Чаровник

Глава 1

Истина, как и любая другая добродетель, умирает на поле брани. Я знал это лучше, чем кто-либо.

Небо над полем битвы пылало кроваво-алым заревом. Не от восхода солнца, как могло показаться случайному наблюдателю, а от тысяч огненных шаров, которыми обменивались наши армии. Пламя рассекало небосвод, как языки гнева древних богов, которым давно пора было проснуться и положить конец этому безумию.

Я, Малхеор, Верховный владыка иллитаров, стоял на вершине «Черной цитадели», массивные витые рога на моей голове отбрасывали причудливые тени в свете пылающего неба. Мои крылья, покрытые иссиня-черной чешуёй, были расправлены, улавливая малейшие дуновения ветра. Сила пульсировала под кожей, требуя выхода, но я сдерживал себя.

Подо мной простиралась панорама битвы, настолько масштабной, что её края терялись за горизонтом. Армии иллитаров и людей сошлись в смертельной схватке, превращая плодородную долину в кладбище. Тысячи моих соплеменников парили над полем сражения, их изогнутые рога горделиво блестели в лучах заходящего солнца, а кожистые крылья создавали в небе подобие живого щита.

Человеческая армия выглядела как несметное море серебристых доспехов, продвигавшееся волнами, перестраивавшееся в боевые формации, разрывавшееся под натиском наших атак и вновь смыкавшее ряды. Их тяжелые боевые машины извергали огненные снаряды, которые оставляли в наших рядах зияющие бреши.

— Отец, арьергард людей дрогнул, — прошептал Астарот, мой младший сын, едва сдерживая нетерпение. Его рога, еще не такие массивные как мои, но уже впечатляющие, подрагивали от возбуждения. — Позволь мне повести атаку.

Его глаза горели тем же ярким огнем, что и у меня в его возрасте. Тем же безумным желанием уничтожать. Тем же заблуждением, что победа над людьми принесет нам что-то, кроме новой волны боли.

— Терпение, сын, — мой голос звучал как раскат далекого грома. — Наблюдай и учись. Битва — это не только физическая сила, но и стратегия.

Я закрыл глаза и простёр своё сознание над полем битвы. Как один из редких иллитаров-чаровников, обладающих даром ментального воздействия, я мог одновременно поддерживать боевой дух своих войск и сеять панику среди врагов. Сейчас я сосредоточился на первом, направляя потоки уверенности и решимости к тем отрядам, которые начинали колебаться под натиском людей.

«Вы — непобедимые. Вы — гордость иллитаров. Ваша сила течет из глубин вечности. Каждый ваш удар — возмездие за тысячу лет боли.»

Я чувствовал, как мои слова проникают в сознание воинов, как их спины выпрямляются, а хватка на оружии становится увереннее. В центре поля «Третий легион», начавший было отступать под натиском человеческой кавалерии, внезапно развернулся и пошел в контратаку.

— Смотри внимательно, Астарот, — сказал я, открывая глаза. — Люди ожидают, что «Третий легион» продолжит отступление. Они слишком увлечены преследованием и не заметили…

— Засаду, — выдохнул сын, когда с флангов на человеческую кавалерию обрушились два отряда крылатых берсеркеров, моих лучших бойцов, чьи двуручные топоры прорубали и броню, и лошадей, и людей, словно они были сделаны из бумаги.

— Именно. Главное правило стратегии: заставь противника видеть то, что ты хочешь, чтобы он видел.

Ниже, в долине, битва разворачивалась по моему плану. Основные силы иллитаров медленно, но неумолимо теснили центр человеческой армии, в то время как наши летающие отряды наносили молниеносные удары по флангам и тылам врага. Боевые зверги, огромные шестилапые твари с шипованной шкурой, прорывались сквозь строй пехотинцев, разбрасывая людей словно тряпичные куклы.

Человеческая армия отвечала с отчаянным упорством, которое я давно научился уважать. Их магические щиты, подпитываемые странными металлическими конструкциями, отражали большинство наших атак. Из их осадных орудий вырывались снаряды, наполненные светлой энергией — анафемой для нашего народа.

— Всегда поражался, как эти бескрылые обезьяны умудряются выживать, — произнес Вельзеор, мой советник и старый друг, приземляясь рядом со мной. Его рога, закрученные в три спирали, свидетельствовали о почтенном возрасте и мудрости. — Посмотри на них, — он указал когтистой рукой на очередной строй людей, идущих на верную смерть. — Каждый раз, когда мы их почти уничтожаем, они возвращаются с новой игрушкой.

— Если бы только у них было столько же мозгов, сколько упрямства, — хихикнул Зоратель, самый молодой из моих генералов, известный своим непочтительным языком. — Я лично отправил сотни в «Пустоту», но их все равно как тараканов. Отрубаешь одну голову, вырастают две. Причем обе тупее предыдущей.

— Следи за языком, Зоратель, — я бросил на него тяжелый взгляд. — Тебе не понравится, если я заставлю тебя его проглотить.

— Прошу прощения, мой Владыка, — он склонил голову, но я видел, как уголки его губ дрогнули в усмешке. — Просто пытаюсь разрядить обстановку. Все такие серьезные, как будто это не тысячная битва, которую мы ведем. Думаю, нам пора заказывать памятные медальоны. «Тысяча лет войны — и всё, что я получил, паршивая подвеска».

Я не ответил, сосредоточившись на поле битвы. Краем сознания я ощутил, что люди готовят что-то крупное. Их ментальные паттерны изменились — появилось ожидание, предвкушение. Я попытался проникнуть глубже, но наткнулся на сопротивление. Проклятье, их новые шлемы с рунами действительно работали, частично блокируя мой ментальный поиск.

— Что-то готовится, — предупредил я своих командиров. — Передайте «Шестому и Девятому легионам» приказ перестроиться. Пусть крылатые отряды поднимутся выше обычного.

— Что ты почувствовал? — спросил Вельзеор.

— Неуверен. Что-то… — я осекся, увидев странное движение в тылу человеческой армии. Огромные укрытые тканью конструкции, которые я принимал за полевые госпитали, вдруг начали раскрываться, обнажая массивные металлические сооружения. — Что это?

— Новое оружие, — прошипел Вельзеор. — Всегда одно и то же.

Я попытался направить ментальную атаку на операторов этих механизмов, но их сознания были защищены лучше, чем у обычных солдат. Тревога нарастала

— Астарот, — обратился я к сыну. — Поднимись и предупреди Мордерата. Его отряд слишком близко к их линиям.

Но было поздно. Механизмы пришли в движение, и из них вырвались не обычные снаряды, а странные светящиеся сферы, которые медленно поднимались в воздух. Они достигли определенной высоты и затем… взрывались.

Воздух наполнился ослепительным светом и волнами звенящей энергии. Я почувствовал, как мои ментальные щиты трещат под этим натиском. Иллитары в небе кричали от боли — свет жег их кожу, а звуковые волны дезориентировали, нарушая их способность летать.

Внезапно раздался оглушительный взрыв где-то ближе к центру. Земля содрогнулась даже здесь, на вершине башни. Огненный шторм поднялся над полем, пожирая и иллитаров, и людей без разбора.

— Это не наша магия, — нахмурился Вельзеор. — И не их обычная.

— Новое оружие, — процедил я сквозь зубы. — Они уничтожают и своих тоже. Безумцы.

Зоратель присвистнул:

— Отчаянные времена, отчаянные меры. Полагаю, когда ты проигрываешь тысячу лет подряд, начинаешь, как говорится, «скатываться по наклонной к полному безумию». И, кстати, где у них отделение жалоб? Я бы хотел пожаловаться на этот концерт. Умирать под светомузыку — это не то, о чем я мечтал.

— Отец! — крик Астарота вернул меня к реальности. — Мордерат… Его отряд был там!

Я напряг зрение, используя силы тьмы, чтобы пронзить пелену дыма и огня. И тогда я увидел его — своего любимца, свою гордость, без страшного и самого верного сына. Его крылья были опалены, броня разбита, а один из рогов сломан у основания. Он сражался против троих рыцарей в белых доспехах с нанесенными на них защитными рунами, явно проигрывая. Я попытался послать ему поток силы и уверенности, но странное оружие людей создавало помехи.

Я видел, как медленно, слишком медленно, он поднимал свой меч для последней атаки…

А затем один из рыцарей пронзил его сердце.

Мир вокруг меня остановился. Я видел, как падает тело моего сына, видел триумф на лицах людей, видел, как они уже поворачиваются к следующей жертве, словно только что не уничтожили сотни лет моей жизни.

— Не-е-ет! — крик Астарота рядом со мной прозвучал приглушенно, словно через толщу воды.

— Мой Владыка… — начал Вельзеор, но я уже не слушал.

Я сложил крылья и нырнул вниз, позволяя гравитации ускорить мое падение. Темная энергия клубилась вокруг меня, готовая уничтожить, разорвать, стереть с лица земли тех, кто посмел…

Я раскрыл крылья в последний момент, чтобы погасить скорость, и приземлился посреди битвы с такой силой, что ближайшие воины обеих армий были отброшены волной тёмной энергии.

— Отойдите! — мой голос гремел над полем боя, усиленный моими ментальными способностями так, что он проникал прямо в сознание каждого существа в радиусе мили. Даже сражающиеся замерли на мгновение, парализованные страхом и благоговением.

Я направил волну чистого ужаса на человеческих рыцарей, заставляя их видеть свои худшие кошмары. Даже с их защитой они пошатнулись, а некоторые упали на колени, хватаясь за головы. Я подошел к телу сына. Его глаза, такие же золотые, как у меня, уже потускнели. Кровь, черная, как ночное небо, вытекала из раны в груди. Я опустился на колено, не обращая внимания на битву вокруг.

— Мордерат, — прошептал я, касаясь его лица. — Мой сын.

Но он не ответил. Никогда больше не ответит.

Я поднял взгляд и увидел, как три белых рыцаря смотрят на меня, колеблясь между страхом и желанием атаковать. Их шлемы защищали от полной силы моего ментального воздействия, но я видел, как они дрожат, когда я направил на них концентрированный поток ненависти. В их глазах мелькали видения того, как их тела медленно разрываются на части, как их кости крошатся под моим взглядом, как тьма пожирает их изнутри.

Гнев поднялся во мне, как приливная волна, готовый смыть все на своем пути. Одним движением руки я мог бы превратить этих людей в горстки пепла, а затем обрушить всю мощь своего разума на их армию, заставляя их уничтожать друг друга в приступах безумного страха.

— Владыка! — знакомый голос прорезал пелену ярости. Моя жена, Лилитара, приземлилась рядом, её крылья распростерлись надо мной, как защитный щит, а величественные рога, украшенные серебряными кольцами, блестели в лучах заходящего солнца. — Не поддавайся. Не сейчас.

Я посмотрел в её глаза — два аметиста в обрамлении чешуи цвета полуночи. И увидел в них то же горе, что разрывало меня изнутри, но и что-то ещё. Понимание. Она знала, что происходит со мной.

— Он погиб, — мой голос дрогнул. — Наш любимец.

— Знаю, — её голос был тих, но полон стали. — Я чувствовала, как его душа покинула этот мир. И я жажду крови этих тварей так же, как и ты. Но не сейчас, мой повелитель. Не так.

Я поднялся, держа тело сына на руках. Рыцари отступили, видимо, понимая, что произойдет, если они атакуют сейчас. Вокруг нас продолжалась битва, но в радиусе пятидесяти шагов образовалась странная зона тишины, словно даже война не смела нарушить момент скорби.

Я посмотрел на поле боя — хаос, кровь, бессмысленная бойня, длящаяся веками. Отряды Иллитаров кружили над полем, нанося удары и снова взмывая ввысь. Гигантские боевые зверги прорывались сквозь строи людей, оставляя за собой полосы смерти. Человеческие машины продолжали извергать свои ужасные снаряды, сбивая моих соплеменников с неба.

И вдруг я увидел на дальнем фланге юных иллитаров — почти детей, судя по небольшим рогам и неуверенным движениям крыльев. Они только вступили в бой, их глаза горели тем же огнем, что я видел в глазах Мордерата в его первой битве. Они бросались в атаку с безрассудной храбростью, словно бессмертные.

А рядом с ними я заметил отряд человеческих новобранцев — испуганных мальчишек, которым едва хватало сил удерживать оружие. Они сражались с отчаянием обреченных, потому что не знали ничего другого.

Дети, убивающие детей. Поколение за поколением.

И что-то надломилось во мне.

— Отзовите войска, — приказал я Лилитаре. — Всех. Немедленно.

Её глаза расширились:

— Отступить? Сейчас, когда мы должны отомстить?

— Выполняй, — мой голос не терпел возражений. — Эта бойня должна закончиться. Сегодня.

Я использовал свои ментальные способности, посылая волну приказа своим командирам: «Отступление. Немедленно». Многие сопротивлялись, особенно те, кто был охвачен боевым неистовством, но мой разум пробивался сквозь их ярость, заставляя подчиняться.

Лилитара кивнула и взмыла в воздух, передавая мой приказ командирам. Я оставался на месте, держа тело сына, окруженный кольцом огня, который не подпускал ни врагов, ни союзников.

Через несколько минут рога иллитаров затрубили отступление. Я видел замешательство на лицах людей — они не понимали, почему мы отступаем, когда битва в самом разгаре. Некоторые решили, что это ловушка, и заняли оборонительные позиции. Другие, почуяв победу, пытались организовать преследование.

Постепенно поле боя опустело, оставив лишь трупы и догорающие обломки. Сквозь дым и пепел я видел, как немногие уцелевшие с обеих сторон пытаются унести раненых. Слышал стоны умирающих, которым уже никто не поможет.

Я стоял неподвижно, пока ко мне не приблизился седой человек в доспехах, украшенных солнечным гербом. Верховный генерал Алдрик, командующий силами людей. На его шлеме сияли особенно яркие защитные руны, но я чувствовал, что даже они не смогли бы защитить его, решись я нанести ментальный удар.

— Владыка иллитаров, — он остановился на почтительном расстоянии, не входя в круг огня. — Это… необычный поступок.

Я смотрел на него долгую минуту, прежде чем ответил:

— Знаешь, Алдрик, сколько лет моему сыну?

Генерал нахмурился:

— Нет, Владыка.

— Ему было сто двадцать семь лет, — мой голос был тих, но каждое слово падало как камень. — По вашим меркам — едва юноша. Он был на своей первой настоящей битве. И теперь он мертв.

Я сделал паузу, глядя на серое лицо Мордерата.

— А знаешь, что самое страшное, человек? Для нас обоих это обыденность. Еще один день. Еще одна битва. Еще один мертвый сын. — Я поднял глаза на генерала. — Скольких сыновей ты потерял за свою жизнь, Алдрик? Я уже сбился со счета…

Его лицо дрогнуло, и на мгновение маска бесстрастного воина спала, обнажив просто уставшего старика.

— Троих, Владыка. Все на этой войне.

Я кивнул:

— Мы теряем детей. Они вырастают лишь для того, чтобы погибнуть. И ради чего? Что изменилось за тысячу лет? Границы не сдвинулись ни на милю. Мы убиваем вас, вы убиваете нас. И так до скончания времен?

Алдрик не ответил, но я видел понимание в его глазах. У него тоже были дети на этом поле.

— Я хочу говорить с вашим королем, — объявил я. — Настоящий разговор. Не обмен угрозами и не перемирие на месяц, чтобы похоронить мертвых. Мы должны положить конец этому безумию раз и навсегда.

Генерал выглядел ошеломленным:

— Вы предлагаете… мир?

— Я предлагаю шанс, — ответил я. — Один шанс для обоих наших народов. Потому что я устал хоронить детей, Алдрик. Своих и чужих.

***

— Ты не можешь быть серьезным! — Лилитара расхаживала по тронному залу, её крылья подрагивали от ярости. Массивные рога, казалось, стали еще острее от гнева. — Они убили ещё одного нашего сына, нашего любимого и без страшного, а ты хочешь с ними разговаривать?

