Константин Чиганов

Бремя белой лисы

Повесть

БРЕМЯ БЕЛОЙ ЛИСЫ

Пролог

Легче воздуха

Майор Рейхсвера Н. Гилле, воздухоплаватель:

Понимаете ли, это постоянное напряжение. Нет, не как у летчика. В кабине аэроплана ты один на один с небом, с ревом ввинчиваешься в плотный воздух. У нас иначе. Моторов почти не слышно, мы плывем в голубом океане над зеленым дном, где вы все живете.

Как у подводников. Да, если уж сравнивать с кем-то, то мы похожи сильнее всего. В скорлупе U-бота или в обтянутой тряпками клетке «цеппелина» – маленькая семья, живущая вместе и умирающая вместе. Там, снаружи, смерть, от воды или высоты. И внутри, рядом с нами, тоже смерть. От дыры меж стальных листов или в тонкой ткани баллонетов1. От удара о вершину горы – подводной ли, земной. И от огня. Только в лодке пожар скорее задушит людей дымом, прежде чем поджарит.

У нас иначе. Нам спокойнее. Искра – и мы не услышим взрыва водорода. Никаких мучений. Никаких шансов спастись.

Команды цеппелинов все из сдвинутых философов.

С нашей временной базы той осенью летали на Лондон три «высотника». Армейские L-34 и L-49 и с ними в компании почему-то флотскийLZ-17. «Высотник» это цеппелин, приспособленный для полетов километрах на десяти. Там нечем дышать и страшно холодно.

Дирижабль должен быть как можно легче, чтобы забраться так близко к Богу. Но притом ему надо тащить больше топлива, да еще компрессоры на моторах, да еще запас кислорода для экипажей. И бомбы. И все «архангелы»-высотники везде, всегда облегчают свои цеппелины сверх всяких пределов, жертвуя прочностью корпусов и оболочек. Отвинчивают крепежные косынки, снимают растяжки... На высоте это не так страшно, но если есть ветер на взлете или посадке, а он есть всегда, такой цеппелин пляшет в небе, изгибаясь, как пиявка. Порыв – и разломится. Пулеметы тоже снимают. Самолетам туда, на верхние небеса, не забраться. Правда, стоит высотнику снизится, любой паршивый «Сопвич»2 разделает такого гиганта как алеут дохлого кита.

Еще они не берут с собой парашютов. В общем-то, логично. Пока ты будешь оттуда падать, успеешь задохнуться и стать ледышкой.

Он мне понравился сразу. Не без оттенка зависти, признаюсь. Перед нами, серо-зелеными армеутами, его черная флотская форма с золотыми пуговицами казалась отъявленным щегольством. Этакий белокурый ариец, Зигфрид из вагнеровских фантазий. В убогой нашей столовой, за дощатой столешней с дырявой скатертью, он казался столь же неуместным, как портрет кайзера в парадной форме на стене, заглядывавший нам в тарелки.

Этот эльф, кажется, даже к еде не притронулся – сидел, крошил черствую корку. Я человек простодушный, зачерпнув жидкого картофельного супа, кивнул на его тарелку.

- Боитесь набрать вес? «Сосиска» не поднимет?

- А... – он улыбнулся в светло-золотистые усики, голубые глаза, впрочем, остались невеселыми, – да, правда, надо поесть. Ну еще бы – а то вывалимся из гондол с голодухи, простите – я представился, он назвался: «Капитан Отто фон Штендиг, командир «семнадцатого».

Не из худших, раз в таком возрасте уже командир цеппелина, да еще высотного.

Я встречал таких, кто прибавлял себе дворянский префикс «фон» как украшение, побрякушку на мундир. Но тут сразу почувствовал – этот нет. Этот из старинного рода, и в ветхом замке папенька с маменькой всегда учили его говорить правду. Может, оттого, что я был, похоже, почти вдвое его старше, может, из-за чистого румянца на его гладких щеках, мне стало его жаль. Дерьмовая вещь война, а таким бы лучше вовсе сидеть в своей башне, увитой плющом, и писать стишки про миннезингеров... вы понимаете, о чем я. Нет, ребята вроде него не трусят, напротив, сами лезут в петлю, дворянская честь, благородные предки, как же. Но таких жальче всего. Ни жизни не видели, ни радостей, бабы и то не пробовали, и гибнут часто глупо, от лихости. Трубы предков, та-ра-ра, чего-то там их зовут... от предков давно скелетов не осталось, тьфу.

Полутемную столовую аэронавтов, бывший обеденный зал кабачка, едва освещали пара керосиновых лампочек под низким потолком. Товарищи побрякивали ложками, прикрыв усталые глаза. Наша команда отдыхала – на разведку мой штопанный старик L-26 летит только послезавтра. На Лондон «высотники» отправлялись в десятом часу. Не повезло.

Мы перебрасывались репликами про бомбовую нагрузку, розу ветров и полеты выше шести тысяч, он упомянул талисман их «семнадцатого» – плюшевого спаниеля Отто. Как же, слыхал. У всех что-то да такое есть. Главное, не весит почти ничего. Мой механик тоже притащил подкову и прикрутил на капот третьего, любимого «Майбаха». Пусть, чем бы дитя не тешилось – я так ему и сказал. Лучше мы потащим с собой несколько граммов подковы, чем у механика душа будет не на месте – а в пятках.

Я – командир корабля с двухлетним опытом, но когда я думаю, что ни зенитной артиллерии, ни истребителей прикрытия у нас нет, ибо «Германии они нужнее в другом месте», у меня тоже что-то такое чувствуется в ногах, ах, цум тойфель!

И тут, когда я уже наклонял тарелку, дочерпывая разваренную бурду, он попросил:

- Если вы свободны, проводите нас в полет? Что-то у меня предчувствие странное. А вы, я смотрю, человек основательный и не суеверны.

Закат оставил на западе оранжево-красную щель по горизонту, словно сабельный шрам. По пути к эллингам с дороги метнулась белая собачонка – в сумерках я хотел ее пнуть, но Отто прибавил шаг.

Первый улетающий дирижабль, 49-й, уже вывели из эллинга, серый, заостренный с обеих концов, без огней, он походил на пулю из ружья гиганта, ниточек-тросов с руку человека толщиной, державших его у земли, было совсем не разглядеть. Четыре шастисотсильных «Майбаха» по бокам туши уже раскручивали винты, с негромким отсюда жучиным жужжанием плевались бледным дымом выхлопа.

Когда летишь группой, взлетать надо скоро. Одновременно невозможно, опасно, столкнешься, да и наземной команды держать трех китов не хватит, но и засиживаться нельзя, можно потерять друг друга в наливающейся темноте неба. Прожекторов не включишь: а если британские истребители цеппелинов с бомбами и ракетами решат перехватить взлет? Мало ли какая бельгийская сволочь им о нас нашепчет. Недавно писали, как неподалеку шлепнули шпиона – падре. Священник-крыса! Дожили, святые небеса! Какого дьявола он-то полез в войну?

Из пятнистого от маскировки полуцилиндра-саркофага выводили «тридцать четвертый», механики еще возились в кормовой гондоле, теряя время, не запускали моторов, да и ветер усилился, Отто придется паршиво.

- Спасибо, что проводили, майор, – сказал он. – Последнее время меня перед полетом потряхивает, как в циклоне. Вы женаты? Да. Три года. А я вот не успел. Жалею иногда. Хотя умирать лучше когда ты один.

- Да бросьте вы к черту ваше покойницкое настроение! – я разозлился, – слетаете и вернетесь, живой ногой. Ветер слабый, оборона у них дохлая, вас ни пушки, ни прожектора не достанут, и по всем приметам, ночь без дождя. Даже не чихнете. Может, валькирию какую там по пути подцепите.

- Или она меня, – улыбнулся Отто и в сумерках блеснули его зубы. Поправил фуражку, стиснул мне руку теплой сухой ладонью и зашагал к третьему эллингу.

Поганец-ветер швырнул мне в лицо колкие жухлые листья. Не уймется теперь, проклятый.

Что-то от мессы в этом есть, в который раз подумал Отто. Что-то от торжественного обращения к небесам. Только в гондоле цеппелина поднимаешься телесно, и вместо органа в распорках и растяжках гудит ветер, как Божий голос. Внизу уже не видно площадки, и эллинги становятся размытыми клеточками карты. Вон впереди река, поблескивает стеклянной полоской. Луны нет – и к лучшему. Звезды в облаках взблескивают иногда. Ничего, штурману хватит уточнять расчеты. На высоте звезд будет сколько угодно, хоть в ладонь собирай. Только не вверху. Над головами аэронавтов вечная тень – тело их гигантского корабля, легче пушинки.

Дирижабль уравновешен, клапаны перекачки закрыты, клапаны выпуска водорода проверены. Бомбы уложены в держателях, холодные, тупоносые цилиндры, стискивающие ад внутри себя. Пару пулеметов в гондоле все же приказано оставить, зря, на взгляд экипажей, толку немного, а вместо «шварцлозе» можно взять еще одну бомбу. Их и так мало. Еще и баллон с кислородом, вон, болтается маска на трубке, пока еще ждет, пока еще воздуха вокруг полно. Холодноватого, правда.

Отто вздохнул, закрыл окно мостика, пальцы без перчаток мерзли, взял переговорную трубку на гибком шланге, вытащил гуттаперчевую пробку на цепочке. Толстый норвежский свитер стеснял движения. На переплете окна справа штурман Вилли когда-то подвесил белого плюшевого щенка с коричневыми ушками-лопушками. Тезка смотрел на капитана печальными стеклянными пуговицами. Отто погладил черные шарики рукояток газа, двинул четыре рычажка от себя.

- Увеличиваю обороты, идем вверх!

Где-то там, за спиной, над тысячами метров пустоты, механики в меховых комбинезонах, которые все равно промерзнут, прислушиваются к гулу моторов, поглядывают на указатели оборотов и топлива, как доктора над постелью тяжелого больного.

- Что там, Карл? – сказал он кормовому посту управления в раструб переговорной трубки, похожий чем-то на змеиную головку, открывшую пасть. Конечно, он знал прозвище лейтенанта Лейца – «Карл-в-заднице». Наверняка и сам Лейц подозревал...

- Равновесие порядок, баллонеты порядок, утечка в норме, моторы...обороты порядок, обшивка... – Отто представил, как сухопарый Карл открывает покрытое инеем окно кормовой гондолы, дотошный, выглядывает вверх, и чуть не посоветовал придержать фуражку, – порядок, герр капитан.

Всегда в полете – только «герр капитан», никогда не Отто, как бывало, зовут его механики и бомбардир. Что делать, это Карл.

Меленький золотистый диск высотомера: черная лапка стрелки бежит по кругу: 3000, 4000, 5000...

Здесь уже труднее дышать. Облака остались внизу, как он и думал. Звезды над серой, с едва заметным серебристым отблеском, сигарой цеппелина, словно огни поселков. Селения небесные. Но настоящие огни будут позже, внизу, и туда надо будет отправить бомбы. На детей, на женщин, на стариков. На высокие церкви с молящимися и на родильные дома с младенцами.

Будь она, война, проклята

Ощущение человека рядом дернуло нервы. Отчетливое, безусловное. Но – там, снаружи. Капитан поднял взгляд, тусклая лампочка почти не давала света, снаружи было едва ли не светлее... и увидел лицо, прижатое к окну – снаружи. Женское лицо.

Кислородное голодание, вот оно, и видения! Неужели альтиметр врет, ведь еще километра два вверх можно дышать, а остальные... вся эта груда мыслей не помешала Штендингу сорвать с крючка загубник кислородного баллона, повернуть вентиль и вдохнуть глоток жизни, холодной и опьяняющей с непривычки.

Следующим движением он оторвался от маски и крикнул в голосоотвод:

- Карл, что у вас? Высота?

- Шесть с половиной, герр капитан, – отозвался родной голос, – через десять минут надеваем маски, не забудьте.

- Дирижабль в порядке?

- Все в порядке, Сивер немного сбавил обороты заднего левого, говорит, перегрев десять градусов. Но левый всегда так, поршневые кольца пора менять, герр капитан.

- Спасибо, Карл, – и чтобы сделать приятное, поправился, – спасибо, герр лейтенант!

- Слушаюсь!

Отто выдохнул, заткнул голосоотвод, глотнул еще кислорода, словно алкоголик шнапса. И почувствовал, как шевелятся волосы под надвинутой фуражкой.

За спиной звучал смех. Смеялась женщина.

Заботливый нежный голос произнес с едва уловимой насмешкой:

- Глотните еще кислороду, капитан. У вас лицо белее инея.

Она стояла у штурвалов управления рулями. Высокая, закутанная в белое фигура. На красивом и бледном лице с чуть раскосыми синими глазами было выражение неискренней кротости, из-под чего-то вроде капюшона выбивался золотистый локон.

Нет, вторая мысль, посетившая Отто, тут не годилась. На явление святой это проказливое создание ничуть не походило. А первая мысль...

- Нет, герр капитан, вы не сумасшедший. Я сама решила войти, ведь не стал бы офицер флота Дойчланд держать женщину снаружи, там так холодно и высокоо... И я не призрак.

Нет, не призрак. От нее исходило живое тепло и пахло чем-то вроде духов, прохладным и снежным духом, так пахла бы высота... что за ерунда. Кажется, привидения не могут душиться, мелькнуло в слегка кружащейся голове моряка. Он хлебнул кислорода, и паутинку паники смело прочь. Она явно не угрожала цеппелину, кем бы... чем бы не была.

- А, вы меня задели, – продолжала она, улыбаясь, – я читаю ваши мысли на честном тевтонском лице. Секретное британское оружие... пфу! Знаете, по уставу гражданским, да еще женщинам не положено находится на мостике.

Он вспомнил Карла, и решил быть официальным до предела. Да, так. Прусский офицер хорошего рода. Но ведь не звать же команду, чтобы показать, как беседуешь с пустым местом...

- За исключением чрезвычайных случаев. Капитан, ваш случай чрезвычайный. Перекреститесь, если будет легче, я не исчезну, – предложила она. Отто смущенно опустил руку.

- И вам, и вашему кораблю с экипажем суждено погибнуть в этом полете. Я давно к вам присматриваюсь, и вижу человека долга и чести. Вы можете выкупить жизнь вашей команды. Так мне все же перекреститься? Кто такую сделку обычно предлагает... Ах, нет, конечно. Вы мне нужны целиком, с душой и телом. Но ни друзей, ни родины вам больше не увидеть.

- А если мы изменим обратный курс? – как ни дико, но чудо ее появления больше не пугало Отто и даже не слишком волновало. Такой посланнице он поверил – но где будут англичане? Молоточки в висках выстукивали пулеметные очереди, словно зажигательные из британских синхронных3 «Виккерсов» уже вспарывали материю обшивки, подбираясь к спящим вулканам баллонетов... Пара, две пары? Для надежности, возможно, и три. Может быть, отправят двухмоторные «Вими», дальности хватит с лихвой... если заход по дуге, с востока... и открывать клапаны над эллингами...

- Вы ничего не сможете сделать. Но я сберегу ваш цеппелин и экипаж в обмен на вас. Обещаю.

-Зачем? – «пять человек, Вильгельм, Франц, Сивер, Карл, Николас... лицо за лицом, взгляд за взглядом, родные, усталые, плохо выбритые. Кроме Карла, конечно, тот всегда идеален».

- Не для адского котла. – Она взглянула: глаза в глаза, ее оказались темнее, черные брови с заметным изломом, как крылья взлетающей птицы, – я не ангел, не обольщайтесь моим появлением. Мое предложение – деловое, не акт милосердия. Или вы соглашаетесь, или я отпускаю вас к вашей судьбе. Она уже готовится подняться в воздух. Это не дезертирство, как вы сейчас подумали, вы ведь все равно погибнете.

- Благодарю. Тогда конечно, один за всех и корабль.

- Пятерых и корабль. Скоро пролив, левому заднему надо добавить оборотов, вас сносит к юго-западу. Мотор выдержит. А я загляну на обратном пути. Собирайтесь с мыслями, капитан.

- Погодите, но вы-то кто?

- Валькирия.

И через секунду никого в рубке не было. Верить — не верить? Отто как во сне открыл переговорную трубку, вызвал штурмана.

- Вилли! Курс?

- Отклонение к юго западу на полградуса, прикажите Сиверу раскочегарить левый задний, а то он лается, что без команды.

- Приказываю, выдержит его мотор, клянусь, так и передай.

- Яволь!

- Сивер? Сивер, псина старый, добавляй обороты!

Мы все видели с земли – рассвет давал разглядеть достаточно, заботливо чуть подсвечивал розовым дагерротип пейзажа, а на зрение аэронавты не жалуются. L- 49 счастливчик, они успели сесть, причальные команды уже затягивали цеппелин в эллинг, торопливо, только б не задеть хвостовыми рулями створки раздвижных ворот. Вторым шел «тридцать четвертый», он был толще и короче изящного «семнадцатого». Я пригляделся – тот тоже плыл неподалеку. Облака совсем разошлись, и на серой простыне неба темно-зеленых букашек мы увидели издалека – те вышли точно на площадку. Не обошлось без какого-то местного попа: цум тойфель!

Маловаты для бомберов, но если... заметили. Развернулись в небе, пируэтом через крыло посыпались к «34», его тянули за причальные канаты, парни из посадочной команды понимали, что вот-вот сверху рухнет огненный ад, но не бросили работу. Из гондолы кто-то выпустил очередь – бесполезно. Верхних стрелков на «высотниках» нет, а и были бы – пара стволов, а англичан три...шесть...восемь...

Бомбы они не взяли, не потянули бы машины. Да и пробить эллинг не так и просто их противодирижабельными пукалками. «Сорок девятый» скрылся, и пятнистые створки ворот поползли, закрываясь. «Тридцать четвертый» был обречен в тот миг, когда ложился на обратный курс. А вот «семнадцатый» они почему-то не заметили, хотя с земли я явственно видел худощавый силуэт к северо-востоку. Или решили не распыляться?

- Да прыгайте из гондолы, ослы! – заорал кто-то рядом.

-Высоко, разобьются! Клапаны... Клапаны тоже не успеют... надо минут двадцать.

Кто-то ударил из ручного пулемета с земли, тарахтенье оборвалось, когда стрелок понял, что заденет цеппелин. Английские пилоты тоже не были ослами. Да, мне хотелось достать пистолет, хотелось, но маузер даже чудом не достанет такую высоту. Глупости.

Слабый, безопасный ветер закапал легкими слезами наши воздетые лица. Я стоял далеко, на краю поля, но и отсюда едва слышное пение моторов цеппелина разбавил еще один звук – сначала гудение повыше. Угловатый самолетик спикировал на цеппелин сверху, заложив красивый вираж. Слабый треск, яркие огненные нити протянулись к серой туше. Словно охотники с вельбота обстреливали беззащитного серого кита. Только на китах не рисуют разлапистый черный крест в белой обводке. Вместо надгробного, под который нам всегда некого положить.

Пилот вышел из пике заблаговременно, аккуратно, как на полигоне.

Еще один зашел, еще струи огня, ближе к хвосту, баллонеты...

Цеппелин взорвался, когда отстрелялся третий.

Ветер исчез, звуки пропали .Из спины кита вырос огненный цветок, будто из личинки вырвалась пламенная бабочка. Вскинула ослепительные крылья, полыхнула вспышкой, и округлое тело L-34 переломилось надвое, нос рухнул, разлетелись обломки, раня и убивая тех, кто стоял слишком близко, перекрученные от жара фермы кормы на миг замерли в воздухе, пока рвались остальные баллонеты, потом упали и они. И только теперь удар грома достиг наших ушей.

Даже до меня донеслась волна сухого смертельного жара, испарившая капли дождя. Те, кто был семьей цеппелина, погибли мгновенно. «Из бездны взываю...» – загнусил кто-то рядом.

Англичане должны были атаковать LZ-17, они не могли его не видеть – расправа над беднягой заняла бы от силы пару минут. Но они даже не делали разворота в сторону последнего. Собрались попарно, сделали круг над эллингами (теперь прилетят бомбардировщики, намек понят) и потянулись на запад, где еще стояли сумерки.

Через десять минут «семнадцатый» приземлился – остатки причальной команды удержали его, благо, наступило безветрие, как траур.

Команда была уверена, что их очередь — следующая. Парашютов они не брали, конечно, и каждый уже возносил предсмертную молитву, у земли от истребителей цеппелин не может уйти и чудом.

Чуда-то было два. Второе после спасения цеппелина – недоброе.

Пропал мой знакомец, белокурый романтик, командирLZ-17. Все время до появления англичан он был в рулевой рубке, отдавал команды. После налета никого там не оказалось. Окна были заперты на защелки. Команда отводила глаза с понурым видом – командира они любили. Пожилой, грузный, лысый как колено офицер контрразведки поднялся на борт, блестя сапогами, покрутил плешивой головой и махнул рукой. «Пишу: пропал без вести», процедил он сквозь зубы. Я вызвался сопроводить его – хотелось увидеть приют Отто внутри, – и стоял рядом. Из окон рубки просматривались фермы эллинга и яркие лампочки под сводом. Где-то гудели газовые насосы.

Этот сторожевой боров убрался, вот тогда я подошел к картушке компаса, укрепленной у центрального окна, чуть наклонного наружу. Плюшевый беленький сирота Отто блеснул на меня глазами, он один что-то знал.

Верно, клочок бумажки – вложенной под шелковистое бурое ушко. Где близоруким глазам лысого бумагомараки соперничать со зрением аэронавта. Отто-старший засунул завещание так, что найти мог только тот, кто знал, что такое для нас талисман.

На клочке полетной карты чернильным карандашом написано:

«Камрады, простите. Улетаю с валькирией».

Сто лет спустя

Рукопись, найденная в танке

Кё: сакитэ, асу тиру.

Хана но вагами ка на.

Икадэ соно ка во киёку

тодомэн?

(Ониси, Камикадзе

Токкотай Эй)4

А. Разин, историк:

Танк стоял на пригорке среди высокой травы.

Ржавый, невообразимо ржавый японский «Ха-го», издырявленный выстрелами «сорокапяток», немного повернул влево башню с высокой смотровой башенкой. Он казался древним ящером или мастодонтом посреди мезозойской равнины. На Курильских островах осталось много таких трупов боевых машин.

За пятьдесят лет ржа съела броню почти целиком, краски не осталось вовсе, только рыжая наждачная поверхность, 7,7 миллиметровые пулеметы отсутствовали, вместо них сбоку башни5 и слева в лобовом листе корпуса чернели круглые дыры. Одна гусеница сорвана и валялась поодаль, вторая удержалась на месте. Танк оказался машиной с «манчжурской» подвеской – с дополнительными маленькими катками между двумя основными в каждой тележке. Именно такие в основном служили на Курилах.

Подойдя ближе, я увидел на носу латунную пятиконечную звездочку – значит, машина армейской части, будь она из морской пехоты, там был бы якорек. Звезда совсем не потускнела, светясь на ржавом металле.

Я стоял рядом, ветер надувал полу моей энцефалитки и гнал по блеклой траве волны вроде морских. Я замерз, но не обращал внимания. Здесь, под боком у океана, можно замерзнуть даже сейчас, в августе. Так я подумал и полез в танк.

Башенный люк приржавел, но корпусный отошел когда-то при обстреле и довольно легко открылся. Внутри пахло сыростью. В открытые смотровые щели, так плохо защищавшие глаза японских танкистов, проходило достаточно света. Целиком я бы в танке не умещался – я все же европеец, а те ребята, для кого он делался, еще пониже нынешних японцев, и им тут было тесно. Пришлось согнуться в три погибели, так что мои зад и голова чувствовали себя до боли неуютно. Перепачкаюсь ржавчиной по самые уши.

Ни снарядов, ни других ценностей и в помине не было. Вытащили трофейщики, надо думать. На полу я ногой нащупал ржавый «Намбу» без магазина. Пружина тоже оказалась сломана, когда я вытащил находку на свет. Пистолет сохранился так плохо, что я раздумывал, брать ли его. Но потом сунул в карман, подумав – «подарю нашему японцу».

Под остатками педалей водителя блеснуло – и я, с трудом оберегая руки от ржавого каркаса сиденья, вытащил маленькую прямоугольную медную коробочку с плотно притертой крышкой. Похоже на табачную, но прочитать выдавленный в металле иероглиф сможет только Харуки. Выбираясь, я порвал штопку на рукаве о край люка.

Я военный историк, да вы и сами, надо полагать, поняли, главное мое увлечение – оружие и техника, потому я примкнул к экспедиции. Народ в таких походах вообще попадается пестрый. Так и у нас. Дикая компания любителей-археологов, любителей-путешественников и просто любителей впечатлений. Есть даже собственный и натуральный японец из Нагано. Харуки Кавасаки приехал попытаться найти могилы предков. Боюсь, занятие бесперспективное, но мы ему ничего не сказали – хочет так хочет, вольному воля, спасенному рай. Пока ничего не нашел. Парень симпатичный, очень, я бы сказал, законопослушный, как все японцы. И непьющий вдобавок.

