем и немного ржавчиной, но этот запах давно стал для Златы почти родным и привычным, как запах самой лавки. Он означал, что день уже начался, и откладывать дела нельзя. Ей нужно было успеть с утра набрать воды, отнести в мастерскую, протереть пыль с полок, разложить инструменты как любил старый мастер, и всё это до того, как первые покупатели потянутся к прилавку.

Её башмаки, сшитые из грубой кожи, давно потеряли былую форму и пропускали холодную влагу, так что ступни заледенели и онемели. Платье, простое, шерстяное, серо-зелёное, из тех, что носили небогатые мещанки, промокло у подола до самой коленки, и каждый шаг давался с трудом. Она на секунду поставила вёдра на камни мостовой и убрала назад тяжёлую косу, перекинутую через плечо, чтобы та не мешалась, и, подхватив вёдра, пошла дальше, стараясь не смотреть по сторонам.

Незамужней девкой родила её мать, в крайней нужде и скончалась, когда Злате едва исполнилось пять лет, и с тех пор её мир сузился до тесной лавки часовщика, запаха пыли, оседавшей на полках и мерного тиканья десятков часов, маятниковых и карманных, простых и усыпанных драгоценными камнями, с медными крышками, позолотой или из золота. Стареющий часовщик, с пальцами, слегка дрожащими от прожитых лет, не искал себе наследницы, взяв девчушку из жалости, и не совсем от великодушия, подумав, что, раз она тут, пусть будет при деле. Своих детей и жены не было, и так уж случилось в то время, что его ученик и его служанка... старик не договаривал, сердито обрывая разговор, если кто-то пытался узнать больше. Злата познала тяжкий труд с раннего детства, не перечила своей участи, и принимала всё как должное. С утра и до ночи она крутилась по хозяйству, носила воду из фонтана с чугунным львом, готовила простую еду на маленькой печи, прибиралась так, чтобы ни пылинки не осталось на витринах, в коридоре и комнате с каморкой, где была её кровать, стирала и штопала, а потом и чистила медные детали до блеска, который казался почти неестественным в полумраке лавки.

Часовщик держал её при делах по дому и понемногу делился с ней премудростями, не спеша раскрывать свои секреты, словно боялся того, что слишком многое, сказанное вслух, утратит свою силу. Постепенно он учил Злату видеть не просто механизм, а как бы чувствовать его дыхание, неважно, часы это или музыкальная шкатулка. Разладившийся механизм оживал заново, когда пружина начинала снова сжиматься и разжиматься, шестерёнки начинали касаться друг друга нежно, едва заметно, чтобы ход был ровным и тихим. "Тишина механизма вот высшая похвала", так повторял он, и Злата запоминала эти слова, как заповеди, читаемые на служениях в церкви, а старик, видя старательность девчушки, обучал её буквам и умению читать чертежи, принимая её любознательность за благодарность, что, впрочем, так и было. Иногда Злата оставалась в мастерской наедине со старым часовщиком, и тогда она подносила инструменты, держала лупу, чтобы мастеру было удобнее разглядеть мелкие детали, аккуратно и ювелирно вычищала пыль мягкой кисточкой, которую она сама сделала из беличьего ворса. Злата всегда помнила, где лежит та или иная шпилька или нужный штифт, в какой шкатулке нужный крошечный винтик или шестерёнка, которую надо брать только пинцетом. В мастерской порядок считался почти священным. Научившись грамоте, Злата вела учёт, записывая в толстый старый гросбух, какие часы приняты часовщиком в ремонт, от кого и когда ждать заказчика. Аккуратно записывала, какие детали нужно заказать и у кого. Так она и жила, приёмная сирота, сначала прислуга и потом уже почти ученица, для которой лавка стала и домом, и школой, и единственной почти что семьёй.

Вокруг пробуждался город. Где-то за углом скрипели колёса телеги, извозчик хрипло ругался на лошадь, а выше, из раскрытых окон, доносился кашель, детский плач и звон глиняной посуды. Пахло сыростью, печным углём и кислой капустой, привычный запах московского утра, который Злата знала с детства. Она почти не замечала его, как не замечала и стук собственного сердца, участившийся от быстрой ходьбы.

На углу у церкви Василия Блаженного стоял нищий, завернутый в ветхий тулуп, дрожа от холода и протягивал старую морщинистую руку. Злата торопливо отвернулась. У неё с собой не было даже полушки. Всё, что она заработала себе на починке часов это медные копейки, и оставила у себя под подушкой. Этого хватало на хлеб, немного молока, иногда она могла позволить себе купить чаю со сдобой в праздник, но не на большее. Старик её не баловал. Она жила у часовщика, старого Луки, в его маленькой лавке на Покровке, спала в каморке за печью и просыпалась с первыми петухами чуть свет, чтобы успеть разжечь очаг и вскипятить воду. В маленьком, уже закоптевшем чайнике заварить чай, сварить себе и старику немного каши с овощами и спешила в лавку.

Злата дошла до фонтана, наполнила вёдра и пошла обратно, чувствуя, как тяжесть тотчас оттянуло плечи. Девушка выпрямилась, и вода заплескалась через край, оставляя на брусчатке мокрые пятна. Здесь все ходили за водой к фонтану, и никому не было дела до того, кто и куда тащит свою ношу. Лука всё чаще сидел у печи, укутав колени овчиной, и ворчал на погоду, на заказчиков и на саму Злату, которая, по его словам, "вечно копается".

Фонтан находился недалеко от лавки, и путь до него занимал не больше четверти часа, если идти быстро, но сегодня дорога, казалось, растянулась в некую бесконечность. Утренний колючий ветер подул с реки, своим пронизывающим и сырым касанием забираясь под платок, отчего по спине пробежали мурашки, переходя в мелкую, противную дрожь по коже. Злата остановилась чуть передохнуть и плотнее запахнула старый шерстяной платок, вздохнула, снова подняла вёдра и ускорила шаг.

Подняла взгляд от камней мостовых, и остановила взгляд на храм, стоящий на соседней улице напротив. Купола её, тускло-золотые, прятались в тумане, и только крест на главной главе выделялся тёмным и чётким силуэтом на сером небе. Злата подумала о том, что сегодня воскресенье, но она всё равно не будет отдыхать, потому что у Луки нет больше помощников, а ей некуда идти. Пошла дальше, глядя вперёд перед собой, сгибаясь под тяжестью вёдер, дошла до перекрёстка улиц и повернула направо, к Кузнечному переулку. Вёдра уже становились слишком тяжёлыми, она шла не так быстро, как вначале, стараясь не расплескать воду, хотя руки уже начали неметь, а пальцы краснеть от холода и напряжения. Платок соскользнул с одного плеча, но она не поправила его, нечем было, руки заняты. Капли воды падали на подол её платья, оставляя тёмные мокрые пятна.

Переулок, когда она в него свернула, казался ещё более узким, чем обычно. Дома по обеим сторонам стояли плотно и почти вплотную. Проезд был достаточно узким, чтобы здесь могли разъехаться две телеги. Из трубы ближайшего дома валил дым, густой, сизый, с запахом сырых дров, и он смешивался с туманом, делая воздух почти непроглядным. Злата шла осторожно, глядя себе под ноги, чтобы не оступиться на скользкой брусчатке.

Переулок был безлюден. Только вдалеке, у самого конца, мелькнула чья-то фигура, мужская, в длинном кафтане и исчезла за углом. Злата почувствовала внезапное, острое желание обернуться и проверить, одна ли она, но сдержалась. Ей казалось, что кто-то смотрит на неё, но она шла дальше, старый Лука не любил когда Злата задерживалась. Вчера он пригрозил выгнать Злату, а она напомнила себе, что ей некуда идти. Она почти дошла до лавки и уже видела её обшарпанную дверь, тёмно-зелёную, с вывеской, на которой когда-то было написано "часы, починка", но буквы стёрлись от времени, и теперь там остались только неясные контуры. Злата уже почти слышала, как внутри тикают множество часов.

Девушка остановилась, ещё раз поставила вёдра на землю, переводя дыхание и растирая руки, согревая их своим дыханием. Пальцы уже начали неметь от холода и тяжести, а плечо ныло глухой, тянущей болью. Она так и стояла, чувствуя, как по пальцам вновь заструилось тепло, когда со стороны площади раздался нарастающий топот копыт и грохот колёс по камням мостовой. Злата подхватила вёдра и отошла к стене, уступая дорогу. Такие звуки никогда не предвещали ничего хорошего для таких как она. В узких переулках всегда опаснее всего было оказаться на пути у кареты, особенно когда лошадей гнали так, на полном скаку, не разбирая дороги. Грохот стал громче, когда экипаж повернул в переулок, и над этим скрежетом разнёсся грубый мужской голос:

- Не гони, скотина!

Глава 2. Прыжок с моста и спасение

Карета из тумана вынырнула внезапно, словно сам туман материализовал её перед Златой. Девушка на миг замерла, глядя на проезжающую карету и не в силах отвести глаз. Карета была огромной, чёрной, с лакированными боками, которые блестели в сером свете утра. Кованые детали говорили о тонкой работе, в них угадывались завитки и цветы, какие бывают только у самых лучших придворных мастеров, сверкающие позолотой, Злата успела разглядеть герб, на котором были золотые вензеля, переплетённые с короной, и под ними какой-то зверь, то ли лев, то ли грифон. Кони, вороные, с влажными боками, тяжело дышали, выдыхая пар из ноздрей, и их нетерпеливый топот разносился по переулку, отдаваясь эхом от стен. По брусчатке прокатился ещё один окрик изнутри кареты, и Злата явственно расслышала слова:

- Стой, болван! Стой, я сказал!

Лошади заржали, послышался резкий свист кнута, а затем скрип рычага, который рванул кучер и скрип деревянной колодки тормозов. В воздухе запахло жжёным от резкого трения деревом и карета остановилась прямо напротив неё. А потом изнутри приоткрылась шторка дверцы, донеслось:

- Тащите девку, лодыри! Чего встали?!

Лакеи, стоящие позади кареты на задворках, двое молодых людей в ливреях, шитых серебром по синему сукну, соскочили и подбежали к Злате. Их лица, с лёгкой щетиной и припухшими веками после бессонной ночи, выражали лишь скуку и привычную им жестокость. Злата поняла, что это конец. Она попыталась броситься прочь, оставив вёдра, но лакеи были быстрее и сразу догнали девушку. Один из них перехватил её за руку, второй схватил за платок и дёрнул так, что сразу сорвал его, обнажив голову и шею. Злата вскрикнула и попыталась ударить ногой, задела вёдра, опрокинув их, но лишь вызвала усмешки на их лицах под париками. Один из них взял её за косу, и они, не обращая внимания на её попытки сопротивляться, потащили к распахнувшейся дверце кареты. Она, сопротивляясь, вцепилась в дверцу кареты, пытаясь удержаться и не дать себя втащить, но один из лакеев рукой вцепился ей в косу и дёрнул так, что у неё перед глазами поплыли красные круги, а в ушах зазвенело. Её без труда впихнули внутрь, она упала на колени, больно ударившись о край сиденья, а дверца за ней захлопнулась с глухим стуком.

Внутри кареты было темно, пахло разлитым вином вином, густым запахом табака, дорогими духами и горелым воском. Этакая резкая и плотная смесь, от которой к горлу подступила тошнота. Внутри салона кареты тускло горел фонарь со свечой внутри, позволяя разглядеть роскошную обивку - тёмный бархат, вышитый золотыми нитями, и подушки, разбросанные по салону в беспорядке. На одной из них прямо на полу, развалясь и покачиваясь от выпитого вина, сидел молодой человек. Его парик съехал набок, открывая коротко стриженные тёмные волосы. Его глаза, мутные, красные от недосыпа и вина, смотрели на Злату с пьяным любопытством. Он был роскошно одет в камзол из тёмно-зелёного бархата, шитый золотом, который завершался кружевным жабо, которое съехало к плечу. Он держал в руке пустую бутылку из тёмного стекла и нетвёрдым жестом указал ею на Злату.

- А вот и красотка. - Сказал он полупьяно, и голос его, низкий и хриплый, сочился довольством.

Злата не ответила. Она сидела на полу, вжавшись спиной в дверцу, и смотрела на него, чувствуя, как дрожат руки и сердце колотится в груди, а в ушах всё ещё звенит от боли, и она понимала что сейчас в ловушке.

Снаружи раздался свист кнута и карета качнулась и тронулась с места, набирая ход.

Злата молчала, прижимаясь спиной к дверце. Пальцы её с силой вцепились в бархатную обивку.

- Ну что. - Дворянин потянулся к бутылке тёмного стекла, стоявшей на полу. - Не хочешь говорить? Я люблю молчаливых. С ними интереснее.

Он отпил вино из горлышка бутылки и протянул её Злате.

- Пей, - Сказал он, и в голосе его появились жёсткие нотки. - Пей, говорю. Или мне придётся учить тебя вежливости.

Злата смотрела на бутылку и чувствовала, как внутри всё сжимается от отвращения и страха. Она ничего не сказала, сжала зубы и покачала головой. Незнакомец усмехнулся, привстал, качнувшись, и пересел к ней так близко, что она слышала его дыхание. Он взял её за лицо унизанными кольцами пальцами и сжал скулы, пытаясь разжать ей рот.

- Пей. - Приказал он, и голос его стал злым. - Я сказал пей! Не заставляй меня, дура! Мы просто немного повеселимся. Чего ты боишься? Я не зверь. Пока ещё не зверь.

Но Злата не открывала рта. Она терпела боль, чувствуя, как его пальцы вдавливаются в кожу, пытаясь разжать ей челюсти и смотрела на него в упор. В его глазах, казалось, не было ничего кроме похоти и пьяной скуки, и понимала, что он не остановится, сделает всё, что захочет, и никто не посмеет его остановить.

- Упрямая, - Выдохнул он, отпуская её лицо. - Я люблю упрямых. Значит, будет весело.

Он отпил из бутылки, не сводя с неё глаз, и швырнул сосуд на пол. Вино растеклось по бархату.

Карета качнулась на повороте, и сквозь щель в шторе Злата увидела очертания Кремля, его зубчатые стены и купола, уходящие в низкое небо. А потом увидела очертания ограждений моста. Они ехали по мосту через реку.

Злата снова посмотрела на пьяного дворянина, расслабленное, пьяное лицо, руки, лежащие на коленях и готовые схватить её в любую секунду, понимая, что И поняла что никто не увидит её в этой карете и помощи ждать неоткуда, и никто не узнает, что с ней стало.

"Не дамся" - подумала она, и мысль эта была холодной, острой, как лезвие ножа. - "Рискнуть, попытаться сейчас, чем позволить ему прикоснуться ко мне. Лучше вода, чем его руки".

Карета двигалась по мосту. Злата услышала, как под колёсами кареты застучали брёвна настила.

Вельможа что-то говорил, наклоняясь к ней, но она не слышала. Она смотрела на медную ручку дверцы, которая показалась ей вдруг самой важной вещью в мире, поскольку была доступна сейчас а карета двигалась медленно по мосту.

И Злата решилась. Она ударила незнакомца коленом в грудь, оттолкнула его, и он, пьяный и расслабленный, не ожидая такого сопротивления, откинулся назад, ударившись затылком о стенку кареты.

К Злате пытались домогаться, но самый назойливый получил от неё тяжелым предметом, обругал и отстал, а сама Злата получила что-то вроде статуса, что она может постоять за себя и обесчестить себя не даст. Девушка схватилась за ручку и дёрнула её. Дверца послушно поддалась, распахнулась, и в лицо ей ударил холодный ветер. Злата выскочила из кареты, которая двигалась медленнее по настилам моста, и побежала, приподняв подол платья.

- Стоять! - Услышала она крик из кареты. - Держи её!

Её уже догоняли лакеи и Злата понимала, что ей не убежать от них. Она перескочила через перила, посмотрела вниз, и, когда лакеи почти подбежали к ней, перекрестилась и бросилась вниз. Раздался треск подола, который за что-то зацепился и порвался, и Злата полетела вниз, в серое бездонное небо, которое вдруг перевернулось, смешалось с окутавшей её холодной водой. Злата не боялась холодной воды, она любила выходить из бани, выливать на себя заготовленный у входа ушат холодной воды и бежать обратно в натопленную баню. Но эта вода была другой, сулящей не бодрость а скорую смерть, когда одежда тянула на дно. Последнее, что она услышала, когда вынырнула, пытаясь плыть подальше к берегу, был злой голос вельможи:

- Найдём! Всё равно найдём!

А потом холодная тёмная вода сомкнулась над ней. Злата погружалась всё глубже, и сознание начало меркнуть. В её угасающем сознании вдруг вспыхнула мысль, которая была острая и яркая, как удар молнии. "Я хочу жить. Я не умру. Не сейчас". Злата распахнула глаза, но вокруг была только вода, пронизанная утренним мутным светом, пробивающимся сквозь толщу воды. Лёгкие горели огнём, в ушах гудело, но она заставила себя грести руками и ногами, хотя каждое движение отдавалось болью в груди. В голове яростно застучало, Злата почувствовала сильные удары яростно забившегося сердца, и почувствовала, что всплывает вверх и почувствовала, как вода становится светлее. Её лёгкие разрывались от нехватки воздуха, перед глазами плыли красные круги, но она продолжала грести и всплывать вверх.

"Хочу жить. Хочу жить. Хочу жить".

И её голова прорвала поверхность воды. Злата закашлялась, отрыгивая из себя воды и продолжила грести к берегу. Она почувствовала, как воздух снова наполняет её. Жадно глотнула, снова закашлялась, продолжая выплёвывать воду, её потянуло вниз, но девушка тут же вынырнула, судорожно хватая ртом воздух. Вокруг была река, но не та, что в Москве, потому что вода казалась странной, маслянистой, и пахла не тиной и рыбой, а металлом и гарью. Злате было не до этого, её занимали сейчас совсем другие мысли - берег близко, и Злата, не раздумывая, поплыла к нему, загребая руками, и от азарта к жизни уже не чувствуя холода. у неё была другая цель. Добраться до берега. Выжить. Она выползла на берег, когда силы совсем оставили её. Руки её скользили по мокрому металлу непонятной конструкции, ржавому и ребристому. Металл больно впился в ладони, напоминая, что она живая и чувствует. Злата подтянулась, перевалилась через край и упала на бок, судорожно дыша и захлёбываясь воздухом. Она лежала на спине, глядя в небо, и не могла понять, что видит. Небо было багровым и словно разорванным на части синими и алыми полосами, и в центре вместо Луны было размытое пятно. Она никогда не видела такого неба. Никогда.

"Какой странный ад" - Подумала она а потом вдруг подумала "нет, это не ад. В аду я бы не мёрзла, там пламя".

Потом она почувствовала предательское урчание в животе и подумала: "И не рай. Там я бы не испытывала мук. Мук голода".

Злата продолжала лежать, собираясь с силами. Она не утонула, она выжила, но если далее так лежать, точно до утра не дожить, а раз уж вода её не убила, то и смерть не сегодня. Она повернулась, намереваясь встать. Добрые люди наверняка помогут. А потом она услышала шаги. Кто-то шёл прямо к ней. Злата снова попыталась встать, но отдавшее последние силы тело не слушалось, ноги подкашивались, и она снова упала, ударившись локтем о ржавые прутья. Шаги приближались.

"Поймали". - Мелькнуло в сознании отчаянное понимание. - "Всё равно поймали. Сволочи".

Она попыталась отползти, но сил не было даже на то, чтобы перевернуться. Она увидела силуэты подходящих людей. Кто-то склонился над ней, и она почувствовала, как грубые руки схватили её за плечи и талию, приподнимая над землёй. Пальцы были тёплыми и цепкими, и от человека пахло металлом, как от кузнеца, но другие запахи были ей незнакомы. Злата попыталась вырваться, но руки держали крепко. Её поволокли куда-то, она почувствовала, как земля скользит под её ногами, на которых был только один башмачок, второй она потеряла ещё когда отбивалась от лакеев.

И силы оставили её полностью, утаскивая за собой сознание.

Глава 2. Злата осознаёт, что она в новом мире.

Сознание медленно возвращалось, пробиваясь сквозь закрытые глаза тусклыми пятнами света и запахами горящих дров, сушащегося белья и незнакомых, но аппетитных запахов. Злата открыла глаза, неспешно пошевелила пальцами. Попробовала поджать ноги. Тело послушно исполнило команды. Попробовала пошевелиться, и тело жалобно напомнило ощущениями, что оно недавно было в ледяной воде а потом отдало последние силы, чтобы вынести её на берег. Злата попробовала повернуться, игнорируя нытьё в бёдрах и снова прислушалась к ощущениям. Первая ясная мысль почему то говорила, что её не обесчестили. Только потом пришло ощущение жажды и голода. И следующее настойчивое требование ответа на вопрос - она где? Незнакомая комната, кровать, почти такая же, на какой она спала, разве что на ней сверху была не грубая накидка, которой она укрывалась, а одеяло. Она не в своей каморке, что располагалась за мастерской Луки. Тишина, разбавленная почти неслышным потрескиванием углей, лёгким скрипом деревянных половиц от чьих то неторопливых шагов за тонкой стеной, и эти звуки пока ничего ей не говорили. Запахи незнакомых сушёных пряных трав напомнили ей о московской осени и прошедшем лете, Тепло одеяла обволакивало её плотно и настойчиво, не пуская холод к её коже, и в этом тепле было столько назойливой заботы, от которой Злата давно отвыкла, что оно ощущалось почти как тяжесть, которая не давит, но ощущается совсем как чья-то ладонь, крепко, но бережно удерживающая её на краю и не давая упасть.

Злата моргнула, прогоняя остатки сна и стараясь сконцентрироваться на своих вопросах, касающихся её местонахождения и подняла голову, оглядываясь. Зацепилась на миг на развешенной на верёвке своей одежде, которая выглядела сухой, и остановила свой взгляд на незнакомой женщине в тёмном платке, которая стояла у чугунной печи с уходящей к потолку трубой, помешивая что-то в чугунке длинной деревянной ложкой. Время от времени она поглядывала на Злату. В её взгляде не было любопытства, когда она обернулась на проснувшуюся незнакомую девушку. В её взгляде, встретившимся со взглядом Златы, была та спокойная внимательность, какая бывает у людей, которые привыкли к тому, что правильная жизнь держится на мелочах. Скажем, таких, как вовремя подбросить полено, перемешать еду, проследить, чтобы одеяло лежало ровно и не сползало. Когда их взгляды встретились, женщина кивнула, словно подтверждая, что худшее, что могло случиться, уже позади, и подошла к ней медленными шагами, словно боялась спугнуть это пока ещё хрупкое возвращение к сознанию.

Она подошла и присела на край кровати, поправила одеяло, чуть подтянув его к самому подбородку, и заговорила низким, чуть хрипловатым, но удивительно тёплым голосом, но речь была полностью непонятна для Златы. Он не напоминал говор немцев, которые приходили из своей слободы в мастерскую Луки, поставляя детальки и сами часы на продажу. Он не был похож и на французскую речь, которой любили щеголять местные аристократы, приходящие за часами, и чьи фразы Злата уже научилась понимать, как и немецкие. Но то, что говорила женщина, было полностью незнакомо для Златы, которая не решалась перебить её фразой "не понимаю" и оставляя содержание неизвестным. Женщина остановилась, глядя на непонимающее выражение лица Златы, осознав, что её речь полностью бесполезна для неё. она коснулась пальцами своей груди, чуть задержала ладонь на сердце, и произнесла отчётливо, разделяя слоги:

- Марна.

Злата моргнула, сразу поняв смысл жеста, который, наверное, предназначен на все случаи жизни, когда один не понимает другого, неважно, из каких ты заморских стран и какого возраста. Марна. Женщина назвала своё имя, и терпеливо ждала ответа. Злата неожиданно для себя самой поняла, что женщина от неё не ждёт благодарностей и ответов, которых она не знает. Понимание, что ей повезло попасть к добрым людям, которые, возможно, совсем не прочь чтобы она и дальше оставалась в этой комнате, пока слабость и недуг не оставят её окончательно. Злата медленно, с усилием преодолевая слабость, подняла руку, чувствуя, как ноют мышцы и суставы, протестуя против этого движения и напоминая как она тонула в холодных осенних водах и последние силы тратила на то чтобы спастись и не пойти на дно. Неуверенным движением Злата всё же коснулась груди, почувствовала биение сердца и она ответила:

- Злата.

Марна чуть наклонила голову вправо, словно примеряя это имя так, как пробуют на вкус незнакомое слово, чтобы понять, подходит ли оно человеку и снова коротко кивнула , принимая её ответ. Женщина протянула руку и почти невесомо коснулась тыльной стороной ладони лба Златы, проверяя, нет ли жара, и, убедившись, что кожа тёплая, а не горячая, выдохнула с облегчением.

Марна ещё раз поправила одеяло, встала, отошла к печи и вернулась с кружкой, от которой повернулась к печи и принесла кружку, от которой поднимался пар с ароматом горьких трав. Злата, всё ещё не до конца понимая, что происходит, вынула руки из-под одеяла и приняла кружку, обхватив её обеими ладонями, чувствуя, как обжигающее тепло разливается по пальцам и осторожно сделала глоток. Отвар из трав был странным, в его вкусе сразу сочетались горечь, пряность и привкус мёда. Злата проглотила первый глоток, почувствовала, как он обжёг горло и разлился по груди щекочущим теплом, приносящим ощущение что её силы возвращаются, обещая, что скоро они вернутся совсем. Злата допила, Марна забрала кружку и ушла обратно к печи, обернулась, приложила тыльную сторону ладони к щеке и прикрыла глаза, показывая, что Злате надо спать дальше. Девушка коротко и согласно кивнула, закрыла глаза и проваливаясь в уже оздоравливающий её сон.

Злата выздоравливала медленно и первые дни почти не вставала, лежала на жёсткой кровати, смотрела в низкий потолок с потемневшими от времени балками, и пыталась понять, что с ней случилось. Марна приходила несколько раз в день, приносила еду, меняла воду в кружке, помогала сесть, когда Злата пыталась подняться. Она говорила много, но медленно, часто повторяя одни и те же слова, показывая на предметы и как они называются. Злата у часовщика научилась понимать немецкую и французскую речь, пусть и урывками, и это умение помогало ей освоить язык этого мирка в комнате - насколько в этом помогала женщина со странным именем Марна. Злата начинала понимать смысл фраз, когда женщина разговаривала с мужем, которого звали Ульф, детей, как ругала кота и терпеливо продолжала показывать Злате, как называется тот или иной предмет. Мир вокруг становился чуть менее чужим но всё ещё оставался непонятным.

Так прошла неделя. Злата уже могла стоять без чужой помощи и ходить, держась за стену, и Марна пришла в комнату, посмотрела на Злату, кивнула на дверь и сказала просто:

- Пойдём.

Злата не спорила, желая самой выйти и ответить себе на вопрос, где же она.

Глава 4. Местная мастерица.

Когда она вышла на порог, холодный воздух ударил ей в лицо, и на мгновение всё поплыло перед глазами, и ей пришлось вцепиться в деревянное грубое перило на входе. Вид не походил ни на что виденное ею ранее. Её взору предстал небольшой посёлок на равнине, окраине руин города, и он словно прижался к ним, как маленькая собачка к ногам хозяина в поисках защиты. За посёлком, состоящим из маленьких одноэтажных домов тянулись вверх остатки гигантских стен и башен, некогда ограждавших целый город. Теперь тёмные зубцы башен напоминали частокол редких гнилых зубов во рту. Из тех зданий, что были заброшены, торчали ржавые металлические трубы, словно сломанные кости. Стены домов, где была жизнь, были из битого камня и деревянных досок, крыши были из ржавого металла или видавшей виды черепицы, двери из деревянных досок, снятых с разобранных конструкций. Всё вокруг выглядело так, словно кто-то взял огромный город, разбил его вдребезги, а люди собрали осколки и слепили из них новую жизнь из старого респектабельного мира. Между домами петляли узкие улочки, в грязь которых побросали камни от зданий, не потрудившись вымостить их. Они ничем не напоминали московские мостовые. По улочкам бегали дети в грубых незнакомых Злате одеждах, женщины и мужчины носили корзины с едой или различным хламом. Жизнь кипела.

Но больше всего Злату поразило небо, совсем не похожее на то, что она видела раньше. Над горизонтом висела огромная луна, но не та серебристая и чёткая. а тускло‑оранжевая, с размытыми, словно в дымке, краями и казалась слишком близкой и готовой рухнуть на землю. Вокруг неё тянулись тонкие светящиеся полосы. Злата стояла, запрокинув голову, раскрыв в удивлении рот и не отводя взгляд от неба и луны. Всё говорило, что мир здесь другой и законы тоже.

Злата и Марна присели на порог и девушка слушала о жизни, впервые узнавая об этом мире, где даже небеса были иными. Люди в посёлке называли себя старьёвщиками, и Марна, и молчаливый Ульф, и все их соседи. Это слово не несло в себе стыда: в нём была упрямая гордость тех, кто умеет выхватывать жизнь из обломков. Они разбирали руины, вытаскивали из-под завалов всё, что могло ещё послужить, чистили, чинили, подгоняли, прилаживали, уходили в город, силуэт которого с множеством дымящихся труб виднелся вдали, продавали, покупали необходимое для жизни здесь. Здесь не выбрасывали ничего, что могло ещё хоть раз пригодиться. Жизнь была более простой и суровой, чем в городе, который на самом деле был столицей и назывался Варделор. Как сказала Марна, в отличии от горожан, местные селяне встают ещё до того, как небо успевало посветлеть, и работают, собираясь в экспедиции на поиски в руины, или копаются в земле, выращивая урожай, пасут птиц или животных. Марна добавила, что там, где сейчас пасут гусей, ранее была площадь с фонтанами и парком. "Варделор сейчас тень былого великолепия" - добавила женщина. В уцелевшей части столицы не всем нашлось место, так появились селения на руинах метрополии.

Дом Марны и Ульфа стоял на отшибе, ближе к старой стене, и снаружи ничем не отличался от остальных: стены из грубого камня, взятого из разрушенных зданий, к которому примыкал навес для инструментов, небольшой сарай, где хранили найденное и участок земли, где выращивали урожай. Ульф и Марна были бедны, но делились с ней тем, что имели не прикидывая, хватит ли им самим.

Жизнь в Ар‑Карии, так называлось село среди руин, быстро сменила прежние представления о том, как положено было там, в Москве. Чувствуя себя окрепшей и не желая быть обузой для Марны и Ульфа, она с первых дней копала на огороде землю, таскала воду, сопровождала телеги (а Злата заметила, что, помимо телег и карет, были экипажи, не требующие гужевой тяги, с чадящими трубами, из которых валил чёрный дым и которые огрызались иногда пронзительным свистом) в город и стояла за прилавком на базаре, где её голос быстро научился звучать твёрдо, чтобы перекрыть гомон торговцев. Тут была не тихая мастерская старого часовщика, и Злата быстро приспособилась к этому.

Она привыкла к тому, что женщины в Ар‑Карии носят не только юбки, но и штаны из грубой парусины с тяжёлыми сапогами, если надо лезть в руины. Поначалу прежние представления, что носить женщине штаны бесовское дело но это диктовалось прежде всего разумом. Злата с другими старателями ходила в руины, выискивая то, что можно найти, и в руинах подол часто цеплялся за железки, а строительная арматура, торчащая из стен, не прощала ошибок. Злата сменила привычную ей косынку на кожаную шляпу с гоглами, которые крепились на ремешке, и, одев их, можно было разглядеть тонкую насечку на шестерёнке, незаметную невооружённым глазом и понять где металл устал и пошёл трещиной. Совсем как в мастерской старого Луки, по которому Злата скучала и иногда задавала себе вопрос, как он там, оставшись один и без помощницы, и понимала, что вернуться к нему уже не сможет.

На вылазках Злату быстро приметили тем что она не хватает всё подряд в отличии от многих, всякий хлам, выбирая среди деталей и механизмов неспешно, словно прислушиваясь, и брала только то, что, по её словам, "ещё дышит". Уроки старого Луки пригодились здесь, когда девушка по одной царапине на металле могла понять, можно ли это применить или проще выбросить. Ульф, молча наблюдавший за ней, однажды коротко кивнул и показал, где лежат старые детали и неработающий устройства, которые он складировал в доме и сарае "на всякий случай", заполняя полки.

Среди прочего хлама в ящиках Злата приметила позолоченную музыкальную шкатулку, которая не заводилась и балерина внутри стояла неподвижно. На базаре её можно было продать за хорошую цену, богатые горожане, забредавшие на рынок, охотно покупали такие предметы интерьера себе или в подарок кому-то. Девушка присела за верстак чтобы свет из окна падал на шкатулку, привычно одела гоглы, провела пальцами по крышке, чувствуя облупившуюся шероховатость старого лака, и открыла её, вглядываясь внутрь. Вгляделась, отмечая про себя причины поломки: пружина смята, зубцы одной из шестерёнок обломаны, тонкий валик погнут. Механизм хотел работать, он просто застрял, когда шкатулка упала и затих, пока кто-то не поймёт его и не заменить поломанное. Он ждал. В мастерскую зашла Марна, Злата попросила у неё инструменты, и Марна, не задавая лишних вопросов, принесла небольшой набор в деревянном футляре, где были тонкий надфиль, пинцет, маленькая отвёртка с костяной ручкой, кусачки и тонкая проволока. Злата кивнула, и не снимая гоглы, принялась осматривать содержимое ящиков с деталями. Всё оказалось в наличии, Злата пинцетом достала их, поправила шляпу и взялась за дело. Она работала медленно, почти не дыша, сначала сняв остатки ржавчины мягкой кисточкой из конского волоса, почти ювелирными движениями выпрямила погнутый валик, затаив дыхание поставила новую крохотную шестерёнку взамен старой, со сломанным зубцом. И, наконец, сняла очки, когда всё было готово и оставалось завинтить крышку. Чуть ли не умоляюще посмотрела вверх, и повернула ключик. Шкатулка не заиграла сразу, словно сама задумалась, а правильно ли Злата сделала, что починила её. Потом она щёлкнула, из неё вырвался короткий, хриплый звук, словно она прогоняла из себя остатки механического недуга. Заиграла музыка, балерина медленно выдвинулась от края к середине шкатулки и медленно завертелась.

Марна, делавшая вид, что занята другими делами, немедленно обернулась на звук и на её лице появилось выражение удивления смешанное с уважением. Она подошла, склонилась над шкатулкой, несмело взяла в руки, вслушиваясь в мелодию и разглядывая балерину.

- Ты умеешь. Настоящая умелица.

В тот вечер, когда они сидели у печи, а за окном сгущалась тьма Ар‑Карии, кто‑то из соседей общины, заглянувший на огонёк, услышал мелодию и усмехнулся:

- Ну вот, ещё одна вещь вернулась к жизни. Славно.

Злата впервые подумала, что, может быть, она наконец‑то нашла место, где её умение не кажется странным, а нужно другим, как хлеб или вода.

Когда по селу разошлась молва о том, что Злата смогла починить то, с чем не справились другие, её жизнь поменялась. Она переселилась по настоянию Ульфа в небольшой сарай, пристроенный к дому, где Ульф хранил инструменты и детали и спешно переделанный в утеплённую мастерскую. Злата проводила там всё время, разбирая механизмы, которые приносили ей из общины для того, чтобы потом можно было отвезти на городской базар и продать. Сломанные лампы, насосы и помпы, часы и даже предметы, назначения которых она не всегда понимала сразу, но угадывала по расположению деталей внутри.

Она чинила многое: шкатулки, маленькие механизмы, которые требовали терпения и аккуратности. Потом ей достался манометр, поначалу для неё странный прибор с круглым циферблатом и внутренностями, которые были покрыты слоем ржавчины. Злата разобрала его, прочистила каждую деталь, заменила сломанные пружины, и прибор заработал. Потом Злата долго настраивала его с человеком, который знал, что такое давление, и объяснял ей основы этих знаний. Злата училась. Познавала науки этого мира, случайно, обрывками, сохраняя в памяти то что хотела знать. Этому не учил её Лука.

Когда манометр был готов и отдан главе общины, тот долго смотрел на стрелку, проверил, хлопнул её по плечу своей тяжёлой ладонью и засмеялся впервые за всё время, что она его знала.

Молва разнеслась быстро, и к Злате начали приходить не только жители села Ар-Карии, но и караваны из других поселений. о неведомо откуда появившейся девушке, которая умеет вернуть жизнь в то что другие считают сломанным. Злата любила своё дело и бралась с охотой. Деньги, медные или серебро, забирал Ульф, она работала, не ропща, за еду или за детали, которые могли пригодиться в мастерской. Её руки становились всё более уверенными, как у старого Луки в московской жизни.

Постепенно Злата узнавала о мире, где она очутилась Этот мир назывался Варделон, что люди здесь живут среди руин великой цивилизации, которая разрушила саму себя и медленно восстаёт из руин. Некогда в прошлом магия и технологии сосуществовали вместе в некоем симбиозе, но противоречия нарастали - технологии начали развиваться стремительно, появились паровые двигатели и воздушные дирижабли, баланс, который держался много лет, начал разрушаться. Противоречия росли, появлялись всё новые общества, перерастающие во фракции, и конфликты не разрешились. Гражданская война расколола некогда единый Варделон, разрушила многие города. Всё это рассказывали урывками, оставляя ей лишь общие знания. из которых Злата сделала выводы что за стенами поселений пустоши, нельзя ходить в одиночку, только с караванами, вода в реках отравлена, а воздух иногда становится таким, что можно задохнуться. Но она до сих пор не знала, как здесь оказалась и почему.

В Ар-Карии её прозвали "Злата-недотрога". За ней пытались ухаживать, как это вообще принято ухаживать в таких общинах, но она не позволяла молодым парням приближаться к себе. С ней пытались заговорить или потрогать, она отвечала коротко и сдержанно, а для тех, кто не понимали слов, у Златы всегда находилась палка, камень или что-то ещё, отчего парни отступали в поисках другой.

Когда пошли предложения чтобы Злату выдать замуж, сам старейшина поселения, высокий седой Арно, пришёл в мастерскую, долго смотрел, как Злата возится с каким-то прибором, игнорируя сватов, и сказал:

- Она хорошая работница. Умелые руки. Но не трогайте её. Я сам решу, кому она достанется. А пока она слишком ценна для таких как вы и пустых забав.

Злата аж прикусила губу но промолчала. Но с этого дня больше никто не пытался приставать к Злате, которая стала не просто чужой, а ещё и защищенной старейшиной Арно, против слова которого никто не решился роптать.

По ночам после работы в мастерской усталая Злата выходила из мастерской и смотрела на небо, так не похожее на московское, оно было багровым и словно разорванным, с огромной неясной луной. Она не могла знать, что там, в Москве, осталось от неё, может, она давно всплыла в Москве-реке, а здесь она в другом теле, или её тело не нашли а она всё та же. Ей оставалось только думать иногда об этом. Сколько времени её ждал Лука, ворча, что "задерживается девка, никакого сладу". Но дороги назад не было и этот чужой мир стал её миром, и ей предстояло научиться в нём жить.