Совет иллитаров молчал, наблюдая за нашей перепалкой. Некоторые, как Вельзеор, выглядели задумчивыми. Другие, как молодой Зоратель, явно поддерживали мою жену.

— Именно поэтому я и хочу положить конец войне, — я оставался спокойным, хотя внутри все еще бушевал шторм. — Сколько еще сыновей мы потеряем? Сколько дочерей? Эта война длится тысячу лет, и что мы имеем? Границы почти не изменились. Мы убиваем их, они убивают нас. А теперь они создают оружие, которое уничтожает всех без разбора.

— И ты думаешь, они просто согласятся на мир? — фыркнула Лилитара. — После тысячи лет ненависти?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но я должен попытаться. Ради наших отпрысков и всех, кто еще жив. Ради детей, которые еще не родились и не должны рождаться для войны.

Лилитара остановилась, глядя на меня с смесью гнева и боли:

— А если это ловушка?

— Тогда я сравняю их королевство с землей, — мой голос стал холоднее. — Но не раньше, чем удостоверюсь, что они не хотят мира так же, как мы.

— Как ты, — поправила меня жена. — Не все из нас разделяют твое… милосердие.

Я поднялся с трона, и комната погрузилась в абсолютную тишину. Мои рога, символ власти и силы, отбрасывали зловещие тени на стены тронного зала.

— Я твой муж, Лилитара, но я также твой Владыка. И если ты не можешь следовать за мной в этом решении, то останешься здесь, пока я буду говорить с людьми.

Её глаза вспыхнули гневом, но затем погасли. Она знала, что я прав. Что я всегда был прав в вопросах стратегии и власти. Ведь не зря я, один из немногих иллитаров-чаровиков, поднялся так высоко. Моя сила заключалась не только в способности внушать страх врагам и храбрость союзникам, но и в умении видеть дальше сиюминутной выгоды.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Я буду сопровождать тебя. Но клянусь нашими предками, если это ловушка, если они причинят тебе вред, я лично вырежу каждого человека в их королевстве. Начиная с детей.

Я не ответил. В глубине того места где у людей находилась душа, я знал, что она говорит правду.

Глава 2

Место для переговоров было выбрано на нейтральной территории — высокий холм посреди выжженной равнины, где некогда стоял древний храм, почитаемый и людьми, и иллитарами. От храма остались лишь руины, но они служили напоминанием о том, что когда-то наши народы могли поклоняться одним и тем же богам.

Я прибыл с небольшой свитой — Лилитарой, Вельзеором, Астаротом и пятью гвардейцами. Люди тоже пришли малым числом: король Эдрин, генерал Алдрик, верховный маг и несколько стражников.

Мы расположились по разные стороны круглой площадки, когда-то бывшей главным алтарем храма. Напряжение можно было резать ножом.

— Владыка Малхеор, — начал король Эдрин, пожилой человек с усталыми глазами и твердым взглядом. — Признаюсь, ваше предложение переговоров застало нас врасплох. Особенно после… недавних событий.

— Именно эти события и привели меня сюда, король, — ответил я. — Смерть моего сына открыла мне глаза на бессмысленность нашей вражды.

— Бессмысленность? — удивленно переспросил Эдрин. — После всего, что ваш народ сделал с нашим?

Я почувствовал, как напряглась Лилитара рядом со мной, и послал ей волну спокойствия.

— После всего, что мы сделали друг с другом, — поправил я. — Или вы хотите сказать, что люди никогда не нападали первыми? Никогда не сжигали наши поселения? Не охотились на наших детей, как на проклятых демонов?

Король поморщился:

— Прошлое полно жестокости с обеих сторон. Но мы говорим о настоящем. О мире, где ваши иллитары обладают силой, которой мы не можем противостоять. Где вы можете проникать в наши умы и управлять нами, как марионетками.

— И все же вы научились защищаться, — я кивнул на руны, покрывающие доспехи людей. — Ваши новые шлемы, ваше оружие… Я не слепец, король. Вы становитесь сильнее с каждым годом. Создаете технологии, которые могут уравновесить наши природные способности. Возможно, настанет день, когда вы превзойдёте нас.

Эдрин не стал отрицать очевидное:

— Возможно. И что тогда? Вы опасаетесь, что мы обрушим на вас всю нашу мощь? Что начнём истреблять иллитаров, как вы истребляли нас?

— Я опасаюсь, что этот круг ненависти никогда не разорвётся, — тихо ответил я. — Что мы обречены убивать друг друга до конца времён, меняясь лишь ролями палача и жертвы.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в руинах. Я видел, как король обменялся взглядами с генералом Алдриком.

— Чего вы хотите, Владыка? — наконец спросил Эдрин.

— Мира. Настоящего, прочного мира. Не перемирия на год или два, а соглашения, которое положит конец войне навсегда.

— На каких условиях?

Я глубоко вздохнул:

— Раздел территорий по естественным границам. Невмешательство в дела друг друга. Обмен знаниями и товарами через специальные торговые зоны. Создание совместного совета, который будет разрешать споры между нашими народами.

— И вы предлагаете просто… забыть тысячу лет ненависти? — король казался скептичным.

— Не забыть, — я покачал головой. — Помнить. Извлечь уроки. Но не позволять прошлому определять наше будущее.

Я ощущал, как Лилитара рядом со мной борется с желанием вмешаться. Её ментальное поле было наполнено гневом и недоверием. Астарот тоже излучал сомнение, но в его мыслях я уловил и проблеск надежды.

— Это… амбициозное предложение, — медленно произнёс Эдрин. — Но я не могу принять его здесь и сейчас. Мне нужно посоветоваться с «Советом королевства».

— Разумеется, — кивнул я. — У нас есть время. Я объявляю одностороннее прекращение боевых действий со стороны иллитаров на три месяца. За это время мы можем разработать условия соглашения.

Глаза короля расширились от удивления:

— Одностороннее? Даже если мы продолжим атаки?

— Даже в этом случае, — подтвердил я. — Хотя надеюсь, что вы ответите тем же. Это будет первый тест нашего доверия друг к другу.

Эдрин долго смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Затем медленно кивнул:

— Я не могу обещать, что все мои командиры согласятся, но я отдам приказ о прекращении атак. На три месяца. Мы воспользуемся этим временем, чтобы обсудить ваши… предложения.

Мы обменялись формальными поклонами, и король с его свитой начал отступать к своим лошадям. Я уже собирался развернуться к своим, когда заметил странное движение на периферии зрения. Что-то блеснуло в руинах храма, высоко над площадкой.

Мой ментальный поиск уловил всплеск ярости и решимости. Кто-то прятался среди камней, и его намерения были злыми.

— Берегись! — крикнул я, бросаясь вперёд.

Всё произошло в считанные секунды. Я увидел лучника, целящегося не в меня, а в короля Эдрина. Почувствовал, как натянулась тетива. Использовал всю силу своего разума, чтобы замедлить время, чтобы преодолеть расстояние между мной и королём.

Я оказался рядом с Эдрином в момент выстрела. Встал перед ним, заслоняя своим телом. Почувствовал острую боль, когда стрела, пропитанная каким-то странным светящимся составом, вошла в мою грудь.

Я рухнул на колени. Странное жжение разливалось по моему телу от места попадания. Это был не обычный яд — что-то хуже, что-то, разработанное специально для иллитаров.

— Малхеор! — крик Лилитары, полный ужаса и ярости, прорезал воздух.

Я видел, как она взмыла в воздух, направляясь к стрелку. Видел, как генерал Алдрик бросился к королю, закрывая его своим телом. Видел замешательство и шок на лицах всех присутствующих.

— Нет… — прохрипел я, обращаясь к жене. — Не надо… Это… ловушка…

Но она не слышала. Или не хотела слышать. Она достигла руин, где прятался стрелок, и волна тёмной энергии вырвалась из её рук. Камни взорвались, погребая под собой нападавшего.

Я чувствовал, как яд распространяется по моему телу, парализуя мышцы и затуманивая разум. Последними усилиями я потянулся к сознанию Эдрина, который сейчас был рядом со мной, поддерживаемый своими стражниками.

«Это не моих рук дело,» — послал я ему мысленное сообщение. «Клянусь жизнью моих погибших детей. Ищи предателя с обеих сторон… Не позволяй нашим народам снова погрузиться во тьму…»

Король кивнул, его глаза были полны смятения и… сожаления?

— Я верю вам, Владыка, — произнес он вслух. — И клянусь, что найду виновных.

Силы покидали меня. Я упал на землю, чувствуя, как холод растекается по моим конечностям. Лилитара приземлилась рядом, подхватила меня на руки.

— Малхеор, держись, — её голос дрожал. — Мы доставим тебя домой, наши целители…

— Слишком поздно, — прошептал я. — Это… особый яд…

Я видел, как слёзы текут по её демонически прекрасному лицу, как её выразительные аметистовые глаза наполняются тьмой и яростью.

— Кто сделал это? — её голос стал низким и страшным. — Кто осмелился?

— Не… важно… — каждое слово давалось мне с трудом. — Обещай… не мстить… Продолжить… переговоры…

Но по её глазам я видел, что она не слышит меня. Или не хочет слышать. В них была только боль и жажда мести.

Я попытался использовать последние крохи своих ментальных сил, чтобы передать ей всю важность мира, всю бессмысленность новой войны. Но яд блокировал мои способности, превращая мои мысли в бессвязный шепот.

— Лилитара… пожалуйста… — это были мои последние слова, прежде чем тьма поглотила меня.

***

Холод. Бесконечный, всепоглощающий холод. Тьма, которая не имеет ни начала, ни конца.

Я плавал в пустоте, лишенный тела, ощущений, времени. Это была «Пустота», загробный мир, о котором говорили наши легенды? Или просто небытие?

Но постепенно что-то изменилось. Появилось чувство… стеснения. Словно меня втискивали в сосуд, слишком маленький для моего существа. Боль. Тупая, ноющая боль во всем теле. И… свет?

Я открыл глаза и увидел ослепительное голубое небо. Солнечные лучи били прямо в лицо, заставляя щуриться. Что-то было не так. Это небо… оно было слишком ярким, слишком близким.

Я попытался сесть и обнаружил, что мое тело едва слушается. Оно казалось чужим, неправильным. Руки — слишком короткие, слишком слабые. Спина… где мои крылья?!

Я поднял руки к голове и не обнаружил рогов. Вместо этого мои пальцы запутались в спутанных волосах.

Я огляделся вокруг, пытаясь понять, где нахожусь. Какое-то поле, трава, вдалеке виднеется деревенька. И никаких следов битвы, руин храма или моих сопровождающих.

Со стоном я поднялся на ноги, и меня чуть не вырвало от непривычного ощущения. Я посмотрел на себя и увидел грязное тряпьё, покрывающее тощее человеческое тело.

Человеческое.

Невозможно. Немыслимо. И все же…

Я, Малхеор, Верховный владыка иллитаров, оказался в теле жалкого человеческого бродяги.

— Эй, ты опять здесь! — послышался детский голос.

Я обернулся и увидел мальчишку лет десяти, который стоял в нескольких шагах от меня, держа в руке камень.

— Я думал, ты ушел после вчерашнего, — продолжил мальчик, ухмыляясь. — Готов к новому раунду?

И прежде чем я успел ответить, он запустил в меня камнем, который больно ударил по плечу.

— Ты… смеешь… нападать… на владыку тьмы? — каждое слово давалось мне с трудом, человеческий рот и язык казались неповоротливыми.

Мальчишка расхохотался:

— Ого! У нашего бродяжки появились новые фантазии! Раньше ты был королем гоблинов, помнишь?

Он снова замахнулся, но на этот раз я был готов. Инстинктивно я попытался использовать свои ментальные силы, чтобы внушить ему страх, заставить увидеть в себе ужасающего демона.

Ничего не произошло.

Камень ударил меня в грудь, и я охнул от боли.

— Слишком медленно, владыка тьмы! — мальчишка корчил рожицы, явно наслаждаясь ситуацией. — Может, покажешь свои темные силы? Превратишь меня в жабу?

Я зарычал и бросился к нему, намереваясь схватить наглеца. Но мое новое тело было слабым и неуклюжим. Я споткнулся и растянулся на земле, вызвав новый взрыв смеха.

— Самый страшный бродяга в королевстве! — мальчишка приплясывал вокруг меня. — Бойтесь все!

Я поднялся, отплевываясь от травы и грязи. Ярость бурлила во мне, но я был бессилен. Без своих способностей, без своего настоящего тела я был никем.

— Кто я? — прохрипел я. — Как… меня зовут?

Мальчишка остановился, с удивлением глядя на меня:

— Ты что, правда не помнишь? Люди называют тебя стариком Томом. Ты бродишь по этим местам уже лет пять. Обычно ты не против нашей игры. — Он вдруг нахмурился. — Ты в порядке?

Я хотел ответить, что нет, я не в порядке, что я Малхеор, владыка иллитаров, что я должен вернуться к своему народу и остановить войну, которая, несомненно, вспыхнет с новой силой после моей «смерти». Но понял, что это бессмысленно. Мальчишка примет меня за сумасшедшего.

Возможно, я и был им.

— Я… не знаю, — честно ответил я. — Все как в тумане.

Мальчишка внимательно посмотрел на меня, почесал затылок и вдруг широко улыбнулся:

— Ну, раз ты владыка тьмы, который потерял память, думаю, мы должны тебя накормить. Даже злым повелителям нужно есть, верно?

Я хотел возразить, что не нуждаюсь в жалости человеческого детеныша, но предательское урчание в животе опровергло мои мысли. Иллитары могли обходиться без пищи неделями, питаясь энергией тьмы, но это… это человеческое тело требовало еды, и немедленно.

— Пойдем, — мальчик махнул рукой. — Меня, кстати, Питер зовут. Запомнишь? Я сын кузнеца.

Я с трудом поднялся на ноги. Каждое движение давалось с усилием — словно мой разум и это тело говорили на разных языках.

— Питер, — повторил я, стараясь, чтобы мой голос звучал менее повелительно. — Сын кузнеца.

Мальчик кивнул и двинулся вперед, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что я следую за ним. Путь до деревни был недолгим, но для моего ослабленного тела казался бесконечным. Я спотыкался о каждый камень, проклиная свою неуклюжесть.

— Ты правда ничего не помнишь? — спросил Питер, когда мы подошли к первым домам. — Обычно ты рассказываешь забавные истории о своих приключениях. Как ты сражался с великанами или плавал с русалками.

— Я не сражаюсь с великанами, — процедил я. — Я повелеваю армиями иллитаров, а русалки — наши древние союзники в войне против…

Я замолчал, заметив, как широко раскрылись глаза мальчика.

— Вау! Новая история! — воскликнул он. — Расскажешь за ужином? Мама любит твои байки.

Байки. Моя жизнь, моя война, моя власть — для этого ребенка всего лишь выдумки сумасшедшего старика.

Деревня оказалась крошечной — несколько десятков домов, выстроенных вокруг центральной площади с колодцем. Люди, встречавшиеся нам по пути, бросали на меня странные взгляды — смесь жалости и привычного пренебрежения. Некоторые кивали Питеру, другие качали головами, явно не одобряя его компанию.

— Вот мы и пришли, — объявил мальчик, останавливаясь перед добротным каменным домом. Рядом располагалась кузница, из которой доносились звуки ударов молота о наковальню. — Подожди здесь, я скажу маме, что ты пришел.

Он забежал в дом, оставив меня у порога. Я осмотрелся, чувствуя себя неуютно. На улице иллитаров такое немыслимо — оставить чужака у входа в свое жилище. Это был бы прямой вызов, намек на вторжение в личную территорию. Любой гость должен был ждать хозяина на нейтральной земле, а не у самого порога, где он мог подслушать или подготовить нападение.

Но здесь… Питер, кажется, даже не задумался об этом.

Дверь открылась, и на пороге появилась женщина среднего возраста с усталым, но добрым лицом. Она вытирала руки о фартук, испачканный мукой.

— Заходите, Том, — она улыбнулась. — Питер сказал, вы сегодня не в себе. Голодны?