В нашем лагере он остался сегодня вторым дежурным. Обещал сварить японский рыбный суп и сделать сасими. И вправду, когда я вспомнил, так есть захотелось.

В лагере меня встретила Мариша – хорошенькая круглолицая брюнетка в оранжевой ветровке и обрезанных по колено джинсах. У меня с нею… Впрочем, неважно. Она заулыбалась, подошла и чмокнула в мою щеку.

- Андрюша пришел!

- Радость-то какая, - в тон ответствовал я, - а где наш азиат?

- Присматривает за котлом. Андрюш…

- Да, моя радость?

- Ты бы нарубил еще дров.

- Всенепременно. Чуть позже.

И я зашагал к голубоватому дымному столбу, подымающемуся из-за брезентовой крыши палатки.

Харуки сидел, расставив ноги, у огня и помешивал в котле, подвешенном на треножник. На нем была русская тельняшка – мой, кстати, подарок, и брезентовые штаны с кирзовыми сапогами. Не скажешь, что выпускник Гарварда.

- Сайонара, Харуки-сан! – крикнул я.

- Зраст-уй, Андри-сан! – отозвался он. Такая у нас игра – он старается говорить по-русски, я – по-японски. Но у него выходит лучше, признаю.

- Я тут тебе принес… - я достал пистолет и коробочку из кармана, - нашел в разбитом японском танке к востоку.

Его узенькие глаза раскрылись и заблестели любопытством. Харуки так резко поднялся, что задел котел, и немного варева выплеснулось в огонь.

- Э, э, потушишь! – я рефлекторно вскрикнул.

- Гомэн кудасай! – о-о, изавени…

- Извините пожалуйста, - закончил я, - ты делаешь успехи.

- Аригото, э, сипасибо, Андри-сан, - поправился он, разглядывая пистолет.

- Что написано на коробке?

- Это иероглиф «память», Андри-сан.

- Откроешь после ужина, ладно? Сейчас наши подойдут.

Я подумал - раз коробка пролежала полвека, то полежит и еще час. Жрать хотелось нестерпимо, а из котла дивно пахло.

Суп и сасими оказались превосходны, мы едва не лопнули, нахваливая скромно улыбающегося повара. Все-таки я всегда уважал азиатов – умение вкусно потрескать - несомненный признак высокой культуры.

После, когда горизонт зарумянился вечерней зарей, мы расстелили пропиленовый коврик у входа в палатку, и при большом скоплении народу Харуки аккуратно поддел крышку лезвием складного ножа.

Под нею обнаружилась резиновая прокладка, но все же вода дождей попала внутрь и попортила содержимое – толстенькую стопку узких листов желтоватой плотной бумаги, какую используют для записей. Сплошь покрыты мелким четким почерком сверху вниз.

Харуки и я довольно долго возились с расшифровкой, некоторые места прочесть не удалось, к тому же текст изобиловал сокращениями и обрывался на полуфразе.

Я предлагаю вам результат наших трудов – он связан со всем последующим. И с моею собственной жизнью, как позднее выяснилось. Конечно, не равняться моему рассказу с хрустально-прозрачным стилем Акутагавы, да ведь и мы народ простой. Проще некуда.

Часть 1

Кицунэ

Неизвестный автор:

…Мне нужно выплеснуться на бумагу, я думаю. Я не сумасшедший, по крайней мере, я так не полагаю. Я самурай, боевой офицер и, наконец, солдат Императора. Но по зрелом размышлении я понимаю, что все это не то.

Совсем не то.

Древний… (повреждение, читается один иероглиф, вероятно, «жизнь»)

… но род Токугава не угас. И если (а я чувствую, что скорее «когда») я отправлюсь к Аматэрасу, то останется мой сын в Нагасаки. И Оюки. Надеюсь, она не заболеет от горя, узнав обо мне. Тогда она еще нужнее будет малышу… (неразборчиво «…смеясь»)

Да, буси прямо глядит в лицо смерти. Надеюсь не посрамить предков и надеюсь – они не отвернут от меня лиц.

Я тоже немало грешил, но… не будем о таком. Не здесь и не сейчас. Я хотел рассказать не о своем роде. Думаю, надо писать с самого начала, когда впервые появилась лиса. Тогда мы не поверили Ватанабе. И я тоже, но ведь и безумие было бы поверить! Вот в чем дело.

Я всегда считал себя здравомыслящим человеком. Даже в детстве, когда я в первый раз услышал от матери ту легенду, легенду о Тамамо Но Мае, Драгоценной девушке. Жестокой красавице, любовнице императоров, которая оказалась белой лисой – кицунэ, оборотнем.

Но старушечьи сказки вроде «Отоги-боко»6 никогда меня не влекли. Гораздо больше я любил играть в войну, воображая себя самураем с двумя мечами. Нет цветка прекрасней сакуры, нет человека лучше самурая.7

Конечно, я выбрал прямой путь. Путь сына самурая.

Путь воина.

Жаль только, я тогда очень многого не знал. Слишком много иллюзий.

(неразборчиво, слова «день» и «отцу»)

…всего трех месяцев подготовки меня направили в танковую часть здесь, на островах, командиром взвода. Думаю, мой механик лучше разбирался тогда в командовании танком, чем я8.

К тому времени я успел не раз понюхать пороха, но в серьезных сражениях участвовать не довелось. Солдаты относились ко мне хорошо, хотя я никогда не давал поблажек. Может, они и не хотели войны, но переносили ее тяготы с несказанным терпением и послушанием. Солдаты – самое дорогое, что есть в нашей армии.

Перед тем как отправиться в свою островную часть мне удалось вырваться домой. Всего на два дня. На окраинной улице Нагасаки у дверей нашего дома Оюки уже ждала меня. Когда я вошел во двор – пыльный, потный, с мечом и пистолетом на поясе, она не склонилась в поклоне – она стояла, бледная. Я подбежал и обнял ее, увидел слезы в ее черных глазах, блестящие на бахроме ресниц. Я целовал ей веки, белые губы и волосы, уложенные высокой прической.

Потом жена повела меня к маленькому Идзиро. Мы назвали сына в честь моего прадеда. Он испугался, но потом узнал и вцепился ручками в китель. Я всегда, все время помню запах его черных волосиков.

Ночью, когда я лежал на спине, разглядывая дощатый потолок, Оюки приподнялась на локте, положила мне маленькую узкую ладонь с жемчужными ноготками на грудь и сказала:

- Милый мой, я не хочу тебя волновать, но я решила отправить Идзиро к бабушке, твоей маме, пока ты не вернешься.

- Почему? Не понимаю, - я обнял ее плечи, чувствуя, как руку щекочут ее распущенные волосы, и притянул лицом к лицу.

- Просто так надо. – Она поглядела в затянутое рисовой бумагой окно, оттуда уже сочился белый рассвет, - у меня какое-то тяжелое предчувствие, милый. Не отговаривай меня.

Я хотел пошутить, но осекся. Больше мы об этом не говорили. Может быть, мне надо было настоять, чтобы Оюки уехала с нашим сыном. Или оставила его с собою. Не знаю. Ночами меня часто мучает тревога за них обоих. Правы те, кто говорит, что родители все немного сумасшедшие. Что с ними случится в спокойном безобидном Нагасаки? Там ведь даже нечего захватывать американцам или русским. Но все равно я не люблю ложиться в постель – тут же придется отгонять едкие мысли. Хорошо, теперь мы все работаем столько, что не до бессонницы.

Машины в части наполовину в неисправном состоянии. Сегодня удалось починить еще один танк. «Ха-го» настолько явно уступают американским и русским машинам, что если нам придется вступать в бой, можно только молиться Аматэрасу, чтобы позволили хотя бы вернуться – не до победных реляций, какими нас кормит пропаганда. Офицеры, такие же «пехотники», как я, не расстаются с мечами даже в танках – глядя на наши коробки, я их понимаю.

Солдаты не в лучшем состоянии. Много слишком худых и с явными признаками вырождения. Что поделать – тут одна категория В2.9 Я говорил с молодым солдатом – он рисовал на башне одного из танков катакану10 голубой краской, и он сказал, что хотя настроение в экипажах бодрое (при этом он посмотрел на меня как-то испуганно), но солдаты очень ждут прибытия новой техники. Я постарался успокоить его. Боюсь, самого меня утешать некому – пока ничего нового не видно и не предвидится. По логике вещей, современные танки поступают в части, защищающие сердце империи, столицу и важнейшие направления. Нас же просто забыли. Плохо, если молодежи придется идти в бой, не доверяя своим машинам. Очень плохо. Надо поднять вопрос у командования.

Солдаты к тому же питались довольно скудно – но сейчас вся Ямато сидит на редьке и рисе. Правда, полковник разрешил в свободное время заниматься рыбалкой, благо рыбы в океане великое разнообразие. Но в общем я ожидал худшего. Может быть, все так спокойно оттого, что Квантунская давно не встречала серьезного противника? Не хочется так думать.

Я познакомился с офицерами, и, в общем-то, вполне доволен. Меня не раз хвалили за умение уживаться с людьми, но на самом деле тут нет ничего сложного – только пойми их хотя бы отчасти, будь честен и искренне доброжелателен – друзья появятся. Надо помнить – другие не так уж отличаются от тебя и, познавая себя, – познаешь соседа. Могущественнейшая из сил не меч или золото – зеркало.11

Так я явился к полковнику С… . Несомненно, он старый служака, безукоризненная выправка, скобка усов над впалым ртом. Он согласился с моим мнением о слабости материальной части, но, сожалея, дал понять, что он тут бессилен. Ему явно импонировал мой добросовестный подход к делу. Расстались мы почти друзьями.

Еще один – майор М…, заведующий боеприпасами, кругленький, веселый, несгибаемый оптимист. Он пригласил меня на чашку сакэ, и мы выпили за процветание и за императорский дом. М… оказался любителем старинной поэзии, и когда я процитировал любимые строки Аривары Нарихиры о дожде, он просто расцвел, словно сакура по весне. М… рассказал о какой-то гадалке из айнов12, что живет на побережье неподалеку. Солдаты ходят к ней узнать будущее, и она пророчествует за мешочек сои или кусок рыбы. Майор уверял, я такой типаж не встречу во всю оставшуюся жизнь и советовал сходить туда. Что же, если станет скучно, можно прогуляться. К тому же интересно посмотреть на быт дикарей.

С лейтенантом К… мы познакомились комичным образом. Входя рядом со мной в офицерскую столовую (наше меню мало отличается от солдатского, разве что дают сакэ), юноша едва не стукнул ножнами своего меча о мои,13 ужасно сконфузился и долго извинялся. Мы разговорились – он из Киото, совсем еще мальчик – только месяц как получил звание. Может, взрослый Идзиро будет похож на него. Подумав так, я начал относиться к К… словно бы по-отечески. Он тоже слыхал про старуху, но не был в ее хижине. Я предложил пойти вместе.

Вечером было ветрено, пришлось надеть шинели. Мы недолго шли по берегу – показалась островерхая хижина из кусков шкуры какого-то морского животного. Вокруг в землю были натыканы оструганные палки с пучками стружек на верхушках, в середине каждой в древесину врезан темный камешек. Внутри строения довольно просторно.

Старуха встретила нас сидя на корточках над костерком. В потерявших цвет отрепьях, вздутые красные веки, слезящиеся глаза, похожие на рыбьи. Седые космы закручены на затылке в неприятную косицу.

- Мне уже сказали мои инау, кто идет. Сначала молодой! – каркнула она. К… протянул банку мясных консервов, и та тут же исчезла под старухиным рубищем.

- Ты… - старуха воззрилась на лейтенанта, - славный мальчик. Ты будешь умирать трижды, но умрешь в старости, в своей постели.

К… улыбнулся, но я видел – ему не по себе.

- Не веришь? – старуха ухмыльнулась жесткими прямыми губами, - первый раз ты покончишь с собой, чтобы не попасть в плен, но будешь спасен своими врагами. Второй – далеко от родины. Очень холодно. Ты почти умрешь от голода, но тебя вылечит женщина из чужого народа. Но ты недолго будешь рядом с ней. А третий – гораздо, гораздо позднее. Твоя блестящая птица, на каких вы летаете, безумные, упадет в океан. Но ты выплывешь. Вспомни меня тогда. Теперь иди и не приходи. Оставь нас с ним – она ткнула грязным пальцем в меня.

К… вышел, явно смущенный, кивнув мне на прощание.

- А с тобой иное, - старуха закрыла глаза и как-то всхрапнула, - боишься за близких. Жена и сын?

- Да, - я удивился, но потом понял, что она могла все как-нибудь разузнать, хотя бы от солдат.

- Не узнавала. – Отчеканила старуха. Признаюсь, я вздрогнул. – Ты можешь порадоваться, - продолжала она, - твой род не пресечется. Но больше ничего не скажу. Не надо знать. Она приходила…

- Кто она?

- Она. Сам увидишь. Уж точно не пропустишь. Ты ей понравился, хе-хе… Она говорила со мной. Не противься – она всегда получает кого захочет. Она старая, старше меня и моложе тебя… Иди, иди… добрый воин.

Карга впала в дремоту, и я тихо вышел, оставив в хижине кусок ткани.

С К… мы о гадании не разговаривали, словно заключили договор молчания.

Здесь рано темнеет летом, и закаты необычайно прекрасны, когда стоит ясная погода. В последнее время меня часто одолевает тоска и, как ни странно для меня, офицера Империи, слуги божественного Тенно, чувство бессмысленности моего существования. Да и вообще бессмысленности всего, кроме природы. Оюки поняла бы меня. Я так редко вижу ее во сне. Но вчера приснилась она с Идзиро на руках. Я пошел к ним, и тут все заволокло дымом, мне нечем стало дышать, и я проснулся с неприятным жжением в подреберье, словно от страха. А письма тут приходят так редко!

Забавно, мой пулеметчик – славный большеголовый уроженец Нагано, уверял, будто видел неподалеку серебристую лисицу. Что тут делать помощнице бога урожая, героине стольких кайдан14? Кроме травы и редких убогих деревьев на островах, кажется, вообще ничего не растет. Однообразный пейзаж, крайне.

Тот день стал для всех траурным. И он же задал посвященным совершенно невообразимую здравому уму загадку. Будто мы окунулись в старинное сказание вроде «Легенды о Райко».

Все по порядку.

Утром меня разбудил гул авиамотора над нашей казармой-полуземлянкой. Я вышел поглядеть: самолет – редкое зрелище над всеми забытой танковой частью и всегда означает что-нибудь серьезное.

Темно-зеленый двухмоторный «Мицубиси» заходил со стороны океана, оставляя явственный дымный след от правого крыла.

Бомбардировщик странно нырнул вправо и вдруг провалился вниз. Через мгновение самолет пропал с глаз и в небе раскатился гулкий тяжелый удар. Я побежал туда, не рассуждая, просто повинуясь инстинкту.

Конечно, поздно. Громадный самолет полыхал погребальным костром, уткнувшись носом в землю. Несколько человек с потерянным видом бродили поодаль, глядя, как рвутся боеприпасы, а из порванных баков хлещут огненные потоки. От жара слезились глаза, и я ощутил на лице струйки пота.

Подъехал грузовичок солдат из аэродромной команды, потом пожарные. Пламя еще долго хватало каркас самолета, огрызаясь на струи воды. Потом из горы скрученного горячего дюраля солдаты доставали тела. Я отвернулся, борясь с желанием уйти скорее, скорее отсюда. Слухом поймал шепот одного солдата другому:

-…Командира-то нет. Кабина закрыта, парашют его горелый на месте, а самого нет. Понял?

Я не знаю, отвечали ли ему.

Не могу понять… (часть текста утрачена)

…несказанно… …и командование…

…Похороны состоятся в Ямато, цинковые гробы уже отправлены. Мы отдали долг памяти мертвым товарищам, выпили сакэ за ужином, но во все время меня не оставлял навязчиво кружащий по мозгу вопрос – как получилось, что майора Когасиро не нашли. Тело человека почти целиком состоит из воды. Даже в крематории не удается испепелить его в прах – но самолет не печь крематория. Остальные тела довольно хорошо сохранились, лишь обуглились. И ведь до самого конца майор был на связи с землей. Конечно, надежды нет, но, похоже, все предпочитают замять историю. Я их понимаю. Интересно только, объявят майора погибшим или пропавшим без вести?

Какой-то дурак пустил слух, и солдаты, да и младшие офицеры, почитавшие майора - героя боев с китайцами, полубогом, уверены, будто его спас и забрал к себе Сусаноо.15 В конце концов, какая мне разница. Может, и впрямь без богов не обошлось?

Увидят еще, займется болтунами Кемпейтай!16

… наполовину…

…идет как обычно. Двух рядовых поймали в прибрежном селении во время самовольной отлучки – ходили за сакэ. Несмотря на угрозу со стороны русских, в гарнизоне скучно. Моральное состояние солдат потому падает, несмотря на преданность Тенно и всему дому под знаком хризантемы.17

Думаю, полковник хорошо понимает ситуацию. На следующую неделю назначены стрельбы на полигоне. Несмотря на нехватку боеприпасов, (мне тихонько жаловался М…) полковник счел необходимым напомнить о реальной войне и использовать боевые снаряды.

Возле рыбных отбросов позади кухни повар нашел четкие следы небольшого животного вроде лисы. Опять мешается лиса. На следующую ночь кто-то из часовых якобы видел светящийся силуэт зверька. Конечно, немедленно было решено – явился оборотень - кицунэ, и все гадают, к добру или худу. Достойный Нагэси Сидзуэ набил бы записями сотню сумок,18 послушай он солдат. Талисманы вроде сушеных лапок хамелеона немедля подскочили в цене. Какая гадость.

Я бы на месте командира охраны получше принюхивался, обходя посты. Непостижимо, как они умудряются доставать хмельное. Может быть, меняют что-нибудь в деревне или на аэродроме? Правда, я ни разу не замечал нетрезвого солдата, но ведь и оборотни попусту не мерещатся. Так, боюсь, пойдет и дальше, скоро мимо часовых забегают тануки и рыжие карлики шодзо.19Последние и будут поставлять дозорным сакэ, заодно и наклюкаются вместе.

…дежурный…

…полковник заподозрил происки русских. Я не пытался его переубедить, старый служака уперся. Ну да пускай ищет шпионов окрест. Может, поймает парочку серых лисиц. Или тануки с шифровкой под хвостом.

Стоило бы намекнуть, будто половину гарнизона уже составляют тануки, обернувшиеся офицерами. «Заговор тануки, оборотни спасают Ниппон» - вот заголовок для «Токио симбун»!

Учения состоялись в целом благополучно, полковник явился при регалиях и фамильном мече с обернутой желтым шелком рукоятью. Перед началом важно провел сэйсинкёйту,20 после чего первый же экипаж дважды промазал по цели. Излишне вдохновились, вероятно. Полковник прямо-таки пожелтел в тон мечу. Но остальные стреляли неплохо, мой взвод – в числе лучших.

По извечному, неотвратимому закону подлости, на обратном пути лопнула пружина подвески одного из моих танков, и мы (пришлось подключиться мне лично) долго ковырялись в тяжелых грязных деталях, разными и возвышенными словами поминая Томио Хара, конструктора ходовой части. Закончили уже в темноте. Дома я упал и заснул без сновидений, не успев раздеться целиком.

Пропал сержант Ватанабе Акиро!21

Дикая и нелепая история.

Сержант в темноте вышел из казармы полуодетым – до ветру, надо полагать, и не вернулся. Все спали, пропажа обнаружилась утром. Часовые ничего не заметили – сержант будто вознесся на небеса, оставив возле футона китель, кепи и полевую сумку с кобурой.

Полковник выстроил всех и долго пытался добиться хоть чего-то, но тщетно. Бедняга! В штабе решено пока считать сержанта в самовольной отлучке. Видимо, чтоб не выносить мусора, позднее признают его утонувшим в океане, а тело унесенным волной. Если не отыщется.

Я смутно помню молодого симпатичного парня. Вроде бы, состоял на хорошем счету. Полковник по секрету сказал (он теперь мне вполне доверяет), что хотел бы отправить меня с солдатами искать Акиро. «Только умоляю, не пропадите сами…», сказал С…, но шутка не удалась – слишком сипло звучал его голос.

Не веря в успех поисков, я смолчал.

Солнце еще медленно поднималось над спокойным серым океаном, когда полтора десятка солдат с винтовками со мной во главе отправились прочесывать остров. Все поеживались от утреннего холода и негромко перекликались. Высоченная трава серебрилась от капель ледяной росы, скоро наши бриджи до пояса, обмотки солдат, приклады винтовок – все стало мокрым.

Придерживая меч, я медленно шагал в цепи, уже отчетливо чувствуя бесполезность похода. Два часа спустя все находки ограничились продранным дзикатаби22 на левую ногу.

Солнце поднялось почти над головой, стало заметно жарче, и тогда слева ударила «арисака», я бросился туда. Оказалось, молодой солдат выстрелил в «какую-то белую собаку», как он объяснил. Пришлось сделать внушение насчет ценности патронов – майор М… похвалил бы меня. На кустарнике повисли капельки крови – удивительно, но горе-стрелок попал.

Больше не случилось ничего. Полковнику про башмак и охоту на собаку я докладывать, естественно, не стал.

Слухи, и без того переполнявшие гарнизон, теперь потекли наружу – в мистику ударились открыто даже офицеры. Конечно, подстреленная собака уже не собака, а Добуцу-но-кай –Дух животного. Впрочем, пускай тешатся сказаниями об ужасном, вреда здесь еще нет.

Я встретил лейтенанта К… и сперва не узнал. Всегда подтянутый, стройный, он шел по плацу, едва ли не шаркая ногами. Глаза совершенно больные. После приветствия К… спросил только: «У вас не было странных снов?» и прошел мимо, сутулясь.

Странно, но мне словно бы не хватало воздуха в тот день, горло постоянно пересыхало. Отчего-то мысли возвращались и возвращались к жене и сыну. В Нагасаки сейчас тепло и ясно, а здесь, на севере Страны восходящего солнца, дует холодный ветер, не обращая внимания на белый солнечный диск в небесах.

На верхушке флагштока, где безвольно болталось белое полотнище с хиномару, снова села чайка. Наглая.

В письме к Оюки я отчего-то описал эту чайку, может, просто желая передать свою тоску.

Ночью пришел странный сон. Рядом со мною сидела прекрасная женщина в белом кимоно, отороченном серебристым мехом. Лунное лицо с черными глазами немного напоминало Оюки, волосы распущены и обнимали хрупкие плечи. Пальцами она коснулась моего лба, и голову мою пронзил острый холод. Проснувшись среди ночи, я мог на минуту поклясться, будто видел ее вправду.

На следующий день к полудню тучами затянуло небесные чертоги – Сусаноо разгневался. Еще минуту назад можно было видеть полосу строящихся укреплений на побережье, а еще дальше – четкий силуэтик эсминца. Вспышка, грянуло – сверху хлынули потоки воды, казармы и флаг пропали за струями ливня. Таков здешний климат. Вымокнув, я немного простыл, но ничего – остался на ногах. Правда, беспокоит повышенная температура. Получил письмо от Оюки, а вместо подписи – обведенные пальчики Идзиро – полдня я чувствовал себя счастливым.

Во сне снова пришла та женщина, коснулась моего горла холодной ладонью, но больше ничего не сделала и не произнесла.

Проснувшись…

Понимаю, как трудно поверить.

Проснувшись, я нашарил висящий на шее маленький предмет. На простой веревочке серебряная фигурка сидящей лисы, обвивающей лапки хвостом. Грубовато изготовленная, словно отделывать мастеру не хватало желания… или времени.

Я ношу ее на груди до сих пор. Никто не знает об этом.

На память приходят предания о древних временах. Но мы живем в 2605 году кигэнсэцу!23

Если не считать Ватанабе, жизнь маленького гарнизона следовала по прежней колее. Полковник быстро и жестко пресек ползучие слухи, а невысказанные мысли всегда остаются только собственным достоянием человека.

Иногда утром словно давит на затылок некий груз, и все кругом кажется холодным и медленным. Если такое случается во время разговора, то я тупо смотрю на беззвучно открывающего рот собеседника, пока восприятие снова не включится как должно. Чувствуешь себя глупо. Нелепость – врач сказал, я вполне здоров, только небольшой упадок сил.

Время шло, и лето перевалило за середину. Воды здесь, внешне нежно гладящие прибрежные камни, на самом деле коварны – кое-где на берегу валяются доски и обрывки сетей – рыбак, не доверяй морской ласке – это нежность скорпиона!

Временами, когда удается вырваться, мы с майором М… сходимся за игрой в Го. Доска с белыми и черными камушками – прекрасное средство узнать человека и сдружиться. Или стать врагами смертными. Мы с М… сдружились, узнали о семействах друг друга. Он также из старинного рода, хотя и не столь древнего, как Токугава, но я, кажется, пишу чепуху: гарнизон не место для геральдических изысканий.

Теперь на правах старшего по званию и возрасту он заботливо заметил:

- Дорогой Идзиро-сан, вы с прошлой недели стали плохо выглядеть. Желтизна в глазах и, поглядите, у вас рука дрожит. Сходите в лазарет, не вздумайте жить на износ, как мы делаем в молодости!

Добряк при таких словах погладил поясницу. В местной сырости – радикулит, увы, нередкая беда, а М… здесь уже несколько лет, с начала войны.

Видно, войны с Россией не избежать. Русские опасные враги – Германия поплатилась за нападение. По некоторым сведениям, дела наши в тропиках не столь блестящи, но стойкость солдат Ниппон еще проявит себя новыми победами, я полагаю.

Приходят победные рапорты о самопожертвовании наших пилотов-самоубийц, камикадзе. Американцы, согласно им, несут тягчайшие потери, в чем душа держится! Всю затею приписывают адмиралу Ониси.

Конечно, как написал перед харакири доблестный Миноура Инокити:

«Сомнений нет, что патриота долг святой – изгнанье варваров. Долг свой исполним и подадим пример на сотни лет. А наша жизнь – пустяк, внимания не стоит».

И все же я денно и нощно молю богов, чтобы нога врага не преступила порог моего дома, чтобы Оюки не пришлось, спасая свою честь, совершить дзигай24 подаренным мною к свадьбе кинжалом кайкэн.

После обеда я ухаживал за мечом. Полировал светлое слегка изогнутое лезвие рисовой бумагой, вглядываясь в рисунок многослойного булата, откованного почти четыреста лет назад. Эта катана – реликвия рода Токугава, тем более бесценная, что иных мечей мастера Осимы не сохранилось. По преданию, родоначальник Токугава поражал им демонов. Как славный Райко, разитель демона-паука своим Кумокири. Меч блестел, успокаивая меня, говорил неслышно – все будет в порядке, и ты передашь меня Идзиро, когда он вырастет, а он – дальше и дальше. Не было нужды точить лезвие – оно еще ни разу на моей памяти не затупилось. Узорчатая рукоять из кости с бронзовыми накладками, на круглой цубе25 – цветы сакуры. Я поднял меч, не удержавшись, сделал замах в технике татикадзе – единственный и смертельный удар. Кэндо с юности было любимой моей дисциплиной. Самурай без меча – без души.

Отчего же мы…

…тяжелого… знаком…

…медленно и осторожно. Ее тонкую фигурку в бирюзовом кимоно с бантом, похожим на бабочку, на поясе, я помню словно вчера. Она подала нам подогретое сакэ. Ее отец и мой – старинные друзья, с детства, неторопливо беседовали, отвернувшись, но я поймал взгляд моего родителя – там блеснуло такое понимание и нежное участие, что я смутился, с трудом сохранив лицо – все он понял, мой всегда суровый отец. И еще я тогда подумал – как же он любит меня и мною гордиться! В тот раз я больше ее не увидел. Только когда мы уходили, я почувствовал будто направленный мне в спину сгорающий любопытством взгляд.

- Надеюсь, тебе понравилась дочка?

Я молча кивнул, не рискуя открывать рта.

- Ее зовут Оюки. Сын мой… - торжественно обратился он, и только мы двое понимали – отец беззлобно посмеивается над семейной почтительностью.

- Да, отец мой?- подыграл я. Сердце глухо и ровно билось. Словно не одно сердце жило там, а что-то еще.

- Твои годы уже не поз…

…мы долго…

…рождение Идзиро все изменило. Мы понимали друг друга так, словно сливались воедино. Странное ощущение – иногда я чувствовал ее на расстоянии, как и она меня. Мое ранение она увидела сразу, в тот же день, и написала мне. Идзиро подрастал, и иногда с ним творились странные вещи. Она писала, он похож на меня, и видно было, как радовалась тому. Я был далеко, но все же воспоминания того времени все пронизаны их присутствием – надеждой и радостью…

Амулет на шее нагрелся. Когда я положил руку за пазуху, показалось, тепло исходит изнутри фигурки. Оюки встревожила бы непонятная глупая история с лисами – она с детства немного суеверна.

А история все не желала меня оставить. Ночью во сне сидела рядом прежняя дева, сияя лунной красотой. Но я сумел разжать челюсти и спросить, как ее зовут.

- Пускай Чжао. Так я звалась в Поднебесной.

И все, что сказала она. При этом поглядела на меня с такой невыносимой жалостью. Будто бы видела страшное в моем будущем.

- Кицунэ?

Она не ответила. Пропала. Я проснулся беспредельно слабым, дрожа и в поту. Вечером шел дождь, и возле ложа о т п е ч а т а л и с ь с л е д ы н е б о л ь ш о г о з в е р ь к а. Как он проник в закрытую комнату? Я надеюсь, никто не заметил, что я вытирал пол и переворачивал татами. Слухи парализовали бы гарнизонную жизнь!

Я здоров душевно, ведь следы реальны – до сих пор саднят суставы стертых о доски пола пальцев.

Сержант Ватанабе объявился!

И нашел его я!

Под утро часовой увидел неясную фигуру, но она мгновенно исчезла, стоило окликнуть. Солдат решил, что видел призрака (о, польза просвещения!), и тревогу поднимать не стал. Признался он позднее.

Засветло, проснувшись с больной, пылающей жаром головой, я вышел из казармы, прошел, путаясь ногами в мокрой траве, по тропе к нужному месту. На обратном пути слуха моего коснулся слабый, долгий стон, похожий на собачье поскуливание.

Я расстегнул кобуру – она всегда со мной, и свернул туда, в кусты.

Он лежал на спине, в остатках униформы, очень грязных тряпках уже не цвета хаки. На заскорузлых босых ногах болтались остатки обмоток, ремня не было. Я узнал Ватанабе, наклонившись, но тут же отпрянул, словно ушибленный током – он таращил совершенно безумные глаза и жутко кривил лицо, не то плача, не то в гневе.

Э т о мало походило на человека, тем более на улыбающегося здоровенного парня, какого я помнил. Содрогаясь от отвращения и жалости, я отпрянул, а он замотал грязной спутанной головой и вдруг прохрипел:

- Они меня не возьмут, не возьмут, не возьмут… Я плюю им в морды. В поганые белые морды… Был я на речке, пил сакэ…Они не людского племени, нет.

Он смолк и глянул чуть более осмысленно. По правде сказать, так было хуже – хитрый черный взгляд сумасшедшего.

- Я их послал. Чикусё, бакаяра…И они рассердились, о, как рассердились, командир. Вы может следующий, тогда убегайте, улетайте. Как журавль от лисы. От лисы. Но я уже не оправлюсь, не-е-е…

Он издал звук, похожий на стон или вой, какой я и слышал.

Наш врач ничего не смог сделать, как ни бился. Акиро трясся, пускал слюну и подвывал. Попытались осмотреть его, но сумасшедший сержант забился на футоне в таком припадке… Наконец доктор вкатил несчастному безумцу мощное успокоительное и попросил нас уйти.

Полагаю, Акиро не помогут, увы, и на материке. Только выходя из госпиталя, я впервые ощутил – оторопь, как холодная рука, сжимает шею.

Захотелось сорвать амулет и забросить в море, но я удержался. Не знаю даже, отчего. Не знаю. Померещилось залитое слезами лицо жены. Предчувствие сдавило грудь сухой горячей лапкой хамелеона, и я внутренним усилием отогнал его. Выбросил из головы, как хозяйка треснутую чашку.

Но взамен, не знаю, к чему, ярким осенним светом вспыхнуло перед глазами воспоминание. Память, которую я предпочитал не трогать, сберегая глубоко внутри.

…Тот редкий день, который я провел дома, с женой и сыном. Я держал его на руках, сидя в саду нашего старого дома, в Нагасаки.

На мне был домашний синий халат вместо вечного мундира, Идзиро щурил узенькие глазки и мял в пальчиках красную кисть моего пояса. И тогда на лоб ему села бабочка. Простая желтенькая бабочка с черными каемками на крылышках. Мой мальчик перестал улыбаться, личико стало сосредоточенным, он вытянул ручку, отставив большой палец.

Бабочка вспорхнула, облетела вокруг его головы (я заворожено следил) и села на кончик маленького смуглого пальчика. Идзиро засмеялся, взмахнул рукой (бабочка сидела как зажатый в ладони цветок) и поглядел мне в лицо. Протянул палец, показать летунью поближе. Я неуверенно улыбнулся, и бабочка взлетела, сделала еще круг над сыном. Пропала в саду.

В роду Токугава были и святые, и чудотворцы. Увидеть своими глазами… разве теперь я не вижу?..

…К... отправляют отсюда. Говорят, по состоянию здоровья. Юноша выглядел совсем больным, когда мы встретились в последний раз.

Он стоял на пристани, у стенки дожидался моторный бот, посреди зеленоватой морщинистой воды бухты дымил черный пароход с высокой трубой. Мы пожали руки, и тихонько он сказал:

- Все правда. Я попался. Старуха говорила, им нельзя сопротивляться. Ватанабе попытался и разозлил их. Будьте благоразумнее, пожалуйста. Хай!

Я не ответил, он спустился в катер. Отдел честь, глядя куда-то в облачное небо. Ветер выдавил слезы у меня из глаз. Бот затрещал моторчиком и отчалил.

Больше мы не виделись.

Вчера, 6-го августа, американцы применили неизвестное новое оружие против Ямато. По отрывочным сведениям, что добрались до нашего островка, город Хиросима почти полностью разрушен. Жертвы велики, и жертвы – мирные люди, жители. Ужасно. Какими еще зверствами покажет себя их правительство? Почти беззащитный, ничем, ничем не угрожавший Америке город…

Благодарение Аматэрасу, жена и сын далеко оттуда. Надеюсь душой, одной демонстрации силы хватит утолить кровожадность этих варваров, считающих себя первыми среди людей. Все нет писем от Оюки. Если б увидеть ее. Нет покоя.

Сегодня, 8-го августа, Россия объявила нам войну. Мы ждали и готовились, но все же лица офицеров и солдат напряженны. Я чувствую глубокую печаль, я словно потерял нечто важное. Не жизнь. Конечно, мы сумеем умереть достойно, когда придет час. Но принесем ли пользу? Или поляжем напрасно, удобряя собой бесплодные камни острова?

Закат над островами расцветет без нас,

Но души наши за стаей птиц летят на Родину…

Всем выдали полный боекомплект, тощие пайки, срочно заканчиваем ремонт немногих неисправных танков. Не хватает запчастей и времени, как обычно. Перед укреплениями на берегу готовят ловушки – отражать десант. Десант будет, видимо. Над островом видели русские морские разведчики.

Письмо из Нагасаки. Все в порядке, и с сыном тоже. Хвала богам. Хвала Аматэрасу вовеки. Теперь я почти спокоен. Почти.

…Она снова пришла. Акиро заблуждался. Тяжело ошибался и я. Он не постиг главной…

Последние иероглифы написаны неряшливо. Запись обрывается. Больше ничего не было на тех листках.

Часть 2

Похищенный белой лисой

К вечеру в небо над маленьким лагерем гробокопателей приволоклись сивые беременные тучи, и торжественно хлынуло.

Андрей подбежал к палатке, закрывая голову вздернутой курткой – без особого успеха, так вода заливала открывшуюся рубаху на пояснице и стекала в штаны. В палатке зажгли фонарик, когда он протиснулся под полог.

Мариша пристроилась к парню упругим бедром, он не обратил внимания, выжимая энцефалитку, девушка слегка обиделась. Андрей подстелил мокрую куртку и не без удовольствия уцапал в полумраке ее талию. Марина тихо ойкнула и сразу все простила.

Довольно высокий, с ровным хрящеватым носом, выдвинутым вперед подбородком и светло-голубыми глазами кроткого наемного убийцы, ликом Андрей Разин походил на сурового и все понимающего ангела, такой-то и явится к нам в последний час увести с собою.

С угрюмым характером, недостатком гуманизма и (к несчастью, придется испортить герою репутацию в интересах истины) без общечеловеческих ценностей в душе, его скорей бы следовало искать в славных рядах лиходеев или среди наемников необъявленных войн меж братскими народиками – в стае серых клыкастых гусей удачи. Но судьба судила иное.

Интеллигентное воспитание поселило в Андрее отвращение к вольному братству уголовной шпаны, а трепетное отношение к личной свободе закрыло военную карьеру, где, как известно, командир всегда прав, и выполняйте, товарищ рядовой, приказ грузить люминий, пока не послали таскать чугунит…

Если бы не любопытство, непоседливость и качественные мозги, (может, и вправду фамилия влияет на характер?) из трепетного юноши мог получиться мрачный ботаник, «ботан» на молодежном арго. Из тех, кто двигает вперед науку, но забывает о передвижении собственного зада, постепенно обращаясь в былинный лежачий камень.

Что дает человеку направление в жизни, ту нить, за которую держится всякая устремленная и стойкая натура?

Можно полагать, для Андрея кончик нити из клубка норны вытащили старые журналы.

Несложные, быть может, но глубоко укорененные общественные и политические воззрения он почерпнул в те краткие годы, когда писали правду, уже не оглядываясь на рассыпающегося истукана идеологии, но еще не продавшись вместе с душой, потрохами и пишущими машинками за разное, не всегда приличное денежное содержание.

А технику и историю он просто любил с детства, но форму и настоящее содержание любви дал невеликий список советских техническо-исторических изданий: «Моделист-конструктор», панский «Малы моделяж» и прежняя, блистательная «Техника – молодежи», еще на серой бумаге, еще не превращенная в глянцевый и скучный проспект, похожий на переросшую редиску-«дудку» – ярко, красиво и пригодно только в помойку.

Ах, старые журналы! Что за удовольствие зарываться в ломкие желтоватые страницы, открывать иные времена, иные характеры, иные творения гениев, теперь забытые, интересные только историкам и коллекционерам оружия да допотопной техники. А ведь сколько изящных технических идей вмещали высокие мосластые тела тех же паровозов, сколько трудов и любви создателей, сколько легенд и правдивых историй, чудеснее самих легенд!

Остались редкие музейные экспонаты да нестойкая народная память. Так и нас не вспомнят, скажут разве кошмарной канцелярской фразой, какие обожают вставлять в учебники, наповал убивая в и без того низколобом юношестве всякое здравое соображение – «в начальный кризисный период двадцать первого века…»

Та жилка авантюриста все же дала себя знать – во времена студенчества на истфаке Разин сошелся с «черными» археологами, добывающими раритеты для себя, а не для любимого государства, которое привыкло хапать подобные находки, и пальцем не шевеля, дабы помочь поиску. Осторожная копательская братия не примет чужака. Тут отбор построже – куда там выставке собак! Его приняли.

Он спускался в скифские курганы и месил грязь в болотах, где слоями лежат непогребенные косточки наших дедов вперемешку с металлической смертью. Безымянные скелеты команда аккуратно закапывала в отмеченных местах – может, еще доведется похоронить по-людски. Вскоре пятикурсник знал технику раскопок лучше своих педагогов, обрастающих диссертациями в кабинетах, словно могучие пни сочным зеленым мхом.

Дипломную работу Андрей посвятил мясорубке 43-го под Прохоровкой. От аспирантуры скромно отказался, лелея иные планы.

Так и не женился, хотя кандидаток хватало – то ли привередничал, то ли впрямь – вывелись женщины в русских селеньях. Вымерли наши царевны – одни квакши остались.

А может, чуял он в сверстницах нечто… Как бы объяснить?

Вечером, после обилия кашесупа с тушняком и залепонами, приправленного «говиками»…

Ах да, в походной кухне существует два типа блюд – кашесуп и супокаша, отличающиеся пропорцией жижи и гущи в котле, так что, переводя с туристского жаргона: «после блюда, более близкого каше, чем супу, с тушенкой и макаронными изделиями, приправленного концентратом говяжьего бульона…», сытая угретая компания, расположась кругом костра так живописно, как запорожцы вкруг сочиняемой султану цидули, завела треп ни о чем и обо всем, по интеллигентской привычке.

- Андрюш… - Мариша прижалась к плечу плечом – звезд сколько…

- Ага, ювелирный магазин, и только.

- Девушкам принято обещать звезду с небес. Мог бы достать?

- Не надо, - махнул он ладонью, - если каждый стащит одну, сколько останется? Обдерут небеса, и будущие поколения ни шиша не увидят. Даже друг друга. Лучше смотри так.

Кто-то, невидимый за увядающими лепестками огня, задал вопрос:

- Слушайте, историки! А как тут все было тогда, в сорок пятом? Известно что-нибудь вообще, или покрыто мраком?

- Тайна сия велика и лохмата… - протянул еще кто-то, но отозвался Андрей:

- Нету тайны. Все ясно. Только стоит ли рассказывать? Ничего особо веселого.

- Расскажи… - кто сказал, неизвестно, но возражений не последовало. Рассказывал Разин умело и хорошо.

…Первыми над островом появились бомбардировщики: звено за звеном, в сопровождении остроносых истребителей.

Маленькие черные комочки повисли под светло-голубыми крыльями, ушли вниз.

Свист заглушил на секунду басовое ворчание самолетов. Узкоглазая, неряшливая старуха, настоящее чучело, подняла голову на пороге своего чума. Прислушиваясь к чему-то, вперевалку зашагала к берегу моря, забавно загребая толстыми, словно у слоненка, ногами.

Несколько обреченных зениток задрали хоботы на окраинах аэродрома. Среди белых облаков появились другие, маленькие, серые. Сирены застонали на одной ноте.

Один истребитель нырнул, прошел над позицией, красуясь небесным глянцем брюха. Маленький, одетый в хаки заряжающий медленно опустился подле станины, раскосые глаза остались открыты, но над правым появился еще один – черный и круглый.

И тогда упали бомбы.

Воем отозвалась растерзанная земля, фонтаны огня и дыма вознеслись и опали, чтобы спустя секунду возникнуть подальше.

Первый удар разметал так и не законченные позиции на берегу. На аэродроме сорвало маскировочные сети, и костры запылали на месте нескольких самолетов. Страшная, глубинная судорога передернула воздух – взорвались бензохранилища. На сотни шагов кругом емкостей не осталось ничего живого, считая птиц и сусликов в норках.

Вторая волна накрыла танковый парк – многие бетонные кровли не выдержали особо мощных боеприпасов и просели, хороня танки и техников. Сирена напрасно надсаживалась между взрывами – все выжившие и так заняли места. Если осталось что занимать.

Аэродром начисто сровняли с землей. Третья волна (и последняя) бомбила уже убитых. Маленький пароходик у причала, с обязательным «-мару» в названии почтила собой стокилограммовая фугаска – кораблик с треском разломился пополам и ушел под воду, оставив торчать крест единственной мачты – странное надгробье всей команды.

В бухту проскользнул дымчато-серый длинный эсминец, развернул башни, нацеливаясь стволами в берег. Комендоры в одних тельняшках со звоном загнали снаряды в казенники, пулеметчики продернули в приемники ленты.

С моря гулко грохнули корабельные пушки, по графику начиная артподготовку. Эсминец открыл огонь, норовя поджечь два склада, чудом уцелевших. Моряки старались, будто расстреливали дворец микадо, а не сараи сушеной рыбы.

Корабельная артиллерия перенесла обстрел вглубь острова. К линии прибоя двинулись низкие плоскодонные баржи с десантом. По большей части почти все атакующие были морскими пехотинцами, с бело-голубым вырезом форменки. Высадились, иногда по грудь в соленой воде, добрели до суши. С понтонов скатывали легкие противотанковые пушки. Несколько Т-60, маленьких, кургузых, крутили на берегу гранеными башенками, водя тонкими длинными стволами скорострельных орудий.

Все же солдат Ямато не зря славился стойкостью. В остатках укреплений застрочил пулемет – японский 97, потом два взрыва и частые очереди ППШ. Пулемет умолк.

Японцы занимали оборону, в атаку пошел десяток уцелевших танков, в одиночку, без пехоты пытаясь сбросить хотя бы часть десанта в море, но те уже закрепились, и навстречу серо-зеленым «Ха-го» ударили «сорокапятки», дырявя тонкую броню и размалывая за металлом человеческую плоть.

Только две машины смогли избегнуть русского огня и прорвались к пляжу – их закидали гранатами. Исходя жирным солярочным дымом, оба навсегда замерли на гальке.

Морячки несколькими лихими атаками, в последней дошло и до рукопашной, перебили врагов и захватили позиции в центральной части острова, на склонах невысоких холмов, заросших пахучими травами и голубоватым кустарником.

Японцы сдавались редко, многие офицеры сделали харакири фамильными мечами, включая полковника, командира единственной танковой части. Он вспорол себе живот по всем правилам, сидя на корточках в командирском блиндаже и подстелив перед собою белую тряпицу. Полковник еще корчился, прокусив губы, когда ворвались краснофлотцы. Не в силах вынести зрелища, один из них выстрелом из автомата добил самоубийцу, сыграв, не ведая того, роль кайсяку, друга, прекращающего мучения самурая.

В четыре часа дня над островом, как писали раньше в родной литературе, «взвился красный флаг». В Москву полетел доклад, и те, кто спланировал десант, ощутили теплое предвкушение – наград, благодарностей и повышений. Те, кто занимал остров, в основном ощутили одно – усталое облегчение и желание выспаться на сытый желудок. Все как всегда.

Японский гарнизон перестал существовать.

- Их всех похоронили на востоке, в низине. – Тихо сказал Харуки по-японски.

- Да, кладбище там… - на русском отозвался Андрей.

Кто-то бросил в костер банку из-под тушенки, теперь остатки жира вдруг вспыхнули желтым огнем, и свет упал на лицо рассказчика с полуприкрытыми глазами.

- А танк, что ты нашел? – кажется, спросил звонкий женский голос, но Андрей не мог определить, чей.

- Танк расстреляли из пушек. Как минимум из двух.

- Так тот, кто оставил записи, точно погиб? – спросил японец, уже зная ответ.

- Танк внутри не очень поврежден, снаряды попали в двигатель, - равнодушно отозвался историк, - могли и вылезти. Все, ребята, я – спать!

…Ночью, выбравшись из палатки по невеликой нужде, Андрею почудился слева, за спиною, негромкий мелодичный смех. В тот момент, когда он оборачивался, он понял, что ошибся – принял за смех тявканье маленького зверька вроде песца.

Изящная остроухая тень глянула большими фосфорическими глазами, и ускользнула, серебристая в лунном свете.

Забираясь в теплую палатку, Андрей никак не мог отделаться от странной мысли – кажется, у зверька было больше одного хвоста.

Под утро Разину почудилось, будто его душит белый медведь – темные глазки блестели на белой морде, из пасти вылетало урчание. Историк проснулся – медведем оказалась Мариша, не просыпаясь сграбаставшая его в объятие, а рыком обернулся храп уз угла палатки. Вздыхая, уже не надеясь уснуть, он выполз наружу.

Светало, и над слабо курящимся кострищем сидел человек. Андрей, нарочито хрустя камешками, подошел к японцу. Харуки опустил голову на скрещенные руки, и произнес:

- Какая радость!

Рассеялись заботы.

Отдал я жизнь.

Ясна луна на небе,

Сошли с луны все тучи…

- Акутагава, - вспомнил Андрей и спросил просто, чтобы что-нибудь сказать: - ты правда надеешься его здесь найти?

- Вряд ли, - азиат взял обгоревшую палочку и разгреб серовато-белый пепел, написал пару иероглифов и воткнул палочку вертикально. Поднял глаза, - я ведь не только из-за прадеда.

- И я не только из-за прадеда, - проворчал русский, пояснил: - Он погиб на германском в сорок втором. Не здесь.

- Ты не говорил. И мой не здесь. Наверное.

- По-оня-ятно… - Разин зевнул во всю ширь молодой белозубой пасти. – Слушай! – спохватился он, - ты тут зверя не видел? Вроде лисы. Светлый такой.

- Нет. Лисы? Может, ты видел кицунэ? Они редко показываются людям.

- Это с девятью хвостами которая? Может и так. Ты в них веришь?

- У нас принято верить… - непонятно отозвался тот.

Солнце малиновым шаром выползало из полосы тумана, пролегающей выше горизонта. Харуки у костра уже не было, Андрей подошел: иероглифы на пепле гласили «Вечная жизнь». Чуть пониже след небольшой лапы. Как печать

Часам к десяти Андрей и Харуки вдвоем отправились посмотреть на остатки аэродрома. Пришлось довольно долго перепрыгивать с камня на камень, а потом раздвигать коленями буйную траву на окраинах летного поля.

- О, любуйся! – воскликнул русский.

Заржавленная зенитная пушка вызывающе задрала ствол. В центре раскинутых пяти станин она казалась странным пауком, а может, скорпионом, пытавшимся ужалить само небо, да так и издохшим. Казенник покорежило взрывом. С десяток зеленых гильз все еще валялось меж станинами.

- Пушка-колоссаль, семьдесят пять миллиметров, «Тип 88» - жизнерадостно заметил Разин, чуть хвастая познаниями. Подошел поближе и вдруг провалился по колено в землю, неласково помянув родню черта по восходящей.