Я застыл, не зная, как реагировать. У иллитаров приглашение в дом имело глубокое значение — это был жест высшего доверия, предлагаемый лишь самым близким союзникам после долгих лет проверки лояльности. А эта женщина приглашала чужака, грязного бродягу, которого едва знала.

— Я… благодарю за приглашение, — наконец выдавил я, с трудом подбирая слова вежливости, которые почти никогда не использовал в прежней жизни.

— Ну же, не стесняйтесь, — она отступила, делая жест рукой. — У нас сегодня рагу из кролика. Хватит на всех.

Я нерешительно переступил порог, ожидая… сам не знаю чего. Испытания? Проверки? Но ничего не произошло. Просто теплая комната с очагом, простой деревянный стол и скамьи, несколько стульев у окна.

— Садитесь к столу, — женщина указала на скамью. — Я сейчас подам ужин. Питер, помоги гостю умыться.

Мальчик кивнул и принес миску с водой и чистую тряпицу.

— Вот, владыка тьмы, — шепнул он с озорной улыбкой. — Даже повелителям демонов нужно мыть руки перед едой.

Я уставился на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, покрытые мелкими царапинами. Руки человека, который долго жил без крова и заботы. Не мои сильные когтистые руки, способные разорвать металл.

— Я… не привык, — тихо сказал я, неуклюже погружая руки в воду.

— К чему? К мытью? — рассмеялся Питер. — Это заметно. Но мама не позволит есть за своим столом с грязными руками даже королю.

Я молча тер руки, борясь с неуклюжестью и раздражением. Все казалось унизительным — моя слабость, моя зависимость от помощи этих людей, само это тело, которое требовало еды, отдыха и постоянного ухода.

Дверь распахнулась, и в дом вошел крупный мужчина с мускулистыми руками и обветренным лицом — очевидно, кузнец и отец Питера.

— Снова привел своего бродягу? — добродушно спросил он, потрепав сына по голове. — Здравствуй, Том. Давно не заглядывал к нам.

— Па, он говорит, что он владыка тьмы и повелитель каких-то… как их… Иллитаров! — воскликнул Питер. — И что у него огромные рога и крылья, но их украли!

Кузнец рассмеялся, усаживаясь за стол:

— Вот как? Повышение получил? В прошлый раз ты был королем гоблинов.

— Я не… — начал я, но осекся. Что толку объяснять? Для них я сумасшедший старик с богатым воображением.

— Он говорит, что ничего не помнит, — сообщил Питер.

— Опять эти проклятые мальчишки из верхней деревни? — нахмурился кузнец. — Я говорил старосте, чтобы он с ними разобрался. Они уже не первый раз задирают бедолагу.

— Никто меня не задирал, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как закипает гнев. — Я Малхеор, верховный владыка иллитаров! Я вел армии против ваших королей тысячу лет! Я повелевал тьмой и страхом! Я…

Я замолчал, заметив обеспокоенные взгляды, которыми обменялись супруги.

— Конечно, Том, — мягко сказала женщина, ставя передо мной глубокую миску с дымящимся рагу. — Вот, поешьте. Еда поможет прояснить мысли.

Аромат еды ударил в ноздри, и мой желудок отозвался громким урчанием. Как бы ни возмущался мой разум, тело требовало пищи. Я взял деревянную ложку и начал есть, стараясь не показать, насколько голоден.

Рагу оказалось восхитительным — или, может быть, это голод заставлял меня так думать. Я опустошил миску быстрее, чем намеревался, и к своему смущению, обнаружил, что женщина уже подкладывает мне добавку.

— Вижу, аппетит у вас остался прежним, — улыбнулась она. — Ешьте, ешьте. У нас достаточно.

Я молча принял вторую порцию, не зная, как реагировать на такую… доброту. У иллитаров еду нужно было заслужить. Право на трапезу определялось статусом, силой, вкладом в общее дело. Слабые и бесполезные ели последними и меньше всех. А тут меня, бродягу, кормят досыта, не требуя ничего взамен.

— Зачем вы это делаете? — спросил я, когда насытился достаточно, чтобы вернулась способность мыслить.

— Что именно? — удивился кузнец.

— Кормите меня. Позволяете войти в свой дом. Я ничего не могу дать вам взамен.

Супруги снова обменялись взглядами, на этот раз удивленными.

— Том, ты и раньше у нас обедал, — мягко сказала женщина. — Неужели совсем не помнишь?

— И потом, разве нужна причина, чтобы помочь человеку? — добавил кузнец. — Ты никому не вредишь, развлекаешь детей своими историями. Какой смысл позволять тебе голодать?

Я смотрел на них, не понимая. В мире иллитаров все имело свою цену. Помощь оказывали только в обмен на услуги или из расчета будущей выгоды. Даже семейные связи строились на взаимной пользе. А эти люди кормили чужака просто так, из… чего? Сострадания?

— Я этого не забуду, — выдавил я, не найдя других слов.

— Не за что, — кузнец кивнул. — Можешь переночевать в сарае, если хочешь. Там сено свежее, теплее, чем на улице.

Ещё одно странное предложение. У иллитаров позволить чужаку остаться на ночь означало либо крайнее унижение для гостя (ты настолько слаб, что не можешь защитить себя ночью), либо это могло быть прямой угрозой хозяину (его могли убить во сне, чтобы забрать его кров). Здесь же это было… проявлением заботы?

— Я… приму ваше предложение, — осторожно ответил я.

— Отлично, — кузнец поднялся из-за стола. — Питер, покажешь нашему гостю, где устроиться? А мне нужно закончить работу.

Мальчик с энтузиазмом кивнул: — Конечно! Пойдем, владыка тьмы, я покажу тебе твои апартаменты!

Я последовал за Питером, чувствуя странную смесь раздражения и… благодарности? Часть меня, та, что всё ещё оставалась Малхеором, была в ярости от унижения. Другая часть, возможно, принадлежавшая этому телу, ощущала облегчение от того, что сегодня не придётся спать под открытым небом.

Сарай был маленьким, но чистым. Свежее сено действительно пахло приятно, и когда я лёг на него, моё измученное тело мгновенно отозвалось волной облегчения.

— Удобно? — спросил Питер, стоя в дверях.

— Приемлемо, — ответил я, стараясь сохранить достоинство.

— Знаешь, — задумчиво произнёс мальчик, — если ты правда владыка тьмы, то почему не используешь свои силы? Ну, чтобы вернуться обратно или отомстить тем, кто тебя превратил в человека?

Я вздохнул:

— Если бы я мог. Моя сила… ушла. Я пытался использовать ментальные способности, но они не действуют в этом теле.

— Ментальные способности? — заинтересовался Питер. — Это как?

— Я мог… внушать. Страх врагам, уверенность своим воинам. Мог заставить противника видеть кошмары…

Глава 3

Просыпаюсь резко, как всегда. Тысячелетняя привычка военачальника — вставать с первым лучом солнца. Но что-то неправильно. Всё тело ноет, словно меня избила целая рота берсеркеров. Пытаюсь приподняться и чувствую, как затекли мышцы. У Иллитаров такого не бывает — наши тела созданы для долгих полетов и ночевок на голых скалах.

Когда я наконец сажусь, ощущение еще хуже. Спина болит, шея закостенела, а левая нога совершенно онемела. Что за ничтожное существо — человек! Несколько часов на сене, и уже не может нормально двигаться.

Пытаюсь встать, но предательская нога подкашивается, и я с грохотом падаю обратно в сено, запутавшись в собственных конечностях. Десять тысяч проклятий! Я, повелевавший легионами в небесных сражениях, теперь не могу даже подняться с ложа без позора.

— Доброе утро, владыка тьмы! Как спалось на императорских перинах?

В дверях сарая стоит Питер, держа в руках миску с чем-то дымящимся. Его улыбка становится еще шире при виде моего неуклюжего барахтанья в сене.

— Я убивал за меньшие оскорбления, — бормочу я, снова пытаясь встать. На этот раз получается, хотя и приходится опираться на стену.

— Мама прислала тебе кашу, — мальчишка протягивает миску. — Сказала, что тебе нужно поесть горячего.

Принимаю подношение с неохотной благодарностью. Каша пахнет… приемлемо. Не сравнить с темными эссенциями, которыми питаются иллитары, но для человеческой пищи вполне терпимо.

— Почему… — начинаю я, но тут слышу шум снаружи. Крики, ржание лошадей, звон металла.

— Что происходит? — спрашиваю, удивляясь внезапной панике в голосе Питера.

— Марфары, — шепчет он, и его лицо бледнеет. — Они прилетели за данью. Пойдем, надо спрятаться!

Марфары? Я знаю эту расу. Дальние родичи иллитаров, менее цивилизованные, но не менее опасные. Они обитают в горах к востоку от наших земель. Мы поддерживаем с ними напряженный нейтралитет — они слишком дики для настоящего союза, но слишком сильны, чтобы враждовать с ними открыто.

Питер тянет меня к двери, но я не двигаюсь с места. Часть меня жаждет выйти и показаться своим сородичам, пусть и дальним. Возможно, они узнают во мне высшего Иллитара, помогут вернуться к моему народу…

Но другая часть, более рациональная, заставляет меня остановиться. Даже люди не верят, что я — Малхеор. С чего марфары должны поверить, что в этом жалком теле скрывается владыка тьмы? Они известны своей жестокостью. Скорее всего, они растерзают меня просто ради развлечения, особенно если я заявлю о своем истинном происхождении.

— Хорошо, — говорю я Питеру. — Веди.

Мы выскальзываем через заднюю дверь сарая и, пригибаясь, бежим к зарослям кустарника на краю деревни. Оттуда открывается вид на центральную площадь, где уже собрались жители. Они стоят кругом, а в центре… да, это определенно марфары.

Их четверо — мускулистые, с кожей цвета запекшейся крови, узловатыми рогами и кожистыми крыльями, сейчас сложенными за спиной. Они меньше иллитаров, но все равно возвышаются над людьми, как башни. У каждого на поясе висит зазубренный меч, а в руках — хлыст с металлическими наконечниками.

Я присматриваюсь к старшему из них — на его груди вытатуирован символ рода Азгартов. Помню их вожака, Кразота — хитрый и жестокий воин, но не лишенный своеобразного кодекса чести. Признаться, я всегда считал его более достойным противником, чем большинство человеческих генералов.

— Время платить, людишки! — рычит один из марфаров, щелкая хлыстом. — И не пытайтесь нас обмануть, как в прошлый раз. Мы проверим каждую овцу!

Староста деревни, седой сгорбленный человек, выступает вперед:

— Мы собрали все, как договаривались, господин. Три овцы, два теленка, пять бочонков пива и мешок пшеницы.

— А где серебро? — рявкает марфар. — В прошлый раз вы платили и серебром!

— Но это было… — староста запинается, — в праздник урожая, когда у нас было больше…

Хлыст со свистом рассекает воздух, оставляя кровавую полосу на щеке старосты. Крестьяне вскрикивают, но никто не смеет вмешаться.

— Не моя забота, когда у вас праздники, а когда нет! — рычит марфар. — Или платите серебром, или мы заберем двух девок в счет разницы!

Я вижу, как родители инстинктивно задвигают дочерей себе за спину. Вижу страх в их глазах. И что-то переворачивается у меня внутри. Я, конечно, никогда не питал особой любви к людям, но… такое. Это не война, не честный бой. Это простое издевательство над слабыми.

— Почему вы не сопротивляетесь? — шепчу я Питеру.

— Ты шутишь? — он смотрит на меня, как на безумца. — Они перебьют нас всех! В прошлом году деревня Редлиф попыталась не платить… От нее остались только пепелища.

Я наблюдаю, как крестьяне выкладывают свое добро перед марфарами. Вижу родителей Питера — кузнец держится прямо, но в его взгляде то же бессилие, что и у других. Его жена стоит рядом, стискивая руки так, что костяшки побелели.

Постепенно перед Марфарами вырастает гора продовольствия и несколько мешков с вещами.

— И это все? — насмешливо спрашивает главный, постукивая хлыстом по ладони. — Жалкие крохи.

— Мы отдаем половину всего, что имеем, — осмеливается возразить кто-то из толпы. — Как и договаривались.

— Договор меняется, — ухмыляется марфар, обнажая острые зубы. — Теперь вы будете отдавать две трети. Или мы сожжем ваши жалкие хижины и заберем все.

Я закрываю глаза, пытаясь сдержать гнев. Всегда презирал таких, как эти марфары. Даже среди иллитаров были те, кто злоупотреблял силой ради собственного удовольствия. Я казнил нескольких за подобные действия — иллитары жестоки в бою, но не опускаются до издевательств над безоружными.

Марфары заканчивают сбор дани. Крестьяне грузят все на две большие телеги, запряженные волами. Сами демоны не снисходят до подобной работы — они лишь наблюдают, время от времени подгоняя людей ударами хлыста.

— Теперь серебро, — требует главный. — Или девки.

— У нас нет серебра, — голос кузнеца звучит твердо. — Неурожай был в прошлом году, все ушло на покупку семян.

Марфар подходит к нему вплотную:

— Тогда я возьму твою жену. Она еще достаточно… свежая.

Я вижу, как кузнец сжимает кулаки, как напрягаются жилы на его шее. Он готов броситься на демона, даже зная, что это верная смерть.

— Нет! — его жена хватает его за руку. — Уилл, не надо!

— Послушай свою самку, человек, — смеется марфар. — Она мудрее тебя.

Я не могу больше смотреть на это. Что-то древнее и темное поднимается во мне — не сила иллитара, но чистая, необузданная ярость. Я уже готов выйти из укрытия, когда Питер удерживает меня за рукав.

— Не делай глупостей, — шепчет он. — Только хуже будет.

Он прав, конечно. В этом теле я не противник даже для самого слабого из марфаров. Но я все еще Малхеор. Мой разум остался при мне, а он всегда был моим главным оружием.

Я наблюдаю, как марфары заканчивают свои издевательства. В конце концов они соглашаются взять вместо женщины еще одну телегу с провизией — дополнительную дань, собранную наспех со всей деревни.

— Через месяц вернемся, — объявляет главный перед уходом. — И на этот раз приготовьте серебро. Или мы заберем двоих вместо одной.

Они улетают, оставив телеги с данью у края деревни. Двое марфаров уносятся в небо, а двое других остаются охранять повозки, пока люди запрягают волов.

— Пойдем обратно, — говорит Питер. — Теперь безопасно.

Но я не двигаюсь с места, наблюдая за телегами и охранниками. В моей голове уже формируется план.

— Питер, — тихо говорю я. — Как хорошо ты знаешь дорогу, по которой они повезут дань?

— Как свои пять пальцев, — отвечает он, с подозрением глядя на меня. — Зачем тебе?

— Есть короткий путь? Можно опередить телеги, если двигаться быстро?

Мальчик хмурится:

— Есть тропа через лес… Но ты же не думаешь…

— Я думаю, что пора напомнить этим марфарам, что значит уважение, — говорю я, и впервые за все время в этом теле чувствую что-то похожее на уверенность. — Покажешь дорогу?

Питер смотрит на меня так, словно я окончательно сошел с ума. Может быть, так и есть.

— Они убьют тебя, — говорит он. — Разорвут на куски!

— Не убьют, если не увидят, — отвечаю я. — Мне не нужно сражаться с ними. Только перехитрить.

Мальчик долго смотрит на меня, а затем, к моему удивлению, кивает:

— Хорошо. Но я иду с тобой.

— Это опасно, — возражаю я.

— А ты знаешь тропу? — парирует он. — Без меня заблудишься и умрешь в лесу, владыка тьмы.

В его словах есть логика. К тому же, хоть я и не признаюсь в этом, помощь не помешает. Это тело слишком слабое для одиночных действий.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Веди.

***

Лесная тропа узка и извилиста, но Питер движется по ней уверенно, как дикий зверь. Я следую за ним, проклиная свою неуклюжесть и постоянно спотыкаясь о корни деревьев. Как люди вообще выживают с такими несовершенными телами?

— Здесь, — наконец говорит мальчик, останавливаясь у края оврага. — Дорога проходит внизу. Телеги должны появиться примерно через час.