Вытаскивая ногу из норы, он заметил рядом белое пятнышко и поднял – отколотый кусочек выгнутой кости, с оборота покрытый бурыми пятнами.

- Хозяин норы оставил, чтоб его бабушка подавилась такой костью.

- Дай мне, - протянул руку японец, внимательно осмотрел кость и покачал головой:

- А ведь это осколок человеческого черепа, Андри-сан.

- Прах артиллериста.

- Рядом с лисьей норой… - Харуки повертел кость и разглядел – к изнанке прилипло несколько рыжих волосков. – Лисы часто раскапывают старые могилы и селятся в склепах. По нашим поверьям, лиса может принять образ умершего, когда при полной луне положит на голову кусочек его черепа и сделает сорок земных поклонов. Если колдовству суждено свершиться, кость не упадет.

- А белые лисы с несколькими хвостами? – подначил друг.

- Те прирожденные оборотни, им кости ни к чему.

- В Европе волки-оборотни, у вас лисы – интересно, из какого источника?

- У таких лис по девять хвостов. Хвосты растут один за другим, когда отрастут все девять, они могут показываться в любом облике и летать. Лисы умеют колдовать, предсказывают будущее и даже знают, кто кем будет в следующей жизни. Еще они иногда влюбляются в мужчин.

- Да уж, любовница с хвостами. Зоофилия.

- Зря, зря ты. Все они умны, в человеческом образе прекрасны собою и великолепны в любовных утехах.

- И кончается это плохо?

- Чаще всего… - признал Кавасаки. – Но у нас в литературе любовь почти всегда трагедия.

- У нас в общем тоже. Потому «вы решили, друзья, не влюбляться даже в самых красивых девчат…» А, самурай?

Они обошли запущенное травяное поле, бывшее летное. Постояли у воронки на месте бензохранилищ. Посмотрели на скрученные жаром куски металла.

И успели вернуться к обеду. После жирной похлебки и чаю смоляного цвета Андрей о чем-то тихо перемолвился с японцем, достал мощный фонарь, сунул в карман уже ополовиненную друзьями плоскую фляжку с дагестанским коньяком и пачку сухой китайской лапши – погрызть, если сведет живот. Харуки ушел в палатку, расшифровывать записи, Разина никто не провожал. Он и не печалился.

Он не печалился, когда добрался до прибрежных укреплений и спустился в расщелину – глубокую рану, оставленную в бетоне полутонной бомбой.

Сначала все время приходилось опасаться ржавой арматуры, словно скрюченные пальцы скелетов хватали за одежду. Потом пошло легче. Подземные бетонированные туннели в свете рефлектора сочились влагой и темнели пятнами склизкой зеленоватой плесени.

Ржавая стальная дверь – приоткрыта. Толстая, как дверца хорошего сейфа. Андрею капнуло холодным за шиворот – передернувшись, он вошел. Ожидая увидеть что угодно. И не увидел почти ничего.

Полная темнота, пробитая лишь лучом фонаря, сменилась сумерками – в стене каземата оказалась амбразура – узкая, длинная щель, в которую, стараясь не запачкать лицо, Андрей увидел берег моря и бело-зеленый прибой.

Здесь по всему полу россыпью лежали буро-зеленые гильзы. Нагнувшись, историк поднял изъеденный коррозией секторный магазин к японскому «ручнику» – пустой. Под бойницей валялись помятые жестяные коробки с крышками – в таких самураи хранили боеприпасы к станковому пулемету – узкоглазому брату «гочкисса». Андрей помнил – каждая обойма заворачивалась в рисовую бумагу, и второй номер расчета вставлял магазин в приемник вместе с оберткой, срывая ее уже перед стрельбой.

Смех за спиной оборвал воспоминания. Смеялась девочка лет двенадцати, не более. Андрей развернулся и, конечно, никого не нашел.

- Или в ухе приключился у меня какой изъян, - прошептал он.

Кто-то невидимый хихикнул и другой голос, тоже женский, постарше, наставительно сказал (Андрей так никогда и не понял, на каком языке):

- Стыдно пугать бедного юношу!

«Староват я для юноши, хотя за комплимент благодарствую», промелькнуло в уме, но вступилась девочка:

- Ты вечно мне надоедаешь, моралистка. А когда они тут грохотали так, что я насмерть оглохла, у них совесть и не пискнула. И порохом навоняли, у меня чутье до сих пор…

- Э! – не выдержал Андрей, - деточка, тут в последний раз стреляли в сорок пятом!

- Ну и что? – удивилась невидимка постарше.

- Пятьдесят лет назад, - пояснил Разин, ловя себя на мысли, что с внутренними голосами так обычно беседуют кроткие помешанные.

- Так это вчера, - равнодушно обронил голос. Девочка хихикнула: «деточка!» Андрей вспотел, хотя в каземате было скорее холодно.

- А он хо-оро-ошенький, а? Только тупой, - вмешалась мерзкая девчонка.

- Вы ее вожжами пороть не пробовали? – разозлился ученый. И не услышал ответа.

«А глюки ползут и ползут, и лес все темней и темней. Ну нет, не стоит рассказывать кому-то. Не поймут. Точнее, понять поймут, но не…не оценят, в общем». Он повел фонарем: на стене копотью некогда вывели иероглиф «горитсу» - «пламенная преданность». И все. Никаких объяснений.

Не то чтобы Андрей яро отрицал мистику… Да нет, таращит от усталости. Это пройдет, правда ведь, царь Соломон?

«И все же не зря я так не люблю детей», подумал археолог и сплюнул на пол, куда полсотни лет не ступала нога человека.

Выбравшись, он долго стоял под темнеющими небесами. Просто дышал. Просто глядел, чувствуя, как на ресницах ветер рождает слезы. Попробуйте – просто стоять на ветру, не отворачиваясь. Масса воды мерно вздыхала внизу. Андрей отпил коньяка и зачем-то сказал, завинчивая фляжку:

- Ядрена вошь!

Две пары узких золотистых глаз тоже не отрывались от его плечистой фигуры.

Харуки успел разобрать в бумагах только пару десятков фраз. Если бы не утренняя экскурсия, вдумчивый аккуратист успел бы больше. И обратил бы внимание Андрея на старуху, поздним утром ковыляющую к лагерю.

Или все уже было заранее просчитано, и потомок богини Аматэрасу не изменил бы ничего?

Старуху облекало невообразимое рубище, но сверху она надела голубую болоньевую куртку со слишком короткими рукавами, а на опухшие ноги – люто фиолетовые резиновые сапоги. Седые патлы стягивал на затылке растресканный костяной гребень. Опиралась она на двухметровую выскобленную палку с пучком стружек, оставленных на верхушке. Уселась на камни, мастерски плюнула.

Андрей невольно заулыбался:

- День добрый, уважаемая.

- У меня теперь все дни добрущие, - хриплым баритоном отозвалась старуха, - и вам того же.

Помолчали. Она, похоже, погружаясь в себя, Андрей – из любопытства, ожидая.

- Тут много мертвых! - сказала старуха.

Андрей вздрогнул – мороз оцарапал спину от неожиданности такого начала.

- Здесь полно мертвых, но все смотрят. И все ждут. – Она клекочущее захихикала.

«Бзикнулась» - подумал археолог. Вполне естественная мысль, даже закономерная.

- Есть мертвые, которые остались сами собой. Но многие – подделка. И они опять шарят здесь. Загребущие пасти, длинные хвосты. Вечно лгут.

«Точно, за…»

- А ты разве доктор? Лечить от головы меня вздумал… – вслух поинтересовалась карга. Андрей очумело зажмурился и дал себе слово не думать вообще. Не получилось.

- Напугался? – старуха глянула в упор – вовсе ее глазки не были подслеповатыми. Точно два серебряных буравчика.

- Вы бы объяснили получше, - пошел он на мировую, - о ком это мы.

- Мы – о твоей смерти. Мальчик, не ходи с ними. Они будут упрашивать, соблазнять – твое дело молодое. Но они старые и хитростью дурили даже меня. Младшие не так изолгались, но и они - оторвы. Да, оторвы!! – вдруг выкрикнула она. – Все слышали! И оставьте людей в покое, блядищи… - тут ее речь сменилась набором ядреных, но бессвязных ругательств.

Смолкнув (Андрей не вставил и слова), старуха поднялась и сунула что-то круглое ему в ладонь, буркнув «возьми, малый, носи», а после быстро удалилась, не оглянувшись.

Молодой человек остался рассматривать предмет.

На загрубелой ладони перекатывался костяной амулет. Грубо вырезано – едва угадывалось подобие медвежьей головы, пасть открыта, в одном круглом ухе сквозь просверленное отверстие проходила петля грязной бечевки. Кость была старая, желтовато-серая. Возможно, медвежья. Подумав, Андрей покачал головой и надел веревочку на шею. Все же подарок, хоть и негигиенично.

Чего только не доводилось получать – в Греции как-то преподнесли живого осьминога. Грешно пренебрегать дарами – головоногого Андрей лично прокоптил и съел в компании тех же рыбаков, с аттической солью. Вкусно оказалось. А тут произведение народного искусства.

Произведение сомнительного искусства царапало кожу негладкими гранями.

Она говорила про мертвых – если опустить ругань, непонятно кому назначенную, то ведь верно – мертвецов тут хватает. Странно, что он еще не встретил призра… Тут припомнились Андрею голоса в подземелье, и снова проскребло по спине.

А ведь покойников он перестал бояться с семилетнего возраста. Лет с пятнадцати гулял на кладбищах. Нет, ничего болезненного, полагал сам Андрей, никакой тафофилии.26 Просто удобно размышлять, окружившись напоминаниями о бренности жизни. Историки вообще частью сознания живут в умершем. Иногда мы чувствуем себя ближе мертвецам, чем современникам. Такое трогательное родство с Тутанхомоном. Бедняга. Его отравили, вроде бы.

Каких только некрополей Разин не видал!

От придорожных могил, украшенных покореженными автомобильными рулями, да от каменных клыков курганов до роскошных высотных обелисков, покоивших вовсе не возвышенные души.

У мертвых свои причуды.

Голова трещала дико, во рту – натуральный кошачий сортир на все девять кошачьих душ. Лоб раскален, тихо плавится черепная кость. Самое паршивое – заболеть в экспедиции. Андрей повернулся в спальном мешке и тихо выругался. Мешок он выбирал тщательно – холлофибровый наполнитель, совершенно непромокаемая лиловая ткань снаружи, но теперь он мерещился жарким и колючим. Не иначе – подцепил чего. От рождения стойкого к инфекциям, Андрея могла одолеть только уж очень озверелая и пакостная бацилла, зато если вцеплялась…

Похоже, все еще спали. Темно – он выглянул в сетчатое окошечко палатки. Светящийся мягкой зеленью циферблат пояснил – четыре утра. Раненько.

То ли кровь заскребла в ушах, то ли шорох у входа?

«И кому же там виденье все мерещилось в бреду…» - выплыло из темниц памяти. У входа светились треугольные глаза. Невысоко – на уровне кошки – родники теплого золотого мерцания приблизились.

Находясь внутри бреда, историк не испугался. Только приподнялся на локте, вглядываясь.

- Ты кто? – шепнул он.

Легкий тихий говорок - фразу он не понял.

- Ты не журись. Я сырых кошек не ем; – в ответ словно бы ничего, но Андрей как-то понял – его не боятся. Мягкие прикосновения к лицу: он пощупал подбородок, уколовшись о щетинку. По лбу провела невидимая лапка. Веки сами закрылись. Устали.

Просыпаясь опять, Разин не мог сказать, сон ли приходил или все было въяве. Но голова не болела, и тошнота прошла. В палатке никого не осталось, в сетчатое окошко падал желтоватый лучик. На часах 8:35.

Одеваясь, он нашарил под мешком жесткий сверток. Обычная дерюжка, вот только у них такого не было. Да, совершенно точно, не брали.

Андрей тряхнул тючок, ветхая ткань треснула, и на спальник посыпались золотые монеты.

- Лихо! – свистнул следопыт, наклоняясь.

Монеты самые разные, но все, насколько можно судить, на моложе шестнадцатого века. Попадались во множестве восьмиугольные с дыркой в центре, с драконом на аверсе. Дракон был китайский, змееподобный, с хилыми крылышками, зато с усами и бородой. Он напомнил Андрею знакомого пса-бродягу. Но кроме китайских – японские, английские, датские, испанские, кажется, парочка монгольских, уж не времен ли Чингиса?

Почти килограмм чистого золота, бесценного для истории.

- С приехалом… - поздравил себя Андрей. Задумался. Пригляделся – на мешочке белым выведено неуклюже, но несомненно по-русски:

«Для тебя, Андри-сан»

Андри-сан сидел довольно долго, тупо уставясь на золотое озерцо у своих колен. Потом прислушался – никого, и принялся сгребать монеты, соображая, что говорить о подарке остальным, раз пишут точный адрес, явно не стоит. Впрочем, можно показать Харуки - он не разболтает. Даже не то чтобы мудрый археолог особо опасался кражи со стороны товарищей – с непроверенными людьми он не пошел бы. Но если кто-то проговориться о кладе – быть у владельца неприятностям, и ладно, если только золото скоммуниздят – могут и по башке отоварить. И очень просто. В порядке обмена опытом.

Кто-то явственно мяукнул за брезентовой стенкой – Андрей высунулся и успел заметить убегающую кошку. Серая спинка пропала в траве, человек почувствовал какую-то неловкость – не понимая, отчего. Откуда здесь кошка? Привез кто-нибудь и выбросил?

- Вот садюги, - пробормотал Разин, - бедная зверюшка.

Или кошка живет у старухи?

Следующий день не принес почти ничего интересного. Андрей не стал похваляться японцу сокровищем. Спать легли рано, усталые.

Ночью археологу мерещились два желтых глаза существа, не то обольстительной женщины, не то кошки. И Разин ничуть не удивлялся, только мутило душу тоскливое предчувствие, казалось – вот-вот вспомнит имя гостьи. Отчего-то в голове все вертелась угловатая фраза «пограничное состояние», и не отпускала даже по утрам, когда он бегал к морю умываться.

Предчувствия Андрей… нет, не отрицал, просто жил со здоровым фатализмом, мол, когда придет беда, то и о своих баранах беспокойся.

Напрасно.

До отъезда с острова осталось две недели. Потом полторы. Они и так задержались - осень накатывалась с побережья ветрами, возвещающими шторма.

Французы, поедатели несчастных лягух и скользких улиток, призывали всегда и во всем искать женщину. Тут случай иной – она нашлась сама. Пришла в лагерь вечером, перед закатом. Потом Андрей вспомнит – все дурное в его жизни случалось в тот час – перед закатом.

Он бросил штыковую лопату перед палаткой. Костерок только разводили – старалась Мариша, про себя Андрей подумал, какая жена из нее получилась бы… если, если…

А это еще кто?

Слишком шикарно – голубой джинсовый брючный костюм, серебристая курточка нараспашку - на рыбьем меху, руки в карманах. Прекрасная здоровая фигура – рост почти европейский, хотя явно азиатка.

Космически черные волосы – коса пониже… хм-м, пояса. Лицо удлиненное, с графически точными чертами, брови – плавные мазки туши. Огромные глаза, почему-то не черные – янтарно-карие. Бледна. Маленькие уши и губы.

Нет, но она не чистая японка, подумал историк в некотором умственном параличе. И чего сюда-то приперлась? Сладкая жизнь надоела? Видно, сколько ее одежда стоит. И сколько стоит благосклонность такой… особы.

Она подошла (ревнивый, но краткий Маришин взор – закаленным дротиком вонзился в гибкую поясницу) плавно ставя ноги, словно подплыла. Руки не подает, конечно. Сказала:

- Здравствуйте. Меня зовут Карина Цан, - легкий шелестящий акцент. Откуда она родом? Корея… нет…Юг Поднебесной, быть может… Но в лице японистость.

- Разин. – Андрей смерил ее прозрачным взглядом.

- Я историк, вот, приехала посмотреть. Археология?

- Смотрите, конечно, мы что… Историков у нас на квадратный метр нынче… - вежливо, с призраком издевки не закончил он. Та и ухом не повела.

- Как тараканов за печью, - улыбнулась острозубо.

Мариша беззвучно прыснула за спиной девицы.

- Да, - сдерживая улыбку, кивнул Андри-сан, - как тараканов, или как блох на барбоске, или как мух на… в общем, на выбор.

- Какие емкие выражения! – сказала Карина и опять улыбнулась мило, (столь красивым любое выражение к лицу), но как-то хищно.

Тактично и безрадостно.

Одно несомненно – историю, начиная от слепой каменноугольной древности и оканчивая прошлым, едва иссякшим веком, она понимала превосходно. Особенно средневекового Востока, в чем сам Разин не был силен. Чувствовать прошлое кожей – редкое качество, немногим данное при рождении.

У Карины оказалась совершенно кошачья черта натуры – втираться в доверие быстро и ненавязчиво. Даже Мариша слушала ее рассказы с интересом. Нельзя сказать, чтобы, появляясь вечерами у костра и вежливо отказываясь от ужина, она казалась чужой. Мужики, конечно, делали стойку, без особого, видно, успеха распуская павлиньи хвосты, за исключением непроницаемого японца и Андрея – того чем-то девица настораживала. Да и следить за чужой глупостью ему всегда нравилось больше, чем совершать свои. Даже ревнивая Марья успокоилась на его счет.

Тот прощальный вечер на острове решили отметить с помпой – бородач Митрий вытащил потасканную гитару – вообще-то, этакой инструмент стоило оставить местным суркам (или кто тут еще водился) – пусть развлекаются штормовыми осенними ночами.

Лежа на локте у костра, разгоняющего по бивуаку мягкие волны тепла, Андрей щурился и представлял себе танцующих под «калинку» сурков. Толстенькие серые скоморохи вертятся волчком, короткими задними лапками откалывают па, взявшись за передние, а рядом двое сурков наяривают на лежащей гитаре – один забрался на гриф и прижимает струны, второй, выглядывая из дырки резонатора, дергает басы.

Митя чесал светлую растительность на лице и рассказывал девяностолетнюю историю про практиканта, которому в раскоп подсунули горлышко флакона духов «Красная Москва» и на полном серьезе уверили, будто оно из сарматского погребения. Практикант чуть не тронулся, представляя потрясение научного мира от своей диссертации. Узнав от доброжелателей правду, несчастный, в Митином изложении, гонялся за шутником по раскопкам с кайлом, и Митрий, естественно, лично помогал его вязать.

Веселая наука археология.

Разин хихикнул и почувствовал за спиной тихое движение.

Так и есть – Карина присела радом, изящная, без единого комочка грязи на узких ботинках, не зря он мысленно сравнивал ее с кошкой. Банально, да, но ведь похоже. Как там говорил лучший друг животных?

- О чем размышляете, Андрей?

- О женщинах… и о кошках.

- Не поняла? – она подняла тонкие длинные брови.

- «…Кошек называют коварными именно потому, что многие женщины, не менее грациозные, чем они, действительно заслуживают такого эпитета…»

- Любите цитаты. – Она нахмурилась, заулыбалась – и снова Андрею ее улыбка почудилась лишенной обыкновенного веселья. – Кажется, помню, «Человек находит друга»!

- Конрад Лоренц. Не ожидал, что вы узнаете, Карин.

- Вы не видели на острове кошек? – вдруг спросила она.

- Пару раз, кажется. Брошенные, наверно.

- А-ах, кузо, нэко! – почти простонала девушка, но тут же легко рассмеялась, и Андрей, зная женское притворство, все же инстинктивно не мог не улыбнуться в ответ. Карина передернула плечиками, словно замерзла:

- Не хотите чего-нибудь спеть? Вы ведь умеете?

Когда Разин брал гитару, разговоры прекращались – он и сам чувствовал себя иначе, и песни выбирал иные, не обычную походную солянку из палаток, елок и прочего меню юного натуралиста. Так и теперь – струны качнули темноту, особенно глубокую у огня, слаженным, хотя чуточку простуженным аккордом.

Улицы и площади спят под черным бархатом,

А на черном блестками звездочки горят.

Спят бойцы и лошади, фура с санитарками.

Только часовые, брат, стерегут отряд…

Поутру копытами вытоптана рощица.

Реют над папахами свист да крики «Гэть!»

Флаги вслед за пиками на ветру полощутся.

…Только их цвета в тумане мне не разглядеть.

Ляжете убитыми, дети ваши сироты

Побредут с котомкою, да разве ж подадут…

Патлами немытыми не трясите, ироды.

Может быть, останетесь ненадолго тут.

Обхватив колени белыми гибкими руками, Карина покачивала головою в такт, и на дольку мига Андрею привиделись слезы в ее истинно бездонных глазах. Мариша свернулась у него под боком, с торжеством погладывая на соперницу, поправляла темные кудряшки. Остальные молчали, японец – в брезентовой ветровке поверх того же тельника, ковырял палочкой золу. Андрей глянул – но тот просто выводил в пепле загогулины, похожие на следы птицы.

Звездное небо медленно поворачивалось над ними на серебряном гвозде Полярной звезды.

Когда-то один простосердечный и мудрый человек, звали его Александр Грин, назвал будильники палачами счастья. Андрей с писателем вполне соглашался. И со временем приучил себя просыпаться в тот час, какой назначал себе вечером, удивляясь в душе, как такое простое умение не освоят все. Теперь он легко и беспечально проснулся в восемь, полежал, опираясь на локоть, и поднялся собирать рюкзак в пятнадцать минут девятого – паром приходил на остров два раза в неделю, в одиннадцать.

Карина прощаться не пришла – Андрей с удивлением осознал в себе легкую обиду. Столичная… а, неважно.

Утро солнечное и ясное будто бы и думать забыло про осень. Даже камни серели весело под детскими кружевными облачками.

Бравая компания вошла в махонький поселок на берегу океана ровно в десять двадцать восемь.

Никаких достопримечательностей населенный пункт из трех домиков и одного магазинчика с голубой вывеской «Прометей» не таил. По грязи бродили куры в несвежих перьях, в магазинчике торговали пельменями сомнительно благородного происхождения, допотопной тушенкой, верно, из мяса диплодока, да китайской лапшой, мумифицированной пищей строителей Великой стены.

Паром подошел с опозданием всего на двадцать минут – им гордо числил себя обшарпанный сейнерок с закопченной трубой. На черной скуле грозно белело: «Тайфун».

«Хорош тайфун!» - тоскливо подумал Андрей, по первому путешествию представляя себе качку и сервис на борту курильского океанского лайнера. – Прямо вырывает деревья с корнем, только ма-аленькие деревья. Плюгавые. Бонсай.

Пугая кур и обывателей задорным гудком, пароходишко отвалил от причальной стенки – гроздья истертых автопокрышек на дебаркадере повисли над зеленой водой, машина зачухала, труба выплюнула ленту бурого дыма. Мятая тряпка на корме развернулась, превращаясь в российский выцветший триколор.

Ожидания оправдались – качка усилилась с выходом в океан. Сейнер, рассчитанный и не на такое, только помахивал мачтой, носом надрезая волну и оставляя пенистый белый след на сине-зеленом.

Продубленные ветрами и, чего таить, основательно проспиртованные моряки только поругивались при самых грубых толчках, пассажирам пришлось солонее. Один Андрей сидел на носу, хоть и его поташнивало – не хотел упускать впечатлений. Палубу бака обдавали ледяные брызги, черный нос опускался и задирался на волне, на крохотном камбузе брякала посуда и одна тарелка успела треснуть. Рулевой зашиб губу о рукоять коварного штурвала и теперь тихо изливал оскорбленную душу в затейливых морских ругательствах.

Все шло путем.

К вечеру показалась темная кромка материка – кое-где светились ранние огоньки – красные, белые, голубоватые. Море успокаивалось, Андрей пошел на корму посмотреть на след винта и в холодном йодистом воздухе явственно унюхал струю гари.

Корабли тонули и будут тонуть, а самолеты – падать, как бы ни были совершенны, по простой причине – люди, властелины техники, остаются самой ненадежной ее деталью. Восемь из десяти катастроф – их рук дело, честные механизмы тут неповинны.

Если бы боцман не отправил матроса протирать замасленный пол, если бы матросик не забыл грязную тряпку возле машинного отделения. Если бы не затянулся механик в последний раз в жизни «Золотой Явой» под табличкой «Не курить!», отправив бычок в самый темный угол.

Тряпка затлела от окурка, потом загорелась. Когда археолог учуял дым, хватать огнетушители явно опоздали.

Едкая вонь горящей краски заполнила жилые помещения кораблика. В узком темном коридорчике на Андрея наткнулся морячок с выпученными глазами. Железным захватом историк уцапал его за шкирку:

Ну что у вас твориться, твою мать?!

Тот, хлопая слезящимися глазами, выдавил:

Горит запасная цистерна!

- Полная, пустая?! – пары солярки взрываются, солярка – никогда, оттого наши танкисты когда-то перед боем заполняли баки «тридцатьчетверок» до отказа, подсказала профессиональная память Разину.

Т-там не соляра… - пробормотал матрос. Как не соляра!! Т-там сп-пирт… Какой еще спирт, б…дь такая?! – не понял Андрей. Этиловый.

Тут до него дошло: - Контрабандисты… за ногу… вашу…!!!

Оттолкнув моряка, Разин рванулся вперед, вопя:

Машка, Марья, ребята!! ..рюша! – жалобно вскрикнул кто-то, - мне дышать нечем, ты где?!

Андрей выволок на палубу Маришу, сорвал с креплений оранжевый спасательный круг, надел на девушку:

За борт! Мухой!

Мариша беспрекословно перевалилась через низкий борт, там плюхнуло.

Разин обернулся, ища глазами берег, и цистерна контрабандного спирта рванула. Главные топливные цистерны, полупустые, детонировали. Старик «Тайфун» встал на дыбы в облаке огня.

Горящего Андрея снесло с палубы и бросило вниз головою в холодную, очень холодную океанскую воду.

Часть 3

Некогда в нигде

Без тела чувствуешь себя неуютно, словно на улице без штанов. Даже шум в ушах, даже слезы кажутся родными и желанными, когда вокруг пусто, бело и беззвучно.

«И вот я умер. Чем бы мне теперь заняться?..» додумать не дали, окружающее как-то уплотнилось и погрузило его в темноту.

Звук дыхания: в изумлении он понял – дыхание собственное. Потом появились легкие – там сразу закололо миллионом иголочек, но не больно – даже захотелось хихикнуть.

Все еще ничего не видно, «зато тело-то у меня есть», подумал он и обрадовался. «Ночь кругом, нешто?»

Открой, дуралей, глаза! – посоветовал посторонний голос. А можно? – почему-то спросил… «да, вспомнил, меня зовут Андрей. Разин, паспорт номер ноль… нет, выпало. И год рождения вылетел…Склероз, извините… Зато каждый день узнаешь новое о себе…Тоже ничего!» Не майся, мой друг! – произнес тот же голос слева, никак не схожий с ангельским хоралом. Адской глубины в нем тоже не ощущалось. Обычный немолодой голос, немного скрипучий. А-а мы… - Андрей с уколом загрудинной боли припомнил – бедолага «Тайфун», второй «Форт Стайкин»27, круглое милое лицо Мариши, ее вздыбленные волосы, черные острия глаз Кавасаки. Они выжили…? Понятия не имею. Искренне говорю, нам хватало тебя, им помочь мы не могли.

Спасеныш тем временем таращился вверх – потолка не оказалось, только розовато-серое марево, и оно перетекало, струилось, вращалось перед глазами. Но пол был – он поворочал головой непослушными движениями – голышом Андрей лежал на роскошном ковре размеров неизъяснимых – края скрывал туман, а может, и не было краев. Одежда, чистая и даже, кажется, глаженая, кучкой лежала у ног. Разин оделся, в легком обалдении не найдя знакомой прорехи на рукаве ветровки. Нет, куртка точно его, но без следа починки – просто целая ткань. Натянул любимые высокие ботинки с нейлоновым маскировочным верхом – чистенькие.

Зачем на том свете одежда? Какого рожна прикрывать? Значит, живой, нелогично успокоил себя историк, хотя того света отроду не видел.

Пахло вроде бы ванилью и нарциссом, но неуловимо, почти исчезающе. Голова чуть-чуть кружилась, плыли полосы младенческих оттенков в невообразимых небесах.

Только что на ковре кроме Андрея никого – и вот появился он. Поджарый, серебристо-белый лис в роскошном меху. С единственным хвостом, обернутым вкруг черных на кончике лап и зеленовато-желтыми глазами. Зверь сидел, покачивая черным же концом хвоста и добродушно морщил породистую морду.

- Привет! – немного ошарашенный, Разин все же поклонился. Лис дернул ушами, обозначая приветствие.

- Тебя проводят. – Тот же голос исходил от лиса, но не из пасти.

Будто под хлороформом, Андрей свалился в гулкую тьму.

«…Еще только в обмороки я не падал. Институтка, дочь камергера…» Андрей расклеил веки, поводил глазными яблоками – сумрачно, сверху падает свет, рассеиваясь, мигая в чем-то, подобном финифти на стенах. Своды с мозаикой, неразличимой почти, пол из серого мрамора, белые узоры сплетаются, расходятся, свивают спирали. Красные самоцветные камешки мерцают кое-где в полу – подобно глазам змей-альбиносов.

Историк полулежал, опираясь на жесткое и холодное – на прямоугольное возвышение со стесанными углами, из красновато-серого камня.

Вот неподалеку еще одно, мутно-белое, там еще – в тени неожиданно просторного зала. Разин поднялся, ощупывая поясницу – позвонки на месте, но крестец нещадно ноет – приложился в падении. Если упал, то почему не поддержали те, кто принес? Сволочи.

Он обошел залу – всего пять возвышений, серого с прожилками мрамора, только два иные – белое и его – красноватое. В одной стене восьмиугольного помещения – тяжелые каменные створки дверей с непонятной иероглифической вязью. Свет из круглого колодца в центре потолка. Мозаика, изрядно попорченная, изображала всадников, рубящихся изогнутыми мечами, в почти японских пластинчатых доспехах. Ведь самураи позаимствовали их из Китая? – Андрей повспоминал, да так и не припомнил.

И все вместе похоже на склеп. Могила Чингисхана какая-то. Андрей обшарил карманы, в некоторой нервозности – к чему его сюда посадили? Могут тут и оставить, и… ведь спасли тогда зачем? Нашлись сухие спички – аварийный запас, затянутый в розовое «изделие №2». Походный складной нож в узком кармане на правой штанине – с ним Андрей даже во сне не расставался – надежное орудие, при нужде и оружие нержавеющего металла, с лаковыми деревянными накладками на рукояти, фиксатором и гравировкой «А. Р. От В. С. На память». Он точно вспоминал В. С. каждый раз, доставая нож.

И все.

Не ковырять же каменную дверь ножиком, подобно Индейцу Джо? Разве зарезаться пригодиться.

На сем створка бесшумно отошла, из темного проема показался человек.

Зря Андрей напрягался – обороняться не пришлось. Там спокойно разглядывала пришельца девчонка лет тринадцати, в джинсах «клеш», украшенных бисером, фуфайке малинового цвета и с рыжей, коротко стриженной головой. Откровенно крашеной головой – сама юница оказалась азиаткой, хорошенькой, но с таким нахально-высокомерным выражением черноглазого скуластого личика, что Андрею захотелось прочитать нотацию или попросту сказать гадость.

Девица издала звук, средний между «Хэй!» и «Хай!» с оттенком отвращения, и сказала:

- Пошли, смертный, тебе счас все объяснят. Тут рядом.

- Идем, идем… – не удержался: Аменхотеп, случаем, вам не дядя, о бессмертная?

Вместо ожидаемого «че-о?!» дщерь неведомого племени махнула тонкой рукой:

- Который из них? Четвертый?

- Скажем, третий, - отвечал историк, собираясь с мыслями.

- Ни фига. Он был черномазый и лысый. Я похожа на лысую?

- Н-нет конечно. Прекрасная прическа. – Бессовестно подольстился Разин.

- Еще бы.

Они прошли по темному туннелю и поднялись по невидимым ступенькам. Некоторые еще и выщерблены – девица шла кошкой, а вот пришельцу-Андрею пришлось приложиться коленом и помянуть чертову бабушку.

- Оставь в покое старушку, - посоветовала проводница, и вторые каменные двери перед нею легко распахнулись.

Чего б он ни ожидал, он ошибся. Они вышли на кладбище.

Кладбище удивительное – ни христианское, ни еврейское – больше всего сложные, ступенчатые надгробия и украшенные мозаикой мавзолеи напоминали китайские захоронения, но с явно чужими чертами. Кое-где над могилами подымались фигурки коней и быков, размером с кота, под разномастными всадниками.

Иные казались позолоченными – или виноват был закат – золотой свет падал из-под низких сине-фиолетовых туч. Воздух, насыщенный невидимым теплым прахом, скреб носоглотку.

Историк ощутил знакомый зуд – желание обшарить памятники непонятной культуры, но проклятая девчонка спокойно вела вперед, до самого высокого мавзолея под сине-красной островерхой крышей с бронзовой лошадиной головой на коньке – туда они и вошли.

- Вниз по лестнице и направо. – Девчонка хмыкнула и остановилась на площадке у входа.

- Благодарю покорно… - сказал Андрей и поискал еще какие-нибудь слова. Не нашел.

- Джентльмен! А ведь хотел меня выпороть вожжами! – и мерзкая девица пропала, будто привиделась.

«Какими вожжами?» - хотел спросить Разин, но не успел. «Вожжи?.И ведь помню про вожжи», но нет, не прояснилось.

Внизу, в тенистом притворе, куда закат не проник, он сделал противотанковое выражение лица и толкнул узкую створку.

Выражение пригодилось – Андрей без особого удивления сказал:

- Надо ж было ждать чего-то подобного. Спасибо, конечно, госпожа Цан, за спасение. Или не Цан? Но все равно госпожа.

Госпожа Цан в белом до пят одеянии, с заплетенными в косу волосами, кивнула и слабо улыбнулась.

- Здравствуй, Андри-сан. Я для тебя все еще Карина.

- Почему именно мне такая честь… Карина. И за золото, кстати, благодарю, жаль, утонуло. (А друзей тебе и не жаль, подумал он). И где остальные.

- С той девушкой все в порядке, ее вытащили из воды. Спасся еще один – из Ямато. – Она помолчала секунду, - мы правда сделали все что могли. Клянусь тебе.

- Я верю… - он вздохнул от сжимающей сердце дрожи. – Отдельное спасибо за Машу и Харуки. И куда меня теперь? Назад?

- Назад пока никак, - и вправду ей стало неловко, или то был тонко рассчитанный ход? – теперь ты с нами связан. О нас я тоже всего рассказать не смогу. Ты слышал о восточных оборотнях?

- Нэко, кицунэ и тануки?

- Кицунэ, белые лисы. Иначе меня зовут Кан. Звучащее имя. А встречала тебя моя сестричка О-Мари.

Некрупный серебристый зверек скользнул из-за Андреевой спины, на бесшумных лапках подбежал к девушке-оборотню и уселся в тени, сбоку. Андрей снова и отчетливо увидел – у лисички росло несколько хвостов – аккуратным пучком.

- Она еще маленькая, отрастила лишь два с половиной хвоста. – Карина нежно улыбнулась сестренке.

- Они что, растут по очереди? – Андрей обернулся и обнаружил позади легкое складное креслице – уселся, с облегчением расслабив усталую задницу.

- Так и есть. Только отрастив девятый, кицунэ считается совершеннолетней. Я помню, как сама была такой.

- Триста лет тому назад?

- Нет, больше раза в два. Но у вас не спрашивают женщину про возраст. Хороший обычай.

- Да ладно… - искренне сказал потерянный Разин, - ты недурно сохранилась, честное покойницкое.

- Ты пока еще не там, не выдумывай - упрекнула она, - хотя и не у себя. Множество обитаемых миров совсем рядом. И недостижимо далеко. Трудно принять?

- Сойдет. Хотя колотун бьет немножко. Я достаточно идиотски выгляжу?

- О нет, ты нормально держишься.

- Благодарствую, кицунэ-сан. А другие оборотни есть, не-лисы?

- Есть, - сказала она, - и не всех мы… любим. Впрочем, то давняя вражда, незачем забивать тебе голову. Тут мы и сами неправы. Давай лучше прогуляемся снаружи.

Лисичка не пошла с ними – юркнула в какую-то нору под саркофагом.

Он мог поклясться всеми святыми – внизу беседа длилась не более получаса, и солнце еще не могло закатиться, но над некрополем стояли сумерки, полная луна серебрила песок и гравий дорожек.

Цан шла легко, как привидение, кажется, даже без звука шагов – то просто кровь постукивала у Андрея в ушах – так было тихо.

- Мы выбираем людей не простых, тех, у кого есть особые… свойства натуры; - произнесла она издали.

«Женщины и лисы, как существа слабые, отличаются превосходным тактом», вспомнил Андрей Амброза Бирса, сгибшего в такой же временной дыре, и подумал – а если женщина и лиса в едином лице? Ох, объедут меня на кривой козе…

Чувствовал он себя до удивления прилично, успев ясным аналитическим рассудком разложить факты по полочкам и надписать этикетки.

От верной смерти его спасли, уже здорово. Относятся, судя по всему, доброжелательно, да еще и знакомых встретил. Ну что, что не совсем люди. Один старичок из песни вон в страусиху влюбился. И раз Карина, кто б ты ни была, запросто шастала в его мире, значит, дорога есть. И если его сразу не отправили обратно, то у них свои, веские, надо полагать, причины. Вести себя подобно ребенку-истерику в магазине игрушек, катаясь по земле и требуя тут же вернуть себя по месту прописки, Андрей не собирался. Не тот был человек Разин. Где-то на дне души безумно жаль ребят. Гнева на оборотня он не испытывал – сам ее заботами уцелел, нельзя же быть свиньей столь неблагодарной.

Но один вопрос его мучил.

- А отчего именно здесь мы так мило гуляем? Место какое-то мрач… нет, дело вкуса, конечно.

- Сегодня «цуйдзен но хи», особый день, день посещения могил родственников – «хака маири».

- Его еще называют «обон», кажется?

- Истинно так. – Она изогнула губы улыбкой – легко и печально. Андрей начал разбираться в выражениях лисьего лица.

- Так вокруг все ваша родня?

- И наша тоже.

- И в чужом мире?

- Каждый живет в своем мире, хоть чем-то да ином… Андри-сан, - добавила кицунэ. - Времени мало, сегодня же отправимся к одному… человеку.

Хотя здесь-то всегда – сегодня. Вы с ним друг другу понравитесь. Он тоже немножко философ.

- Не на помеле полетим?

- Поедем поездом. Только-то и всего.

VITA BRE…

Все остальное откусили клыки Времени, которого здесь не было. По крайней мере, именно так, вне возраста, себя чувствовал Андри-сан, когда глядел вдоль полосок рельсов, прорезающих бесконечное кладбище. Памятники тут казались помоложе, поменьше и попроще, но и за железной дорогой они продолжались без счета. Чугунный столб с косо висящим куском жести – красной краской по трафарету почему-то латынь. И больше ничего, только черные шпалы в песке, да кое-где бурый мох. Рельсы блестели – ими пользовались.

Карина снова надела брючный костюм и прихватила самую простецкую спортивную черную сумку.

- Место – повеситься! – тихонько пробурчал Разин.

- Что?

- Хорошее название для станции, говорю… – Не расслышала она, как же. С лисьими ушами.

Тс-с…

Сначала пришел звук. Тонким сверлом ввинтился в уши, высокий, тонкий и острый, как рыболовная леса, звон паровозного гудка. Потом незаметно, но ощутимо кончиками ногтей на ногах заколебались рельсы, от них и шпалы. «Поезд-призрак» - подумал Андрей, но только потом понял, до чего был прав. Понял, когда увидел.

Из белесого облака, опустившегося на рельсы, проглянули в начале жутко и кощунственно движущиеся части, точно внутренности несчастного тела человеческого в анатомическом театре, неведомо как дышащего – котел, трубки, поршни, потом серебряные колеса, рычаги и пронзительно-яркий, но слепой глаз прожектора. Черный паровоз с голубой будкой машиниста над высокими отполированными колесами выкатился по рельсам, легко ведя бурые и темно-синие вагоны, костистые, с прямоугольными окнами. Ни огня по всему составу, кроме злобных паровозных фонарей. Только грязно-седые косы дыма срываются с высокой трубы в лунном небе.

«…Пробили часы, отправляется поезд с вокзала, которого нет…»

- Вообще-то, - произнес голос Карины, - живые в нем не ездят. Но для нас всегда найдется купе. Подымайся в первый вагон.

«Что значит, живые не ездят?..»

Билетов не спрашивали. Андрей в подсвеченном синеватыми светильничками коридоре ожидал явления кондукторского привидения, но маленькое полутемное купе они заняли невозбранно. Карина не стала зажигать свет, Андрей не знал, как. Жесткий, бархатный на ощупь диванчик не понравился ему. Затхлый запах также, но попытку открыть сдвижное окно лисица пресекла:

- Не надо. В местах, где мы проедем, кое-где не тот воздух.

- Не тот в каком смысле?

- Не пригодный тебе для дыхания.

Доводилось ему ездить даже на крыше тепловоза, мальчишкой, но с такими паровозами иметь дела не пришлось. Потому любопытство покусывало Андрея за ухо. Гудок.

Утлое вагонное нутро качнуло, понесло над рельсами. Андрей выглянул и отпрянул: внизу, в полосах лунного тумана, удалялась темная шкура Земли. Рельсы давно пропали из виду. Паровоз загудел снова - звонко, заунывно, как кларнет на похоронах, и поезд полетел прочь.

Мысленно протяжно сплюнув, Андрей завалился на диванчик, не сумев толком вытянуться. Женщина-лиса сидела без движения, с лицом, высеченным из лунного льда. Невольные игривые мысли историк затолкал поглубже, не слишком на них обижаясь - нечто человеческое. А вот что она чувствует?

В естественном молчании уже естественной казалась близкая луна и легкие перышки облаков под колесами сумасшедшего состава. Тогда он задремал, снова увидев темную кошачью голову с желтыми фонариками-глазами. Но появилась остроухая белая лисичка и прогнала кошку. Или не совсем кошку. Или не кошку вовсе.

Историк проснулся от плавного толчка, как просыпается всякий пассажир, когда транспорт замедляет ход, а пространство и время встают на место. Спросонья выбрался в коридор и спустился по высоким ступенькам – Карина, прямая и тонкая, ждала внизу, на насыпи.

И только выдохнув пар из ноздрей, понял – вокруг настоящая зима.

Поезд-призрак взвизгнул, закладывая им уши, помчался и растаял – Андрей не успел обернуться и посмотреть, взлетит ли он.

Дорога стальной ниточкой проползала здесь ущелье, меж голых охряно-коричневых скальных туш под шапками снега. Кое-где попадались карлики-пихты, да ноги под тонким снеговым одеялом хрустели примороженной прошлогодней травой. Безветрие и пустота грязно-белых небес наверху.

- Далеко еще?

- Третья гора налево, - отозвалась она сухо. – Да вот уже. Видно.

Ласточкино гнездо, не иначе. Японский домик чуть выше роста человека на подветренном склоне горы, немного ниже вершины, напоминал дальневосточную кумирню, не жилище. Бумажные окна слабо светились, Андрей вспомнил елочные фонарики и снежный запах во дворе в утро нового года. Дверь скользнула в сторону. Внутри горели только две тонкие красные свечи, и пахло зеленым чаем.

- А-а, девочка моя, заходи, дорогая!

Серебристый лис, лежащий на дырявом татами, улыбнулся всей пастью и продолжал:

- И ты, Андри-сан, входи. Я объясню все, как смогу. Чай как раз готов. Чашечки в нише справа от вас, под какемоно28.

На какемоно изящно хвостатились иероглифы, складывались в слова:

Вечность, здесь твой конец.

Пониже в светлой металлической рамке черно-белая фотография кабинетного размера.

На фоне украшенной тевтонским крестом застекленной гондолы цеппелина стоял стройный молодой человек. В черной форме кайзеровского флота, в офицерской белой фуражке. Железный крест первого класса слева на груди. Скульптурное, породистое лицо с загнутыми усиками, смугло загорелое. Хорошие, честные светлые глаза.

Он словно слегка улыбался.

Часть 4

Поля, где гуляет смерть

- Влез в самое мерзкое дело, в самое поганое время, самоубийца. Юный Вертер, бля, скудоумный… Старуха говорила, говорила…

Ругаясь так вслух, Разин не чувствовал удовлетворения, и скоро словесный понос прекратился. Из развалин избы, где после прямого попадания бомбы осталась цела лишь глупая и гордая печная труба, он вылез, испачкавшись по уши – приобретя вполне подходящий естественный вид для передовой. Разумные лисы снабдили его солдатской формой – только звездочки на погонах, планшетка с картой-двухверсткой да рябой от старости наган в растресканной кобуре подтверждали старше-лейтенантское звание – да еще военный билет, неотличимый от настоящего, а может, и настоящий – лисе-оборотню нетрудно незаметно обшаривать покойников. Документ скрепляла тонкая проволока со следами ржавчины, погубительница стольких немецких агентов. Цивилизованные немцы прошивали прекрасно исполненные поддельные удостоверения нержавеющей проволочкой, все удивляясь, как проклятые русские их вычисляют. Андрей Ильич Рогозин, прошу любить и жаловать, выглядел именно лейтенантом пехоты образца лета 1943 года. Очень долгого года.

Порыжелая и затасканная черная ворона села на верхушку трубы, желая подремать после плотного обеда – еды хватало на окрестных полях. Оценивающе, мудро глянула на двуногого внизу – прикидывая, когда и он будет готов к употреблению.

- Не дождешься, цыпленок табака! – сказал Андрей и свистнул.

Свистом после артобстрелов ворону напугать мудрено, а вот на оскорбительные слова птица обиделась и каркнула: мол, видала вас таких. Едала тоже.

- И хрен с тобой, - закруглил прения лже-лейтенант, шагая к лесу.

Вечер собирался слабыми, размытыми облаками у горизонта. Там, среди них, показались черные черточки, и дальнее гудение, чем-то странно знакомое, донеслось до уха, но память, память…

Да, да, тот давний рассказ Роалда Даля, там сбитый на «Спитфайре» летчик, придя в себя в больнице, именно по такому, уникально баритонному звуку понял, что оказался в руках немцев. Юнкерс-88 – вот кто так звучит, и только они. Андрей вздрогнул – от черточек отделились точечки и упали.

Капает, капает чья-то смерть вдали. Нет ни содроганий серо-зеленых крыльев с крестами, ни дымных огней на серо-зеленой земле, среди маленьких желто-зеленых человечков. Иллюзия, мираж, пылинки в небе.

Разин почувствовал только облегчение – значит, все правильно, он на той, своей стороне, и хоть пытался укорять себя, картина бомбежки не стала реальней. Несколько серых клубочков от зениток – тогда бомберы ушли…

А ведь если вдуматься, Сталин еще жив, и Гитлер жив, и Жуков, а вот прадеда уже нет, прадед погиб год назад, в сорок втором, в окружении, в сгоревшем танке. Правда, убить или спасти какую ни то историческую личность не получится – времени у Андрея до завтрашнего полудня. Попробуем спасти того, кого возможно. Ради кого лисы пошли на страшный, судя по разговору, риск – вмешались в прошлое, в совершившуюся историю.

Все начнется утром, а пока таял вечер в солнечном теплом глянце, и с той, восточной стороны уже синело над кронами леса. Пора поискать место ночевки. Полуистлевший овин пришелся кстати, вот только в гнилых досках крыши голубела круглая дыра.

«Баиньки-баю». Лейтенант поворочался, не снимая сапог, отстегнул, чертыхаясь, планшет, задремал – по-кроличьи, одним глазом.

- Ну и зачем ты им? – шептал кто-то с кошачьими глазами в ухо, - ты не первый расходный материал для старого лгуна, не первый, кого сначала почти убили, а после спасли – благодарность, знаешь ли, у людей чести самая надежная ниточка. Не тошно в марионетках, а? Глупенький ты, мне и то жалко, пропадаешь…

Сон наползал и расслаивался, голосок шептал в занемелое ухо, воплотившись тоненькой женщиной с треугольным подбородком и длинными, пышными, какими-то полосатыми волосами – светлое-темное-светлое-темное. Андрей махнул во сне рукой – длинной, нелепой и поролоновой, грудь укололо – он нашарил костяной старухин амулет, выплывая и погружаясь, сейчас станет понятно, она права, женщина с кошачьим глазом, она добра…

С хляском кто-то злой ударил Разина по щеке, подставь другую, да я ж тебя лучше придушу, а морда у меня не казен…

Он держал за плечо Карину, подругу-лисицу, в пыльном джинсовом костюмчике, даже заспанную вроде. Полуночными глазами она просто резала его на маленькие кусочки, на бефстроганоф.

- Ты ей отвечал? Говори, скудоумок, ты с ней говорил хоть словом?

- А тебе чего? – Андрей разжал руку и потрогал скулу – терпимо. – У тебя бешенство? Сорок уколов в живот не нужны?

- Не говорил, значит. А то б увела. – Она расслабилась и принялась зачесывать встрепанные волосы длинными ногтями. – Сама я виновата, прости. Не могла подумать даже. И не говори с ней, никогда не говори!

- А с тобой можно, значит? Она меня по морде не била, положим, и ничего нового не сказала, о чем бы я не подумал, когда связался с вами. И с тобой, кстати.

- Ты пошел не ради меня. Не тот человек.

- Не ради, - согласился он, - больше ради прадеда, и моего, и чужих прадедов.

- А они сейчас младше тебя, если подумать. Все равно спасибо.

Она как-то сухо поцеловала Андрея в обиженную щеку и ушла – пропала…

«…будто вовсе не бывала»- Андрей разучился удивляться, наверное, на всю жизнь.