Я оглядываюсь вокруг, оценивая местность. Узкая дорога внизу, крутые склоны, поросшие кустарником, несколько крупных валунов у края…

— Идеально, — говорю я. — Теперь нам нужны веревки. И несколько острых палок.

Питер смотрит на меня с недоумением, но быстро включается в работу. Мы собираем все необходимое: длинные лианы, которые в сплетенном виде могут служить веревками, заостренные палки, тяжелые камни. За годы командования армиями я научился создавать ловушки из любых подручных средств.

— А теперь слушай внимательно, — говорю я Питеру, когда наши приготовления почти закончены. — Когда телеги будут проезжать под нами, мы обрушим эти камни на дорогу — не на телеги, а перед ними. Это испугает волов, они остановятся. Охранники-марфары полетят проверить, что случилось. В этот момент мы спускаемся с другой стороны, забираемся на заднюю телегу и сбрасываем часть груза в кусты. Потом незаметно уходим.

— Но охранники заметят пропажу, — возражает Питер.

— Не сразу, — отвечаю я. — Они не считают каждый мешок. К тому моменту, когда они обнаружат недостачу, мы будем уже далеко. А винить они будут друг друга — решат, что кто-то взял больше, чем положено.

Питер смотрит на меня с новым уважением:

— Ты правда был каким-то командиром, да? Это настоящий военный план.

Я лишь ухмыляюсь в ответ. Этот ребенок даже не представляет, сколько сражений я спланировал и выиграл за свою долгую жизнь.

Мы занимаем позиции и ждем. Вскоре слышится скрип колес и тяжелое дыхание волов. Телеги появляются из-за поворота — три повозки, доверху нагруженные провизией, скотом и различной утварью. Двое марфаров летят над ними, переговариваясь на своем гортанном наречии. Я обнаруживаю, что все еще понимаю их язык.

— …жалкие черви, — говорит один. — В следующий раз возьмем двух самок, Кразг будет доволен.

— Если оставит нам что-нибудь, — смеется второй. — Он всегда забирает лучшее себе.

Мои пальцы сжимаются на веревке, удерживающей камни. Я дожидаюсь момента, когда первая телега оказывается прямо под нами, и даю сигнал Питеру. Мы одновременно дергаем за веревки, и камни с грохотом обрушиваются на дорогу перед волами.

Животные испуганно мычат, останавливаясь. Повозки резко дергаются и замирают. Марфары тут же взмывают вверх, озираясь в поисках опасности.

— Что это было? — кричит один.

— Обвал, наверное, — отвечает второй. — Проверь сверху, а я осмотрю дорогу.

Один из демонов поднимается еще выше, пролетая над нашими головами. Мы прижимаемся к земле, скрытые кустарником. Второй марфар приземляется на дорогу и начинает отбрасывать камни в сторону.

— Сейчас, — шепчу я Питеру.

Мы быстро спускаемся по противоположному склону, пользуясь моментом, когда оба охранника заняты. Добравшись до дороги, пригнувшись, бежим к задней телеге. Забираемся на нее, и я начинаю быстро сбрасывать мешки в подготовленное Питером укрытие в кустах — мешок муки, связку вяленой рыбы, два горшка с медом, узел с одеждой. Мальчик работает рядом со мной, его движения быстры и точны.

— Хватит, — шепчу я, когда мы освобождаем от груза почти четверть телеги. — Уходим.

Мы соскальзываем с повозки и скрываемся в кустах как раз в тот момент, когда марфар расчищает дорогу и возвращается к волам.

— Простой обвал, — кричит он своему товарищу. — Двигаемся дальше!

Он щелкает хлыстом, и волы с неохотой трогаются с места, волоча за собой телеги. Мы лежим неподвижно, пока звук колес не стихает вдали.

— Получилось! — Питер не может сдержать восторженный шепот.

— Не кричи раньше времени, — осаживаю я его. — Нужно забрать добычу и уйти отсюда как можно быстрее.

Мы собираем отвоеванные припасы, связываем их в узлы, которые можно нести на спине, и отправляемся обратно по лесной тропе. Путь занимает вдвое больше времени — груз тяжел, особенно для моего ослабленного тела. Несколько раз мы останавливаемся для отдыха.

— Почему они забирают у вас столько? — спрашиваю я во время одной из таких остановок. — Это же неразумно. Если забирать слишком много, люди не смогут вырастить новый урожай, и в следующий раз брать будет нечего.

Питер пожимает плечами:

— Марфары говорят, что это плата за мир. Что если мы не будем платить, они сожгут деревню и заберут все. Раньше они так и делали. Потом поняли, что выгоднее брать понемногу, но регулярно.

— Но это слишком много, — настаиваю я. — Половина всего, что у вас есть? Как вы выживаете?

— Недоедаем, — просто отвечает мальчик, и в его голосе нет жалости к себе, только констатация факта. — Зимой бывает совсем туго. В прошлом году умерли три старика — просто не хватило еды на всех. Но дети пока не умирали, и это хорошо.

Я смотрю на него, пытаясь осмыслить услышанное. Иллитары никогда не брали с подчиненных территорий больше четверти урожая — и то лишь с самых плодородных земель. Это было не из милосердия, а из практических соображений — мертвые крестьяне не выращивают зерно.

И вдруг меня осеняет. Эти люди, эта семья… они кормили меня, бесполезного бродягу, даже когда самим не хватало еды. Не из страха, не из расчета, а просто… из — за чего? Из какого-то непонятного мне человеческого сострадания?

Это… нелогично. Непрактично. Глупо.

И все же что-то внутри меня откликается на эту глупость, словно еще одна часть моего сознания — не Малхеор, владыка тьмы, а кто-то другой — понимает и одобряет такое поведение.

Я отбрасываю эти мысли. Сейчас не время для философских размышлений. Нужно вернуться в деревню до наступления темноты.

***

Когда мы наконец добираемся до дома кузнеца, уже смеркается. Питер настоял на том, чтобы сначала отнести часть добычи старосте — для распределения между самыми нуждающимися семьями. Я согласился, хотя внутренне считал это неразумным. В моем понимании, добыча принадлежит тому, кто рисковал ради нее.

Но почему-то мне важно было, чтобы Питер остался доволен. Я оправдываю это тем, что мне нужно его расположение для дальнейшего выживания. Это просто… инвестиция в будущее. Ничего больше.

Кузнец и его жена встречают нас у дверей дома. Их лица выражают смесь облегчения и беспокойства.

— Где вы были? — восклицает женщина, обнимая сына. — Мы с ума сходили от беспокойства!

— Питер, я же просил тебя не уходить далеко после визита марфаров, — строго говорит кузнец, но я вижу, как дрожат его руки — он действительно боялся за сына.

— Простите, мама, папа, — Питер опускает голову, но не может скрыть гордой улыбки. — Но у нас есть сюрприз!

Он сбрасывает с плеч узел, развязывает его и демонстрирует содержимое — мешок муки, горшок меда и связку рыбы, которую мы оставили для его семьи.

Кузнец и его жена застывают в изумлении.

— Откуда… — начинает женщина, но замолкает, медленно переводя взгляд с припасов на меня. В ее глазах появляется понимание, а затем — ужас. — Вы обокрали Марфаров? Оба? Вы с ума сошли?!

— Не обокрали, а вернули часть несправедливо отобранного, — поправляю я, стараясь говорить спокойно и рассудительно. — Они даже не заметят пропажи. А если и заметят, то будут винить друг друга, а не людей.

Кузнец смотрит на меня долгим взглядом:

— Это был большой риск, Том. Они могли убить вас обоих.

— Но не убили, — отвечаю я. — И теперь у вас есть еда. Мука, мед, рыба. Хватит на несколько недель.

— Это… — кузнец качает головой, не находя слов.

— Безрассудно, — заканчивает за него жена. — И опасно. И… — ее голос смягчается, — и очень добро с вашей стороны.

Я пожимаю плечами, чувствуя странный дискомфорт от ее благодарности:

— Считайте это платой за гостеприимство. За ночлег и еду.

— Вы не должны были платить, — тихо говорит женщина. — Мы принимаем гостей не ради выгоды.

Опять это непонятное, нелогичное человеческое поведение. У Иллитаров все строится на обмене — услуга за услугу, защита за подчинение, еда за работу. Каждое действие имеет свою цену и причину. А эти люди…

— Я все равно рад, что могу отплатить, — говорю я, и удивительно, эти слова не кажутся ложью.

Кузнец качает головой, но потом улыбается:

— Что ж, входите в дом. Думаю, сегодня у нас будет настоящий ужин. С медом.

Пока женщина готовит, я сижу у окна, наблюдая за вечерней деревней.

Глава 4

Солнце едва поднимается над горизонтом, а я уже на ногах. Это не из-за моей тысячелетней привычки раннего подъема — просто этот соломенный тюфяк в сарае пытается переломить мой хребет в трех местах одновременно. Как люди вообще выживают без возможности зависнуть в воздухе во время сна? Неудивительно, что у них такие кривые спины.

— Доброе утро, владыка тьмы! — Питер заглядывает в сарай, улыбаясь с невыносимой утренней бодростью. — Готов покорять человеческий мир?

— Я уже покорил двенадцать миров и три измерения, — бормочу я, разминая затекшую шею. — И ни в одном из них мне не приходилось просыпаться с ощущением, что меня всю ночь топтал зверг.

— Зверг? — мальчишка хихикает.

Я вздыхаю. Нет смысла объяснять. В этом жалком обличье никто не воспримет всерьез даже малую часть правды о моей прошлой жизни.

— Забудь, — отмахиваюсь я. — Что сегодня в программе унижений?

— Сбор урожая! — восклицает Питер так радостно, будто объявляет о празднике. — Папа сказал, что если ты остаешься с нами, то должен помогать. Будешь работать со мной на пшеничном поле.

Я чувствую, как мое лицо перекашивается от отвращения. Я, Малхеор, владыка тьмы, собирать урожай, словно простой смертный? Абсурд! И все же… какие у меня варианты? В этом бесполезном теле я не могу вернуться в свой замок — стража не подпустит меня даже на двадцать километров. А если я попытаюсь заявить о своем истинном происхождении, меня в лучшем случае поднимут на смех, в худшем — решат, что я шпион, и казнят.

И Лилитара… Я знаю, что сейчас она возглавила иллитаров. Моя смерть наверняка превратила ее скорбь в неукротимую ярость. Я слишком хорошо помню, как она поклялась вырезать все человеческое королевство, если со мной что-то случится. Даже в моем присутствии мне порой приходилось сдерживать ее более кровожадные порывы — она всегда была страшна в гневе, и я иногда опасался, что однажды этот гнев обратится против меня. Не то чтобы я боялся ее — но всегда мудро остерегался. Только глупец не боится клинка, даже если держит его за рукоять.

И все же… я неожиданно ловлю себя на том, что вспоминаю ее с неуместной теплотой. Ее лавандовые глаза, когда она смеялась. Изгиб ее рогов в лунном свете. Грациозность ее полета, когда она кружила в брачном танце, а ее чешуя переливалась всеми оттенками сумерек…

Я резко обрываю эти мысли. Какая сентиментальность! Недостойно владыки тьмы. Должно быть, это человеческое тело влияет на мой разум, заполняя его этими… эмоциями. Иллитары не привыкли к таким сильным чувствам — большинство из нас едва ли испытывает что-то глубже легкого раздражения или удовлетворения. Именно поэтому чаровники, вроде меня, так ценны — мы можем пробуждать эмоции в других, усиливать их, направлять.

— Эй, ты что, заснул стоя? — Питер машет рукой перед моим лицом. — Идем, мама приготовила завтрак.

— Уже иду, — отвечаю я, отбрасывая меланхоличные мысли.

После завтрака (который, должен признать, был вполне съедобным для человеческой пищи) кузнец ведет нас на поле. Он выдает мне серп и показывает, как правильно срезать колосья.

— Вот так, под корень, — демонстрирует он. — Потом складываешь в снопы. Ничего сложного.

«Ничего сложного,» — передразниваю я мысленно. Я командовал армиями, я планировал стратегии, изменившие ход тысячелетней войны, а теперь моя задача — срезать травинки и складывать их в кучки?

— Что-то не так, Том? — спрашивает кузнец, замечая мое выражение лица.

— Нет, — выдавливаю я. — Все… превосходно. Я справлюсь с этим… заданием.

Он кивает и уходит к другой части поля, оставляя меня с Питером. Мальчишка трудится рядом со мной, его движения быстры и точны. Мои же — неуклюжи и неэффективны. Серп кажется неудобным в моих руках, я то и дело режу пальцы или срезаю колосья слишком высоко. Солнце печет немилосердно, пот заливает глаза.

— Вы что, никогда не собирали урожай? — удивляется Питер, глядя на мои мучения.

— В моем королевстве, — говорю я сквозь зубы, пытаясь выпрямить ноющую спину, — сбор урожая выглядит несколько… иначе.

— И как же?

Я ухмыляюсь, представляя, как бы он отреагировал на правду — на огненные поля, где зреют жгучие фрукты боли, которые собирают специальные рабы в защитных доспехах, или на кристальные сады, где мои подданные выращивают камни силы, питаясь энергией страха и агонии.

— У нас есть специальные… инструменты, — уклончиво отвечаю я. — И не приходится так наклоняться.

— Потому что вы летаете, да? — подхватывает Питер. — На своих черных крыльях?

— Именно, — я решаю подыграть, раз уж он все равно считает это выдумкой. — И наши рога служат дополнительным оружием при сборе особо упрямых… колосьев.

Мальчишка смеется:

— А еще вы дышите огнем и превращаете людей в камень?

— Огнем дышат только драконы, это низшие создания, трусливые и вечно скрывающиеся в пещерах — поправляю я с наигранным высокомерием. — А для превращения в камень нужно особое заклинание, которое доступно лишь верховным магам иллитаров.

Мы продолжаем работать, и я с удивлением обнаруживаю, что наш шутливый разговор немного облегчает монотонность труда. Хоть мои руки и покрываются мозолями, а спина кричит от боли, день проходит быстрее, чем я ожидал.

После обеда (скудного, но питательного) кузнец объявляет, что мне пора осваивать новое искусство — пастушество.

— У нас осталось всего семь овец после визита марфаров, — говорит он. — Нужно беречь каждую. Питер покажет тебе, как их пасти.

И вот я, верховный полководец армии иллитаров, сижу на холме, наблюдая за кучкой мелких жвачных животных, жующих траву с тупым безразличием ко всему.

— Этих существ нужно охранять? — спрашиваю я Питера. — От чего? Они даже двигаться толком не могут.

— От волков, — серьезно отвечает мальчик. — И от воров. Овца — ценное животное. Дает шерсть и мясо…

Я фыркаю:

— На моей родине пастухи укрощают огненных зверей в кратерах вулканов. Эти создания могут одним ударом хвоста снести гору. Вот это достойное занятие для воина.

— Правда? — Питер смотрит на меня с восхищением. — А что делают с этими… огненными зверями?

— Их запрягают в боевые колесницы, — я поддаюсь искушению приукрасить реальность. — Или используют их жар для выплавки особого металла, из которого делают наши доспехи и оружие.

— Звучит опасно, — замечает мальчишка.

— Лучше опасная жизнь, чем это, — я киваю на мирно пасущихся овец. — Хотя, должен признать, здесь есть своя… умиротворенность.

День тянется медленно. Солнце постепенно склоняется к горизонту, и воздух становится прохладнее. Мы с Питером сидим на вершине холма, наблюдая, как овцы начинают собираться в кучу, готовясь к возвращению.

— Скоро пойдем домой, — говорит мальчик, протягивая мне флягу с водой.

Я делаю глоток и киваю, внезапно ощущая неимоверную усталость. Этот день физического труда измотал меня больше, чем недельная кампания против горных эльфов. Человеческое тело так быстро истощается…

— Как ты это выдерживаешь? — спрашиваю я. — День за днем, одно и то же?

Питер задумывается:

— Не знаю. Просто… так устроена жизнь? Работаешь, ешь, спишь. Иногда бывают праздники или интересные истории. Как твои, например. — Он улыбается мне. — Жизнь простая, но она… наша.