Утро осветило пушки, врытые в сухую, развороченную землю, и леса синие верхушки, и солдатские скорченные тела в окопах – пока еще живые, пока дышащие, спящие, мерзнущие, жующие остатки пайков – бледное пушечное мясо.

Маленький зеленый «Шторьх» немецкой ближней разведки, угластый, подобный караморе с длинными ногами шасси, швейной машинкой затарахтел в тумане – пробреял над будущей передовой – русские не стреляли, пилот «Аиста» даже встревожился, оглядывая буро-зеленые пространства, но истребителей не высмотрел. Тойфель с ними, с Иванами, тут бензина на двадцать минут, белая стрелка вот-вот стукнет по винту ограничителя.

Андри-сан выплюнул сухую былинку, невозбранно влезшую в рот, почесался и потянулся с собачьим подвизгом. Перевернулся, нашаривая жесткое, остроугольное у себя под впалым полуголодным животом – минуту соображал – планшетка! Карта под мутноватым прозрачным целлулоидом обещала до нужной позиции с полкилометра. Время на командирских стальных часах – восемь с копейками. А заворочается там все уже в десять с небольшим, хотя с места они тронутся в девять с полтиной. Все, вроде? Пошагали, «старлей».

Трава, подсушенная солнцем, била по голенищам, высоченная и наглая. Андрей призадумался, отчего на местах боев так густо процветает все живое, даже много лет спустя?

Птахи перепархивают, мухи, кузнечики желтые свиристят, а вдали, где начало жидковатого смешанного леса, над чем-то или кем-то кружат черная воронья компания. Андрей поискал глазом старую знакомую с трубы – не нашел.

Вороны ссорились над разбухшим трупом вороной лошади, Разин не стал им мешать. Где-то в той стороне были сожженные Поныри, туда брела заросшая рокада вдоль кромки леса.

Чем ближе к окопам, тем мертвее становился лес – природные жители чуяли что-то в ближайшем будущем, и предусмотрительно откочевали подальше.

Примерно такой картины он и ожидал – у конца леса линия не абы каких глубоких и ровных окопов, а еще подальше позиция, откуда в сторону чиста поля, в высокие ковыли торчал зеленый ствол с противооткатником и дульным тормозом. Один-единственный – вся артиллерия на этом полутыловом участке.

Грязные, небритые, они пальцами доставали и жевали тушенку из высоких банок – спасибо «второму фронту», отхлебывали из одной фляги явно не какао, и на «здравия желаю» Андрея отозвались неохотно и тускло: «здрав –желам…» Каски и винтовки лежали рядом, никто и не подумал потребовать у товарища А. И. Рогозина документ.

Картина отрицала все, написанное о войне патриотами, в жизни из рогатки не стрелявшими, и теперь Андрей впервые аортой и нитями нервов почувствовал себя в прошлом, в тягучей глубине десятилетий – смесь тоски со страхом, захотелось пригнуть голову от еще не летящих пуль. «Обойдется, уймись».

Андрей обернулся, услышав:

- Утро ведь– аж душа поет…

- Ага, а брюхо подпевает… - мужичок с физией кроткого алкоголика и балагура, сидя на трубчатой станине, выскребал остатние волокна мяса из банки. Аппетитно выскребал, добротно так.

- А вот антиресно, на том свете водка есть? В аду положим испариться. А в раю?.. Не замерзла бы родимая там, на верхотуре. Зорков, подай воды, - попросил мужичок, причавкивая, и Разин увидел «своего». Вот каков, молодой, наголо бритая голова и длинный нос – погоны старшины пришиты к старого образца гимнастерке с отложным воротником, белесой на складках, бинокль на докрасна загорелой нечистой шее. Его и надо будет вытащить потом туда, к рощице справа, заслоняющей горизонт. Зачем оборотням такой пацан? Почетный святой? Потенциальный великий физик?

«Метафизик» - прошептал голос в правом ухе – Каринин голос, - «сопрягатель миров и философий, Андри-сан. Я не объясню лучше, прости».

- Мне ни пса не видно в этот левый прибор! – механик-водитель «Фердинанда» из 654-го дивизиона тяжелых истребителей танков сдернул со стриженой русой головы бурое от грязи кепи и снова приложился бровями к перископам – стараясь шеей смягчать толчки семидесятитонной машины, безуспешно стараясь.

Они преодолели первый рубеж вместе с двумя средними танками. Один сожгли чуть позже – «Фердинанд» выпалил в сторону русской пушки, когда справа-впереди танк затянуло черным дымом с огненными проблесками. Теперь их осталось двое – два гусеничных корабля посреди враждебного ковыльного океана – эсминец и броненосец.

- Вон там, на одиннадцать пушка! – выкрикнул наводчик у панорамы – жестяной крик ударил в наушники.

- Осколочный!

Двухметровый атлет-заряжающий бережно задвинул в казенник снаряд почти в полтора своих роста. Ведущий поясок по инструкции звякнул о нарезы, но никто не услышал.

- Танки на два часа! – наводчик, бровастый и плохо выбритый, завертел рукоятки, мужичок с алкогольным лицом нырнул к снарядному ящику меж станин, сержант Зорков, выкрикивая команды, втиснул в глазницы бинокль, и только Разин остался дурак-дураком не при деле, отчетливо, без оптики, видя у края леса трапецию желтой башни танка. А следом перло нечто, напоминающее желтый с зеленым оживший сарай – хоть и ожидал, Андрей не узнал сначала рубку «Фердинанда».

- Там же минное поле справа! – простонал Зорков, - туда их гадов загнать!.. Бл…дь!

- Ты бы… - хотел остеречь лже-лейтенант. И не сказал. Ни шелеста летящего 8,8 сантиметрового снаряда, ни взрыва – только голова онемела, а во рту посолонело. Туго ворочая глазными яблоками, Андрей оглядывался, поворачиваясь всем туловищем, казалось, шевельни шеей, и набухшая голова отвалится с плеч.

И никого не осталось вокруг – из живых только Зорков стоял на четвереньках на бруствере – его рвало. Поперек станины лицом вверх, неловко лежал мужичок с лицом пропойцы, тихим и светлым. Видно, в райской высоте пил уже холодную родимую.

- Справа, справа… справа… - бормотал историк, пошатываясь, потом прошагал к пушке меж мертвецами и положил мелко дрожащие ладони на окровавленные маховики наводки. В тот момент он вовсе ничего не соображал.

- Сержант, снаряд! - угловатая башня с высокой командирской башенкой плавала в перекрестье, срываясь с черной риски.

Пушку дернуло – прицел выскочил из-под брови, но Разин и так понял, неосторожно выпрямившись и глядя поверх щита на рыжий клубок – сделано. И тут вспомнил про вторую машину – очухавшись, метафизик Зорков ловко зарядил орудие, пахнущее огнем и пироксилином.

- Сверни, сверни, сверни – то ли Зорков, то ли он сам. – «Фердинанд», как живой, замешкался в рытвине, и Андрей только чуть довернул ствол.

Снаряд 76 миллиметров от природы не способен пробить двести миллиметров лобовой брони, и пролети он чуть выше, история гостя из будущего закончилась бы разом. Выстрел попал под левую гусеницу, почти перебил ее и оглушил водителя – тот рефлекторно дернул гигантскую машину в сторону.

Фугас, заложенный в ненужном месте, но с традиционной саперской добросовестностью, взорвался под днищем самохода. Порвало гусеницу, электротрансмиссию закоротило, секунду спустя контуженный заряжающий выронил тяжелый унитарный снаряд, и тот сдетонировал, подрывая остальные – сорок три выстрела, едва початый боекомплект.

Люки на рубке вышибло, в пламени вылетели частицы тел тех четверых, их души, наверное, тоже. «Фердинанд» умер, но умолк не сразу – там еще трещало и ухало, и корчились лохмотья желтой в зеленых разводах краски на броне.

- Бери винтовку и за мной, вон к той роще! – Андрей проверил наган – на месте, - тебя как звать?

И подумал – ведь никто никогда не вспомнит имени того, с тушенкой.

- Кириллом.

- Ох Киря ты Киря…

Путь пролег мимо подбитого «Фердинанда», и хоть пулеметов там не было, Андрей дрогнул, когда меж ушедших в землю катков почудились кошачьи глаза. Тьфу!

Теперь из люков рубки выбивало густой черный дым, огонь опал и спрятался внутри.

В глухом ворчании внутри самоходного орудия Андрей выловил тонкий скрип люка. Кто-то пытался выбраться, обламывая ногти – махина двигателя должна была защитить передний отсек водителя и радиста от взрыва. Но внутренности все равно выгорят, скоро.

Андрей думал секунды три, как раз два шага мимо братской могилы, где одного по ошибке похоронили заживо. Потом археолог плюнул горькой слюной, взмахом руки остановил спутника и полез на лобовую броню, цепляясь подошвами за конусы пулестойких заклепок. Забрался, обхватив толстенный ствол пушки, дернул прямоугольный люк радиста, прищемив ноготь и с трудом перемогая сразу забившие колокола в голове – заперт, повернулся к водительскому, думая, как просто просунуть пистолетный ствол в щелку – тяжелая крышка отходила туго, скрежеща. Водитель лежал там, он рванул запор и потерял сознание – из углов рта и ноздри текли багровые струйки – язык прокусил, подумал Разин и ненадолго пожалел себя – лучше б помер, вражина, возни меньше.

Тот жил – шевелил разбитыми пальцами и замычал жалобно, когда Андрей ухватывал его подмышки и выволакивал кверху – ладно еще, внутри «Фердинанд» довольно просторный.

Русый очень коротко стриженый парень в серой куртке и мешковатых штанах, только погоны чужие. Ожил колобок, нате. Сучий потрох.

- Принимай гаврика! – скомандовал Андрей вполне офицерским голосом, - С нами потащим, лишь бы до леса добраться.

- А там чего? – Кирилла осторожно, так несут фарфоровый манекен, держал контуженного немца под микитки.

- Разговорчики отставить! – в лучших традициях рявкнул Разин и с удовольствием заметил, как дернулся Зорков. Дисциплина – мать солдата, едрить его мать!

- Двое вас на мою голову, - пробормотал Андрей. – Остолопы мои. Кабысдохи.

Немца волокли по очереди, пачкаясь его кровью и тихо, мерзко ругаясь. Зорков оказался ничего, крепким парнишкой, они почти добрались, набив себе полные голенища травы.

Когда сверху, с той стороны прилетел звук – пока только звук, знакомый и беспокойный, тягучий звук моторов Юнкерса-88. И он сам, блестя кругами винтов посреди нежной синевы, направился к троим.

Зорков с немцем на плечах почти добрался, еще чуть, еще рывок.

Андрей замахал руками и побежал в сторону, отвлекая на себя и уводя, но все вокруг завертелось, прыгнуло куда-то, растворяясь. И пала тишина.

Форма на нем была – он пощупал погон и открыл глаза. Темно. Совсем темно.

Голова болела где-то в районе затылка, ровно и упорно болела. Про страдания души он слышал, но мигрень после смерти… Из сапог торчали травинки, планшет с бесполезной теперь картой потерялся – застежки сорвало, наверное, когда на проклятый «Фердинанд» лазил.

Лежал Андрей, судя по неровности и холодной твердости ложа, на каменной глыбе. Глаза могли теперь различать такие же скалы кругом – красноватый отсвет, скорее изнанка дневного света, падал сверху, но более ничего там не виднелось – сумрачная пустота. Тогу богу, ей-Богу, что значит пусто-пустынно.

Температура градусов двадцать тепла, и ветра нет.

- Если на тот свет, - сказал вслух Андрей, - попадают в той же одежде, в какой хоронили, то большая часть здешнего населения гуляет в белых тапках. Ужасно неудобно.

Никто не ответил, тогда Разин сплюнул на ближайшую скалу – и заметил грубоватый рисунок, врезанный в камень – процарапанный долгими усилиями. Почти человеческая, примитивная фигура с треугольной головой и палкой, или копьем в руке.

Стук каблуков о камень все равно разносился окрест, Андрей на ходу повыбирал в уме и запел старую боевую песню, присвистывая после куплетов.

- Ма-ашина пламенем объя-ата-а,

Вот-вот рванет боекомплект,

А жить так хо-о-чется ребя-ата,

И вылезать уж мочи нет!!

- Чего орешь, чеканулся что ли? – скрипуче спросили из-за спины.

Фигуру в лохмотьях у костерка он нашел за ближним камнем. Фигура неодобрительно щурила крохотные узкие глаза на пергаментном лице – и держала толстые ноги в ядовито-фиолетовых резиновых сапогах поближе к огню, не боясь расплавить советское изделие.

- Та-ак…Кхр, хр…- Разин закашлялся, а старая ведьма сказала:

- Предупреждала я тебя? Ну?

- Предупреждала, бабушка… - покаянно сознался Андрей. Чувств его и косоглазый демон не описал бы.

- Лысая чертовка тебе бабушка, – приласкала старая, - небось, красотку какую тебе подослали, а?

- Угу.

- Они умеют. Не один ты бы повелся, видала…

- Мы вообще где?

- В п…е ! Сам видишь, в нижний мир попал. Я-то ничего, а ты почти уже мертвый. Амулет мой сохранил?

Андрей вспомнил и полез за ворот гимнастерки.

- Не надо, верю. Не бросай, а то я тебя больше не найду. Я б тебя с собой наверх забрала… не смогу. Прабабка моя, что медведицей сюда ходила, та сумела б. А я нет. Иди сам, ищи кого, может, прихватят… На вот, подхарчись.

Она кивнула на невеликий мешок у костра. Андрей отвел взгляд на секунду – и на камне вместо бабки сидела полинялая ворона. Глянула очень знакомо, одним глазом, каркнула, мол, видала вас таких. Едала тоже. И взлетела.

В засаленном мешке с тесемочными завязками нашлась черствая буханка ржаного хлеба – сама как камень. Пластиковая бутыль воды. Несколько банок консервов – отечественных, только одна, с полустертыми иероглифами, содержала, видно, мандариновый компот. Только он подумал, чем открывать, и нашарил складной ножик, самый простой, с двумя лезвиями и черными пластмассовыми накладками на ручке. Одноразовая зеленая зажигалка и коробок спичек.

Андрей повертел банку с селедкой иваси, зацепил глазом мелкую надпись:

«Произведено Рыбоконсервным заводом им. Сталина, г. Владивосток. Дату изготовления смотрите на крышке».

Андрей посмотрел на крышку.

Банка родилась в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

Однако. Он пощупал пробивающуюся бороду, укололся и помянул нечестивое. Ладно, лисы его родителей обещали предупредить, чтобы не беспокоились и не скоро ждали. Ждать и волноваться им не привыкать, но они никогда не привыкнут.

Консервы годные.

Если так дальше, проще застрелиться – наган действовал, тупоносая пуля пробила ремень. Половину воды он выпил, и как раз завинчивал пробку, такую знакомую, почти родную здесь, голубую с золотой надписью «Нарзан», когда разглядел впереди светлую полоску – рельсовый путь.

- Боги славянские, сколько еще натыкаться на эту дорогу? Или другая. Турксиб проклятый, шайтан-арба.

Андрей подбросил на плече полегчалый мешок, подошел, отпинывая исцарапанным сапогом камушки, приложил ладонь к рельсу – смому обычному, прикрученному к черным битумным шпалам.

Теплый рельс подрагивал изнутри.

Разин уселся задницей прямо на каменистую твердь, больше ведь все равно не на что, и приготовился ждать.

Все пошло совсем иначе, чем тогда, рядом с Кариной. Тяжелый, удушливый рев рванулся из-под земли, и сквозь рельсы показалась призрачная труба с багровыми клочьями дыма, потом алый фонарь на котле, и вот уже паровоз, совсем не похожий на тот, лунный, застонал тормозами, проявляясь. Высокий, красноглазый, лобастый грузовоз, весь черный, с темными, неживыми теплушками позади. Андрея не удивил бы серный запах, но пахло только горелой смазкой и угольным дымом.

Поезд встал и выдохнул пар. За спиною у Андрея песок зашевелился, он огляделся и перекрестился инстинктивно, вся муть подсознания полезла в голову, все детские страшилки и вечерние страхи. Он побежал бы, но отступление отрезал состав.

Из земли подымались человеческие фигуры, (головы, потом торсы, потом бедра) но ни упыриных клыков, ни гниющего мяса не увидел Андрей.

Ровным строем стояли солдаты, кажется, всех времен и народов. С темными равнодушными лицами, в истрепанной и грязной форме. Вот немец из Первой мировой, в каске с пикой, а тут стоит янки в «тигровом» и смятой шляпе, с разрисованными зеленью скулами - рейнджер из джунглей Индокитая, за ним кто-то в посеченной кольчуге. Без оружия, но с полной строевой дисциплиной.

Вперед вышли двое, один, кажется, в довоенном френче польского улана с голубыми волнистыми петлицами, второй в камуфляжном комбинезоне «красного дьявола» - английского парашютиста Второй войны, в положенном бордовом берете на коротко стриженном затылке. Он откатил дверь ближнего вагона и скомандовал по-английски. Воины в молчании полезли внутрь.

С трудом вспоминая суховатую международную речь, Андрей (терять нечего), подошел ближе и сказал:

- Откуда вы и куда? Может, и мне можно с вами? А то…

- Тебе туда не нужно, - отозвался англичанин, нисколько не меняясь в лице. – Тебе пока с нами совсем не нужно, друг. Поищи другой дороги, понял?

Он повернулся, щуря глаз, поправил берет, и на левом виске Андрей увидел круглое черное отверстие с багровыми капельками вокруг.

- Мост через Кан, - пояснил мертвец, и заорал на мертвый отряд, - Посадка окончена! Давай отправление, долбак!

«Пара» легко скакнул в проем и махнул оттуда. Паровоз рявкнул гудком, Андрей отскочил со сжатым горлом, кашляя гарью. Поезд тронулся, пропадая на ходу, тая в каменной долине. Красный фонарь на хосте погас последним.

Он остался один одинешенек. Рельсы умолкли.

- Раз мне не рады в конце, пойдем к началу, ёксель. – Андрей постарался улыбнуться, очень постарался, но не очень получилось. Подбросил на плече полупустой мешок, повернулся и по насыпи, вдоль рельса, пошел туда, откуда пришел поезд. Ощущал он легкую тошноту где-то в районе миндалин, и был уверен – консервы не виноваты.

То, что здесь, наверное, считалось днем, превращалось в розоватые сумерки, еле заметно тускнел свет непонятно откуда, кажется, даже потянуло ветерком, тут же впитавшим битум и гарь с рельсов.

Она появилась просто мгновенно – из выемки меж двумя шпалами выпрыгнула маленькая полосатая кошечка, прыгнула к Андрею, замяучила, принялась тереться спинкой о грязные голенища, глядя вверх дымчато-желтыми глазами. Андрей хмыкнул, нагнулся, взял зверька под животик. Кошка тут же полезла на руки, потом на плечо, не переставая мурчать, и устроилась на андреевом загривке.

- Ну и наглеж. Кошка, а есть ли у тебя блошки?

- Мурря?

- Ничтожное, вдобавок глупое животное. Откуда ты?

- Ми-а!

- Не лижи мне шею, она немытая.

- Мя! – согласилась кошка, мазнув его хвостом по губам.

Кошки всю жизнь брали Разина голыми лапами, он просто не мог устоять. Может, и перед лисами тоже? Ау, лисички - сестрички! Он снова вспоминал Карину. Кошка будто прочла мысли и возмущенно фыркнула. Впрочем, все кошки немножко парапси.

- Жрать хочешь?

- Мя-а!

- Ладно, в банке чуть осталось. Тушенка пойдет, надеюсь?

- М-мряк!

- Ага, мрак…

Скалы совсем закончились и перешли в песчано-каменистую ровную поверхность, и пятно в человеческий рост неподалеку от рельсов Андрей принял за последний камень, неведомо кем отброшенный сюда. Ближе неровный обломок приобрел разумные линии статуи вроде половецкого надгробия, прозванного народом каменной бабой, хоть отроду изображали они воинов.

Андрей даже поскреб беловатый изношенный камень, поглядел в усатую широкую харю с безразличными дырами глазных провалов, увенчанную конусной шапкой – широкие губы статуи покрывала черная корка, Андрея передернуло, он подумал, чем это могло бы быть. Кошка только лениво махнула хвостом, не переставая урчать ему в ухо. Но следующая находка Разину понравилась еще меньше.

Не то огромное насекомое, не то кит – нет, чем ближе, тем яснее - что-то механическое. Сенокосилка, чи шо?

Он основательно забрал в сторону от рельсов, минут на пять ходу, и только когда подошел вплотную, разглядел. В серо-бурый песок врылся поразительно изувеченный вертолет «Ирокез». Двухлопастный ротор отвалился и вывернут буквой S, стекла выбиты, тупой зеленый нос разошелся надвое и сплющился. Вместо эмблем остались ободранные пятна – будто краску с тонкого дюраля отскребали торопливые когти.

Но одна надпись на вытянутом по земле, как у дохлого ящера, хвосте сохранилась. Неровными кроваво-красными буквами чья-то рука написала по-английски:

Мы сдохли здесь, бэби.

Ветерок оборотился ветром, в лицо понесся песок. Глазницы резало, носоглотку жгло, Андрей ругался вполголоса. Кошка залезла за пазуху и дрожала там.

Апатия прошла, мышцы живота дернула прохладная судорога жути.

Маленькие черные вихрики, сливаясь, снова распадаясь, поползли по земле проклятого мира, закрывая единственный ориентир – рельсы, иссекая глазные яблоки, так что Андрей не на шутку сжался от мысли о слепоте. Вихри поднялись до плеча, потом выше его роста. Хлестали струями песка кожу шеи, забираясь за воротник. Разин тяжело переставлял ноги, каким-то неумолкающим чутьем сознавая – сдаться нельзя, идти вперед, только вперед хоть по чуть-чуть. Двигайся!

Двигайся же, мертвый скот! Взы!

Недобрая воля вела вихри, и все больше поддаваясь панике, Андрей наяву, не в бреду воспаленного сознания видел бледные косоглазые лики в черно-седых воздушных струях, их темные длинные волосы хлестали его плечи, глаза вспыхивали на миг оранжевым огнем, и танцоры-мучители уносились по кругу.

- Черти б вас взяли! Дерьмо собачье! Вон! – заорал человек, но рот забило песком, как волосяным кляпом.

Самый здоровый, на две головы выше других, вывернулся из-за левого разинского плеча, нахлестнул тому на шею черную струйку-удавку из собственного волоса. Разин захрипел не столько от проволочной боли, сколь от неожиданности, взмахнул руками.

Кошка заорала не перепугано, гневно, выдралась из-за пазухи, раня Андрею грудь, прижав уши, блестя желтым глазом, махом перекусила удавку, победно взвизгнула и кинулась всеми четырьмя когтистыми лапами в лицо призрака, как кидаются только матери-кошки, жизнью защищая своих котят.

Привидения отхлынули, вой в Андреевых ушных раковинах опустился до границы инфразвука, череп загудел, раскаляясь изнутри. От дикого тошного страха человек сел в песок, но те уже уходили, рассеивались понизу, распадаясь на песчинки, потом на молекулы, атомы, кварки или черт их ведает на что…

Кошечка плавно опустилась на лапки перед ним. Потянула спинку вперед, потом назад, припав на передние. Уши поехали вниз на круглящемся черепе, оставаясь такими же острыми, полосатая шерстка на голове вытянулась в роскошную гриву, не меняя цвета, мордочка удлинилась, тельце вытягивалось. Все естественно, без малейшего неудобства или признака боли. Передние лапы – нет, пальцы выросли, а когти уплощились и выпрямились, хвост задрался и слился с позвоночником. Две, три секунды. На четвертой перед Андреем стояла миниатюрная женщина с бело-черными полосатыми волосами до талии. Они не казались мелированными.

Он не подивился б, будь она голой, сильнее дивиться было некуда, но как-то кошачья шерсть перешла в облегающее серо-серебристое платье до пят. Уши так и остались островерхими, без заметных мочек, а выпуклые глаза - скорее желто-, чем зелеными.

Она скривила тонкие розоватые губы и бросила:

- Отдышись. Духи гуй, свет Аматэрасу, могли бы тебя высосать.

Андрей отдышался, потом отвинтил пробку и отхлебнул. Теплая водичка царапнула в горле и успокоила – будем жить.

- Значит, здравствуй, Андри-сан! (чуть заметна картавость на «р») Подарок мой те паршивые шкуры у тебя забрали? –

- Подарок? – он сперва подумал, будто видит старуху в новом обличье, но та пояснила:

- Мешочек золота, дорогой. «Для тебя, Андри-сан».

- Н-ну… (А, так ты тогда приходила. Я решил… впрочем, ну ее к чертобабушке, раз бросила помирать, косоглазая тварь…)

- Не печалься, будет тебе это и куда больше, если захочешь.