Его слова заставляют меня задуматься. В мире иллитаров жизнь — это вечная борьба за власть, за территории, за ресурсы. Даже в мирное время мы постоянно соперничаем, плетем интриги, готовимся к войне. А здесь… Эта простота кажется почти кощунственной. И все же в ней есть что-то…

Нет, это просто усталость и влияние человеческого тела. Я не могу действительно наслаждаться этой примитивной жизнью.

Когда наступает вечер, мы возвращаемся в деревню с овцами. Другие пастухи и работники полей тоже собираются, утомленные дневным трудом. Все вместе мы устраиваемся на большой копне сена у края деревни, передавая друг другу термосы с горячим чаем. Над нами раскинулось звездное небо, невероятно яркое и близкое.

Я лежу, вытянув ноющие конечности, и смотрю на звезды. Невольно улыбаюсь, вспоминая, как летал среди них, как мои крылья рассекали ночное небо. Но тут же одергиваю себя. Что я делаю? Разлеживаюсь среди людей, словно один из них? Я должен думать о побеге, о возвращении к своему народу, о том, что сейчас происходит в иллитаре!

Лилитара… Что она делает сейчас? Развязала ли уже полномасштабную войну? Подозревает ли кого-то в предательстве? В безопасности ли наши дети? И кто, кто мог организовать покушение во время переговоров? Кому была выгодна моя смерть и продолжение войны?

Я до сих пор не знаю, были ли предатели среди людей или среди моих собственных советников. Тревога за Лилитару и детей становится острее. Она сильный воин и безжалостный лидер, но если враг рядом, в самом замке, она может не заметить опасность, пока не станет слишком поздно. Особенно если этот враг — кто-то из ближайшего окружения.

Я должен вернуться. Должен предупредить ее. Защитить наш род.

Но как? В этом жалком теле, без сил, без власти? Меня не подпустят к границам наших земель, не то что к замку. Стража разорвет меня на куски прежде, чем я успею объяснить, кто я.

— О чем задумался, владыка тьмы? — тихо спрашивает Питер, присаживаясь рядом. — Планируешь захват мира?

Я поворачиваю голову к нему:

— Скорее, думаю, как вернуть уже имеющийся у меня мир. И как защитить тех, кто мне дорог.

Питер улыбается:

— Ты правда никогда не сдаешься, да? Даже в своих фантазиях.

Я собираюсь ответить, когда вдруг все меняется.

Сначала это звук — отдаленный, но безошибочно узнаваемый шелест множества крыльев, рассекающих воздух. Затем крики — пронзительные, полные ужаса. Звуки, которые я слышал тысячи раз на полях сражений, но никогда — в мирной деревне.

Я резко сажусь, вглядываясь в ночное небо. И вижу их — темные силуэты на фоне звезд, стремительные и безжалостные. Иллитары. Мой народ.

— Что происходит? — спрашивает Питер, тоже приподнимаясь на локтях.

— Беги, — шепчу я, внезапно осознав весь ужас ситуации. — Беги к дому, найди родителей. Немедленно!

Что-то в моем голосе заставляет его повиноваться без вопросов. Мы вскакиваем и бежим к деревне, где уже начинается хаос. Люди выбегают из домов, кричат, пытаются укрыться. Но от иллитаров не спрятаться — не в открытой деревне, не ночью, когда их зрение особенно острое.

Я вижу первые вспышки темного пламени — магического огня, который не столько сжигает, сколько разрушает саму структуру материи. Крыша ближайшего дома обрушивается, стены складываются внутрь, словно карточный домик. Из-под обломков слышны крики.

— Питер! — кричит женский голос, и я вижу мать мальчика, бегущую к нам с перекошенным от страха лицом. За ней следует кузнец, держащий в руках самодельное копье — жалкое оружие против крылатых воинов тьмы.

— Мама! Папа! — Питер бросается к ним, и они обнимаются, дрожа.

— Мы должны уйти, — говорю я, подбегая к ним. — В лес, быстрее. На открытой местности у вас нет шансов.

— Что происходит? — спрашивает кузнец, его голос дрожит, но взгляд твердый. — Кто эти существа?

Я смотрю вверх, на своих собратьев, несущих смерть и разрушение.

— Иллитары, — отвечаю я. — Мой… — я осекаюсь. — Демоны. Хуже, чем марфары. Намного хуже, если они в гневе.

Мы бежим по улице, уворачиваясь от падающих обломков и струй темного пламени. Вокруг нас — ад. Дома горят, люди кричат, в воздухе кружат темные фигуры, снижаясь, чтобы схватить убегающих жителей.

— Туда! — указывает кузнец на узкую тропу, ведущую к лесу.

Но не успеваем мы сделать и десяти шагов, как путь преграждают они — отряд боевых иллитаров, приземлившихся прямо перед нами. Я узнаю их — элитный отряд «Черные клинки», мои лучшие воины. Во главе стоит Зоратель, молодой генерал, известный своей беспощадностью.

— Смотрите, еще четверо, — ухмыляется он, обнажая острые зубы. — Даже не прятались толком.

— Стойте! — кричу я, выступая вперед. — Прекратите это безумие!

Иллитары замирают, удивленные неожиданным сопротивлением от жалкого человека.

— О, храбрец, — смеется Зоратель. — Или глупец. Ты знаешь, кто мы?

— Лучше, чем ты сам, — отвечаю я, выпрямляясь во весь рост. — Я Малхеор, ваш владыка. И я приказываю вам остановиться.

Секунда тишины, а затем — взрыв хохота. Иллитары сгибаются от смеха, их крылья дрожат.

— Ты слышал, командир? — один из них обращается к Зорателю. — Этот человечишка думает, что он — Владыка!

— Малхеор мертв, червь, — холодно говорит Зоратель, когда смех стихает. — Убит вашими предательскими руками. И теперь вы все заплатите за это.

Он делает жест, и двое иллитаров бросаются ко мне, хватают за руки и поднимают в воздух. Я пытаюсь сопротивляться, но что может сделать человеческое тело против существ, способных голыми руками сгибать металл?

— Отпустите меня! — кричу я. — Зоратель, это я! Вспомни битву при «Красных холмах», когда ты нарушил мой приказ и я заставил тебя три дня чистить доспехи всего легиона!

Зоратель даже не слышал что я говорю, для него я был лишь очередной букашкой, недостойной такой привилегии, как быть услышанной. Это ощущается чем-то внутренне неприятным.

Он кивает, и Иллитары начинают перебрасывать меня между собой, словно мешок с мукой. Я чувствую, как ветер свистит в ушах, когда они подбрасывают меня все выше, а затем ловят в последний момент. Это забава, которой молодые воины иногда развлекались с пленниками.

— Перестаньте! — кричит Питер, бросаясь вперед, но его отец удерживает его.

— Не надо, сынок, — тихо говорит кузнец. — Ты ничего не сможешь сделать.

Меня подбрасывают в последний раз, но на этот раз не ловят. Я падаю с высоты примерно в десять человеческих ростов, ударяясь о землю с такой силой, что весь мир на мгновение меркнет. Я слышу хруст — это ломаются кости моей руки и ноги. Боль настолько сильная, что я не могу даже кричать, лишь хриплю, пытаясь вдохнуть.

Сквозь пелену боли я слышу крики Питера и его родителей. Их тоже схватили, держат на весу, словно трофеи.

А затем я вижу ее.

Лилитара спускается с небес, и даже в моем состоянии я поражен ее красотой. Ее крылья, черные с фиолетовым отливом, величественно распростерты. Рога, украшенные серебряными кольцами, гордо подняты. Глаза (часто менящие цвет) — сейчас предстали аметистовыми омутами, в которых плещется безумие.

Я так скучал по ней. И сейчас, глядя на нее, я испытываю совершенно новое чувство — дикий, первобытный страх. Никогда прежде ни одно существо не внушало мне такого ужаса. Даже в самых отчаянных битвах, даже перед лицом неминуемой гибели, я не чувствовал того, что чувствую сейчас.

Она приближается ко мне, ее шаги легки и грациозны. Останавливается рядом, смотрит сверху вниз на мое сломанное тело. И ставит ногу мне на грудь, едва не ломая ребра.

— Ты смеешь открывать рот в нашем присутствие? — ее голос, когда-то мелодичный и глубокий, сейчас звенит от ярости. — Анеба! Ты и тебе подобные убивали моих сыновей, а теперь и мужа. Я не оставлю от вас мокрого места…

Одной рукой она поднимает Питера, в другой сжимает горло кузнеца. Его жена кричит, пытаясь вырваться из хватки держащих ее иллитаров.

— Лилитара, — хриплю я. — Это я… твой муж…

Ее глаза на мгновение расширяются, и мне кажется, что в них мелькает что-то… узнавание? Сомнение? Но затем ее лицо вновь искажается маской ненависти.

— Мой муж мертв, — шипит она. — И ты скоро присоединишься к нему, жалкий, сумасшедший.

Ее нога давит сильнее, и я чувствую, как трещат ребра. Боль затмевает сознание. Последнее, что я вижу, — это безумие в ее глазах и страх в глазах Питера.

Я теряю сознание, унося с собой в темноту страшное осознание: мой народ творит ужасные вещи, и я, некогда всемогущий владыка тьмы, бессилен это остановить.

***

Пустота. Бездна без света и звука. Я парю в ней, лишенный тела, лишенный боли. Это смерть? Или новое перерождение?

Глава 5

Боль. Первое, что я чувствую, возвращаясь в сознание — это всепоглощающая боль, пульсирующая в каждой клетке моего жалкого человеческого тела. Я пытаюсь пошевелиться и тут же жалею об этом — кажется, во мне нет ни одной целой кости.

— Двигаться не стоит, слишком рано еще, да-да.

Голос, странный и скрипучий, раздается откуда-то сбоку. Я с трудом приоткрываю глаза и вижу размытую фигуру, склонившуюся надо мной.

— Где… я? — мой голос хриплый, словно не использовался веками.

— Там, где безопасно. Больше не в опасности ты, хм-м, — фигура приближается, и теперь я вижу ее яснее.

Это старик, невероятно маленький и сгорбленный, с кожей, покрытой морщинами, как высохшая кора древнего дерева. Его глаза, большие и желтые, словно у совы, смотрят на меня с любопытством и… знанием? Его седые волосы торчат во все стороны, а одежда представляет собой набор разноцветных лоскутов, скрепленных вместе.

— Кто ты? — спрашиваю я, пытаясь понять, где нахожусь. Вокруг полумрак, стены из камня — похоже на пещеру. В углу горит небольшой костер, от которого исходит странный ароматный дым.

— Лекарь я, целитель. Некоторые мудрецом зовут, другие — сумасшедшим, хи-хи, — старик хихикает, собирая какие-то травы в маленькую ступку. — Имя моё давно забыл, не важно оно. Важно, что жив ты, хотя не должен быть, нет-нет.

Он растирает травы, создавая пасту зеленоватого цвета, и подходит ко мне с этим странным снадобьем.

— Сейчас больно будет, но нужно это, да-да, — он начинает наносить пасту на мою руку, и я шиплю от боли. — Терпи, владыка бывший, терпи.

Я резко поднимаю голову, что вызывает новую волну боли.

— Откуда ты знаешь?..

— Много знаю я, много вижу, — старик продолжает работать, не глядя мне в глаза. — В бреду говорил ты, истории рассказывал. Интересные, да-да, очень интересные.

— Зачем ты мне помогаешь? — спрашиваю я, пытаясь понять мотивы этого странного существа.

Лекарь смеется — звук, напоминающий стрекот сверчка.

— Вопрос неправильный задаешь. Не «зачем», а «почему». Зачем — цель, почему — причина. Разные вещи это, да-да.

Я вздыхаю, чувствуя раздражение. Даже в моем состоянии эта загадочная манера речи действует на нервы.

— Хорошо. Почему ты мне помогаешь?

— Потому что могу, — он пожимает плечами, словно это самая очевидная вещь в мире. — Потому что живое должно жить, пока время его не пришло. Твоё время не пришло ещё, нет-нет.

— А Питер? — внезапно вспоминаю я мальчика и его родителей, схваченных иллитарами. — И его семья… Что с ними?

Старик на мгновение замирает, его глаза становятся печальными.

— Мальчик недалеко. Спит. Раны у него, но жить будет.

— А его родители? — я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю.

Лекарь качает головой:

— Ушли они, далеко ушли. Туда, откуда не возвращаются.

Я закрываю глаза, чувствуя странную тяжесть в груди. Это не похоже на физическую боль от ран — это что-то другое, глубже, тяжелее. Я видел миллионы смертей, сам был причиной многих из них, но гибель этих двух людей почему-то причиняет мне… боль? Сожаление? Что это за эмоции, которые я раньше никогда не испытывал?

— Как… как мы выжили? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от этих странных чувств.

— Удача. Судьба. Воля высших сил. Выбери любое, хи-хи, — старик заканчивает с мазью и отходит, чтобы вымыть руки в небольшом каменном бассейне. — Нашел вас я, когда за травами ходил. Ты сломан был, мальчик — без сознания. Принес вас сюда, лечил как мог.

— Сколько времени прошло?

— Три луны сменились. Долго ты спал, очень долго.

Три месяца? Я был без сознания три месяца? За это время Лилитара могла полностью уничтожить человеческое королевство. Я пытаюсь сесть, но боль снова пригвождает меня к лежанке.

— Лежать, лежать, — строго говорит лекарь. — Кости срослись едва. Двигаться рано ещё.

Внезапно что-то мягкое прыгает мне на грудь, и я вздрагиваю от неожиданности и боли. Существо, похожее на кошку, но с шестью лапами и двумя хвостами, устраивается на мне, сворачиваясь клубком. Его шерсть переливается всеми оттенками синего, а глаза, большие и круглые, смотрят на меня с неестественным разумом.

— Убери это от меня, — требую я, пытаясь сбросить существо. — Я не подушка для животных.

— Мурбис сам решает, где ему быть, — хихикает старик. — Умный он, мудрый. Чувствует, кому помощь нужна.

Я снова пытаюсь столкнуть существо, но оно лишь мурлычет громче и прижимается теснее. После нескольких безуспешных попыток я сдаюсь, слишком измученный, чтобы продолжать борьбу.

— Хорошо, — ворчу я. — Пусть лежит. Но только пока я не поправлюсь.

— Конечно-конечно, — улыбается лекарь, и в его глазах я вижу, что он не верит ни единому моему слову.

Удивительно, но присутствие этого странного создания на моей груди действительно приносит некоторое облегчение. Его мурлыканье вибрирует через мое тело, словно успокаивающая волна, уменьшая боль. Тепло его тела проникает глубже, чем просто через кожу, словно он излучает какую-то энергию, которая помогает мне исцеляться.

— Что это за существо? — спрашиваю я, уже без раздражения.

— Мурбис это, создание древнее, старше людей и даже иллитаров, — лекарь садится рядом, помешивая какое-то варево в котелке. — Последние из своего рода. Целители душ, так их называли когда-то.

— Целители душ?

— Чувствуют они боль не тела, а духа. И лечат ее, да-да. Редкий дар это, редкий.

Я смотрю на существо с новым интересом. У иллитаров были легенды о подобных созданиях — древних, магических, обладающих способностями, которые не подчинялись обычным законам природы или магии. Но большинство считало их просто мифами.

Дни сменяют друг друга. Я медленно восстанавливаюсь, с каждым днем становясь сильнее. Странно, но человеческое тело оказалось удивительно живучим — несмотря на множественные переломы и внутренние повреждения, оно постепенно исцеляется. За это, я начинаю относится к нему с большим уважением, чем раньше. Или это заслуга лекарства старика и странного Мурбиса, который практически не покидает мою постель.

Я начинаю помогать лекарю с его работой — сначала просто сортирую травы, потом учусь готовить простые отвары. Это… успокаивает. Методичная, неторопливая работа дает мне время думать, планировать, анализировать произошедшее.

Однажды, когда я уже могу нормально ходить, старик ведет меня в другую часть пещеры. Там на низкой лежанке спит Питер. Он выглядит таким маленьким и хрупким, его лицо бледное, но мирное, словно он просто отдыхает после долгого дня.

— Почему он до сих пор не очнулся? — спрашиваю я лекаря.

— Раны тела заживают быстрее ран души, — отвечает старик. — Видел он то, что ребенок видеть не должен. Прячется его разум, скрывается от боли.

— Я… могу помочь?

Лекарь смотрит на меня с любопытством:

— Почему хочешь помочь ты? Человеческий детеныш он, враг твоего народа.

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг понимаю, что не знаю, что сказать. Почему я хочу помочь этому ребенку? Потому что он помог мне когда-то? Потому что чувствую ответственность за то, что мой народ сделал с его семьей? Или есть что-то еще, что-то, чему я даже не могу дать названия?

— Я просто… должен, — наконец говорю я.

Лекарь улыбается, словно я сказал именно то, что он ожидал услышать.

— Тогда учиться будешь, да-да. Учиться лечить не тело, а дух.

И я учусь. Старик показывает мне странные техники — не похожие ни на что, что я знал в мире иллитаров. Медитация, травяные настои, особые прикосновения, которые каким-то образом передают энергию от целителя к пациенту. Это не магия в привычном понимании, но что-то более древнее, более фундаментальное.

Мурбис часто присоединяется к нам, ложась рядом с Питером и мурлыча свою странную, почти гипнотическую песню. В такие моменты мне кажется, что я вижу тонкие нити света, соединяющие существо с мальчиком.

Проходит еще месяц, прежде чем наши усилия приносят результаты. Однажды утром я захожу проверить Питера и вижу, что его глаза открыты. Он смотрит на потолок пещеры с выражением спокойного принятия, которое кажется слишком взрослым для его юного лица.

— Питер? — тихо зову я, боясь спугнуть момент.

Он медленно поворачивает голову ко мне:

— Владыка тьмы, — его голос слаб, но в нем слышна тень привычной иронии. — Ты все еще жив.

— Как и ты, — отвечаю я, чувствуя странное облегчение. — Как ты себя чувствуешь?

— Словно меня пережевал и выплюнул огненный зверг, — он слабо улыбается. — Если они вообще существуют.

— Существуют, — автоматически отвечаю я. — Просто не в этих землях.

Мы молчим. Я не знаю, что сказать дальше. Как говорить с ребенком, который потерял все?

— Твои родители… — начинаю я, но он останавливает меня взмахом руки.

— Не надо, — его голос тих, но тверд. — Я видел. Я знаю.

— Мне жаль, — говорю я, и впервые в жизни эти слова не кажутся мне пустыми.

— Мы всегда жили с этим, — Питер смотрит в потолок пещеры. — В деревне все знали, что рано или поздно придут демоны. Если не марфары, то другие. Мы просто… надеялись, что успеем прожить немного дольше.

Я сажусь рядом с его лежанкой, не зная, что ответить. Раньше я бы сказал, что слабые должны служить сильным, что таков закон природы. Но сейчас эти слова застревают в горле. Потому что я видел, как эти «слабые» люди делились последним с бродягой, как защищали друг друга, как сохраняли достоинство даже перед лицом неминуемой гибели. Может быть слабы, те кто полагается лишь на физическую силу?

— Они не хотели никому зла, — говорю я тихо, скорее себе, чем Питеру. — Просто жили своей жизнью.

— Именно, — Питер смотрит на меня с пониманием, которое кажется невозможным для его возраста. — Мы не воины. Мы не завоеватели. Мы просто… жили.

В его глазах нет слез, но есть глубокая, взрослая печаль, которая разрывает мне сердце. И это чувство, эта боль за чужое страдание — совершенно новое для меня. У иллитаров не принято сочувствовать. Слабые вызывают презрение, сильные — уважение или зависть. Но это? Эта щемящая тоска за судьбу другого существа?

— Я не знал, — признаюсь я. — Мы всегда считали людей агрессорами, захватчиками. Думали, что вы представляете угрозу.

— Какую угрозу может представлять деревня крестьян? — Питер слабо качает головой. — Мой отец был кузнецом, не воином. Самое страшное оружие, которое он когда-либо создал — это серп для жатвы.

Я молчу, потому что мне нечего возразить. Тысячу лет иллитары обосновывали свою агрессию против людей необходимостью защиты, борьбой за ресурсы, превентивными ударами. Но сколько из тех, кого мы убили, были такими же безобидными крестьянами, как жители деревни Питера?

На душе становится тоскливо. В моем народе бродягу вроде того, каким я стал, никто бы даже не заметил. Разве что забрали бы в рабство, если бы он оказался достаточно сильным для работы. А эти люди… они приняли меня, накормили, дали кров. И не требовали ничего взамен.

— У меня есть кое-кто, кого я хочу тебе представить, — говорю я, меняя тему. Я чувствую, что эти размышления ведут меня в темные места, и мне нужно время, чтобы осмыслить их.

Я тихо зову, и через мгновение Мурбис появляется у входа в комнату. Он осторожно подходит к лежанке Питера, его шесть лап двигаются с кошачьей грацией, два хвоста плавно покачиваются.

— Это Мурбис, — представляю я существо. — Он… особенный. И он помогал тебе выздоравливать.

Питер протягивает руку, и Мурбис тут же подходит ближе, позволяя себя погладить. Затем, он запрыгивает на лежанку и устраивается рядом с мальчиком, начиная свое мурлыканье.

— Он теплый, — говорит Питер, и я вижу, как напряжение покидает его лицо. — И звук… успокаивает.

— Лекарь говорит, что он целитель душ, — объясняю я. — Он чувствует боль и помогает ее уменьшить.

Я смотрю, как мальчик и существо устанавливают связь, и вдруг замечаю нечто удивительное. Тонкая, почти невидимая нить света соединяет Мурбиса с Питером. Но что еще более странно — такая же нить тянется от существа ко мне.

И в этот момент я чувствую это — слабый, едва заметный поток энергии, текущий между нами тремя. Это не похоже на мои прежние ментальные способности чаровника, но что-то… родственное. Словно я прикасаюсь к самому краю силы, которая когда-то была полностью в моем распоряжении.

Я вижу, как лицо Питера расслабляется, как уходит из его глаз тень боли. Не полностью — такие раны не заживают мгновенно — но достаточно, чтобы он мог дышать свободнее.

И это я сделал. Я, вместе с Мурбисом. Не уничтожил, не поработил, не сломал — а исцелил. Создал момент покоя вместо хаоса.

— Что это было? — тихо спрашивает Питер, когда поток энергии ослабевает. — Я почувствовал… не знаю, как объяснить. Словно теплый свет внутри.

— Думаю, Мурбис стал катализатором, — говорю я, больше размышляя вслух, чем объясняя. — Он каким-то образом пробудил остатки моих способностей.

— Твоих способностей владыки тьмы? — в голосе Питера слышна нотка прежней иронии, и это радует меня больше, чем я готов признать.

— Да, — я не вижу смысла отрицать. — Только они… другие. Раньше я мог внушать страх, контролировать эмоции других, усиливать негативные чувства, поднимать боевой дух. А сейчас… кажется, я могу делать что-то противоположное, мирное.

— Лечить вместо того, чтобы ранить? — Питер смотрит на меня с любопытством. — Значит, ты теперь владыка света?

Я фыркаю:

— Вряд ли. Скорее, жалкая тень былого могущества. Но… — я смотрю на Мурбиса, который мирно мурлычет, свернувшись клубком рядом с Питером, — это лучше, чем ничего. Это… надежда.

— Надежда, — повторяет Питер, словно пробуя слово на вкус. — Мне она тоже не помешает.

Я вдруг понимаю, что впервые за все время в этом человеческом теле чувствую что-то похожее на умиротворение. Не счастье — для этого слишком много потеряно и слишком много предстоит сделать. Но принятие. И тихую, едва заметную радость от того, что, возможно, не все еще потеряно.

— Отдыхай, — говорю я, поднимаясь. — Тебе нужно набраться сил.

— А тебе? — спрашивает Питер, его глаза уже начинают закрываться от усталости. — Что нужно тебе, владыка?

Я задумываюсь, глядя на этого ребенка, который пережил больше, чем должен был, но все еще находит в себе силы заботиться о других.

— Мне нужно выяснить, кто я теперь, — честно отвечаю я. — И что я должен сделать.

Выходя из комнаты, я слышу, как лекарь тихо хихикает в темном углу пещеры.

— Правильные вопросы задавать начинаешь, да-да, — говорит он, выходя из тени. — Не «как вернуть прежнее», а «кто я теперь». Прогресс это, большой прогресс.

— Ты подслушивал? — спрашиваю я без особого раздражения.

— Слушал я, не подслушивал. Разница есть, да-да, — старик подмигивает. — Интересное открытие сделал ты. Способности твои не исчезли — изменились лишь. Форму новую приняли.

— Но почему? — я смотрю на свои руки, все еще не привыкнув к их человеческому виду. — Почему я могу исцелять, а не разрушать?

Лекарь задумчиво потирает подбородок:

— Тело форму духу дает, а дух — телу. Связаны они, переплетены. В теле иллитара сила твоя одно лицо имела, в теле человека — другое показывает. Но суть одна остается, да-да.

— Ты говоришь, что суть моей силы не в разрушении? — недоверчиво спрашиваю я. — Я веками использовал ее, чтобы сеять страх и подчинять других.

— Сила нейтральна, — старик рисует в воздухе странный символ. — Как нож — резать может хлеб или горло. Выбор не ножа — владельца.

Я качаю головой:

— Это слишком философское объяснение. Мне нужно понять, как использовать эту новую форму силы. И как ее усилить.

— Практиковаться нужно, да-да, — кивает лекарь. — Мурбис поможет. Он проводник хороший, мост между мирами.

Я смотрю в сторону комнаты, где отдыхают Питер и Мурбис. Луч надежды, который я почувствовал раньше, становится немного ярче. Если я могу восстановить хотя бы часть своих способностей, пусть и в измененной форме… возможно, я смогу найти способ остановить безумие, которое охватило мой народ. Возможно, я смогу спасти Лилитару от ее разрушительной ярости.

Возможно, я смогу искупить хотя бы часть того зла, которое причинил этому миру.

— Учи меня, — говорю я старику. — Я хочу знать все, что ты можешь рассказать об исцелении.

Лекарь улыбается, его глаза мерцают в полумраке пещеры:

— Начнем мы с малого, с простого. С понимания, что боль не только врагом может быть, но и учителем.

И я готов учиться. Впервые за тысячу лет я чувствую себя не всезнающим владыкой, а учеником, стоящим в начале долгого пути.

Глава 6

Прошел месяц с тех пор, как Питер пришел в сознание. За это время я многое узнал о целительстве от странного лекаря, практикуя свои новые способности на мальчике и на раненых животных, которых старик время от времени приносил в пещеру. Мои силы постепенно росли, хотя и оставались лишь бледной тенью того, чем я когда-то обладал.

Но этого недостаточно. Я должен найти способ остановить безумие, охватившее мой народ под руководством Лилитары. И для этого мне нужны союзники.

Однажды вечером, когда мы с лекарем сидели у костра, меня осенило.

— Акзорт, — произношу я вслух имя, которое не вспоминал уже несколько столетий.

— Хм? — лекарь поднимает голову от травяной смеси, которую готовит.

— Акзорт Смеющийся. Предводитель хаосорцев, — я почти улыбаюсь, вспоминая этого эксцентричного демона. — Пожалуй, единственное существо во всех известных землях, которому совершенно наплевать на войны, политику и власть.

— Знаю я его, да-да, — кивает старик. — Шумный очень. Яркий. Любит веселье и сделки.

Я удивленно смотрю на лекаря:

— Ты знаком с Акзортом?

— Стар я, очень стар, — хихикает он. — Многих знаю. Акзорт лекарства мои покупает. Для своих… развлечений.

Я задумываюсь. Акзорт и его хаосорцы — единственные из демонических народов, кто умудрился остаться нейтральным во всех конфликтах последнего тысячелетия. Не потому, что они слабы — вовсе нет. Просто они посвятили себя совсем другим целям: удовольствиям, развлечениям, торговле и коллекционированию редкостей.

Город Забвения, столица их небольшого, но влиятельного королевства, — настоящий рай для искателей острых ощущений и забытья. Там можно найти все мыслимые пороки и развлечения, а также многие немыслимые. Я бывал там лишь дважды, и оба раза уходил с легким отвращением от этой вакханалии бессмысленных удовольствий.

Но у Акзорта есть то, что мне сейчас необходимо: связи со всеми расами и народами, обширная сеть информаторов и, что самое важное, определенное влияние даже на Иллитаров. Многие из моих воинов тайком посещали Город Забвения в поисках развлечений, которые были запрещены в нашем военизированном обществе.

— Мне нужно отправиться к нему, — решаю я вслух. — Если кто-то и может помочь мне выяснить, кто стоял за покушением, и получить аудиенцию у Лилитары, не будучи немедленно убитым, то только Акзорт.

— Долгий путь это, опасный, — предупреждает лекарь. — Особенно для человека одинокого.

— У меня нет выбора, — я встаю, чувствуя внезапную решимость. — Каждый день промедления — это еще один день, когда Лилитара уничтожает невинных людей в своем безумии.

— Я иду с тобой, — раздается голос Питера. Он стоит в дверном проеме, опираясь на самодельный посох. За последний месяц он окреп, хотя все еще не вернул прежнюю силу.

— Нет, — качаю головой. — Тебе лучше остаться здесь, с лекарем. Путь опасен, особенно для человеческого ребенка.

— Я не ребенок, — в его глазах вспыхивает упрямство. — Я видел, как моя деревня была уничтожена. Как погибли мои родители. Детство закончилось в тот день.

— Тем более, — возражаю я. — Ты пережил достаточно ужасов. Незачем искать новые.

— А что мне делать здесь? — он обводит рукой пещеру. — Сидеть и ждать… чего? Пока твой народ найдет и это место? Нет уж, если я умру, то по крайней мере пытаясь что-то изменить.

Я вздыхаю, чувствуя раздражение. Люди. Такие упрямые, такие нелогичные. Как я мог забыть, насколько они могут быть невыносимыми со своей эмоциональностью и упрямством?

— Он прав, хотя и молод, — неожиданно поддерживает Питера лекарь. — Место его не здесь. Рядом с тобой путь его лежит, да-да.

— Чудесно, — я поднимаю руки в жесте капитуляции. — Просто замечательно. Теперь мне придется заботиться еще и о человеческом детеныше, пока я пытаюсь спасти мир.

— Я могу о себе позаботиться, — упрямо говорит Питер.

— Конечно, — я не скрываю сарказма. — Именно поэтому ты провел последние четыре месяца, восстанавливаясь от ран, которые чуть не убили тебя.

Мы продолжаем спорить, но я уже знаю, что проиграл. Упрямство этого мальчишки могло бы посоперничать с решимостью самого несговорчивого из моих военачальников.

***

Мы покидаем пещеру лекаря на следующее утро, сразу после восхода солнца. Старик снабдил нас запасом еды, лечебными травами и подробными инструкциями, как добраться до ближайшего торгового тракта, ведущего к землям Хаосорцев.

— Помни, что ищешь ты, — напутствует нас лекарь. — Не дорогу назад, но путь вперед.

— Спасибо за все, — я неловко киваю, не привыкший к выражению благодарности.

— Еще увидимся, — Питер обнимает старика, и тот ласково треплет его по волосам.

Мы уже готовимся отправиться в путь, когда замечаем, что Мурбис следует за нами.

— Нет, ты остаешься, — строго говорю я существу. — У тебя здесь дом.

Мурбис смотрит на меня своими большими глазами, в которых читается что-то похожее на насмешку. Затем, игнорируя мои слова, продолжает идти рядом с нами.

— По-моему, он сделал свой выбор, — хихикает Питер.

Я закатываю глаза:

— Только этого мне не хватало. Сначала непослушный ребенок, теперь еще и своенравное животное.

«Я не животное,» — раздается в моей голове. Голос тихий, но отчетливый, с нотками обиды и достоинства.

Я застываю на месте:

— Ты… говоришь?

«Всегда говорил. Ты только сейчас начал слушать,» — Мурбис обходит меня по кругу, его хвосты изящно покачиваются.

— Что случилось? — спрашивает Питер, заметив мое изумление.

— Мурбис… разговаривает со мной. Ментально, — объясняю я, все еще ошеломленный.

— Правда? — мальчик присаживается рядом с существом. — А со мной он может говорить?

«Со временем, возможно. Он пока не готов,» — сообщает Мурбис, и я передаю его слова Питеру.

— Прекрасно, — вздыхаю я. — Теперь у меня есть говорящий кот в компаньонах. Мое унижение почти завершено.

«Я не кот,» — снова возмущается Мурбис. _"Я Мурбис. Единственный в своем роде."_

— Единственный в своем роде, который решил следовать за бывшим Владыкой Тьмы, застрявшим в человеческом теле, и человеческим ребенком в самоубийственном путешествии, — парирую я.

«Интересное путешествие,» — я почти слышу мысленное мурлыканье. _"Давно не покидал горы."_

— Что ж, добро пожаловать на борт этого корабля дураков, — я разворачиваюсь и начинаю спускаться по тропе, ведущей с горы.

Питер и Мурбис следуют за мной, и я слышу, как мальчик тихо пересказывает нашу мысленную беседу лекарю, который смеется своим скрипучим смехом.

***

Первые дни путешествия проходят относительно спокойно. Мы движемся через леса и луга, стараясь избегать дорог и поселений. Один раз натыкаемся на разрушенную деревню — еще одну жертву рейдов Иллитаров. Мы проходим мимо обгоревших остовов домов молча, но я замечаю, как Питер сжимает кулаки, а его глаза становятся сухими и твердыми.

Ночью, у костра, мальчик неожиданно заговаривает об этом:

— Твоя жена… она всегда была такой жестокой?

Я вздрагиваю от прямоты вопроса:

— Нет. И да. Лилитара всегда была… страстной. Во всем. В любви, в ненависти, в войне. Но было время, когда я мог направлять эту страсть, сдерживать ее худшие порывы.

— А теперь она думает, что ты мертв, — Питер бросает веточку в огонь. — И мстит всем людям.

— Она не всегда была такой, — я не знаю, почему защищаю ее, но чувствую потребность сделать это. — Она была… удивительной. Умной, сильной, иногда даже милосердной. Но горе меняет людей. И демонов тоже.

— Я не виню ее, — тихо говорит Питер, что удивляет меня. — Не совсем. Если бы я мог, я бы тоже мстил тем, кто убил моих родителей.

— Но ты не можешь.

— Нет. Я слаб. Я всего лишь человек, — его голос горек.

«Не слабость — не мстить. Сила,» — неожиданно вмешивается Мурбис, и я перевожу его слова Питеру.

— Легко говорить, — мальчик пожимает плечами. — Но когда ты видишь, как убивают тех, кого любишь… все меняется.

Я смотрю на Питера с новым уважением. В нем столько мудрости для его возраста. И стойкости, которую я редко видел даже среди своих воинов.

— В любом случае, — говорю я, меняя тему, — нам предстоит еще несколько дней пути до земель Хаосорцев. Город Забвения — странное место. Ты должен быть готов.

— Что это за место? — любопытство сразу вспыхивает в глазах Питера, и я рад видеть, что детское любопытство все еще живо в нем.

— Представь себе город, где собрано все самое яркое, странное, запретное и соблазнительное из всех известных миров, — начинаю я. — Башни из чистого хрусталя рядом с тавернами, сделанными из костей древних чудовищ. Рынки, где торгуют всем: от драконьих яиц до украденных воспоминаний. Арены, где сражаются бойцы всех рас. Сады наслаждений, где можно испытать любое удовольствие… за определенную цену.

Глаза Питера расширяются:

— Звучит… страшно. И немного интересно.

— Город Забвения — это средоточие всех пороков и соблазнов, но также и место, где можно найти знания, артефакты и союзников, недоступные нигде больше, — продолжаю я. — Хаосорцы, управляющие им, не участвуют в войнах. Они предпочитают… другие развлечения.

— И их предводитель — твой… друг?

Я хмыкаю:

— Едва ли. Скорее, старый знакомый. Акзорт смеющийся — один из самых странных демонов, которых я когда-либо встречал. Представь себе существо, способное уничтожить целый легион одним взмахом руки, использующее эту силу, чтобы… устраивать фейерверки и иллюзорные представления для развлечения гостей.

— Он не воюет? Совсем? — Питер выглядит удивленным.

— Он считает войну «ужасно скучным занятием для тех, кому не хватает воображения», — я имитирую манерную интонацию Акзорта, и Питер улыбается. — Вместо завоевания земель он коллекционирует редкости, вместо убийства врагов предпочитает превращать их в своих должников. Его настоящая страсть — развлечения и сделки. Чем более странная и неожиданная сделка, тем больше ему нравится.

— И ты думаешь, он поможет нам?

— Если увидит в этом интерес для себя — возможно, — я бросаю еще одну ветку в огонь. — С Акзортом никогда нельзя быть уверенным. Но он один из немногих, кто может свободно перемещаться между всеми землями и говорить со всеми сторонами конфликта.

«Хитрый, но не злой,» — добавляет Мурбис, устраиваясь поближе к огню. _"Любит игры, но обычно играет честно."_

— Ты знаком с Акзортом? — спрашиваю я, удивленный.

«Давно. Очень давно. Он пытался меня купить. Предлагал гору сокровищ старому лекарю.»

— И что сделал лекарь?

«Рассмеялся и предложил ему выменять меня на его корону. Акзорт тоже рассмеялся и ушел.»

Я передаю этот разговор Питеру, и тот задумчиво кивает:

— Значит, этот Акзорт ценит редкие вещи, но не любит расставаться со своими сокровищами. Что мы можем предложить ему в обмен на помощь?

Я смотрю на мальчика с удивлением. Для ребенка его возраста он мыслит на удивление практично и стратегически.

— У меня есть кое-что, что может его заинтересовать, — отвечаю я. — Информация. Акзорт коллекционирует не только предметы, но и знания. Секреты. А я, как бывший владыка иллитаров, знаю множество секретов, которые были бы ему интересны.

— Но не слишком ли опасно делиться такими секретами? — Питер хмурится. — Что если он использует их против твоего народа? Или против людей?

— Риск есть, — признаю я. — Но Акзорт редко использует информацию для прямого вреда. Обычно он хранит ее как коллекционер, наслаждаясь самим фактом обладания тем, чего нет у других. Или обменивает на другие секреты. В любом случае, у нас мало выбора.

Питер кивает, принимая мое объяснение. Мы заканчиваем ужин в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Вскоре мальчик засыпает, свернувшись рядом с Мурбисом, который создает что-то вроде теплового кокона вокруг него.

Я остаюсь на страже, глядя на звезды и размышляя о странном пути, который привел меня сюда. Еще полгода назад я командовал легионами, правил народом, внушавшим страх всему известному миру. А теперь я сижу у костра, охраняя сон человеческого ребенка и странного шестилапого существа, планируя просить помощи у демона, которого всегда считал фриволом и шутом.

Воистину, судьба имеет странное чувство юмора.

***

На третий день пути мы выходим на торговый тракт — широкую дорогу, которая связывает человеческие королевства с землями хаосорцев. Дорога оживленная: купеческие караваны, наемники, искатели приключений, паломники странных культов — все стремятся в Город Забвения по своим причинам.

Мы с Питером накидываем капюшоны, стараясь не привлекать внимания. Мурбис же, к моему удивлению, каким-то образом делает себя менее заметным — не становится невидимым, но взгляд словно соскальзывает с него, не фиксируя странности его внешности.

«Маленький трюк,» — объясняет он в ответ на мой невысказанный вопрос. «Не хочу, чтобы меня пытались поймать и продать.»

— Умно, — отвечаю я. — Если бы я мог сделать то же самое…

«Со временем, может быть, сможешь. Твои способности меняются, растут.»

Эта мысль интригует меня, но сейчас не время для экспериментов. Мы присоединяемся к группе путешественников, стараясь держаться в середине, не выделяясь, но и не отставая.

К вечеру дорога приводит нас к большой таверне, стоящей на перекрестке. «Последний Привал» — гласит выцветшая вывеска. Судя по количеству повозок и лошадей во дворе, место популярное.

— Нам стоит остановиться здесь на ночь, — говорю я Питеру. — В таверне можно услышать новости, а нам нужно знать, что происходит в мире.

Мальчик кивает, хотя я вижу некоторую настороженность в его взгляде:

— Там будут… демоны?

— Возможно. Но в таких местах действует негласный закон нейтралитета. Любой, кто нарушит мир, будет иметь дело со всеми остальными посетителями, — объясняю я. — К тому же, Хаосорцы не терпят насилия на торговых путях, ведущих к их землям. Плохо для бизнеса.

Мы входим в таверну, и нас встречает гул голосов, запах жареного мяса, пива и дыма. Заведение забито до отказа: люди, гномы, несколько эльфов, и да, пара низших демонов — все смешались в этом шумном котле.

Я нахожу свободный стол в углу, откуда хорошо просматривается весь зал, и мы с Питером усаживаемся. Мурбис проскальзывает под стол, продолжая поддерживать свою «незаметность».

Подходит служанка, и я заказываю нам еду и питье. Когда она уходит, Питер наклоняется ко мне: — Ты уверен, что у нас хватит денег?

— Лекарь дал мне немного золота, — отвечаю я. — Но ты прав, нам нужно быть экономными. К счастью, в землях Хаосорцев у меня есть… некоторые ресурсы, припрятанные на всякий случай.

Еда оказывается на удивление хорошей, а эль — не разбавленным, что редкость для придорожных таверн. Пока мы едим, я прислушиваюсь к разговорам вокруг, пытаясь уловить новости о войне и о Иллитарах.

— …целые деревни сожжены дотла, говорят, ни души не осталось…

— …король собирает армию, но что могут люди против крылатых демонов?..

— …"Старый путь» полностью перекрыт, даже контрабандисты не рискуют…

Вести неутешительные. Судя по всему, Лилитара развязала полномасштабную войну против человечества, и люди несут тяжелые потери. Но что больше всего беспокоит меня, так это разговоры о каких-то странных альянсах и перемещениях войск демонов, которые раньше враждовали между собой.

— …"Горные клыки» теперь воюют на стороне иллитаров, кто бы мог подумать…

— …даже Марфары присоединились к ним, хотя всегда держались особняком…

Это тревожно. При мне иллитары никогда не вступали в прямые союзы с другими демоническими народами. Мы считали их ниже себя, недостойными. То, что Лилитара объединяет демонов под своим знаменем, означает, что ситуация еще хуже, чем я думал.

Наши мрачные размышления прерывает внезапный шум у входа. Двери таверны с грохотом распахиваются, и входит группа воинов в черных доспехах. Не Иллитары — у них нет крыльев — но определенно не люди. Серая кожа, острые уши, желтые глаза без зрачков — Теневые Охотники, наемники, известные своей безжалостностью.

Таверна мгновенно затихает. Даже самые пьяные посетители трезвеют, чувствуя опасность. «Теневые охотники» редко появляются в общественных местах, если только не выполняют контракт. И тот, на кого у них контракт, обычно не доживает до следующего рассвета.

Я инстинктивно натягиваю капюшон ниже и жестом показываю Питеру сделать то же самое. Мурбис под столом напрягается, я чувствую его настороженность.

Предводитель охотников, высокий воин с шрамом через все лицо, оглядывает зал. Его взгляд методично скользит от стола к столу, словно ищет кого-то.

— Мы ищем беглецов, — его голос звучит как скрежет металла по камню. — Человеческого мальчика и мужчину, путешествующих вместе. За информацию о них объявлена награда владычицей иллитаров.

Лилитара ищет нас? Но как она узнала, что мы выжили? И почему ей нужен Питер?

Таверна оживляется. Награда от владычицы иллитаров — не та вещь, которой можно пренебречь, даже если для этого придется выдать других путников.

— Какие приметы? — спрашивает кто-то из толпы.

— Мальчик, около двенадцати лет, темные волосы, — отвечает Охотник. — Мужчина средних лет, возможно с ранениями или шрамами. Они могут выдавать себя за отца и сына или хозяина и слугу.

Я чувствую на себе подозрительные взгляды. Мы с Питером слишком точно подходим под описание. Я мысленно готовлюсь к бою, хотя шансы против «Теневых охотников» ничтожны.

И тут происходит нечто неожиданное. Из-под соседнего стола вылезает огромная фигура — горный тролль, не меньше трех метров ростом, с кожей цвета гранита и маленькими глазками-бусинками.

— Я видел таких, — его голос подобен камнепаду. — Вчера они свернули на «Восточную тропу», к «Туманным холмам».

Предводитель охотников смотрит на тролля с подозрением:

— Ты уверен? Восточная тропа ведет прочь от земель хаосорцев.

— Я разве похож на лжеца? — рычит тролль, поднимаясь во весь свой устрашающий рост. — Я видел их своими глазами. Мальчишка и мужчина, который хромал на правую ногу. Они спрашивали дорогу к перевалу «Трех камней».

Охотник смотрит на тролля еще несколько секунд, затем кивает:

— Если твоя информация верна, ты получишь свою долю награды. Если нет… — он не заканчивает угрозу, но смысл ясен.

— Я знаю, где живут «Теневые охотники», — спокойно отвечает тролль. — И знаю, что они всегда платят по счетам. В отличие от некоторых.

Эти слова, кажется, удовлетворяют предводителя. Он делает знак своим воинам, и они так же внезапно, как появились, покидают таверну. Разговоры постепенно возобновляются, хотя и с меньшим энтузиазмом.

Я смотрю на тролля с удивлением. Почему он солгал охотникам?

Глава 7

Тролль, словно почувствовав мой взгляд, поворачивается к нашему столу. Его маленькие глаза-бусины фиксируются на мне с пугающей проницательностью. Затем, к моему изумлению, он подмигивает и отворачивается, возвращаясь к своей кружке, размером с небольшое ведро.

— Нам нужно уходить, — шепчу я Питеру. — Сейчас, пока не вернулись охотники.

Мы быстро доедаем, оставляем плату и незаметно выскальзываем из таверны через черный ход, который я заприметил ранее. Мурбис следует за нами, его незаметность теперь охватывает и нас — я чувствую легкое покалывание, словно тонкую пленку энергии вокруг.

Вместо того чтобы вернуться на дорогу, мы углубляемся в лес, примыкающий к таверне. Лучше сделать крюк, чем рисковать встречей с «Теневыми охотниками».

— Как думаешь, почему тот тролль соврал им? — спрашивает Питер, когда мы отходим достаточно далеко.

— Не знаю, — я хмурюсь. — Тролли обычно не вмешиваются в дела других рас. Они держатся особняком.

«Он узнал тебя,» — вдруг сообщает Мурбис. «Не твое лицо, но твою суть.»

— Что? Как это возможно? — я останавливаюсь, удивленный.

«Тролли чувствуют души. Старая магия. Он видел, кто ты на самом деле.»

— И все равно помог? — я не могу скрыть изумления. — Тролли ненавидят иллитаров даже больше, чем людей.

«Может, он помог не Малхеору, владыке тьмы, а тому, кем ты становишься сейчас,» — Мурбис обвивает хвостами мои ноги, словно пытаясь подчеркнуть свою мысль.

Я не знаю, что ответить на это. Кем я становлюсь? Я все еще Малхеор, просто… застрявший в человеческом теле. Разве нет? Или это нечто большее? Изменение не только физической формы, но и чего-то более глубинного?

Мы продолжаем путь через лес, стараясь двигаться параллельно дороге, но не выходя на нее. Теперь, когда я знаю, что Лилитара активно ищет нас, риск слишком велик.

***

К следующему полудню лес начинает редеть, и впереди открывается странный пейзаж — холмистая равнина, покрытая высокой, почти по пояс, травой фиолетового оттенка. В воздухе стоит легкий сладковатый аромат, а вдалеке виднеются первые признаки «Приграничья» — территории, которая уже не принадлежит человеческим землям, но еще не является владением хаосорцев.

— Что это за место? — спрашивает Питер, глядя на необычный ландшафт.

— Поля «Забытья», — отвечаю я. — Первый из барьеров, которые защищают земли хаосорцев. Эта трава выделяет легкий галлюциноген. Не опасный, но неподготовленный путник может заблудиться здесь, начав следовать за видениями.

— А мы подготовлены? — в голосе мальчика слышна тревога.

— У меня достаточно опыта с ментальными воздействиями, чтобы сопротивляться, — отвечаю я. — А тебе придется держаться рядом со мной и не обращать внимания на все, что покажется странным или невозможным.

«Я тоже помогу,» — вмешивается Мурбис. «Создам защиту для мальчика.»

Мы входим в поле, и я сразу чувствую изменение в воздухе — словно мир становится немного более ярким, звуки — чуть глубже, запахи — острее. Мы идем по узкой тропинке, которая кажется единственной твердой точкой в этом зыбком пространстве.

Питер идет рядом со мной, время от времени вздрагивая и оборачиваясь на звуки, которые слышит только он.

— Не реагируй, — напоминаю ему. — Что бы ты ни увидел или ни услышал, это не реально.

Но сам я не могу полностью игнорировать видения. На краю поля мне кажется, что я вижу себя — настоящего себя, в форме Иллитара, с распростертыми крыльями. Эта фигура смотрит на меня с презрением, словно я — жалкая пародия на то, чем должен быть. Я отворачиваюсь, зная, что это просто иллюзия, созданная травой.

Мы продолжаем идти, и постепенно видения становятся более интенсивными. Я слышу голоса — своих командиров, Лилитары, даже родителей Питера. Они обвиняют, угрожают, умоляют. Я знаю, что это не реально, но все равно чувствую, как мой разум начинает затуманиваться.

«Сосредоточься,» — голос Мурбиса в моей голове звучит как якорь в реальности. «Смотри на тропу, только на тропу.»

Я следую его совету, фокусируясь на узкой полоске утоптанной земли перед нами. Это помогает, видения отступают на периферию сознания.

Но внезапно Питер вскрикивает и сходит с тропы, бросаясь в высокую траву.

— Мама! Папа! — кричит он, протягивая руки к чему-то, что видит только он.

— Питер, нет! — я бросаюсь за ним, пробираясь через колышущиеся стебли. — Это не реально! Вернись!

Но мальчик не слышит, полностью поглощенный своим видением. Я теряю его из виду среди высокой травы, и меня охватывает паника. В этих полях легко потеряться навсегда, особенно для ребенка.

«Я найду его,» — Мурбис опережает меня, скользя между стеблями как живая струя воды. «Оставайся на тропе, будь якорем для нас.»

Я хочу последовать за ним, но понимаю, что Мурбис прав. Если мы все потеряемся в этих полях, шансов выбраться будет гораздо меньше. Я возвращаюсь на тропу, напряженно вглядываясь в колышущееся море фиолетовой травы.

Время тянется мучительно медленно. Я начинаю сомневаться, найдет ли Мурбис Питера, не потеряется ли сам. Видения становятся все более настойчивыми, и мне все труднее игнорировать их.

И вдруг, когда я уже готов наплевать на осторожность и броситься в поиски, трава раздвигается, и Мурбис выводит Питера обратно на тропу. Мальчик выглядит потрясенным, его глаза расширены, а лицо бледное.

— Я видел их, — шепчет он. — Они были совсем рядом. Говорили, что все хорошо, что они ждали меня…

Я обнимаю его, неловко, не привыкший к таким жестам:

— Это было не реально. Но я понимаю. Поля «Забытья» показывают нам то, что мы больше всего хотим увидеть… или боимся встретить.

«Мы должны идти дальше,» — настаивает Мурбис. «Скоро стемнеет, а ночью поля становятся еще опаснее.»

Питер крепко держится за мою руку, и мы продолжаем путь по тропинке. Теперь я замечаю, как Мурбис создает что-то вроде энергетического кокона вокруг мальчика — тонкую, мерцающую пленку защиты, которая, кажется, отражает воздействие травы.

Когда солнце начинает клониться к закату, мы наконец видим конец фиолетовых полей. Впереди земля становится каменистой, трава исчезает, а на горизонте появляются странные, остроконечные скалы, похожие на клыки гигантского зверя.

— «Клыки хаоса», — говорю я Питеру. — Мы почти у цели. За ними начинается «Долина шепотов», последний рубеж перед землями хаосорцев.

Мы выходим из полей с огромным облегчением. Воздух становится чище, разум — яснее. Но не успеваем мы сделать и десятка шагов по каменистой почве, как я чувствую опасность.

Впереди, блокируя путь к «Клыкам хаоса», стоит массивная фигура. Это не человек и не демон — существо, напоминающее помесь быка и ящера, с толстой чешуйчатой кожей и четырьмя изогнутыми рогами. «Хранитель границы», одно из древних созданий, которые охраняют подступы к землям хаосорцев.

— Стоять, — рычит существо, и земля вибрирует от его голоса. — Кто вы и зачем идете в земли «Забвения»?

Я выступаю вперед, удерживая Питера позади себя:

— Мы путники, ищущие аудиенции у Акзорта смеющегося.

Существо фыркает, выпуская струи пара из ноздрей:

— Многие ищут встречи с «Повелителем забвения». Немногие ее заслуживают. Почему я должен пропустить вас?

Я лихорадочно соображаю. «Хранители границы» известны своей непредсказуемостью и силой. Они могут пропустить путника просто за хорошую историю или блестящую безделушку, а могут растоптать за малейшее неуважение.

— У меня есть информация, которая заинтересует твоего хозяина, — говорю я. — Секреты иллитаров, которые не известны никому за пределами их земель.

Существо наклоняет огромную голову, изучая меня:

— Лжешь. Ты человек. Какие секреты иллитаров может знать человек?

— Не все то, чем кажется, — отвечаю я, решаясь на риск. — Я больше, чем видит глаз.

Существо издает звук, похожий на смех:

— Загадки? Хорошо. Люблю загадки. Но чтобы пройти, нужно больше, чем слова. Нужно доказательство.

Оно внезапно бросается вперед с удивительной для его размеров скоростью, целясь рогами прямо в нас. Питер кричит, я отталкиваю его в сторону и готовлюсь к удару, который, скорее всего, убьет меня на месте.

Но Мурбис оказывается быстрее. Он прыгает между мной и «Хранителем», вырастая в размерах на глазах — из кошкоподобного существа превращаясь в нечто гораздо более впечатляющее. Его шесть лап удлиняются, тело становится массивнее, а вокруг него возникает аура чистой энергии, настолько яркая, что я вынужден прищуриться.

«Хранитель границы» резко останавливается, его глаза расширяются от удивления.

— Мурбис? — рычит он. — Древний хранитель? Ты защищаешь этих путников?

«Они под моей защитой,» — голос Мурбиса теперь звучит не только в моей голове, но, кажется, во всем пространстве вокруг нас. «И у них действительно есть то, что желает услышать Акзорт.»

Существо отступает на шаг, явно впечатленное:

— Если ты поручаешься за них, «Древний», я не могу отказать. Но знай, что ответственность лежит на тебе.

Мурбис возвращается к своим обычным размерам, и аура вокруг него тускнеет.

«Я принимаю эту ответственность,» — отвечает Мурбис, и его голос снова становится слышен только мне.

«Хранитель границы» кивает и отступает в сторону, освобождая путь:

— Проходите. Но помните: в землях хаосорцев действуют иные правила, чем в мире людей. Будьте осторожны со своими словами и еще осторожнее — с обещаниями.

Мы проходим мимо существа, Питер крепко держится рядом со мной, его глаза широко раскрыты от изумления и страха. Когда мы отходим на достаточное расстояние, я останавливаюсь и смотрю на Мурбиса.

— Ты полон сюрпризов, — говорю я. — «Древний хранитель», значит?

«Я многое не рассказывал о себе,» — Мурбис выглядит слегка смущенным, насколько это возможно для существа с его физиономией. «Не было необходимости.»

— А сейчас есть? — я не могу скрыть раздражения. — Может, есть еще что-то, что мне следует знать, прежде чем мы войдем в земли хаосорцев?

«Акзорт… знает меня. Лучше, чем большинство. В прошлом у нас были… разногласия.»

— Чудесно, — я закатываю глаза. — Значит, мы идем просить помощи у демона, с которым у тебя «разногласия». Что-нибудь еще?

«Он не причинит вреда,» — уверенно отвечает Мурбис. «Он слишком любопытен для этого. Особенно когда увидит тебя — Малхеора в человеческом теле.»

Я вздыхаю. План был рискованным с самого начала, а теперь стал еще более непредсказуемым. Но выбора у нас по-прежнему нет.

— Что все это значит? — спрашивает Питер, переводя взгляд с меня на Мурбиса. — Кто… или что он такое?

— Хотел бы я знать, — отвечаю я. — Похоже, наш пушистый друг гораздо более древнее и могущественное существо, чем казался. И у него есть история с Акзортом, которой он не спешил поделиться.

«Расскажу все позже,"_ — обещает Мурбис. _"Сейчас нужно двигаться. Долина Шепотов опасна после заката.»

Мы продолжаем путь, проходя между острыми скалами, которые действительно напоминают гигантские клыки. За ними открывается удивительное зрелище: широкая долина, где земля имеет странный, переливающийся черно-фиолетовый оттенок, а в воздухе словно танцуют светящиеся частицы. И повсюду слышны шепоты — тихие, едва различимые голоса, говорящие на разных языках, некоторые из которых звучат так древне, что даже я не могу их понять.

— Что это за голоса? — шепчет Питер, инстинктивно прижимаясь ближе ко мне.

— Говорят, это эхо всех секретов, когда-либо рассказанных в Городе Забвения, — объясняю я. — хаосорцы создали это место как последнюю линию защиты. Шепоты сводят с ума тех, кто не готов к встрече с Акзортом.

— А мы готовы? — Питер выглядит неуверенным.

— Должны быть, — я делаю глубокий вдох. — Долина не широка, но идти придется быстро и не останавливаясь. Что бы ты ни услышал, какие бы секреты ни шептали тебе голоса, не обращай внимания и продолжай двигаться. Ты понял?

Мальчик кивает, его лицо серьезно.

«Я помогу,» — добавляет Мурбис, и я снова чувствую легкую энергетическую пленку, окутывающую нас.

Мы вступаем в долину, и шепоты сразу же становятся громче, более настойчивыми. Они кружат вокруг нас, словно невидимые насекомые, каждый голос пытается рассказать свою историю, выдать свой секрет.

«…кровь дракона течет в его жилах…»

«…он предаст тебя, как предал своего короля…»

«…смерть идет за вами по пятам, нет спасения…»

Я стараюсь игнорировать голоса, сосредоточившись на дороге впереди, но некоторые шепоты проникают глубже, находя отклик в моих собственных страхах и сомнениях.

«…она никогда не узнает тебя в этом теле…»

«…ты больше не Малхеор, ты стал слабым, человечным…»

«…твои дети отрекутся от тебя, когда узнают правду…»

Я стискиваю зубы и ускоряю шаг. Рядом со мной Питер тоже выглядит напряженным, его глаза зажмурены, губы шепчут какую-то детскую считалку, помогающую не слушать голоса.

Мурбис движется перед нами, его форма снова слегка увеличилась, а вокруг него образовался своеобразный энергетический пузырь, отталкивающий наиболее агрессивные шепоты. Но даже с его защитой идти тяжело — каждый шаг требует усилия, словно мы двигаемся против сильного течения.

Шепоты становятся громче, переходя в крики, визги, мольбы. Они пытаются напугать, соблазнить, запутать нас. Я вижу, как Питер спотыкается, почти падает, и подхватываю его под руку.

— Почти пришли, — подбадриваю я его, хотя сам не уверен, сколько еще осталось.

И вдруг, когда кажется, что голоса вот-вот сведут нас с ума, долина заканчивается. Мы выходим на высокий уступ, с которого открывается вид на Город Забвения во всем его странном, извращенном великолепии.

Город раскинулся в огромной котловине, окруженной скалами. Его архитектура — это хаотичная смесь стилей всех известных рас и эпох. Высокие хрустальные башни соседствуют с низкими каменными строениями, похожими на склепы. Огромные сады с растениями невероятных цветов и форм перемежаются с площадями, вымощенными черным мрамором. В центре города возвышается самое странное сооружение — дворец, который, кажется, постоянно меняет свою форму, переливаясь и трансформируясь на глазах.

— Это… невероятно, — выдыхает Питер, его глаза широко раскрыты от изумления.

— Город Забвения, — киваю я. — Средоточие всех удовольствий и пороков известного мира. Место, где можно найти все — за определенную цену.

«И потерять все — за еще более высокую,» — добавляет Мурбис.

От уступа к городу ведет широкая дорога, вымощенная камнями, меняющими цвет под ногами идущих. Странные существа движутся по этой дороге в обоих направлениях: демоны всех мастей и размеров, люди в экзотических одеждах, эльфы с кожей необычных оттенков, создания, которых я не могу даже классифицировать.

— Держись рядом со мной, — предупреждаю я Питера. — Город полон соблазнов и опасностей. Одно неосторожное слово или действие может стоить тебе свободы… или жизни.

Мы начинаем спуск по дороге, и я чувствую, как меняется воздух вокруг нас. Он становится более плотным, насыщенным странными ароматами — сладкими, терпкими, экзотическими. Музыка доносится издалека — мелодия, которая одновременно манит и настораживает.

По мере приближения к городу, я замечаю стражников у ворот — не обычных воинов, а хаосорцев в полном боевом облачении. В отличие от иллитаров, они не имеют крыльев, но их кожа переливается всеми оттенками спектра, а глаза светятся внутренним огнем. Их доспехи сделаны из материала, который кажется живым — он пульсирует и шевелится, приспосабливаясь к движениям носителя.

— Остановитесь, — командует один из стражников, когда мы подходим к воротам. — Назовите себя и цель визита.

Я выступаю вперед:

— Мы ищем аудиенции у Акзорта смеющегося. У нас есть информация, которая его заинтересует.

Стражник изучает меня взглядом, который, кажется, видит сквозь плоть:

— Многие приходят с такими заявлениями. Что делает вас особенными?

Прежде чем я успеваю ответить, Мурбис выходит вперед, и стражники сразу напрягаются, их руки ложатся на оружие.

«Передай им, что „Древний хранитель“ просит встречи с Акзортом,» — инструктирует меня Мурбис. «Скажи, что я принес то, что он давно искал.»

Я повторяю его слова, и эффект поразителен. Стражники обмениваются быстрыми взглядами, затем старший делает странный жест рукой, и ворота начинают открываться.

— Вас проводят, — говорит он с внезапным уважением. — Но помните закон города: все сделки должны быть добровольными и справедливыми. Нарушители платят самую высокую цену.

Молодой хаосорец в легких доспехах выходит из строя стражи:

— Следуйте за мной. Повелитель «Забвения» будет… заинтригован вашим визитом.

Мы входим в город, и я сразу чувствую на себе множество взглядов — любопытных, оценивающих, голодных. Город «Забвения» не любит незнакомцев, но питается ими, как паук — пойманными в паутину мухами.

Я беру Питера за руку и крепко держу, зная, что здесь ребенка могут похитить в мгновение ока и продать в рабство или для чего-то худшего.

— Не смотри никому в глаза, — тихо инструктирую его. — И что бы ни случилось, не отходи от меня.

Наш провожатый ведет нас по запутанным улицам, которые, кажется, постоянно меняются. Мы проходим мимо рынков, где торгуют невероятными товарами: бутылочки с живыми снами, оружие из материалов, которым нет названия, существа в клетках, некоторые из которых умоляют о помощи человеческими голосами.

Питер смотрит на все широко раскрытыми глазами, его лицо выражает смесь ужаса и зачарованности.

— Это место… оно ужасное, — шепчет он.

— И прекрасное, — добавляю я. — В этом суть хаосорцев. Они не признают границ между красотой и уродством, добром и злом. Для них все это — просто различные оттенки одного спектра.