Она неуловимо оказалась рядом, и провела по спутанным и потным Андреевым волосам. Странно, но тот почувствовал тихое удовольствие. Сказал:

- Может, мы познакомимся получше?

- Меня когда-то звали Тамамо.29 Или Тами, мой дорогой. Просто на «ты» и Тами.

Имя эхом отдалось у него в памяти, но ассоциаций не разбудило.

- Спасибо огромное, уважаемая Тами-сан! – как мог искренне сказал Разин, ему захотелось потереться о ее маленькую ладонь с выступающей под кожей косточкой на запястье. Странно, никогда так не покупался на женскую ласку, подумал он и хмыкнул.

- Да ладно, - она заулыбалась, блестя остренькими изящными зубками, очень хорошей, славной улыбкой, чуть морщившей тонко вылепленный нос. - Я тебя спасла, и теперь я твой ондзин, так что только на «ты». Можешь даже считать меня своей кошечкой, как раньше. Меня очень насмешило. Блошки, у меня, пф!

- Извини, прекрасная Тами. – Зная, как хорошо смазывает самая безбожная лесть отношения с женщиной, Андрей не стал жалеть масла. – Я не привык…к такимкрасивым дамам.

- Привыкнешь… - как-то странно и холодновато отозвалась она, - ты ведь устал, мой Андри?

- Устал, а то бы, - признал он несомненное. – Домой хочу.

- Домой отсюда уже не попадешь, - и, замечая мертвенное Андреево лицо, поспешно добавила: - но я смогу взять тебя к себе, дорогой! Ты не пожалеешь!

- Куда, к себе? – непослушным ртом молвил он.

- В мой дом, мой мир, мою страну, зови как хочешь. Там у тебя будет то, что захочешь. А если захочешь… то буду у тебя и я. А?

Никогда еще Андрею не высказывали столь исключительных предложений. И ведь он хотел… ее, по крайней мере, уж точно. Какая фигурка, и сколь вкрадчивые неземные глаза.

- Щедро, ох щедро, но с какой благодати?

- Погоди, Андри, я покажу, так ты поймешь, - она снова положила ладонь на его макушку. Пустыня пропала, как выключенная.

«Может, то только гипноз», но нет, не гипноз, понял он, моргая и щурясь.

Дивные синевато-зеленые ступенчатые сады до горизонта, под фиолетовым небом. Золотые стрельчатые крыши не то дворца, не то храма, серебряные ручейки внизу, под балюстрадой, откуда они смотрели – литые не иначе из золота низкие перила с фантастическими полукошками-полуорлами в блестящем солнечном плетении. Светило заходило за их спинами, и химеры, и крыши, и ледяные воды отражали косые лучи прочь. Андрей задохнулся, забыв дышать, закашлялся чистым теплым воздухом с привкусом абрикоса.

- Все будет тебе в радость, дорогой, когда останешься с нами навсегда.

Здесь ему впервые, наверное, в непутевой жизни стало спокойно. Новый мир не грозил, не угождал, а только принимал, как ребенка принимают в снисходительную взрослую компанию.

- Тут приятно, - признал он, - и тепло. Ненавижу холодрыгу.

- У нас мягкие зимы. И долгая теплая осень, как видишь. Здесь сейчас сентябрь, хотя у нас в году на месяц больше.

Лиловое небо заколебалось, потускнело – и снова сменилось проклятой бурой пустыней в багровой мути.

- Решай, мой милый, решай, пока есть время!

И почему б ему было не согласиться? Андрей взял в шершавую ладонь ее теплую ладошку, предчувствуя ее улыбку.

- Знаешь ли, милая моя Тами…

- О, слава Сусаноо, наконец я нашла тебя!! – воскликнул до боли знакомый и гневный голос у них за спиной.

Первым чувством Разина стало, что правда, то правда, огромное и невольное облегчение. Все же зря он так на нее, право, напраслина, она не из тех, кто бросает своих – дно кромешной подлости в представлении простодушного Андрея. Только потом он обернулся, собирая в душе злую обиду.

В темно-сером, с искрой, и снова брючном костюме со стянутой в «хвост» шевелюрой, сестрица-лисица стояла, уперев кулачки в бока. Глаза у нее, кажется, в сумраке отсвечивали желтым. У Андрея дернулись губы, когда он поймал их взгляд. Впрочем, она смотрела не на него. И то хорошо.

- Ах-х, и милая Тами успела сюда,– на язычке кицуне явственно готовились слова, каких ни один приличный словарь не содержит, к женщинам в таком состоянии подходить столь же разумно, сколь к работающей пилораме - покалечит, и Андрей малодушно пожелал было спрятаться за спиной у подруги-кошки. Пускай сами перецарапаются, а он бы у стеночки, в сторонке, мышью под метлой…

- Да и почтеннейшая госпожа Цан легка на помине, небрежным контрвыпадом ответила кошка, словно привычно отмахиваясь от надоевшей мухи, - Когда мы в последний раз встречались, выглядела ты моложе. Как там? Во времена Председателя Мао, я припоминаю?

- Ты уж по всяким меркам постарше моего, о нэкомато30, повелительница помоек… - улыбнулась Карина, источая нежность гюрзы из золотисто-чайных глаз.

- Да, да, я уже сколько эпох одна и та же. Чистая древняя кровь, знаешь ли, сказывается. Метисам такое недоступно, конечно.

- По крайней мере я знаю своих родителей.

Андрей крутил головой, подумывая, не исчезнуть ли пока, но исчезать было некуда – все на виду. Любезность у подруг явно истощалась, и их переход на личности Разину не пришелся по душе. За таким переходом часто следует побоище с применением тяжелого вооружения – сумочек, каблуков, зонтов…или магии.

- К слову сказать, отдельная благодарность вот от этого юноши – чуть заметно рисуясь, Тамамо как хозяйка или возлюбленная положила руку на плечо Андрею. Лисице этот интимный жест не приглянулся. – Твоей милостью, его едва не погубили гуй ! Я едва успела на подмогу.

Лицо Карины как-то жалко дрогнуло.

- Андрей, - чуть картавя, сказала лиса, - я не виновата. Я понимаю… я бы объяснила.

- Спасибо, - Андрей решил подать голос, роль манекена «без слов» ему никогда не льстила. – Я помню, у нас уже был разговор. Или ты забыла еще что-то сказать?

- И снова хочешь слушать ее бредни? – Тами хмыкнула, всем точеным личиком изображая глубины презрения. – Она наплетет… Мне тут за ней не угнаться, гомэн кудасай.31 Предпочитаю правду. Пойдем со мной, дорогой, ты ведь уже все решил.

- Не смей! – Карина оскалила мелкие зубы, - я просила не верить кошкам. Андри, я пришла вернуть тебя домой… если смогу.

- Если, если… если бы да кабы… путь далек и пахнет смертью, а у нас ты будешь жить, как только пожелаешь. Хоть фараон, хоть патриций… хоть сам Чингисхан, хотя тебе б не понравилось. Меня и то поташнивает, когда вспомню. Дикие нравы. Дети степей.

- Ага, - кивнул Разин, в душе все больше проникаясь трагизмом положения славного буриданова осла. Оказывается, вовсе не так приятно, когда из-за тебя спорят две красивые женщины. Да еще натуральные ведьмы. – Я очень ценю, Тами, но все-таки… Тами, ты чудесна, и дом твой хорош, но понимаешь… там мой дом. Без своего, с рождения, дома нам, смертным, плохо. Если она может мне его вернуть, я хотел бы вернуться… Прости. Ты права, я дурак.

- Сентиментальный притом, - сказала женщина-кошка задумчиво и не строго. – Ну, я не прощаюсь, как кошкам и положено. Попробуй приручить мальчика, лиса, только думаю, обломаешь зубки. – И закончила:

- Выметайтесь, вы оба!

Кажется, в ее странных глазах блеснула влага.

И память оставила Андрея.

Часть 5

Отрава гражданской войны

Уми юкаба

Мидзуцуку кабанэ.

Яма юкаба

Куса мусу кабанэ…

Пел над головой нежный кроткий голос, и странно, Андрей понимал до слова:

Если я уйду в море,

То вернусь на волнах бездыханный;

Если долг позовет в горы,

Меня укроет зеленый полог травы…

Потом на лоб ему капнуло теплыми - Разин поморщился.

- О Амэтэрасу, я думала, ты отправляешься к белому тигру!

- Ему и без меня пока проживется, чего я там не видел - сказал Андрей, глядя в близкие и тревожные глаза Карины, лежал он на зеленом пологе травы, пока еще не укрытый, слава Небесам, она держала его голову на коленях, и чувствовал Андрей удивительное довольство жизнью.

- Ты похожа на Лилит.

- Вряд ли, - она отодвинулась и вздохнула облегченно. – Я не такая порочная, как ты думаешь.

- А я не такой глупый и легковерный, да?

- Да ладно тебе… философ…

Он взял ее за руку и увидел совсем девчоночью улыбку, без прежней застарелой тоски. Стоило, наверное, все пережитое такой улыбки. Или нет?

- Карина, ты представляешь, где мы?

- Должны были быть в твоем сло…, прости, твоем мире и времени, но пока я не знаю.

- Это как?

- Все сдвинулось. Пространства выгнулись по-новому, время растеклось… но извини, сам виноват. Ты сам забросил себя в Нижние миры.

- Та-акс… Может…

- Нет, погоди! Понимаешь, я же предупреждала, такие путешествия, как твое, готовятся годами, очень тонко и точно сплетаются нити времен и пучки пространств, и все действия ТАМ должны быть выверены до мелочей. А теперь вспомни, зачем тебя послали.

- Вытащить пацана.

- И все. Так, а что ты сотворил? Два подбитых танка…

- Один «Фердинанд». Это ягдпанцер32. Так получилось.

«Так получилось» - последнее и самое правдивое оправдание мужчины – от беглого молока до атомного взрыва.

- Не перебивай меня! И потом вернуться должны были только двое. Двое и вернулись.

- Зорков и немец? Что они, кстати?

- Кирилл вполне здоров и уже далеко отсюда. А тот…

- Что?

- Андри, он умер.

- Проклятье!

- Организм получает сильный удар во время смещения по времени. Он был и так плох. И умер почти сразу. А тебя выбросило отдачей, как… как гильзу. Примерно.

- Надеюсь, хоть вселенная из-за меня не накроется.

- Вселенная сглаживает такие толчки от начала времен. Всякие Рип Ван Винкли и Каспары Хаузеры, бронзовые гвозди в каменноугольных отложениях… Да ты сам знаешь. – Время вообще неоднородная вещь, уж точно не прямая линия. Голова не кружится?

- Вроде нет.

- Хорошо. Значит, сотрястись там нечему.

Да, хорошо, если в пути впереди топчет траву старинный товарищ, много раз выручивший тебя. Можно идти и одному, риска больше, но опытного ходока он не испугает.

Совсем плохо только, когда рядом человек, доверия не стоящий, чужак с темной душой.

Андрей думал – вроде бы ему повезло. На спутницу можно полагаться. Не ноет, не канючит, не строит козью морду – идет, слабо улыбаясь, и травы расступаются, не цепляя ног, а ветки старые деревья сами отводят с пути. Из уважения к ее возрасту? Нет, с ней можно подаваться в дикие места – дорогого стоит такая натура. Ну, и о внешнем не будем забы… Тьфу, чуть в яму не шагнул, засмотревшись на… на талию. Пардон.

Никаких иных тонких душевных самокопаний он тогда не испытывал, может, и по другой причине, с либидо не связанной. Нет, скорее не связанной непосредственно.

Жрать хотелось неимоверно.

Голоса впереди общались по-русски, и услышав трехбуквенное слово, Андрей уверился окончательно. Заржала лошадь.

Карина потянула его за рукав, они скользнули в кусты, прячась.

- Посекли мы их обоз, а я смотрю – под телегой, б…, хоронится! Глянул – Васька Головатый, у мово дядьки избу пожег в прошлом году. Ну, я пораздерьмил его. Жаль, под нагайкой подох… Не поспел башку срубить.

- Успеешь еще нарубать хоть синих, хоть зеленых…

Зазвякало, невидимые кавалеристы скрылись.

- Знаешь, - шепнула Карина ему в потное ухо, - тебе лучше снять погоны.

Он последовал совету, выдернул оставшиеся нитки и припрятал погоны у корней приметной березы. Хорошо еще, ремень стягивала обычная рамочная пряжка, а на гимнастерке стояли гладкие пластмассовые пуговицы без чеканки. А ведь тогда, то есть в сейчас, и пластмассы-то такой еще нет.

Возвращение домой отодвигалось все дальше, пока не стало походить на луну в зимнем небе.

Где-то под белыми теплыми грудами облаков разнесся гудок. До-олгий и неуютный, как собачий вой над покойником.

От края леса земля плавно понижалась, переходя в поля, а меж пашнями и лесом по стальной колее – у Андрея нехорошими воспоминаниями стукнуло в сердце – катил натуральный бронепоезд. Контрольная платформа, заваленная неразличимым барахлом, черный паровоз-«овечка», впряженный для экономии сил бронепаровоза, потом серо-зеленая двухбашенная бронеплощадка, бронепаровоз, по уставу, тендером вперед, снова площадка и платформы. На вагонах белели надписи, но отсюда их не различил бы и орел. Адский состав тяжело содрогался на стыках.

- Ты можешь прочитать, что там? – Андрей ощупал кобуру, промакивая рукавом пот со лба – солнышко припекало.

- Нет, Андри. – Ей, похоже, жара была нипочем. Можно позавидовать.

- Ну и в жопе же мы с тобой, лисица-сестрица… - сказал Андрей с печальным лицом, чувствуя себя героем препаршивого боевика. – И как выбираться будем?

- Погоди, дай собраться с силами. Одна я сейчас не справлюсь с переходом во времени. Надо родню найти. Будь неладна эта… они теперь потеряли меня. Конечно, уже ищут и найдут. Пара дней, не больше.

- За пару нам тутошние махновцы головы отстригут, - буркнул Разин.

- Андри-сан, - она прикоснулась к его плечам, словно намекая на объятие, заглядывая в глаза странным темным взором, - ты мне хоть немного доверяешь?

- Ну доверяю. Немного.

- Вот и ладно.

И почему он никак не мог ей нахамить? Нет, где тебе тягаться с лисой, стоит ей только понизить голос до полушепота и этак засверкать глазищами. Идиот. Пластилиновая ворона.

Андрей вообще-то стоял за дружбу между народами. И между полами тоже, еще бы. Целиком «за». Но ведь между людьми же.

Ему не удавалось порвать серую ниточку навязчивой мысли – а все-таки, сколько прошло через нее мужиков? И каких, наверное. Если б он сам считал жизнь веками… А так, навскидку, по ней не скажешь, будто только-только двадцать исполнилось, и роскошные двадцать. Для старушки весьма сохранилась.

Хоть бы людей встретить нормальных первым делом, и чтоб не наставили на тебя ствол по случаю знакомства.

То ли Карина наколдовала, то ли силы небесные подслушали Андрея, но на первую встречу им повезло.

- Если вдуматься, нас, Карин, занесло в самое непутящее время. Самолетов еще в общем нет, машин почти нет, поезда… (он припомнил бронепоезд)… да, поездов нынче тоже почитай что и нет. Только лошади и… свои двое. Лошадей надо покупать или красть, кормить, поить… а ноги... Кстати, если я в форме и с наганом никого, полагаю, не удивлю, то ты, о драгоценная, можешь своими шикарными штанами шокировать (целых три ш) местное народо-э-э-население.

- Думаешь, до летального исхода? Не волнуйся за меня. Я умею беречь свою шкурку, твое милое рыцарство мне ни к чему. Но приятно.

- Кокетничаешь.

- А то. С кем и пококетничать.

- А будто раньше было не с кем.

Она не ответила.

Окраина поселка производила характерное впечатление – до нашего времени оно совершенно не изменилось, если посмотреть на житие пролетариев, ядреных, кондовых пролетариев, станет понятно, о чем речь. Человек разумный, в отличие от животных, до крайности склонен загаживать места, где питается и совокупляется. Легкие остроносые ботинки Карины покрылись слоем глины, а вот сапоги у Андрея почти не изменились – они и раньше были чумазы.

Только один одноэтажный бежевый домик с шиферной крышей выделялся в лучшую сторону – без помойки во дворе и водочных бутылок под окнами.

«Доктор А. П. Решинов». Прошу звонить» золотыми литерами стояло на черной стеклянной табличке. Карина подняла узкую белую руку и дернула за шнурок. Подождала две минуты.

Дверь и открылась.

Андрей знал, как хрупок чисто вымытый мирок внутри, с фотографиями усатых генералов по стенам и сквозными, белопенными кружевами занавесок. Знал о накатывающей волне, которая раздавит мирок и выплеснет обитателей хорошо еще если в колымское снежное безмолвие. Скоро придут сюда люди с корявыми мордами, сжимая тяжелое влажное дерево винтовочных прикладов.

Поверить было трудно, очень уж основательно чувствовали себя здесь люди. Даже чужие, даже выходцы из иных, беспамятных времен. Здесь все и всех помнили, и серую кошку – у порога Андрей наступил на изодранный когтями синий тряпичный мячик. Кошка прыснула из-под стола, испугавшись, показалось Андрею, его безоружной спутницы. Запах от нее мускусный? Вспомнил, как кицунэ плакала над ним – нет, приятно так от нее пахло, ромашкой, что ли.

«Удивительно непуганый еще народ!» - рассуждал Андрей, наворачивая блины, измазанные в малиновом варенье и прихлебывая густой чай с липовым, мнится, медом, - «если так жить, как пить дать, первая же бродячая собака сожрет. Не говоря о пролетариях».

Он и сам не успел понять, как, но Карина после знакомства успела очаровать хозяев, действуя по принципу, решил историк про себя, «дайте попить, а то так в брюхе пусто, аж переночевать негде». Вся семья из самого лекаря – интеллигентный тип с полуседой бородкой, лысинкой и в очочках «а ля Чернышевский», не к ночи тот будь помянут, его немного похожей на цыганку жены и такой же черноглазой девочки лет шести-семи, беседовала со «знакомой знакомых со знакомыми», подливая лисице-сестрице чаю из разлапистого могучего самовара и пододвигая уже наколотый желтоватый сахар. Разин перестал смущаться и помалкивал, приналегая на съестное, находя разумным по первобытному обычаю наедаться в запас.

Городёшко оказался, как часто бывало тогда, в яме безвластия. «Добровольческая дивизия» генерала Девятовского неделю назад отступая, прошла по главной, Екатерининской улице. Особого ущерба жители не претерпели, разве что солдатики повыловили на улицах бродячих кур, да у попадьи пропал без вести поросенок.

Радушные хозяева нашли для Андрея гражданскую одежду (Карина понаплела о контуженном брате-ветеране), археолог с облегчением сполоснулся в тазу и натянул бывшую хозяйскую коричневую пару, жилет в серую «жилочку», сапоги оставил свои – одевались тогда во что придется, и то ладно. Револьвер Андрей опустил в карман, благо, брюки сидели мешковато.

Они шагали по пыльной улице, и Андрей печально разглядывал носки своих сапог – душераздирающее зрелище.

- Может, зря ты наплела про брата с сестрой.

- А?..

- Включись, пожалуйста. К тебе же начнут вязатся всякие…

- Не волнуйся за меня, я как-то справлялась же раньше.

«Ладно, я предупредил» - пожал плечами Разин с неприятной сухостью в глотке. И сказал:

- Ты не припомнишь чего-нибудь про генерала Девятовского. У меня в голове крутится, но их было так много…

- Кажется, - она потерла узкий подбородок, прикрыла глаза, - стал генералом незадолго перед вашей февральской революцией. Дружил с Корниловым, но его поход не поддержал… Только после октябрьского мятежа пошел воевать.

- Да, точно, припоминаю чего-то... Корнилов, Лавр Корнилов…

Смутно, зарешеченной лампочкой в десять свечей осветились объемистые подвалы его памяти. Со своей «Добровольческой дивизией», почти на треть состоявшей из офицеров, Девятовский попортил, попортил крови Первой конармии. Человек тяжелый, мрачнохарактерный, временами жестокий, он все же не отличался чугунным изуверством Унгерна или Троцкого. В двадцатом, когда остатки разбитой буденовцами Добровольческой плелись к Одессе, к побегу из чужой теперь России на чужих кораблях, генерал со штабом погиб в отчаянной ночной резне с махновцами, до последнего отстреливаясь из пулемета.

Солнце косо освещало деревянные дома и синеватые облака над горизонтом – обрамляло небесные кущи золотой каемкой. Теплый ветер вздыхал, готовясь уступить место холодным ночным потокам.

Мимо рысью промчали два всадника с винтовками, в фуражках с красными лентами.

Наутро у Людмилы, дочери доктора Решинова, распухло и заболело горло. Чета Решиновых, как Разин и ожидал, относилась к родителям, немедля сходящим с ума, едва их драгоценное и единственное чадо чихнет. Карина тоже взялась ухаживать за больным ребенком, считаясь совершенно своей. Андрея попросили сходить за горчичниками.

- Это за железной дорогой, аптека на Славянской, четырнадцать, серый дом… очень прошу…- частил беспокойный отец, взблескивая очками и засовывая в руку историку невеликую сумму в смятых «керенках». Без сюртука, в рубашке, доктор выглядел растрепанно и вовсе не солидно.

«Эх, светило…» тихо сказал Андрей ступенькам крыльца и пошагал к «железке», ежась от утреннего холодка.

На рельсах блестела выпавшая за ночь роса. Андрей, покрутив бумажку с карандашным планом, пошел вдоль путей, увязая в насыпи. По шпалам он не ходил принципиально.

Конское ржание впереди, и людской мат, заглушающий его. Несколько человек с оружием, обмотанные лентами от «максима», занимались странным делом. Опоясав один конец рельса цепью, они подцепляли ее к упряжке из пары гнедых лошаденок и хлестали бедолаг нагайкой. Лошади тянули, выбиваясь из сил, потом их отцепляли, переводили к следующему рельсу, и все повторялось. Сперва Андрей недоуменно застыл, но потом вспомнил.

Способ изобрели буденовцы – кони немного отгибали конец наполовину открученного рельса, и поезду гарантировалось крушение на внешне неповрежденном пути.

- Вот мы блядям-погонникам срачку-то и устроим! Слыхал, к обеду наши ждут ихний бронепоезд, пушки подтянули… Навались, ж… колченогая!– отчетливо проговорил кто-то и матюкнулся на заморенную лошадь.

Андрей осторожно спустился с насыпи и скрылся за ближайшим забором. Про аптеку он как-то не вспоминал.

Конечно, у порченых рельсов устраивали засаду. Если представить, как весь тяжеленный состав сходит с дороги, как калечит и бросает людей в тесных бронекоробках, а потом за дело примутся спрятанные пушки и пулеметы. Андрей затряс головою – наяву все получалось куда отвратительнее, чем в желтых от времени донесениях на столах тихих архивов. А в сущности, Карина говорила, история – вещь упругая. И ход ее почти не изменится. Ну, почти. Все равно дело тех обречено. И все, что можно сделать – спасти кого можно. Если можно спасти.

Андрей оглянулся с немного воровским чувством и зашагал прямо по шпалам в нужном направлении.

Он прошел несколько километров, основательно припекло под пиджаком, и только было Разин собрался его скинуть – все равно наган в кармане было углядеть некому, когда со стороны, куда он шел, показались два кавалериста. В форме с погонами.

Андрей остановился и подождал, памятуя про хлеб, который за брюхом не ходит – им он нужнее, чем они ему. Молоденький подпоручик с тонкими черными усиками, красивый и пытающийся выглядеть безжалостным, остановил вороную лошадь.

- Кто такой и откуда!

- Из города. Житель. К вам.

- Красные в городе есть? Смотри, проверим!

- Сегодня еще были. Приведите меня к вашему старшему командиру, господин поручик, очень срочное дело.

С удовлетворением Андрей отметил, как мальчишка расцвел – видно, из добровольцев, редко еще слышал свое звание от других.

- Ладно, тут недалеко, минут пять. Василь, отконвоируй к господину полковнику, я дальше проеду.

- Вы поосторожнее, они наверняка ждут отсюда, - посоветовал Разин, но этот пацан только хмыкнул и помчался дальше. Степенный рябоватый Василь довел полупленника до желтой дощатой будки обходчика, сверля его прямую спину бесцветными глазками.

Оружие Андрей отдал сам, потом дал себя обыскать и шагнул наконец в дверь будки, окантованную рослыми часовыми, испытывая смесь любопытства и естественного стеснения человека, лезущего не в свое и, наверное, тухлое дело.

Полковник вовсе не показался Андрею грозным – за некрашеным столом сидел невысокий, редковолосый, красноносый крепыш средних лет во френче, с «Георгием» на груди. Андрей осторожно присел на ветхий стул неведомо с какой помойки, и заговорил:

- Я из города, из жителей (он и был из городских жителей, здесь Разин отметил чистую правду, не указывая впрочем ни времени, ни места). Красные портили рельсы перед станцией, и готовятся встретить бронепоезд. (Да благословенна будь людская болтливость, подумал он). Место…

- А почем я знаю, что ты, мил человек, не шпион? – колонель потер и без того характерно пурпурный нос. – При нем что-нибудь было?

- Леволерт, ваш-выс-бродье! – доложил Василь от входа.

- Револьве-ерт! Дубина мухосранская! Так что, мон ами, так просто тебе веры нету… Цыбиков вернулся?

- Так точн!

- Позови.

Василь высунулся за дверь и проорал во всю легочную неслабую могуту:

- Господина поручика Цыбикова к их высок-благ-родию!!

Вошел тот, давешний парнишка с усиками, щелкнул каблуками отдраенных сапог. Шпоры дзенькнули.

- Ваше…

- Вольно, вольно. Возьмите с собой вот этого молодца и сядете с ним в передний вагон «Пожарского», он скажет, когда приблизитесь к месту поломанного пути, где может сидеть засада. Передайте командиру поезда – огонь только после атаки красных, с близкой дистанции. Чтоб рожи их похабные в прицеле видеть. Разведать, правда ли красные разобрали путь, если так – врезать и назад, на ремонт сил не тратить. Если сей вьюнош предатель, ну… по законам военного времени. Ясно?

- Так точно!

Через полчаса Андрей под бдительными очами влезал на высокую подножку серо-зеленой двухбашенной бронеплощадки (по бокам поезда шла белая славянская вязь: «Князь Пожарскiй»). Вблизи лязгающая броневая зверюга историку не понравилась совершенно – жарко, тесно и тряско. Каково тут в бою, он даже и предполагать не хотел. Господин подпоручик Цыбиков, в крещении Николай Васильич, тоскливо сказал:

- Вы, Андрей, сидите смирно, да приглядывайтесь. Побежите, придется вас… того. Что делать.

- Я, Николай Васильич, учту. У них тут ни одного вентилятора нет, что ли. Жесткий некондиционированный.

- Некон…

- Пустяки. Забудьте. Поедем скоро?

Свистнуло над стальным потолком, лязгнули буфера, толкнуло – в открытом смотровом люке сдвинулась чахлая береза у насыпи, Разин приложился спиной. Потер позвоночник и ниже, куда дотянулась рука, мысленно продекламировал:

«Наш паровоз, ебть, как тут поручень не к месту, вперед лети. А остановка – как бы не Царство Небесное. Если нашего-то брата пустят. Вряд ли». И запоздало вспомнил, что так и не зашел в аптеку. Холера.

Горячий, с примесью березовой гари ветер бил по щекам и забирался в ноздри. Андрей сунул голову обратно в башенный люк и крикнул:

- Метров через триста… В смысле, через четверть версты!

Через минуту бронепоезд сбавил ход. Вперед по шпалам побежали двое в хаки с винтовками, иногда нагибаясь к рельсам. Ох, подстрелят…

Разин вертел головой, оглядывая заросли на подъеме справа от насыпи - как бы не здесь они с Кариной видели этот клятый бронепоезд. Если так, то место для засады есть, и достаточно. С высоты можно хоть из пушек палить, найдется где спрятать.

Двое солдатиков вернулись невредимы, их встретил подпоручик.

- Так точно, ваш-бродь, рельса гнутые! На вершок, может, отходят в сторону, несколько одна за другой. Если с коня смотреть, то не углядишь. – И с врожденной крестьянской честностью добавил: - Ежли б ваш-бродие не сказали, чего искать, мы б такожа могли не углядеть…

- Спасибо, ребята.

- Рады стараться!

Николай поднял глаза на свесившегося из люка Андрея.

- Все верно, Андрей Геннадьевич. Теперь как командир поезда скажет – продвинемся еще немного, или назад пойдем.

Хлопнуло, дрогнули вагоны, над поездом появилось круглое серое облачко. Андрей проводил его недоуменным взглядом, а подпоручик уже взлетел на подножку:

- Красные, пристреливаются!

Комендоры в башнях завертели маховики наводки, трехдюймовки зашевелили стволами. «Князь Пожарский» дернуло и повлекло назад, прочь из зоны обстрела. Тугие хлопки воздуха – по закаленным клепаным листам застучало как градом – шрапнель.

Пулеметчики у «Максимов» приникли к затыльником, отводя предохранительные скобы и вглядываясь в бойницы.

- Хре-еновые у них артиллеристы! – почти весело крикнул Николай, ухмыляясь в боевом азарте. Теперь он обращался к историку как к своему. – Быдло, оно быдло и есть.

Мысленно Андрей согласился, но тут в башнях рявкнули пушки бронепоезда, почти точно в один голос, и внятно говорить не стало возможности.

Видя, как вожделенный трофей уходит, красные усилили огонь и начали отчаянную атаку. Из леса посыпались серые фигурки, и меж пушечных голосов пробилось слабым звуком: «-р-ра-а!..»

- Господин поручик! Господин поручик! – и Николай поспешил куда-то к середине поезда. Бухнуло рядом, уже ощутимо – рельсы дрогнули, и у Андрея заломило висок, будто боль пророчила о чем-то или от чего-то остерегала. Пулемет рядом с ним оглушительно зарокотал, затрясся, наполняя тесный вагонный каземат кислым пороховым дымом. У пулеметчика незамеченной упала фуражка, прямо Андрею под ноги.

«Только б они рельсы за нами не перешибли», в мыслях взмолился Разин, - «дернула ж меня нечистая сила…»

Свистнуло у Андреева уха, стукнуло, а пулеметчик медленно повалился набок, откуда-то из рассеченного рта выплескивая винно-красное.

- О ч-черт! – вырвалось помимо воли Андрея. Пулеметчик лежал тихо, лицом вниз и не казался мертвым, но спина на ощупь затвердела и остыла, как у живых не бывает.

- У-ур-ра! – завопило ближе, и сверху грохнула пушка. «Князь Пожарский» отчего-то ощутимо замедлил ход – может, цилиндр пробило, не успел додумать историк.

Андрей выглянул поверх «Максимова» кожуха, черно-серые фигуры подрагивали близко, от насыпи можно докинуть камнем.

Все происходило совершенно естественно, будто так и задуманное где-то там, в небесной дали, неизмеримой ни временем, ни метром. Андрей осторожно отодвинул тело – тяжелое и валкое, совместил целик на откинутой кверху стальной линеечке с мушкой на кожухе, заметно смещенной влево, сжал потными ладонями вытертые деревянные рукоятки и вдавил широкий рифленый рычаг меж ними.

Рукояти дернуло, и Разин повел прицел под фигурки – они падали, но неясно, то ли от страха, то ли от оглушительного содрогания пулемета. Чужую стрельбу, если она и была, стрелок не слышал.

Он еще раз поискал прицелом по ползущему мимо полю, но ничего там больше не шевелилось. Поезд толчком прибавил, застучал колесами, негромко по сравнению с молчащим пулеметом.

И небо сверху было чистое, нежной васильковой голубизны.

- Ты тут… а-а, понятно… - растерянно сказал за плечом подпоручик, но Андрей услышал. – Я доложу полковнику. Едва ход не потеряли, могли не отбиться! Ну, молодец ты, мирный житель! На «Георгия» наработал, пока я не уследил.

- Мы мирные люди… - Андрей выпустил пулемет и сразу почему-то захотел водки, хоть сроду ее не терпел. Психология стресса, наверное. Пальцы подрагивали, словно кур крал, а не убивал людей.

Бронепоезд подкатывал к станции занятого Добровольческой дивизией городка, проплыл, постукивая, мимо розового с белой лепниной двухэтажного вокзала, украшенного золотыми буквами «ГРАЧЕВСКЪ», солдаты на платформе замахали руками. Бронированный паровоз, старая добрая «овечка», выдохнул шумно и замер. Лязгнула сцепка. С прибытием.

- Генерал приказал доставить к себе! – Подпоручик казался довольным. – Да ты не волнуйся, все хорошо. Благодарность объявить, не иначе.

- Пред свои ясны очи, значит… - пробормотал Разин. Отказываться невозможно. Ладно, не кусался же его превосходительство генерал Девятовский…

Его некусачее превосходительство штаб устроил неподалеку от станционного здания. Желтый одноэтажный особнячок с зеленой крышею – солнце отражалось в целых стеклах, у крыльца ссорились воробьи с голубями – вечная вражда жуликов разных сортов.

Генерал Девятовский встал навстречу Андрею и подпоручику, козырнул на приветсвие второго, а первому протянул жесткую узкую ладонь.

- Приветствую вас, молодой человек.

- Андрей Разин, с вашего позволения, по профессии историк, - попросту, как положено гражданскому, представился Андрей, чувствуя только тупую усталость и странную жалость к человеку в крестах и золотых погонах перед собой.- Рад познакомиться, Родион Антонович.

- Слыхали обо мне?

- Наслышан. Геройская дивизия, опытнейший командир, да только мало вас осталось. Все меньше и меньше. Скоро так одни красные по Руси останутся, и уж себя-то славой и добычей не обделят.

- Вот я и собираю народ посмелее. Узнал про вашу поездку. Поступили как истый патриот, я скажу. Пока, простите, не до награждений, но не забуду, не забуду. Людей, говорите, мало? Мало. Но золотые. А не хотите сами к нам, вольноопределяющимся? Командиров сильно не хватает, вы человек образованный. Вся эта красная плесень в России долго не удержится.

«Хм-м» - подумал Разин и ответил.

- Кто за власть хоть когтем зацепился, так ее не вернет. В одном мне, архивному червю, поверьте – стоит им покончить с явной угрозой, Троцкие и Ленины примутся жрать друг друга почище пауков. И тех, кто вам так ненавистен, молодое пополнение сожрет первыми.

- Дай Бог, - отозвался генерал не слишком удивленно.

«Вот только Вас, женераль, не будет» - подумал Андрей и встретил взгляд Девятовского.

В начале разговора историк хотел предостеречь, попытаться как-то спасти, но теперь понял.

Генералзнал. Не в деталях, но предчувствием, все он понимал – ему не дожить до конца войны. И ничего не собирался менять в своей судьбе, все отмерив и отрезав лезвием присяги. Улещивать было бы глупо и по–детски наивно.

Будто померк летний день, френч на генерале показался распахнут и продран саблей, а сам он - валится, сползает на мертвый пулемет, кровь шипит, сворачиваясь на раскаленном кожухе, и пахнет бойней…

Андрей сглотнул, освобождаясь от морока, и тихо попросил.

- В городе, что вы оставили красным, у меня родные. Отпустите туда, а то я не знаю, как они.

- Хорошо.

- И верните, пожалуйста, револьвер…

На обратном пути его и повязали.

Четверо с красными ленточками, одетые в дикую смесь солдатского и гражданского: у одного на пыльных ботинках красовались английские краги желтой кожи. В руках винтовки с примкнутыми штыками.

Под четырьмя винтовочными стволами не повыделываешься. Андрей поднял руки, готовясь отвираться, но обыскивать его не стали – лопушки. Просто повели, без особого гнева поругивая и обзывая «шпиёном». Говорить с ними было бесполезно, бежать невозможно. Что же – он пошел, чувствуя себя до тошноты преотвратно.

Кузнечики цвирикали в теплой траве, шпалы пахли креозотом, и умирать просто так он пока не собирался.

На сером заборе вокруг приокраинного деревянного дома белела бумажка с фиолетовой чернильной надписью о городском ЧК.

Дурные предчувствия не обманули, как водится. Во дворе густо гудели крупные поганые мухи. Теперь Андрея замутило крепко, пришлось зажать рот и нос рукавом.

У забора в ряд лежали трупы, прикрытые рогожей, кое-где темной от влаги. Народная власть брала в мозолистые руки судьбу народа.

Под сапогом Андрея хрупнуло – он наклонился и, пока не помешали, поднял знакомый предмет.

- А это че еще за падаль? – спросил желтые краги у кого-то за приоткрытой дверью, цвиркая наземь плевком.

- Поп и доктор здешний с докторшей. – Сказал тонкий гугнивый голос.

- За что их?

- Контр-революция, - не совсем уверенно выговорил трудное слово голос, - донос поступил. Ну, их в расход… Сучонку докторскую пока в подвал. К ночи, верно, и ее кончать. Куда еще…

- А-а… Мы к начполка, а ты дождись, пока Кондратьев вернется.

Андрей прикусил нижнюю губу и бросил наземь расколотые очки а-ля Чернышевский.

Этот гугнивый с кавалерийским карабином даже не ощупал карманы Андрея, привыкнув к своей палаческой безнаказанности. Он подтолкнул пленного прикладом в полутемные комнаты. Разин все сильнее ощущал в грудной клетке скручивающуюся жесткую пружину.

Еще две ступеньки. Шаг-два-три. Ствол карабина смотрит вниз – в тесноте не развернешься. Рука осторожно высвобождает револьвер.

Что-то махом порвав в себе, Андрей шагнул и рукояткой ударил конвоира в висок. Тот сполз, запрокидывая голову, беззвучно. Андрей подхватил карабин, потянул холодную шишечку на затворной рукоятке – обойма полна остроносых патронов. И бросился прочь, стараясь не верить в костяной хруст под рукоятью нагана.

Тугой засов на подвальной двери он отбивал прикладом. Распахнул окованную металлом дверь, и тут же на шее у него повисло маленькое, рыдающее существо.

- Дядя Андрей, дядя Андрей! Я так и знала, вы вернетесь. А мама с папой где? А чего вы с ружьем?

- Людаш, потом все объясню. – Андрей никогда не умел успокаивать детей, он вообще их не любил. – Ты тетя Карина где, знаешь?

- Ой, она вас пошла искать. Когда вы к обеду не пришли, она говорит, пойду поищу. Она меня совсем-совсем вылечила – пошептала и прошло. А потом пришли дядьки с ружьями, и нас сюда отвели…

Историк вынес ребенка, пройдя до калитки так, чтоб заслонять собой холмики мешковины.

В лесу Людмилку пришлось снова брать на руки – сама она не перебралась бы через валежник. Карабин натирал плечо ремнем и набивал синяки справа на ребрах. Становилось жарче, хоть в чаще и задержались следы прохлады. Времени прошло всего-то за полдень.

Белое пятнышко мигнуло в листве, потом беззвучно, гибко выпрыгнул старый знакомец – громадный снежно-белый лис. Треугольные звериные глаза светились ясным золотом.

- Какая красивая собачка! – непоседливая девчонка зашевелилась.

- Все-таки нашли! – сердясь, сказал Разин (его нисколько не смущал теперь говорящий зверь – не до того было), - Карина где? И что с ней?

Ответил резонирующий беззвучный голос.

- Тебя дожидается. Говорит, не брошу, обещала его вывести… Как я понимаю, уводить придется двоих. Они начали прочесывать лес, и до Грачевска добраться не дадут. У нас все готово, так что пошли, я впереди.

- А можно собачку погладить?

«Вот еще на мою голову».

- Это лисичка. Потом погладишь, потерпи.

- Белая… а лисы рыжие!

Белое пятно мелькало правее, левее, приходилось осторожно обходить кусты. Солнце прибивало кроны – не сон ли все было? С пушечным треском сломилась ветка под сапогом – явь самая явная.

Может, и жили в самой чаще лесной, в убогой землянке некогда старик со старухой, но к появлению оборотней давно вымерли.

От серых бревенчатых стен, глубоко утопленных в почву, подбежала стройная джинсовая фигура, подхватила девочку, и Андрей со странным жалостным успокоением почувствовал объятия на своей невымытой шее. Впрочем, словами она не разбрасывалась.

- Так я и знала, повоевать задержался. Мужики одинаковы. Внутри по одному входите в желтый шар, надо примерно минуты три на переход человека. Людашка первая, потом ты, мы следом.

«Наконец отбегаюсь, месяц из ванны не вылезу» - подумал Андрей. А не следовало. Думать вообще вредно.

Выстрел, еще выстрел, ближе.

Историк схватил женщин в охапку, втащил в землянку, захлопнул на диво прочную дверь. Золотисто сияющий шар в человеческий рост почти не бросал света вокруг – словно бы удерживал свечение в себе. Иногда в нем просверкивали белые змейки-разряды, электрические или еще какой неведомой энергии.

- Людочка, не бойся, входи туда. Там тебя ждут, - спуская девочку с рук, шепнул Андрей.

- И мама с папой?

- И они тоже. Иди.

Она спокойно вошла в свет, остановилась. Шар увеличился, потом опал, запахло приторным, медовым духом ночного юга. Еще выстрел за дверью. Девочка улыбнулась и начала пропадать, размываться в золотой пульсации – наверное, так для нас выглядит червоточина времени, подумал Разин, не великий дока в физике пространств. Девочка пропала. Карина сказала:

- Проход в одну сторону, назад не вернешься.

- Можно следующему?

Она блеснула громадными глазами.

- Теперь иди ты.

- Хорошо, иду… - согласился Андрей, легко подхватил ее за талию и втолкнул в шар. Успел увидать горькую обиду на красивом лице и нахально, безжалостно улыбнулся.

Потом потянул заржавленную скобу на двери, держа винтовку подмышкой.

А лиса-то на поляне и не было!

На дальнем конце выставили штыки человек семь – кажется, Андрей различил желтые краги. Перед ними, опираясь на цуруги – японский меч в синих с золотом ножнах, стояла фигура, какую Разин видел только на иллюстрациях книг коллег-японистов. Округлый полированный шлем с чешуйчатым назатыльем и доспехи из блестящих пластинок.

- Эй, ты, руки поднял, пугало! – они подходили, твердея неумными и небритыми лицами, направляя на самурая штыки. Восемь на одного. И боялись.

Ту сцену Андрей запомнил намертво, но описать бы не смог.

Единым, округлым движением светлая полоса лезвия покинула ножны, завертелась, засверкала вокруг размытого призрака в доспехах – отлетали головы и руки, не успевая забрызгать траву кровью, винтовки штыками пропахивали землю – ни один не успел ударить. Последним упал, сбросив с плеч свою голову, желтые краги.

Самурай поднял фуражку одного, бережно вытер меч, вдвинул в ножны. Повернулся к Андрею профилем – смуглое лицо под шлемом посерело, выражая отвращение.

Щелчок из кустов. Японский рыцарь покачнулся и осел на трупы врагов.

Андрей вскинул винтовку, прицелился в зеленое колыхание, выстрелил.

Кто-то заорал там жутким, смертным криком. Андрей дослал патрон, выстрелил еще и еще – крик порвался.

Вместо воителя в сияющих доспехах у Разина на руках умирал пожилой азиат в истрепанном, полинялом хаки Императорской армии середины двадцатого века, с нашивками танкиста. Оборотень принял истинный облик – дырка в сонной артерии выкачивала алую струйку, мешая ему говорить.

- Вот и хорошо… - просипел полумертвый, - устал… Оюки ждет. Сыну… меч отдай идз… Идзиро. Карина поможет. Ей…

Подхватив меч, Андрей взвалил на плечи по-птичьи легкое тело и втащил в землянку. Шар мерцал по-прежнему. Винтовкой Разин подпер дверь.

Со вздохом историк втолкнул обвисающего японца в свет, подождал, пока растает окровавленное тело.

Просчитал до трех, прижал древний меч героя к груди и пошел. Золотые нити оплели бедра, под ногами плавно качнуло пол, он полетел, полетел…

Подобие эпилога

Ну, а покойники – бывшие люди…

А. Разин:

Сразу из лета попасть в такую холодную и мокрую пакость – мое почтение! Да и место для второго рождения подыскалось странное.

Я сидел на мраморной скамеечке возле чужой, по счастию, могилы, сжимая самурайский меч. Сидел один-одинешенек.

Мой организм не переваривает хронокатаклизмов, теперь уж я точно уверен. В себя я пришел посреди бесконечного кладбища под низким серым небом, лежа у черномраморного памятника какому-то «Незабвенному Гарику». А теперь еще запрыскал холодный дождик.

Совсем свежую могилу пришлось поискать. Светлый деревянный крест, увешанный искусственными венками – их потом растащат и перепродадут кладбищенские бабульки. Под фотографией какого-то печального прозрачного парня – даты. Вторая – через месяц после того, как я пламенной кометой полетел в Тихий океан. Очень холодный океан.

Дома!Дома!

Кажется, я запел что-то нелепо-торжественное. Может, даже «Боже, Царя храни».

Без документов, с одной пачкой «керенок» в кармане по соседству с револьвером, в руках драгоценный меч, завернутый в чужой пиджак – никакого черта я здесь не боялся.

Я вернулся.

За открытыми воротами я вышел к асфальту дороги. Вокруг травянистые холмы, и ни живой души.

Синяя точка вдали выросла, обернулась маленькой «Тойотой-Терцел». Затормозила рядом со мной.

Дверца откинулась, из-за руля поднялась старая знакомая. Видимо, моя отвисшая челюсть ее не впечатлила.

- Здравствуй, Андри-сан.

- И тебе здравствовать, кицунэ-сан. Боги мои, и рад же я тебя видеть…

Но было и еще кое-что.

- Вот, - я протянул длинный сверток, решив ничего не скрывать, - он просил передать своему сыну. Изиро или…

- Идзиро. Я знаю уже. – Она освободила от ткани рукоять, глядя на цветы сакуры, выбитые на цубе. – Ронин Токугава. Папа будет гордится, и вида не покажет а я-то знаю, как он деда любил.

Деда.

- Он о тебе вспоминал в… последний момент.

Она кивнула, и я, на что толстокож, понял, как трудно удержать ее слезы. Шагнув, обхватил ее за плечи, прижал к себе, целуя в черноволосую макушку.

Тогда она и заплакала. Отчаянно, навзрыд.

А я подумал – если я и вернулся домой, без нее даже дома мне будет пусто.

Пусть лисица-оборотень. Лишь бы рядом была.

Декабрь 2004-май 2005.

1Газовые мешки из специальной ткани, расположены внутри каркаса цеппелина — дирижабля т. н. «жесткой» конструкции. Наполнять аэростаты негорючим гелием научатся в США в 1920-е, и долгое время это будет запрещенный к экспорту газ.

2Марка британского истребителя ПМВ.

3Пулеметы, чья стрельба «сквозь пропеллер» синхронизирована с его вращением.

4 Сегодня цветет, затем отцветает;

Жизнь так похожа на нежный цветок.

Можно ли ожидать того, что хрупкость

пребудет вечно?

(Ониси, специальные ударные силы «Камикадзе»)

5 Японская конструкторская мысль шла загадочными путями. Пулемет в башнях танков, например, был разнесен с пушкой. Если учесть, что в башне «Ха-го» помещался один человек, можно представить, каково ему приходилось.

6 Классический сборник фантастических новелл (1666г. н. э.)

7 Японская пословица.

8 Истинная правда. В отличие от рядового состава, обучавшегося два года, офицеры в танковые войска набирались из армии и готовились всего 3-6 месяцев (тем более в конце войны). Последствия, естественно, были печальны.

9 Категории годности по состоянию здоровья – А, В1, В2 и С, причем из С (не пригодны к строевой службе), в Ямато формировалась т. н. Вторая национальная армия, т.е. последний резерв.

10 Сокращение имени командира, белого или голубого цвета, часто изображалось на японских танках, как и лозунги типа «Патриотизм» или «Великая Азия».

11 От японского представления о трех силах – меч означает военную, золото – силу денег, но сильнейшая – сила зеркала, то есть самопознания.

12 Коренная народность, почти полностью истребленная японцами еще до ХХ века. Существуют и в наше время.

13 По обычаю самураев, это приравнивалось к вызову на поединок.

14 «Рассказы об ужасном», род новелл.

15 Воинственный брат богини Аматэрасу, бог грома и войны.

16 Военная полиция, обладая широкими полномочиями, отличалась крайней жестокостью.

17 Герб императорского дома Ямато.

18 Намек на средневековый сборник легенд «Мими-букуро», где «мими» означает «ухо», «букуро» - «сумка». Автор сборника складывал истории, записанные у разных людей, в сумку.

19 Персонажи японского фольклора. Тануки – забавный незлобивый оборотень - енотовидная собака, сказки о нем очень популярны в Японии; шодзо – карлики-волшебники, по легенде – варят и пьют сакэ, дарующее долголетие.

20 Духовно-идейная тренировка, аналог советской политинформации.

21 По традиции, в Японии родовое имя (фамилия) ставится перед личным.

22 Обувь японских солдат – холщово-резиновые ботинки с отделением для большого пальца.

23 «От основания империи» в 660 г. до н. э.

24 «Уничтожение самой себя» путем перерезания горла, женский аналог харакири.

25 Гарда (яп.)

26 Болезненное увлечение кладбищами, не путать с некрофилией.

27 «Форт Стайкин» взорвался с грузом боеприпасов в порту Бомбея в 1944 г. Катастрофа унесла жизни более чем 1000 человек.

28 настенный свиток с картиной или изречением, украшение дома.

29 См. «Легенду о Драгоценной девушке», впрочем, не стоит придавать значение, быть может, простому совпадению имен.

30Кошка-оборотень

31 Извини пожалуйста (яп.)

32 Истребитель танков (нем.)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге