Басиат

ЧАСТЬ I ГЛАВА I ПРОБУЖДЕНИЕ

«Он теплом поселится в очаг, И в груди вдруг станет так спокойно, Ты ему навстречу сделай шаг, Чтобы жить впоследствии достойно». Мажит Бечелов

В ушах стоял ровный, тонкий писк — без ритма, без перепадов. Болело всё. Тело ощущалось чужим — тяжёлым и пустым, словно его долго били, а потом бросили. Это был вязкий кошмар: ты уже не спишь, но и не проснулся. Сознание застряло между. Сквозь писк начали проступать голоса. Сначала глухие, как сквозь воду. Прислушался. Писк стихал. Голоса становились чётче. И тут я узнал речь — нашу, балкарскую. Но чище, старее. Такой речи я никогда не слышал — и всё равно это была моя речь. Женский голос. Будто знакомый. Мысль вспыхнула и оборвалась. Село у бабушки? Чушь. Бабушки нет уже тридцать лет. Злило, что не получается проснуться. Я словно завяз в раздражающей до бешенства трясине. Мой разум держало что-то липкое, не отпуская и пытаясь поглотить меня целиком. Я напрягся. Из груди вырвался хриплый выдох. Что-то сдвинулось — реальность рванулась навстречу. Разлепил веки — и зажмурился. Яркое пламя очага резануло по глазам. — Сынок! — голос совсем рядом. — Сынок мой… ягнёнок мой… Слава Тейри, ты очнулся! Тейри? Мысль мелькнула и исчезла. Снова открыл глаза — медленнее. Свет всё ещё слепил, но терпимо. Перед глазами плыло, потом проступили очертания. Я лежал в доме из дикого камня. Низкий, сплошной потолок без щелей. Тяжёлые балки. В центре — очаг, закопчённый, с котлом на цепи. Вокруг — мешки, связки трав, деревянная утварь. Дом стоял на склоне — крыша одного дома служила двором для другого. Так здесь строили всегда. Рядом сидела молодая женщина. Обветренное лицо, большие голубые глаза. Смотрела с нежностью и тревогой. Так, будто боялась отвести взгляд. Мама… Таубийче. Стоп. Таубийче? Но… мою мать зовут Танзиля! Она что-то говорила взволнованно. Я слушал, пытался понять, но смысл слов от меня ускользал. Мысли вязли. Попробовал пошевелиться. Рука дёрнулась. Я взглянул на неё — и похолодел. Тонкие, детские пальцы, чистая кожа. Что происходит?! Да как это…? Какой дурной сон… Мои руки, за шестьдесят один год, были другими: в мозолях от молота, со сбитыми костяшками — память о молодости, о борьбе, об Афгане. А это… Нет, нет, нет! Я просто сплю! — Тихо, — она положила ладонь мне на плечо. — Лежи. Её руки пахли дымом и хлебом — родной запах, из детства. Я закрыл глаза. Мысли казались подхваченными смерчем книгами. Вырываемые ветром страницы вращались по кругу, врезались в моё сознание, болезненно били по голове: Это мой дом. Это моя мать. И это… и это не моя жизнь! Дверь распахнулась внутрь — со скрипом, тяжело. Шаги. Потом глухой стук — вошедший задвинул засов. Я не сразу понял, что это: сабля в деревянных ножнах легла поперёк двери, на железные упоры. — Ну что? — мужской голос. — Очнулся! Слава Тейри… — дрогнувшим голосом ответила женщина. Опять это слово. Знакомое. Старое. Из разговоров стариков. Мужчина двинулся по комнате. Бурку снял у входа, повесил на колышек. Папаху снял медленно, двумя руками — под ней тёмно-русые волосы, заплетённые в косу на затылке. Поставил на полку рядом. Встал у очага. На поясе длинный нож. Голова ныла. Во рту сухо. — Воды, — сказал я. Голос вышел тонкий. Детский. Не мой. До меня дошло: произошло что-то серьёзное. Дыхание участилось. — Воды, — повторил тише. Женщина поднялась. Звякнула посуда. Послышался выдох. — Сейчас, сынок, уже несу! Сынок… Слово отозвалось толчком: отрицание и согласие. Я — её сын. Но у меня есть и другая мать, уже пожилая, родная. А эта молодая женщина… — тоже моя мать. Мой Аллах… что происходит? Краешек чаши коснулся губ. Глиняная, тёплая, шершавая. Мои руки дрожали, и женщина придерживала чашу. Вода была холодной, с привкусом камня и снега — настоящая горная, вкус родного края. С первым глотком мир перестал плыть. Я схватил воздух и продолжил жадно пить, громко глотая. Открыл глаза. Стоявший у очага мужчина — высокий, широкоплечий, с аккуратной бородой и тяжёлым взглядом, поджав губы, смотрел молча, не отрывая глаз. Взгляд сурового горца-отца. Акбулат. Имя возникло само, и вместе с ним пришли чужие картинки памяти. Это мой отец… От этого внутри всё сжалось. — Говорит, — сказал он негромко. — Значит, вернулся. Он сделал короткий жест — перекрестился? У меня внутри всё оборвалось. Мой отец — мусульманин. Я знал это точно. А этот человек передо мной — тоже мой отец. И… Он крестится. Сознание двоилось. Картинка дрожала, расплывалась. И снова — пронзительный писк. Я зажал уши и, не выдержав боли, запрокинул голову. Тело выгнулось. Из горла вырвался детский крик. Боль ударила изнутри — как в тот раз, после взрыва в Афгане. — Сынок, сынок! — голос женщины прорвался сквозь шум. — Тихо! Её руки прижимали меня к лежанке. Тёплые. Родные… Мужчина стоял, закусив губу и сжимая кулаки. Писк стихал. Судорога отпускала. Я тяжело дышал, чувствуя, как чужое тело подчиняется. Бессильно закрыл глаза. В темноте пришло понимание: это не сон. Я здесь. Реальность дрогнула, стала двойной — и с щелчком схлопнулась. «Аллах всемогущ», — успел подумать я и провалился в спасительную темноту.

Глубокой ночью очнулся вновь. Очаг сонно потрескивал. Рядом слышался ровный, тяжёлый храп отца. Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как дышит дом. Он дышал спокойно. Мир замер и никуда не торопился. А я — наоборот. Мысли отчаянно метались. Нужно было за что-то зацепиться. Я чувствовал: если сейчас не вспомню, кто я — меня просто растворит в этом теле, в этих голосах, в этом чужом слове «сынок». Кто я? Я… я уроженец Кабардино-Балкарской Республики. Балкарец. Мой дом — село Булунгу. Мне шестьдесят… да, мне шестьдесят один год. Не без болячек, конечно, но крепкий ещё. После каждой молитвы отжимаюсь на кулаках — сотню. Не для показухи — чтобы тело не лгало духу. Да, да — так и есть! Это знание не требовало доказательств. Оно держало меня, как позвоночник. Служил в ВДВ. Не ради романтики. Романтики там не было. Там был, как нам объясняли, «интернациональный долг». Были пыль, усталость, постоянное напряжение и страх. Не страх умереть вообще, хотя и это поначалу было. Но страх умереть быстро и некрасиво в чужой земле, так и не добравшись до противника. Страх, который сначала отрицаешь, потом принимаешь — и наконец, живёшь рядом с ним. Афганистан вошёл в меня не датами и сводками, а запахами, жаром, смертью сослуживцев и звоном в ушах после близкого разрыва. И острым, почти животным желанием выжить и ещё хоть раз увидеть родные скалы. Там меня и ранило. Тяжело. Из тех ранений, что оставляют человека живым, но уже другим. Пока лежал по госпиталям, война кончилась. Для страны — да. Для меня — нет. Вернулся в родное село. С телом, которое пришлось заново учить жить, и с головой, полной вопросов. Афганистан стал толчком к вере. Не сразу. Сначала были только вопросы. Потом острая потребность в ответах. Не в утешениях, а в честных ответах, которые не разваливаются перед сном. Я, в прошлом убеждённый коммунист, стал задумываться о Боге. Размышлять о том, что Он есть для меня, чего я хочу от Него и чего Он ожидает от меня. В итоге уехал учиться в Медину. Учился долго и серьёзно. Жажда знаний и правды захватили меня. Я больше не мог и не хотел жить во лжи. Ни с собой, ни с Богом. После возвращения десять лет был имамом в родном селе. Старики просили, я отказывался, но больше было некому. Так я и занял этот пост. Мирил соседей, хоронил стариков, женил и выдавал замуж внуков тех, с кем когда-то играл в детстве. Когда понял, что появился человек более образованный и более достойный, передал ему ответственность. С облегчением. Потом встал простой и тяжёлый вопрос: на что жить. Зарплата от духовного управления была смешной. Люди помогали от сердца — кто овец привезёт, кто трактор одолжит. Но жить нужно было на своё. Пришёл в ремесло. Сначала — кожа. Упорная работа и терпение. Потом — металл. Кузнечное дело втянуло глубже, чем я ожидал. Изучал термообработку, интересовался металловедением. Ночами сидел над учебниками, конспектировал, составил даже свой — только для себя. Мне было важно понимать: почему что-то работает, а что-то — просто легенды. Благодаря друзьям был доступ к оборудованию. Изучал, сравнивал, проверял. Годы ушли на эксперименты. Результаты выкладывал в сеть — мало ли кому пригодится. Потом меня стали называть народным мастером. Я к этому не стремился. Просто делал своё дело честно и с любовью. Нравилось мне кузнечное дело. Переписывался даже с зарубежными авторами, делился мыслями. Некоторые даже приезжали в гости, жили у меня. В молодости был мастером спорта по самбо. Чемпионом армейских соревнований. Всегда держал форму. Крепкий был. Но говорить об этом не любил. Скромность — не поза, а привычка. Прослыть хвастуном в горах — позор. Я знал, кто я. Знал — до этого момента. Открыл глаза. Да, всё это — правда. Но не здесь. Поднёс руки к лицу — в свете очага детские ручонки ломали реальность. Ни мозолей кузнеца, ни сбитых костяшек самбиста. «Как такое возможно?» — билось в голове. Вспомнил про голос. Он тоже детский. Ощупал сначала лицо, затем и тело. Сердце бешено колотилось в груди. Как же так? Неужели это не сон? Что мне теперь делать? Мой Аллах, дай мне терпения принять всё, что бы Ты ни ниспослал! Сделал несколько быстрых вдохов и выдохнул весь воздух. Медленно сжал пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь. Больно. Значит, всё-таки не сон… Где я? Кто я теперь? Как проснуться, если это всё же глубокий сон? Как вернуться, если это всё-таки реальность? И, кажется, впервые за всю жизнь я не знал, что делать дальше. Не знал — и просто провалился обратно в темноту.

ЧАСТЬ I ГЛАВА II УТРО

Проснулся я от запаха.

Дыма, тёплого хлеба и чего-то молочного. Густого, домашнего — так пахнет утро в горах, когда дом и всё вокруг уже живёт, а ты будто опоздал — и главное уже началось.

Глаза открылись сами. В желудке заурчало. Хотелось есть.

Свет был мягким, почти нежным. Он не бил прямо, а отражался от камня, от стен, от земли снаружи.

Я лежал там же.

Лежанка жёсткая, но тёплая. Подо мной — шкуры. Надо мной — потолок. Вроде ничего не изменилось, но мир стал резче, объёмнее, живее. Зрение, давно уже не радовавшее остротой, сейчас удивляло непривычными деталями. Я прислушался к себе. Писка не было.

Снаружи кричал петух, блеяли овцы, корова настойчиво напоминала хозяевам о себе. В доме, казалось, никого. Только потрескивал очаг.

Я попытался встать. Тело отозвалось тупой болью — как после хорошей драки или тяжёлой работы. Но слушалось.

Я медленно приподнялся на локте.

Сразу вспомнил: тело всё-таки детское. Скинул шкуру, оглядел себя, прислушался к себе. Руки тонкие, ноги худые. Сила есть — но совсем другая. Та, что тянет выбежать на улицу, вскочить на велосипед и гнать куда угодно, просто потому что можно.

Я сел.

Голова слегка закружилась. Переждал, дыша ровно. Старый навык — не дёргаться, когда тело подаёт странные сигналы.

Дом был уже не ночной.

Очаг горел бодро. В котле что-то томилось. У стены стояли аккуратно сложенные деревянные миски. Верёвки, связки трав, мешки — всё на своих местах. Ни хаоса, ни нищеты. Просто жизнь. Та самая, которую я помнил с детства.

За низким дверным проёмом — свет и движение.

Я встал.

Пол дощатый, приятно холодил ступни. Я машинально начал разминать шею, повёл тазом — и тут же поймал себя на этом. Представил со стороны: осторожный, кряхтящий мальчишка, ведущий себя как старик.

М-да.

Видимо, придётся привыкать.

Я подошёл к двери и остановился.

Снаружи был двор. Каменный, ступенчатый. Выше — ещё один дом. Ниже — чей-то двор. Где-то заржала лошадь. Где-то, совсем недалеко, слышалась работа кузницы.

Мир был знакомым. Тем самым, в котором я когда-то рос.

Сердце коротко дрогнуло — и откуда-то изнутри, мальчишеским голосом, выплеснулось:

«Жизнь хороша!»

Я замер.

Это опять был не я.

Или уже я?

— Проснулся? — раздалось за спиной.

Я вздрогнул и обернулся.

У очага стояла женщина, вытирая руки о тряпку. Та самая. Моя… мать. Таубийче. Она несколько мгновений вглядывалась в моё лицо, потом подошла и обняла.

— Мой сын, моя душа… Как ты? Голова не болит? — спросила она тихо, с надеждой.

— Всё хорошо… — я запнулся. — Моя мать.

— Как же ты нас напугал, — сказала она. — Даже твой отец, когда ты упал, два дня только воду пил. А он без мяса и дня не может.

Она усмехнулась и махнула рукой:

— Ладно. Иди умывайся. И сразу бегом за стол. Посмотри на себя — одни рёбра.

Я кивнул и выбежал во двор.

Уже на бегу поймал себя на мысли: зачем я бегу? Ответ пришёл сразу — тело требовало движения. Сопротивляться не выходило.

Во дворе стояла большая деревянная бочка с водой. Рядом — черпак. Всё просто, по-старому. Я умылся по пояс и вернулся в дом.

Таубийче стояла у массивного деревянного стола. Месила тесто — уверенно, спокойно, будто вчерашнего не было и мир шёл своим чередом.

— Басиат, ты уже умылся?

— Да, моя мать, — ответил я машинально.

Басиат.

Запомни.

Теперь тебя зовут Басиат.

Первое твёрдое знание.

Опять этот детский голос. Он уже не пугал, но заставлял замирать.

Она обернулась, посмотрела внимательно, о чём-то подумала и сказала:

— Садись. Сейчас поешь.

Я сел на низкую скамью.

Снаружи послышались шаги. В дверях появился Акбулат. В руках — вязанка дров и мешок. Он поставил их, выпрямился и посмотрел на меня.

Я вскочил автоматически. Привычка. Входит старший — встань. Входит отец — встань и исчезни.

Мы молча встретились взглядами.

Он медленно кивнул.

Я кивнул в ответ.

— Доброе утро, — зачем-то сказал я.

В его глазах мелькнуло удивление и тут же исчезло.

— Садись. Кушай, — сказал он.

Я встретил взгляд отца и кивнул.

И вдруг внутри, будто кто-то очень юный рванулся из-за спины к горлу:

«Это мой отец. Самый сильный на свете. Лучший в мире кузнец!»

Мысль была не моей — горячая, восторженная, до дурноты чужая.

У меня свело скулы.

Это говорил мальчик.

Мне стало не по себе.

Я до сих пор не думал о том, куда делся тот, кто был здесь раньше.

А если мы вдвоём в одном теле?

Эй… ты здесь?

Ты меня слышишь?

Я отправил мысль в пустоту.

Ответа не было.

В голове был только я.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА III. МИР

После завтрака мы вышли из дома вместе с матерью. Нужно было принести воды с ручья неподалёку, и, по её словам, требовалась помощь настоящего мужчины. Естественно, этим настоящим оказался я. Я невольно окинул себя оценивающим взглядом, хмыкнул и поспешил за Таубийче.

Утро уже окончательно вступило в свои права. Солнце шло сбоку, вдоль склонов, цеплялось за камни, за крыши, за дым, поднимающийся из отверстий над очагами. Всё казалось ярким, живым.

Я сделал несколько шагов и остановился.

Задрал голову — и упёрся взглядом в горы.

Они стояли стеной. Могучие, упирающиеся в небо, одетые в снежные папахи.

Шея, привыкшая за шестьдесят лет смотреть вниз под собственной тяжестью, вдруг удивилась — смотреть вверх оказалось легко. И от этой лёгкости кольнуло под ложечкой: мир стал больше, а я в нём — меньше. Особенно рядом с ними — величавыми и молчаливыми.

Село было врезано в склон, будто выросло из камня. Узкие проходы, ступени, каменные ограды. Всё сделано не «красиво», а правильно. Чтобы жить. Чтобы выстоять.

Это Булунгу.

Мой аул.

Он выглядел иначе — но это был он.

Я вдохнул.

Воздух был холодный и чистый до рези. Такой, от которого сначала щекочет в носу, а потом вдруг становится легко. Пахло дымом, навозом, свежей землёй и чем-то сладковатым — травами, наверное.

Вот же он — мир моих предков.

— Ну что ты встал? — мать мягко толкнула меня в плечо. — Вода сама себя не принесёт.

Я отмер и пошёл.

Тело радовалось движению — неосознанно. Хотелось идти быстрее, шире шагать, даже подпрыгнуть. Детское тело тянуло наружу: к пространству, к людям, к звукам.

Навстречу шли соседи. Кто-то кивал матери, кто-то смотрел на меня внимательнее обычного. Я ловил эти взгляды. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с сочувствием, кто-то с радостью.

— Живой. — Вернулся. — Слава Тейри.

Слышалось по ходу движения.

Мы уже подходили к соседнему двору, когда раздался голос:

— Таубийче!

Мать обернулась и улыбнулась так, как улыбаются только близким.

— Мама!

По тропе поднималась женщина. Невысокая, крепкая, с прямой спиной и острым, цепким взглядом. Аккуратно завязанный платок скрывал её волосы полностью. Она шла легко, уверенно, будто возраст для неё не был помехой.

Бабушка. Подсказала память.

Узнал её по осанке. По походке. По тому, как она смотрела.

Рядом с ней, едва поспевая, почти бежала девочка.

— Басиат! — крикнула она ещё издалека и сорвалась с места.

Она врезалась в меня всем телом, обхватила руками, прижалась так крепко, что я едва устоял.

— Ты живой! — выпалила она, задыхаясь. — Живой-живой!

Айкёз!

Имя вспыхнуло — и вместе с ним накрыла волна: радость, восторг, облегчение. Чистые, незамутнённые эмоции — не мои. Они захлестнули с такой силой, что я на мгновение растерялся.

Вот она — детская душа. Без полутонов. Только «живой» или «мёртвый». Только «люблю» или «нет».

Сестра.

Мне стало тепло. И странно. И… хорошо.

Я неловко обнял её в ответ.

— Айкёз, — сказал я.

Голос был по-прежнему детский. Но сейчас это не имело значения.

— Я знала, что ты очнёшься! — она отстранилась, заглянула мне в лицо, потом снова прижалась. — Я знала!

Мать смотрела на нас, улыбаясь.

Бабушка остановилась в трёх шагах и внимательно меня рассматривала.

Она подошла ближе. Остановилась напротив.

Смотрела очень долго. Во дворе стало тихо — даже петух заткнулся, а ручей внизу притих. Взгляд был тяжёлый, глубокий — не смотрит, а будто просвечивает насквозь, до самых костей, до тех мыслей, которые я сам в себе ещё не нашёл. Меня передёрнуло.

Брови пожилой, суровой женщины чуть приподнялись.

— Глаза другие стали, — сказала она наконец, просто и без обвинения.

— Ана… — начала было Таубийче, но бабушка её перебила.

— Живой, — это главное.

Она подошла вплотную, протянула руку и коснулась моего лба. От неё пахло травами и дымом. Ладонь была сухая, тёплая, тяжёлая. И от этого тепла по спине пробежал холодок.

Воздух вокруг словно стал плотнее.

Айкёз продолжала держать меня за руку, но я этого почти не чувствовал.

— Мой внук изменился, — сказала бабушка и бросила на меня короткий, удивлённый взгляд.

Мать дёрнулась.

— Мама… — в её голосе прозвучала просьба. В этот раз напрягся и я.

— Ну что ж… — тихо произнесла бабушка. — Тейри мудр.

И убрала руку.

Айкёз тут же потянула меня за собой, словно боялась, что я исчезну, если отпустит.

— Пойдём! — радостно затараторила она. — Я тебе такое расскажу! У тебя рот раскроется и так и останется!

Она прыснула и потянула сильнее. Я облегчённо вздохнул и не без радости дал себя утянуть куда-нибудь подальше от странноватой старухи.

Мы побежали — вниз по тропе, между домами, под взглядом гор. Айкёз говорила быстро, сбивчиво — так говорят только дети, которые рады не чему-то, а кому-то.

А за спиной, между каменными стенами и дымом утренних очагов, остался взгляд Алтынкёз.

Тяжёлый. Вдумчивый.

Я чувствовал его спиной. Даже когда мы свернули за угол, даже когда Айкёз затараторила что-то про соседского щенка — этот взгляд всё ещё лежал на мне, как камень.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА IV. АЙКЁЗ

Айкёз тащила меня за руку уверенно, по-хозяйски, будто боялась, что я передумаю и сверну обратно. Мы спускались ниже по тропе — туда, где дома стояли плотнее, где чаще слышались голоса, смех, лай собак.

— Ты какой-то медленный стал, — сказала она, не оборачиваясь. — Раньше быстрее ходил.

— Упал же, — ответил я.

— Ну да, — легко согласилась она. — Но всё равно.

— А я тебе столько всего расскажу. Ты даже не представляешь.

Она вдруг оглянулась, прищурилась и улыбнулась — хитро, по-девичьи.

Мы остановились у низкой каменной ограды. Айкёз ловко забралась на камень, свесила ноги и похлопала ладонью рядом.

— Садись.

Я сел.

Она несколько секунд смотрела на меня внимательно, будто сверяла что-то внутри себя, потом заговорила — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое.

— Когда ты лежал, все спрашивали, очнёшься ты или нет. Я говорила, что очнёшься. А бабушка говорила: «Посмотрим». Она всегда так говорит, — Айкёз сморщила нос. — Но я знала. Хотя ты целый месяц не просыпался.

Она выдержала паузу и вдруг выпалила:

— Карча тебе передавал привет!

Я вздрогнул, будто меня толкнули.

— Карча? —

Я знал это имя... Да не, вряд ли это тот самый легендарный карачаевский Карча.

Айкёз энергично закивала.

— Ага! Наш Карча. Мы с бабушкой у тёти были — на Домбай ездили! Я Эльбрус видела! — добавила она с торжеством. — А Карча теперь совсем большой стал, догнал тебя по росту.

Она выпрямилась, расправила плечи, словно сама примеряла на себя его рост.

— Сказал, что в следующий раз, когда ты его увидишь, он уже будет настоящим воином. Он такой задира!

— Представляешь, — она округлила глаза и понизила голос, — его отец подарил ему настоящий нож.

Айкёз огляделась по сторонам, будто опасалась, что кто-то подслушает.

— Большущий! Острый. С ножнами. Он теперь даже спит рядом с ним. Тётя ругается, а он всё равно не убирает. Он даже дал мне его подержать! — с гордостью добавила сестра. — Жаль только, что они на маму и папу обиделись, — добавила она, по-детски выпятив губы.

Я кивнул, хотя внутри происходило странное.

Карча...

Сын дяди, которого я никогда не видел. Родная кровь. По ту сторону Эльбруса.

Карча...

Поток чужих воспоминаний мешался с моими... так, вот эти мои, а вот эти... в ушах на секунду снова появился писк, и снова пропал.

— А ещё, — прервала водоворот моих мыслей Айкёз и, наклонившись ко мне ближе, добавила: — у них родился ещё один братик.

— Да? — сказал я.

— Ага. Совсем маленький. Его Эльбурзом назвали.

Она произнесла имя торжественно, словно делилась важной тайной.

— Красивое имя.

— Как гора, — серьёзно пояснила она. — Самая высокая.

И перед глазами на мгновение встало: седой двуглавый гигант, холодный ветер, ощущение, что стоишь на плечах мира. Эльбрус. Я бывал на его вершине. Не здесь. Там.

Я кивнул.

Айкёз болтала дальше — о тётях, о дворах, о том, кто с кем поссорился, кто кому должен козлёнка и кто у кого забрал коня без спроса.

Чем больше Айкёз говорила, тем яснее становилось: я в этом мире не один. У меня есть Род. Сеть. Узы, протянутые через горы и селения. Это знание казалось живительным.

Я здесь не случайно.

Всевышний ничего случайно не делает.

— Ты чего задумался? — вдруг спросила Айкёз, наклонив голову.

— Думаю, — ответил я.

Она фыркнула.

— Ты всегда так говоришь, когда не слушаешь. Тебе что, совсем не интересно?

Я поспешил уверить её в обратном.

Девочка сначала нахмурилась, но потом улыбнулась и снова взяла меня за руку.

— Пойдём. Я соскучилась по папе. Хочу его увидеть!

Она потянула меня за собой.

Мне вдруг ясно, почти с обидой, подумалось: ей можно в кузницу, когда отец работает. Ей — можно. А мне почему-то нельзя.

Мысль была обидная, детская.

Я встал и запоздало осознал, что снова слышал не себя.

— Ну ты идёшь? — крикнула Айкёз уже снизу.

Я пошёл.

Мы услышали кузницу ещё на тропе.

Звон наковальни. Тяжёлые, редкие — и лёгкие, сериями — удары молотов.

Айкёз ускорилась. Я — за ней.

Кузница стояла у самой реки. За торцевой стеной шёл быстрый поток; он вращал большое колесо, от оси которого внутрь здания уходил вал.

Водяной привод. Механический молот. Я узнал эту конструкцию раньше, чем успел подумать. Сердце забилось чаще — здесь, в этом теле, в этом времени, я снова чувствовал себя уверенно.

Мы вошли.

Кузница была довольно просторной и обжитой. В лицо сразу пахнуло жаром и запахом калёного железа. Звук работы стал оглушающим. Горн стоял у стены, сложенный из камня и глины; рядом — бочка с водой и чёрная куча окалины. Инструменты висели и лежали под рукой. Пол был вымощен камнем, в основном чистым, если не считать рабочей зоны, где сейчас трудились двое.

В углу стояла наковальня — вросшая в тяжёлый пень, обвитая цепью. Видно, служила давно. Отец стоял у горна, внимательно следя за уровнем и равномерностью прокаливания заготовки. Вытащив заготовку из горна, он быстро перехватил щипцы, положил её на наковальню и принялся ковать. Лицо его блестело от пота.

Рядом с отцом стоял молодой парень. Кочхар — соседский сын, крепкий и рослый, всегда угрюмый молчун, — подсказала память. Он качал меха, подавая воздух в горн, и, когда начиналась ковка, брался за тяжёлую кувалду, исполняя роль молотобойца.

Мы стояли минут десять. Тихо, не шевелясь. Девочка, казалось, не дышала и смотрела на происходящее как на настоящее волшебство.

Я же чувствовал себя в своей стихии.

Всё было хорошо знакомо: темп, паузы, момент, когда металл уже не принимает удар и его нужно вернуть в горн.

Мысль подойти мелькнула и тут же исчезла. Сейчас нельзя — от кузнечной сварки раскалённые брызги летели во все стороны.

Заготовка клинка охладилась до тёмно-красного. Акбулат сделал ещё несколько несильных ударов и вернул её в горн. Немного покрутив и посыпав заготовку чем-то сыпучим — похоже, песком вперемешку с золой, — он снова извлёк её и вернулся к ковке. Закончив, отложил заготовку на каменную плиту возле горна, зачерпнул воды, отпил и повернулся разглядеть посетителей.

Разглядев нас, он вдруг — белозубо, на измазанном сажей лице — широко улыбнулся и, вытирая руки о кожаный передник, воскликнул:

— О-о-ой, моя дочь, ты вернулась?!

Айкёз потупила взгляд, улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу.

— Да, мой отец, — сказала она, прижимая подбородок к ключице от смущения. — Я вернулась.

Он наклонился, поднял её на руки… Я смотрел и ждал. Сейчас он посмотрит на меня так же. Скажет что-то тёплое.

Но когда Акбулат опустил сестру и повернулся ко мне, лицо его снова стало серьёзным.

— Ты уже встал? Голова не болит?

Коротко. Сухо.

Я мотнул головой.

Вот и вся нежность.

Внутри кольнуло — и тут же прошло. Не моя обида.

— Всё. Бегите. Не стойте тут. Мне ещё работать.

Он слегка подтолкнул нас к выходу.

Мы выбежали наружу. Воздух обдал горной свежестью, выдувая из лёгких кузнечный жар.

Я обернулся. Из приоткрытой двери кузницы всё ещё доносился звон — уверенный, отцовский.

Айкёз сделала пару шагов, остановилась и сказала:

— Я такая голодная! Пойдём в дом, там мама наверняка приготовила что-то вкусненькое!

И, не дожидаясь ответа, вновь потянула меня за собой.

Я бежал за Айкёз и сам не заметил, что улыбаюсь. Ветер свистел в ушах, ноги сами несли вниз по тропе, и на мгновение я забыл обо всём. Просто бежал. Как мальчишка. Лет пятьдесят назад?

Тело ещё не окрепло после травмы и долгого забытья, так что от абсолютно здоровой сестрёнки я отставал шагов на десять. Ничего, мы ещё посмотрим, — подумалось мне.

Мы влетели в дом, как два маленьких смерча.

Айкёз первой распахнула дверь, впустив внутрь холодный воздух и шум двора. Я — за ней. Внутри было тепло. У очага возилась мать — Таубийче; она как раз снимала котёл с огня. Запах еды стоял такой, что сразу сводило с ума.

За столом уже сидела бабушка.

Алтынкёз была на своём обычном месте, у стены. Сидела прямо, сложив руки на коленях. Она не повернула головы, когда мы вбежали в дом.

— Мы дома! — сказала Айкёз, переводя дыхание.

— Руки помойте, — ответила мать. — И садитесь.

Пока мы умывались и устраивались за столом, в доме было шумно. Мать ставила миски, двигались лавки, Айкёз что-то рассказывала — быстро, без умолку. Я молчал.

Потом все сели.

Ели сначала спокойно. Говорили о пустяках — о реке, о дороге, о том, что отец задерживается в кузнице. Постепенно разговор сошёл на нет. Ложки стучали всё реже.

Наступила тишина.

Я почти сразу заметил, что бабушка не ест. Ложка лежала в миске, но она к ней почти не притрагивалась. Алтынкёз смотрела на меня чуть сбоку, из-под бровей. Лицо её было напряжено. От этого взгляда хотелось выпрямиться, отвести глаза, исчезнуть — сделать хоть что-нибудь.

Мать тоже это заметила.

— Мама, — сказала Таубийче негромко. — Что ты на него так смотришь?

Алтынкёз не ответила. Аккуратно положила ложку на край миски.

— А тебе сны снятся? — неожиданно спросила она.

Я не сразу понял, что вопрос обращён ко мне.

— Сны? — я моргнул, будто не понял вопроса. — Ну… снятся. Обычные.

— А чужие?

Я молчал.

— Кто-нибудь приходит во сне?

В доме стало тяжело дышать.

— Стоит рядом, когда ты спишь?

В доме стало совсем тихо. Даже Айкёз перестала шевелиться.

— Н-нет… — поспешил я. — Ничего такого.

Алтынкёз долго смотрела на меня, не мигая. Потом перевела взгляд на мать.

— В нём что-то изменилось, — сказала она. — И это не болезнь.

Таубийче напряглась.

— Он едва выжил, — сказала она. — Слава Тейри, даже ты не верила, что он выкарабкается.

— Не это, — ответила бабушка. — Я чувствую.

Я понял, что разговор заходит совсем не туда и пора исчезнуть.

— Я наелся, — сказал я поспешно и поднялся. — Моя мать, мы пойдём поиграем, ладно?

Таубийче посмотрела на меня, потом кивнула:

— Идите, сын.

Я повернулся к сестре:

— Пойдём, Айкёз. Поиграем.

Айкёз посмотрела на мать, потом на бабушку, но в следующий миг вскочила.

— Пойдём! — сказала она радостно.

Мы выбежали во двор.

Сначала играли вместе: догоняли друг друга, кидали камешки в деревянное ведро у ограды. Потом Айкёз кто-то окликнул — Чолпан, подружка с другой стороны двора. Она махнула мне рукой и убежала.

Я остался один.

Сел на каменную ограду у края двора. Солнце уже клонилось к закату, тень от дома вытягивалась по земле. Скот, подгоняемый пастухами, возвращался с пастбищ. Я сидел, болтая ногами, и размышлял обо всём, что в последнее время со мной происходило.

— Кто ты?

Голос раздался за спиной.

Я вздрогнул так, что едва не соскользнул с камня, и обернулся.

Алтынкёз стояла совсем близко.

Она смотрела на меня прямо. Взгляд был пронизывающий, тяжёлый, будто она смотрела не на лицо, а сквозь него.

— А? — вырвалось у меня.

— Кто ты? — повторила она.

— Я… — начал я и запнулся. — Я Басиат.

Она не отвела взгляда.

— Это имя, — сказала она. — Я спрашиваю не это.

Под рёбрами кольнуло — холодно и остро. Она не угадывает — она понимает.

— Кто же ты? — повторила она тише.

Я хотел снова сказать: «Басиат». Язык не повернулся. Я хотел соврать — и не смог.

— Я… — голос сел. — Я Басиат.

— Врёшь, — сказала она спокойно.

Я отвёл глаза.

— Не бойся, — продолжила Алтынкёз. — Я не раскрою тебя. Ни матери. Ни отцу. Унесу это с собой, если потребуется.

Она помолчала и добавила:

— Но ты должен сказать мне правду.

Грудь стянуло, будто чья-то рука сжала сердце.

— Кто ты? — спросила она в третий раз.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА V. СВЁРТОК

Я шёл к кузнице. Солнце стояло в зените и, отражаясь от заснеженных вершин, нещадно слепило глаза. Вот бы очки сейчас, — мелькнула мысль.

Мать дала мне котомку — ячменные лепёшки, кусок свежего сыра, сушёное мясо, бурдюк с айраном.

— Отнеси отцу. Он с утра там.

Я кивнул и пошёл.

По дороге думал о молитве. Как быть? С одной стороны, я ещё ребёнок. С другой — разум у меня взрослого мужчины. Пятикратная молитва — обязанность мусульманина. Но начать совершать намаз — значит вызвать вопросы. И исламом здесь не пахнет. Христиан — единицы, если память не подводит. Как быть? Без молитвы нельзя. Придётся искать способ.

Мысли оборвались, когда тропа вышла к знакомому изгибу, и я услышал голоса. Чужие. Грубые.

Я остановился. Медленно, пригибаясь, выглянул из-за куста у массивной ели.

Внизу, у кузницы, стояли лошади. Много.

У входа — воины. Семеро.

Я узнал их сразу. По одежде, по оружию. Ордынцы.

Отец стоял у входа в кузницу, взятый в полукруг. Без передника. Руки опущены. Спина прямая.

Старший держал в руках узел. Наш узел. Тот самый, в который отец заворачивал готовую работу.

Я не слышал всего — только обрывки. Они говорили громко. Смеялись.

Отец ответил коротко. Спокойно.

Ордынец сказал что-то в ответ — и остальные расхохотались.

Потом старший шагнул ближе — и наотмашь, открытой ладонью, ударил отца по лицу.

Звук был сухой, резкий. Я вздрогнул всем телом, едва не выдав себя.

Акбулат чуть качнулся.

И остался стоять.

У меня внутри всё оборвалось.

Он не ответил.

Монголы вскочили на коней и поехали прочь. Он стоял и смотрел им вслед.

Я лежал в густом кустарнике, не дыша.

Отряд проехал мимо.

Я выждал несколько минут.

Отец всё это время стоял неподвижно. Потом развернулся и вошёл в кузницу. Дверь закрылась.

Я спустился вниз. Молча отдал принесённую еду и так же молча вернулся домой.

Таубийче сразу поняла, что что-то произошло.

— Что случилось, мой сын? — спросила она.

Я рассказал.

Она слушала молча. Я ждал крика, слёз, причитаний. Но лицо её становилось только жёстче. Глаза — суше.

Она не испугалась.

Будто слышала такое раньше.

Вечером отец вернулся домой, как обычно. Умылся. Поел. Молчал.

Айкёз что-то рассказывала — он кивал, но взгляд был пустым.

Когда стемнело, отец встал и снял со стены свёрток.

Тот самый. Я узнал его по цвету кожи, по потёртостям на углах. Старый. Тяжёлый.

Он развернул его — мелькнула сталь.

Проверил.

Затянул ремни.

Перекинул через плечо.

— Я скоро, — сказал он матери.

И вышел, не взглянув на нас.

Мать побледнела. Но ничего не сказала. Только долго смотрела на дверь.

Когда снаружи послышалось ржание коня, она подошла к двери, прижалась к ней лбом, затем развернулась, прислонилась спиной и уставилась в потолок.

Ночь была длинной.

Я спал урывками. Снова и снова видел тот удар. То, как отец стоял. То, как молчал.

Айкёз спала.

Таубийче не спалось. Я слышал, как она ходит. Останавливается. Садится.

Под утро, когда небо только начинало светлеть, дверь открылась.

Я услышал шаги.

Отец вошёл. В руках был тот самый узел.

Через узкие щели прикрытых век я наблюдал.

Акбулат был в крови. Засохшие потёки — на лице, на одежде, на руках.

Он двигался спокойно. Ровно. Без той скованности, с какой ходят раненые.

Значит — чужая.

Когда он снял одежду, молча свернул её и повернулся, чтобы вынести во двор, я заметил рану в плече. Зацепили.

Он вернулся. Умылся. Сел у стены.

Мать подошла. Не сказала ни слова. Просто положила руку ему на плечо.

Он закрыл глаза.

Я притворялся спящим.

В доме было тихо.

Отец сидел у стены, лицом к огню, опираясь на кийиз — плотный войлок из свалянной овечьей шерсти. Рубаха была снята. На плече темнела рваная рана, уже подсохшая по краям.

Мать подошла к очагу и отодвинула камень.

Я замер.

Это был не просто очаг. Это был самый настоящий горн. Если не знать, куда смотреть — и не поймёшь.

Мать достала из-под лавки небольшие меха, приставила их к отверстию в основании и начала качать — спокойно, уверенно, будто делала это каждый день.

Огонь ожил.

Оттуда же она достала плоское железное жало с деревянной ручкой — «прижигатель». Я сразу узнал форму.

Вот оно как…

Она положила его в огонь.

Качнула меха. Ещё раз.

Пламя стало плотным, ярким. Металл потемнел, затем начал светлеть.

Отец смотрел в сторону. Лицо спокойное. Дыхание ровное.

Мать подошла ближе и вложила ему в зубы короткую деревянную палку, обтянутую кожей. Он молча сжал её.

Я смотрел и старался не дышать.

Железо накалилось.

Мать прижала его к ране.

Раз.

Лицо Акбулата напряглось, челюсти сжались, он выдохнул — коротко, сдавленно. На лбу выступил пот.

Не отвлекаясь, она прижала ещё раз. С другой стороны.

Послышалось шипение.

Запах — резкий, сладковатый, тошнотворный — ударил в ноздри.

Я знал этот запах.

Афганистан. Полевой госпиталь. Брезентовый потолок, жёлтый свет. Сосед по койке — молодой, лет двадцати, обгоревший от плеча до пояса. Он бредил. Постоянно стонал. Приходил в себя, звал маму — и снова отключался. Запах был тот же. Я тогда отвернулся. Сейчас — не мог.

Потом — в третий раз. Снова шипение.

Таубийче работала точно. Без колебаний. Как человек, для которого кровь и боль — дело привычное.

Она отложила инструмент, взяла миску, размяла в ней травы, добавила густую тёмную массу. Наложила на рану. Перевязала.

Всё — молча. В каждом движении чувствовался опыт.

Я смотрел на мать. Она убирала инструменты так же спокойно, как убирают посуду после ужина. Ни дрожи, ни слёз. Я подумал: сколько раз до этого?

Отец медленно выдохнул, вынул палку изо рта.

Мать опустилась рядом.

Некоторое время они сидели молча, не глядя друг на друга.

Потом он сказал негромко:

— Они не оставили мне выбора.

Мать не ответила.

Она лишь слегка кивнула.

Он посмотрел на неё.

— Прости, — добавил он.

Она повернулась к нему. Губы её тронула едва заметная улыбка. Она провела ладонью по его щеке, пригладила бороду.

За стенами уже просыпался аул. В очаге догорали угли. Таубийче сидела рядом с мужем. Смотрела в огонь.

Я отвернулся и заснул.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА VI. ДОРОГА В ДЖУЛАТ

Через несколько дней я нашёл поляну выше по склону. Шагов пять в ширину. На краю — одинокий чинар. Оттуда видно всё село и долину.

Там я и стал молиться.

Ссылался на то, что крепну, слежу за врагами. Врал. Но врал, чтобы молиться. Тяжело было скрывать веру. Но ещё тяжелее — не молиться совсем.

В один из дней, наполненных сельской суетой и состоящих в основном из дел «подай — принеси — не мешай», мать сказала, что завтра я отправляюсь с отцом в Джулат.

Я постарался изобразить детскую радость. Внутри же всё дрожало от возбуждения.

Джулат. Тот самый, чьи руины в моём времени лежали у Майского.

Солнце село. Мы с Таубийче и Айкёз поужинали после того, как поел отец. Айкёз, узнав о дороге, умирала от зависти. Морщила нос и жалобно упрашивала мать отпустить её с нами. Поужинав и умывшись, все легли спать.

Отец разбудил меня ещё до рассвета — просто положив ладонь на плечо и слегка сжав. Я открыл глаза сразу.

— Вставай, — сказал он тихо. — Пойдём.

В доме было темно. Очаг тлел, давая неровный рыжий свет. Мать уже была на ногах. Ходила от стены к стене, собирая нас в дорогу: завязывала узлы, перекладывала хлеб, проверяла бурдюки. Движения быстрые, уверенные, привычные.

На полу лежали мешки. В одном — железо: ножи, наконечники, мелкие изделия, аккуратно переложенные тряпьём. В другом — еда: хлеб, вяленое мясо, сыр. Мать перелила айран в кожаный бурдюк, крепко завязала горло и подала отцу.

— На улице холодно, — сказала она. — И ветер.

— К вечеру будем не в горах, — ответил отец.

Она взглянула на меня, будто хотела что-то сказать, но передумала. Только поправила на мне одежду, затянула пояс потуже и поправила папаху.

— Не потеряй, — сказала она. — Потерять папаху — позор.

Я кивнул.

Во двор мы вышли, когда воздух над горами только начинал сереть. Село ещё спало. Где-то внизу мычала корова, а река шумела, как всегда.

Кони стояли у ограды. Чёрный отцовский — Тулпар, спокойный, широкий в груди. Второй — Жель, под поклажу и меня. Отец помог мне сесть, проверил подпруги, подтянул ремни.

— Не забыл, как держаться в седле? — спросил он.

Я замялся на секунду и пожал плечами. Он нахмурил брови, но ничего не сказал.

Мы выехали со двора и направились вниз по тропе. У самого края селения нас уже ждали.

Пятеро взрослых, двое подростков и один мальчишка. Я сразу узнал Аслана. Его волосы торчали в разные стороны и действительно напоминали гриву — имя ему подходило.

Кто-то был с вьюками, кто-то с мешками. У одного — связки овечьих шкур, у другого в арбе — корзины. Все лица знакомые: соседи, дальние родственники, люди, которым тоже было по дороге.

Поздоровались коротко, уложили поклажу в одну из двух повозок.

Небольшой караван тронулся.

Сначала дорога шла по знакомым тропам между домами. Потом селение осталось позади, и тропа сузилась.

Слева поднималась скала. Справа — обрыв, и далеко внизу белела река. Вода шумела мощно, раскатисто. Воздух был холодный, сырой, пах травой и землёй.

Ехали молча. Иногда кто-то перекидывался парой слов — о дороге, о погоде, о ценах внизу. Отец слушал, но не вмешивался.

Шли спокойным шагом. Взрослые ехали впереди и сзади, подростки, мальчишки и повозки — в середине.

Когда солнце поднялось выше, остановились у родника. Напоили коней, поправили поклажу. Отец сел на камень, развязал мешок, достал хлеб и вяленое мясо. Я подал бурдюк.

Айран был холодный, густой, с лёгкой кислинкой.

— Поспеши, — сказал отец, заметив, как я задумался. — Дорога длинная.

Я кивнул.

К полудню горы начали расходиться. Воздух заметно увлажнился, стал плотнее. Где-то впереди лежала равнина. Я чувствовал усталость — правильную, рабочую. Тело привыкало к дороге.

— Не тяжело? — спросил отец.

— Нет, — ответил я.

Он кивнул.

К вечеру дорога стала положе. Камень под копытами сменился утоптанной землёй. Люди заметно оживились.

Ночевать решили у старой стоянки. Здесь часто останавливались: рядом вода, место открытое, но ветер слабее.

Огонь разожгли быстро. Пламя заиграло тенями на лицах.

Я сел ближе к отцу.

— Первый раз так далеко? — спросил кто-то.

— Первый, — ответил я.

— Привыкнешь.

Ели неспеша. Говорили негромко — о рынке, о сборщиках, о том, что внизу стало опаснее.

— Хорошо идёшь, — сказал один из мужчин. — Не ноешь.

— Он у меня молчаливый, — сказал отец.

И разговор обо мне закончился.

Ночь легла быстро. Я завернулся в плащ и почти сразу уснул.

Разбудили ещё до рассвета.

Акбулат был уже на ногах.

Мы тронулись, когда костёр ещё тлел.

Аслан приблизил коня к моему и неуверенно спросил:

— Говорят… ты вернулся оттуда, где живут наши старшие?

Я ответил:

— Не знаю. Я там никого не видел.

Он нахмурился.

— Как это — никого?

— Не знаю, — сказал я. — Но если ты никому не скажешь, расскажу, что видел.

Он затряс головой:

— Клянусь отцом — никому.

Я выдержал паузу.

— Я видел наших потомков, — сказал я тихо. — И то, что может случиться с нашим народом.

Он побледнел.

— Поклянись.

— Клянусь Богом.

— Ты расскажешь?

— Если дашь слово быть рядом, когда придёт беда.

— Клянусь отцом, матерью и честью предков.

Я протянул руку. Он сжал её у локтя.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА VII. ДЖУЛАТ

На второй день дорога изменилась.

Горы отступали медленно, будто неохотно отпускали нас. Склоны сгладились, тропа стала шире, камень под копытами сменился утоптанной землёй. Воздух высох: меньше сырости, больше пыли, больше запаха степи.

Людей на дороге заметно прибавилось. Одиночки, небольшие обозы, всадники с оружием. Говорили тише, и чаще оглядывались.

Отец стал собраннее — это было видно по посадке в седле, по тому, как его взгляд задерживался на вооружённых людях. Он ничего не говорил, но напряжение чувствовалось.

К полудню вдали показалась стена.

Сначала — тёмная линия на фоне равнины. Потом — башни. Прямые, тяжёлые, без украшений.

Я смотрел на эти стены. Я видел этот город другим. Разрушенным. Мёртвым.

Сейчас Джулат стоял — целый, грозный. И я думал о том, что придёт день, когда от него останутся только камни.

Город располагался высоко — над поймой реки. С одной стороны блестела вода, тянулись луга и протоки, с другой уходила равнина, иссечённая дорогами, сходящимися сюда.

Чем ближе мы подъезжали, тем гуще становился поток людей. Пешие с ослами, повозки, всадники. Колёса скрипели, кони фыркали. Запахи смешивались: навоз, пыль, конский пот, дым.

Перед воротами караван замедлился.

Стража стояла по обе стороны дороги.

Я ожидал увидеть аланских воинов.

Но перед нами были монгольские всадники. Тяжёлые доспехи, невысокие крепкие кони. Ламеллярные панцири — ряды металлических пластин, стянутых кожаными шнурами. Металл тускло поблёскивал. Кожа была тёмной, пропитанной жиром. Все новое, ещё не бывавшее в бою.

Я невольно засмотрелся. Я видел такие панцири в музее. Под стеклом. С табличкой. Работа сложная. Дорогая. Не каждый кузнец такое сделает.

Шлемы — округлые, с защитой шеи. Без украшений. Лица частично закрывали бармицы. Взгляды — холодные, внимательные.

Они не суетились. Не повышали голос. Просто стояли.

Один шагнул вперёд, когда мы приблизились.

— Откуда? — спросил он ровно.

Отец ответил коротко. Назвал селение. Сказал, что везут товар.

Ордынец кивнул и взглядом указал на мешки с железом. Двое подъехали ближе, быстро осмотрели содержимое повозок. Я глянул на отца. Лицо его было спокойным, но рука лежала так, что до кинжала — одно движение.

Проверяли без спешки, со знанием дела.

— Проезжайте, — сказал старший.

И мы поехали.

За воротами город ударил сразу.

Сначала звук — плотный, многоголосый. Потом запах — густой, тяжёлый: жареное мясо, кислое вино, дым, благовония.

Торговцы зазывали, спорили, ругались. Люди толкались, тащили тюки, говорили на разных языках.

Дома тянулись плотными рядами: саман, обмазанный глиной, камень в основании. Плоские крыши скрывали внутренние дворы. Улицы узкие, вытоптанные.

Над крышами возвышался христианский храм. По улице прошла группа монахов в серых рясах. Чуть дальше поднимался невысокий минарет; в его тени стояла приземистая мечеть.

Я крутил головой, оглушённый. Аслан ехал рядом и молчал. Но головой вертел не меньше моего.

Акбулат держался уверенно, выбирал дорогу без колебаний. Он бывал здесь.

Ордынцы не вмешивались в каждую мелочь. Торговцы торговали, кузнецы ковали, муэдзины звали на молитву.

Но на каждом углу стояли они.

Просто стояли.

И этого было достаточно, чтобы помнить: ты здесь не хозяин.

Рядом с ними встречались и местные — русоволосые, широкоплечие, вооружённые.

Город жил своей жизнью — но не своей волей.

Отец остановил коня и обернулся ко мне.

— Держись рядом, — сказал он негромко. — И смотри по сторонам. Я кивнул.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА XII. ВЕЧЕР В ДЖУЛАТЕ

Рынок постепенно стихал. Крики слышались реже, люди начинали расходиться. Где-то ещё торговались. Где-то смеялись. Где-то ругались. С крыш тянуло дымом — хозяева разжигали очаги для позднего ужина.

В узких улицах торговых рядов медленно гасли дневные костры, и город словно оседал, тяжело дыша после шумного дня.

С минарета протянулся вечерний призыв. Казалось, будто устал сегодня даже муэдзин. Немного дальше, почти одновременно, ударил колокол.

Мы остановились на постоялом дворе у края ремесленных рядов.

Низкий двор, вытоптанная земля, запах сена и лошадей. После рыночного гомона здесь казалось почти тихо. Почти — потому что в этой тишине слышнее были чужие голоса за стенами, чужие шаги, чужая жизнь. Мы были гостями.

Отец распродал весь товар ещё до заката. Железо ушло быстро. Я видел, как с ним здоровались: коротко, по-деловому, иногда с улыбкой. Его знали.

Ужинали мы вдвоём.

На столе — лепёшки, жареная баранина с луком, айран. Отец ел молча, не спеша. Я тоже. Тихо стучали ложки.

Лепёшка застыла в руке. Я положил её, вытер пальцы о холстину.

— Отец… — начал я. — Ты хорошо их спрятал?

Ложка замерла. Он не поднял глаз — смотрел в стол.

— Кого?

— Тех семерых. Из-за которых ты ночью уходил.

Он посмотрел на меня пристально.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что это ордынцы, — я прикусил губу. — Здесь они власть. Если найдут след… придут к нам. И накажут не только нас.

Он покачал головой — не сердито, скорее с удивлением. Положил ложку, сложил руки на столе.

— Ты слишком много думаешь для своего возраста. Это не твоя забота.

— Моя, если ты мой отец. Я не хочу, чтобы из-за нас пострадали другие… И чтобы ты уходил один.

Акбулат смотрел на меня, нахмурив брови. Щека едва заметно дёрнулась. Он взял ложку и вернулся к еде.

— Всё сделано как нужно. Не переживай.

Я кивнул. Отломил кусок лепёшки, прожевал.

— Отец… я хочу научиться.

— Чему? — спросил он.

— Быть воином. Чтобы защищать.

Он смотрел на меня внимательно.

— Ты не знаешь, что такое война. — Он помолчал. — И лучше бы не знал. Путь воина — грязь, кровь… Не нужно тебе этого.

— Но ты знаешь. И ты знаешь, что слабых обижают.

Он нахмурился сильнее. В глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Потому и ушёл от неё.

Мы замолчали.

Он встал, подошёл к двери, посмотрел во двор, где в темноте тихо переступали кони.

— Ложись. Завтра тяжёлый день.

Я лёг, но долго смотрел в потолок. За стеной кто-то кашлянул, завозилась лошадь.

Когда огонь почти погас, он сказал:

— Мы ещё поговорим.

Из Джулата мы вышли рано, ещё до того, как город окончательно проснулся.

Рынок уже начинал гудеть, но в ремесленных рядах было ещё тихо — только хлопали ставни, кричали ослы. Весь товар был распродан — обратно везли соль, свёртки ткани, кожу, зерно, мелкие покупки для дома.

Перед самым отправлением Акбулат велел мне подойти.

Подойдя к Тулпару, он снял с седла небольшой узел, развязал его и вытащил продолговатый свёрток, обмотанный коричневой тканью.

— Это тебе.

Он развернул ткань.

Это был бичак.

Небольшой, без украшений. Прямая, рабочая форма — такую не меняют веками, потому что в ней уже всё выверено.

Клинок цельный, полный хвостовик. Но главное было в рукояти.

Металл был скручен вместе с накладками из турьего рога. Старый приём. Сложный. Немногие умеют сделать так, чтобы рог не треснул.

Я такие ножи делал сам. Много раз. И потому сразу понял: работа чистая.

— Сделал давно, — сказал отец. — Ждал момента.

Деревянные ножны обтянуты аккуратно прошитой кожей — добротно.

Я взял его в руку. Он лёг сразу. Такой используют каждый день: резать хлеб, мясо, кожу — хороший инструмент.

— Это не игрушка, — сказал отец. — И не для хвастовства.

Я кивнул.

— Всё, полезай в седло.

Он подставил руку, и я запрыгнул Желю на спину. Мы тронулись.

Обратная дорога шла легче. Повозки катились бодрее, кто-то затянул песню, другие подхватили. Люди шутили, обсуждали торговлю, дорогу, погоду. Усталость была, но приятная. Хотелось скорее домой.

Отец, как всегда, ехал в основном молча, лишь изредка переговариваясь по делу.

Аслан пристроился рядом:

— Ну расскажи! Хоть немного!

Я покачал головой, приложил палец к губам.

— Дома, — сказал я. — Здесь не место.

Он вздохнул, но отстал.

Когда равнина осталась позади и горы снова начали подниматься навстречу, воздух стал холоднее и чище. Камень под копытами зазвучал по-родному.

Я поймал себя на том, что рука время от времени тянется проверить нож на поясе. Он был там — и это было приятно.

Дом показался под вечер второго дня.

Айкёз выбежала первой — босая, растрёпанная, крича матери о нашем возвращении. Таубийче вышла следом, вытирая руки о передник. Увидев нас, она остановилась, будто сначала пересчитала нас глазами, и только потом выдохнула.

— Слава Тейри, — прочитал я по губам.

Отец начал разгружать. Всё — без суеты: соль, ткань, свёртки. Айкёз сразу потянулась к лентам, но мать её осадила — не сейчас.

Алтынкёз вышла последней.

Она не спрашивала, как дорога. Не спросила и о торговле. Подошла к отцу, заглянула в один свёрток, потом в другой.

— Всё взяли, — сказала она. — Хорошо.

— Всё, — подтвердил отец.

Она сложила руки на пояснице, как всегда делала, когда осматривала хозяйство. Перевела взгляд на меня.

— Подойди.

Я подошёл.

— Ты здоров уже, — сказала. — Окреп.

Я промолчал.

— Хорошо.

Она посмотрела куда-то мимо меня и ушла в дом. Разговор был окончен.

Позже, когда я отбился от бесконечных расспросов жизнерадостной сестрёнки и все стали готовиться ко сну, я вышел во двор.

Постоял у стены, прислушиваясь к ночи.

Лошади тихо переступали копытами, где-то в темноте сухо скрипнула балка.

Все эти дни, с тех пор как я очутился здесь, во мне жила глухая тоска. Я тосковал по тем, кто остался там: по женщине, с которой прожил жизнь, по уже взрослым детям, по внукам, по родителям. Я не знал, что с ними стало. Считали ли они меня умершим — или впавшим в кому. Не знал, жив ли вообще.

Иногда в воображении вставал один и тот же образ — гнетущая тишина, чьи-то сдавленные всхлипы, люди, которых я не мог утешить. От этих мыслей в груди сжималось. Я не желал попадать сюда. Не желал я и второй жизни.

Надежда однажды проснуться и вернуться с каждым днём становилась всё слабее.

Я поднял голову. Звёзды висели низко, холодные, равнодушные. Им не было дела до того, кто я и где мой дом. Они просто горели — как горели всегда. И будут гореть, когда нас не станет.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА XIV. ОЧАГ

Ночью я проснулся от странного ощущения.

Сначала подумал — холод... Рука под тёплым одеялом машинально легла на пояс — нож на месте. Но я уже понял: дело не в холоде. В тишине. Она была слишком правильной. Слишком… странной.

Прислушался.

В очаге потрескивал огонь, на стенах вокруг танцевали тени. Слышался негромкий, ровный храп отца. Посапывала Айкёз. Мать перевернулась на другой бок. Всё было на своих местах.

У очага, в центре сакли, сидела Алтынкёз.

Она не спала. Сидела молча, вглядываясь в языки пламени. Лицо спокойное, почти неподвижное.

— Ты не спишь, — тихо сказала она, не оборачиваясь.

— Нет.

Она кивнула.

— Иди, немного посиди со мной.

Я поднялся, поправил рубаху и сел напротив. Некоторое время молчали. В её глазах отражался огонь.

— Люди приходят в этот мир по-разному, — сказала она наконец. — Одни — вовремя. Другие — слишком рано. Третьи — слишком поздно.

Я слушал.

— Раньше наши предки умели видеть это сразу. Сейчас — реже. На глазах у людей завесы. Мудрый Тейри пожалел род людской и скрыл от него многое.

Она повернулась и посмотрела на меня — так, будто видела не лицо, а то, что под ним.

— Ты смотришь не так, как смотрят дети.

— Я и не ребёнок.

Она едва заметно улыбнулась.

— Конечно, нет.

Снова взгляд в огонь.

— Ты не мой внук. Мой внук ушёл к предкам, в долины бесконечных пастбищ.

Мне стало неуютно. Но спорить не стал. Я посмотрел на отца. Он спал, на спине, и лицо у него во сне было совсем не суровое — обычное, усталое. Мать что-то прошептала во сне и затихла. Айкёз посапывала, подложив ладонь под щёку. Они не знали. Им и не надо было знать.

— Ты пришёл вовремя, — сказала она спокойно. — Тур, Орёл и Снежный Барс — твои спутники. Я это вижу.

На миг огонь качнулся, тени дрогнули. Я моргнул. Огонь был обычный.

— Мать Земли, Отец Железа — твои друзья, кем бы ты ни был.

Я молчал. Когда она заговорила про предков, внутри кольнуло. Я начал читать про себя Аль-Курси — Коран успокаивал, давал ощущение безопасности. Старуха явно видела больше, чем следует человеку.

Она протянула руку к огню, не касаясь пламени.

— Некоторые приходят чистым полотном и с пустыми руками. А некоторые — с памятью предков и потомков...

Алтынкёз снова повернула голову. Её взгляд сделался жутковатым.

— И это опасно. Для них. И для их родных.

Я хотел спросить, но она опередила.

— Спи. Время ещё не пришло.

Она помедлила, глядя на меня — будто решала, не сказать ли ещё что-то. Но только покачала головой, поднялась тяжело — я услышал, как хрустнули колени, — и ушла в темноту. Шаги затихли.

Очаг тихо вздохнул.

Я улёгся обратно на лежанку и закрыл глаза.

Сон пришёл не сразу.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА XV. СКЛОН

Утро уже вступило в дом — пахло едой, скрипела дверь, Айкёз звонко что-то рассказывала. Но внутри меня всё ещё горел ночной очаг. Голос Алтынкёз не уходил — засел глубоко, и я никак не мог от него отряхнуться.

Я вспомнил её жутковатый, пронизывающий взгляд. Взгляд человека, прожившего долго и увидевшего многое.

В голове всплыли её слова: «Мать Земли. Отец Железа… Орёл, Тур, снежный Барс».

Я знал: нет матери у земли и отца у железа. Всё — творение Единого. Алтынкёз говорила на языке предков. Через образы, через силу, через страх. Она не желала зла — она верила так, как знала. А я? Я верил иначе.

Утро прошло в делах. Я помогал по дому, сходил к реке, принёс воды, отнёс то, что просили. Солнце поднималось всё выше. К полудню я почувствовал знакомое внутреннее движение — необходимость совершить молитву.

Я отправился на своё «секретное» место.

Тропа была привычной, но сегодня каждый камень казался острее. Я лез вверх, хватая воздух ртом. Ноги гудели, но остановиться не мог — меня тянуло туда, к чинару. Почему-то хотелось побыть одному.

Я карабкался, погружённый в свои мысли, и не оглядывался.

Небольшая полянка между валунами открылась, как всегда, неожиданно. Короткая трава, выщипанная скотом, сухая земля. Погода стояла ясная, и отсюда сегодня особенно далеко просматривалась долина. Одинокий чинар на краю выступа стоял неподвижно, будто охранял это место.

Я вытащил из расщелины между камней сложенную шкуру, расстелил её и встал лицом к Мекке.

Молитва шла хорошо. Посторонние мысли ушли, будто их никогда и не было. Поклоны, земные и поясные, — тело делало своё дело, а мысли успокаивались, будто кто-то снял с плеч тяжёлый груз. Осталось только спокойствие.

Я уже дал салам, выходя из молитвы, когда за спиной раздался голос:

— А что ты делаешь?

Я вздрогнул от неожиданности.

В двух шагах, за валуном, стоял Аслан. В глазах — удивление.

— Ты… давно здесь?

— Я... — он запнулся. — Ты сюда всё время ходишь. Я думал, может, клад ищешь. А ты... Ты чего делал?

Я помолчал.

— Молился.

— Молился? — на его лице отразилось недоверие. — Я таких молитв не знаю. Ты кому кланялся? Тейри?

Я задумался. Как бы объяснить понятнее?

— Не совсем, — сказал я. — Я называю по-другому.

Я посмотрел на него внимательно. Интуиция подсказывала: риск есть. Но этот мальчишка скорее всего не разболтает.

— Я молюсь Тому, Кто создал это небо и эти горы, — сказал я. — Ты называешь Его Тейри. Я называю Аллах.

Аслан слушал, не перебивая.

— Почему здесь? — спросил он.

— Потому что о моей вере пока лучше никому не знать.

Он на мгновение задумался, почти сразу кивнул.

— А о чём ты молишься?

— О прощении молюсь... О благой смерти, — чуть подумав, ответил я.

Он долго молчал. Потом снова кивнул, будто соглашаясь с чем-то в себе, и вдруг вспомнил:

— Ты обещал… рассказать про то, что видел в долинах бесконечных пастбищ и охоты.

Я посмотрел вниз, на долину. Выдержал паузу.

— Я видел, как идёт тьма, — сказал я, понизив голос. — Всадников — что муравьёв. Они жгут наши дома. Я слышал, как кричат дети. Как плачут женщины. А потом — тишина. И от села остаются только обгоревшие камни.

Аслан побелел.

— А потом, — продолжал я, не давая ему прийти в себя, — те, кто спрятался в горах, мрут от болезней. Одна за другой. И память уходит. Даже имён не остаётся.

Аслан слушал, не дыша.

— И ничего нельзя сделать? — выдохнул он.

— Можно. — Я посмотрел ему в глаза. — Мы вырастим и соберём силу. Я соберу аланов — всех, кто встанет.

Аслан смотрел, не дыша. Широко раскрытые глаза не мигали.

Я сжал кулак, поднял к груди.

— И мы выстоим.

Он молчал долго. Потом кивнул. На лице появилась решимость.

— Ты со мной? — спросил я.

— С тобой! — выпалил он со всем жаром, положив руку на сердце.

Потом запнулся и добавил тише:

— А… — он замялся. — Ты научишь меня тоже так молиться?

— Научу.

Он выдохнул и улыбнулся так, будто я подарил ему коня.

Я посмотрел на него. В груди стало тепло — первый раз за всё время, что я здесь.

А солнце уже клонилось к западу, и тень от чинара медленно ложилась на камни.

ЧАСТЬ I. ГЛАВА XVI. ПЕРВЫЙ КРУГ

Осень пришла в горы незаметно — только воздух стал холоднее, а тропы после дождей развезло. Мы с Асланом ходили к моему месту теперь каждый день. Я уже не удивлялся, что он таскается за мной хвостом. Мальчишка оказался на редкость смышлёным: ему, по его словам, минуло одиннадцать сенокосов, но выглядел он на три младше — веснушки, соломенные волосы, собранные в хвост, и зелёные глаза, которые всё подмечали. Если мерить в сенокосах, то я был на два младше. Я обучал его религии, показывал простые приёмы самбо. Он стал напоминать мне моего младшего внука. Мы подружились.

В один из дней, ближе к вечеру, мы спускались со склона.

Солнце клонилось к западу, и тень от одинокого чинара вытянулась вдоль камней, будто провожая нас. Разговор не обрывался. Казалось, вопросы мальчугана никогда не закончатся. Сказать по правде, я и не хотел, чтобы они заканчивались. Прикипел я к парнишке.

Аслан всё ещё был под впечатлением от теперь уже общей «тайны». Я видел это по тому, как он следовал за мной — паренёк признал за мной лидерство без сомнений. Ходил он за мной, чуть выпрямившись, и как будто стал выше ростом.

— Ты правда веришь, что это можно изменить? — спросил он вдруг, не глядя на меня.

— Верю, — ответил я. — Иначе не стал бы рассказывать.

Он кивнул, принимая на веру.

Мы уже спустились к первым домам, когда из-за валунов вышли трое. Потом ещё двое. Мальчишки. Местные. Я знал их. Впереди шёл Айу — местный задира.

Он был старше нас, плотнее. Память подкинула: живёт в конце аула, туповат и грязнуля.

— Смотрите-ка, — протянул он. — Гора сегодня богата на мудрецов.

Его приятели хихикнули.

— Куда это вы ходите всё время, а? — продолжил он. — Вдвоём. Шепчетесь.

Я не ответил. Айу выпятил челюсть, пытаясь выглядеть свирепым.

Вышло по его меркам так страшно, что стало даже трогательно.

Несмотря на разницу в размерах — а получить по зубам я мог вполне серьёзно, — я вдруг расхохотался, не сдержавшись.

На лице мальчишки сначала возникло недоумение, а затем возмущение. Сделав широкий шаг, он протянул руку к моему бычаку.

Аслан дёрнулся, но я успел раньше.

— Оп!

Я перехватил руку, шагнул вбок и провернул корпус, подсёк его ногу — так, как делал это тысячи раз. Айу не понял, что произошло. Он упал, громко крякнув.

Остальные замерли на мгновение и ринулись одновременно. Я ушёл с линии, снова подцепил ногу — и второй хулиган рухнул рядом с первым. Третий замахнулся — неловко, зло — и тут же получил звонкий подзатыльник от Аслана. Я в третий раз повторил подсечку, бережно укладывая парнишку на камни. Тот подниматься не стал.

Всё закончилось быстро. Слишком быстро для них.

Я стоял ровно, дыша спокойно. Нож для них так и остался фантазией.

Айу поднялся на локтях, глядя на меня снизу вверх уже без улыбки.

— Ты… — выдавил он. — Ты дерёшься нечестно!

— И не собирался, — ответил я.

— На старших не машут руками. На слабых не лезут толпой. Запомни.

Мы разошлись. Они — вниз, оглядываясь. Мы — своей дорогой.

На развилке нас догнали двое.

Я заметил их ещё во время стычки — они стояли в стороне и не вмешивались. Братья.

Один — высокий, худой, с острым лицом и взглядом, в котором постоянно плясала насмешка. Другой — ниже, шире в плечах, молчаливый, с тяжёлой поступью. Аспарух и Ёрюзмек, подсказала память. Старший — Аспарух — смотрел внимательно. Почти не моргал.

— Мы не с ними, — сказал он.

— Мы хотим дружить с вами, — добавил второй.

Я кивнул.

— Айу нам не нравится, — продолжил младший.

— Ты чудно его опрокинул, — сказал старший.

— Научи и нас так драться, — снова младший.

Аспарух шагнул вперёд и после короткой паузы сказал:

— Мы отдадим тебе настоящий кама, если согласишься.

Я посмотрел на них и увидел решимость.

Один улыбался так, будто уже знал ответ. Другой, казалось, готов кинуться в драку, если откажу.

Видать, мальчишки сильно впечатлились, раз предлагают такое богатство. Кинжал не каждый взрослый может себе позволить, мелькнуло в голове.

— Откуда у вас кинжал? — решил я проверить. — Вдруг врунишки.

— У реки нашли. Теперь в тайнике, — Аспарух скрестил руки на груди. — Думаешь, врём?

— Научу, — я кивнул. — Кинжал оставьте себе, а мне достаточно дружбы.

Я протянул руку.

Худой хмыкнул, сплюнул в сторону и, решительно шагнув, пожал мою руку у локтя.

Ёрюзмек, недолго думая, шагнул к Аслану и сделал то же самое.

— Приходите завтра к старым склепам, — сказал я. — На склон. Но сначала научитесь молчать.

Они переглянулись. Кивнули.

Когда я вернулся домой, то застал отца размышляющим у очага.

Завидев меня, он велел мне подойти.

Он посмотрел мне в глаза, кивнул, словно принимая решение, и заговорил:

— Что, подрался? — указал он куда-то на рукав.

Я проследил за его взглядом и обнаружил надрыв рубахи у самого плеча.

Я промолчал.

— Ты изменился, — сказал он. — Стал взрослым.

Он упёр ладонь в колено. Нахмурился.

— Я буду учить тебя, — сказал наконец.

Я не удержал улыбки.

— Мой отец… тогда учи и моих друзей.

От услышанного брови Акбулата пошли вверх. Он внимательно смотрел на меня.

— Друзей? У тебя появились друзья?

В его взгляде я увидел что-то совершенно новое. Гордость? Удивление?

Я кивнул:

— Да, мой отец. Есть.

Он пригладил бороду. На суровом и почти всегда спокойном лице проступила лёгкая улыбка.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА I. СЕНОКОС.

Ягнёнком я готов прижаться

К горам, как к матери родной,

Но, чтоб врагу земли моей не сдаться,

Скалой закрою всё собой.»

Мажит Бечелов

Мне снова снился тот бой. Раскалённый воздух, звон в ушах — и крики, которые не доходили, будто между мной и миром лежала вода. Земля под ногами липла к кроссовкам. Я изо всех сил жал на курок пулемёта. Рядом — оторванная голова. Взрыв, звон — и я лечу…

И вдруг стою на пороге своего дома.

Она стояла в дверях — спокойная, несмотря на годы, всё ещё стройная. Такая, какой я помнил её в последний раз. Лейла смотрела на меня с пронзительной тоской, от которой хотелось опустить глаза.

— Ты всё-таки ушёл, — сказала она тихо.

И в её голосе не было ни упрёка, ни слёз. Только печаль.

Я хотел ответить, но не смог. Воздух не входил в грудь.

Я проснулся. Сердце колотилось так, что я слышал его в висках. Рубаха прилипла к спине. Посидел на лежанке, унимая сердцебиение, и беззвучно прочитал короткую молитву.

В доме было тихо. Только летнее утро забиралось в щели ставней. Пот стекал по лицу, дыхание было частым. Я сел, прислушиваясь. Здесь не было взрывов. Не было криков. Только ржание лошадей и крик петуха.

Родители, проснувшись, вставали с постели. Сестрёнка ещё спала.

Три года прошли незаметно.

Детский голос внутри почти исчез. Двоения в глазах не повторялось уже давно.

Тело изменилось — я вытянулся и окреп. Годы постоянных тренировок, бега, борьбы и работы с железом сделали своё дело. Но было одно занятие, которое я ненавидел больше всего, — сенокос.

И вот его время снова пришло.

Я накинул одежду, вышел во двор и вдохнул холодный воздух. Он резал грудь, прочищал сознание. Мать накрывала на стол, отец запрягал лошадей.

Мы позавтракали и двинулись к выходу из аула. Там нас уже ждали трое: Аслан, Ёрюзмек, Аспарух.

Ребята за это время преобразились не меньше моего.

Среди нас физически выделялся Ёрюзмек — угрюмый, молчаливый, коренастый и невероятно упрямый. Иногда разговаривал сам собой, бормоча себе под нос.

Его старший брат Аспарух был самым высоким. За прошедшие три года он прибавил не только в силе, но и в чёрном юморе и безрассудстве. Храбрость — на грани идиотизма. Бывало, нас задирали старшие ребята, а он долго не думая пускал в ход кулаки. Вот нас и били всех вместе. Мы, конечно, потом подкарауливали каждого по одиночке и мстили от души, но это уже после намятых боков. В одной из таких драк он и обзавёлся солидным шрамом на брови, который теперь украшал его лицо, напоминая о его характере. Аслан всё ещё выглядел среди нас самым младшим. Старательный, вдумчивый, рассудительный. Маленький воин-философ. Спокойный и неконфликтный, но когда злился — становился опасным. Бил без предупреждения и всегда как-то очень неожиданно. Его опасался даже Аспарух, хотя подшучивать над ним всё равно не переставал.

За прошедшее время мы несколько раз передрались и между собой, и со всеми мальчишками в округе. В итоге старшинство в нашей группе за мной закрепилось накрепко.

С тех пор как отец стал нас обучать, мы сблизились и сплотились в крепкую команду. Поощрялись и наказывались мы все вместе. Получать прутом по спине, ногам и рукам — сближает невероятно.

Иногда Акбулату приходилось брать плеть. И тогда мы вспоминали, что боль — тоже учитель.

Сенокос был в горах, в часе езды выше аула.

Там трава росла густо и жёстко, а по склонам вперемешку с редким кустарником тянулись молодые ели. В воздухе пахло хвоей и разнотравьем. Здесь было тихо.

Работу обычно начинали с раннего утра.

Коса сначала шла легко, но с каждым часом движения становились тяжелее. Плечи наливались свинцом, поясницу ломило, ладони горели. Пот пропитывал одежду, стекал по лицу, щипал глаза. Мошкара облепляла лицо и шею. Словом, всё по накатанной.

И вот мы снова здесь. Солнце поднялось высоко и давило сверху, не оставляя тени.

К пятому часу такой работы время перестало существовать.

Остался только ритм: шаг — взмах, шаг — взмах.

Когда трава была скошена до назначенного места, никто не сел и не лёг. Мы просто стояли, опираясь на косы, переводя дыхание.

Акбулат вдумчиво осмотрел ближайший склон, потом нас.

— Ну что, — сказал он наконец спокойно, — отдохнули и хватит.

Мы переглянулись. Аспарух хрипло усмехнулся. Ёрюзмек шумно выдохнул. Я уже знал, что будет дальше.

— Теперь поработаем, — добавил отец и кивнул в сторону елей.

Топорики мы носили с собой. По два на каждого — небольшие, тяжёлые, выкованные Акбулатом специально под наши руки. В каждой руке — по одному.

— Обе работают, — говорил он. — В бою ты не выбираешь, какая устанет первой, а какую отрубят.

Мы разошлись по склону.

Работа шла строго по порядку.

Сначала — сама ель. Удары шли попеременно, правой и левой, изо всей силы.

Потом — самые мелкие ветки. Самые коварные. Здесь, поначалу, особенно чувствовалась разница между руками. Правая шла увереннее, левая требовала внимания и терпения. Ошибка могла привести к травме. Со временем уже невозможно было сказать, какая рука ведущая.

После — основные ветви. Толстые, упрямые. Здесь уже требовались техника, сила и точность. Акбулат следил внимательно.

— Не сочкуй. Держи темп. Не спеши, — бросал он, проходя мимо.

Мы работали молча. Только сухой треск дерева, глухие удары топоров и тяжёлое дыхание. Руки горели, пальцы немели, но постепенно тело привыкало.

Когда ель ложилась, мы собирали ветки, связывали в охапки, наваливали на спины. Смола липла к ладоням, колола кожу. Вес тянул вниз, врезался в плечи.

— В аул, — следовала ожидаемая команда.

И мы бежали.

Тропа уходила вниз, но легче не становилось. Ноги путались, дыхание рвалось. Ветки хлестали по спине. Грудь жгло огнём. Сбоку обычно ровное, тяжёлое дыхание Аслана. Позади — хриплые стоны Аспаруха. Ёрюзмек всегда бежал молча.

Кузница возникала внезапно — тёмное пятно среди камня и домов. Когда мы добегали, ноги дрожали так, что стоять было трудно. Сбрасывали вязанки и сгибались, хватая воздух.

Взмокали и едва держались на ногах.

Всё в точности как сегодня.

Акбулат подошёл ближе. Смотрел, не говоря ни слова, но глаза улыбались. Роль учителя ему пришлась по вкусу. Он радовался, когда мы делали успехи, и переживал, когда у нас не получалось.

— Вот теперь, — сказал он наконец, — можно считать, что вы сегодня поработали. Идите отдыхайте. Вечером, как обычно, заготовка дров и пробежка. Не забудьте хорошенько поесть, иначе мою плеть откушаете, — он потряс камчой.

Дрова делили поровну. Родители ребят это ценили.

Мы молча спустились к речушке, скинули потяжелевшие от пота рубахи и стали умываться — говорить сил не было. По мере того как холодная вода остужала разгорячённые тела и смывала грязь, настроение стремительно улучшалось.

Каждый из нас знал: завтра будет то же самое. И послезавтра. И никто не жаловался. Даже Аспарух молчал. Мы знали — всё это делает нас сильнее.Мы уже не мерились силой со сверстниками — было неинтересно. Недавно я поймал на себе взгляд парней из нижнего аула: не враждебный — они смотрели с уважением. Скорее всего, они уже слышали: связываться с нами — не лучший выбор.

Я смотрел на своих юных друзей и не сомневался: из этих парней выйдут воины, на которых можно положиться.

Когда солнце поднималось выше, пот снова пропитывал одежду, дыхание сбивалось, но внутри было спокойно. Здесь всё имело порядок: утро — для тела, день — для дела, вечер — для дома.

В этом ритме тревожные сны отступали.

Я становился тише внутри. И мир казался уже не таким чужим.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА II. КУЛАК

Я заметил это не сразу.

Сначала — мелочи. Аспарух стал говорить больше обычного, но всё впустую: смех, колкости, резкие слова. Аслан, наоборот, замкнулся. Отвечал коротко, в глаза не смотрел. На тренировках держался чуть в стороне. Кнут отца прилетал чаще обычного, и виноватыми почти всегда оказывались эти двое.

Сначала я подумал — рассосётся.

Но ничего не рассасывалось.

У обоих тренировки шли неровно, без прежнего ритма и сосредоточенности.

Ёрюзмек молчал. Он всегда молчал, но теперь это молчание стало тяжёлым.

Вечером мы поднялись к камням выше селения — туда, где обычно молились. Ветер шёл по траве, раскачивал ветви чинара — нашего старого стража.

— Что между вами? — спросил я, когда мы поднялись.

Аслан ничего не сказал.

Аспарух усмехнулся.

— А что должно быть?

— Я не шучу. Что произошло? — ответил я.

Аслан поднял взгляд.

— Он не понимает слова «нет», — сказал он спокойно. — Ни моего, ни её.

Аспарух резко повернулся.

— Ты сейчас о чём?

— О том, что ты клеишься к моей девчонке.

— Я хотя бы действую, — огрызнулся Аспарух. — А ты всё думаешь что-то там себе.

— Хочу и думаю, — вскинулся Аслан. — Тебе-то какое дело?

— А такое! — подался вперёд Аспарух. — Ты как волк среди капусты — ни себе ни другим! Мне может она тоже нравится!

Я вспомнил её. Тонкая, миловидная, черноволосая девчонка с верхней части аула. Всегда с потупленным взором.

— Я, в отличие от тебя, не лезу туда, куда не просят, и за чужими девчонками не бегаю! — в сердцах ответил Аслан.

Этого хватило.

Аспарух ударил первым. В лицо. Глухой чвакающий звук — и Аслан мотнул головой. Однако на ногах он устоял и ответил сразу — жёстко, точно, в печень. Как я и учил. Из Аспаруха выбило воздух, он всхрапнул, на секунду согнулся, а в следующий миг бросился вперёд, сбивая Аслана с ног. Они покатились по земле, сцепившись крепко. Без криков. Только глухие удары, хрипы, шорох травы.

Я рванул к свалке и врезался между ними, пытаясь разнять.

— Э, э, вы чего, дуралеи? Перестаньте, позорники! — кричал я, пытаясь остановить это непотребство, но ребята меня, казалось, не слышали.

Аспарух, не глядя, махнул локтем — и попал мне в скулу. В глазах вспыхнуло. Я ударил в ответ — на автомате, в корпус. Аспарух охнул, разжал руки, и Аслан тут же врезал ему снизу в челюсть.

Всё смешалось. Я уже не разнимал — я лупил по спинам, по рукам, по головам, лишь бы отцепились. Аспарух огрызнулся, достал меня по уху. Аслан, изворачиваясь, саданул Аспаруха под дых, а меня приложил прямо в лоб. Ёрюзмек, увидев, что брат не справляется, кинулся на подмогу и с размаху влетел в меня плечом. Мы покатились по земле, молотя друг друга куда придётся. Я достал Ёрюзмека ногой, он в долгу не остался — ответил тем же. Дальше меня понесло, и драка переросла в побоище.

А потом вдруг стало тихо.

Я поднял голову. Аслан сидел на земле, с разбитой губой, и держался за руку. Аспарух стоял на коленях, утирая кровь из носа. Ёрюзмек лежал на спине, глядя в небо. У всех была разорвана одежда. И тут до меня дошло, что последние удары, которые всех угомонили, были моими.

Аспарух вытер лицо, сплюнул в сторону.

— Отлично, — сказал он хрипло. — Теперь ты доволен? Ты же самый сильный. Всех побил.

Он ушёл первым, за ним, не оглядываясь, потянулся Ёрюзмек.

Аслан поднялся молча и пошёл следом.

Я остался один.

Всё пошло не так. Я перегнул.

Зло сплюнул. Вот же идиот! Поддался детским гормонам и показал мастер-класс по рукопашному бою. Поздравляю, ты занял первое место по битью детей!

Я сел у чинара и злился на себя ещё около часа. В итоге, признав, что присутствие в теле мальчишки неизбежно влияет на мой разум, стал ругать себя меньше, но помогло это мало. Все эти изменения в моём сознании, связанные с перенесением в юное тело, блокировать полностью не выходило, как бы я ни старался. Махнув рукой, я отправился домой.

На следующий день они не пришли.

Ни на тренировку. Ни вечером.

Второй день — тоже.

Отец не комментировал. Не задавал вопросов. Синяк под моим левым глазом объяснял ситуацию лучше слов.

На третий день я пришёл к камням снова один. Сел у чинара, смотрел на долину. Ждал, вглядываясь в последние сакли аула, откуда и начиналась тропа к чинару.

Через некоторое время далеко внизу сначала показались две фигурки. Затем появилась и третья. Они пришли вместе, но стояли порознь.

— Всё, хорош, — выдохнул я, когда они поднялись. — Я был неправ. Не надо было вас бить. Зря я это. Но и вы виноваты не меньше. Бросились друг на друга из-за девчонки.

Они молчали.

— Девчонка… — я запнулся, подбирая слова. — Пусть она сама решит. С кем ей хочется дружить. А другой просто отойдёт. Иначе… — я сжал кулак, показал им. — Иначе мы не кулак, а так… растопыренная пятерня. По одному нас любой сломает.

Аслан поднял глаза. Аспарух нахмурился, вздохнул.

— Мир? — спросил я.

Ребята переглянулись. Качнули головами.

Мы встали кругом. Сцепили руки в центре, как делали всегда. Коснулись лбами. Помолчали.

А потом Аспарух коротко кивнул Аслану и протянул руку. Аслан кивнул в ответ и без колебаний пожал её у локтя.

Чтобы закрепить примирение, я достал из котомки заранее припасённые на этот случай лепёшки, тонкие ломтики сушёного мяса, сочные сливы и четыре маленьких кусочка сахара

Аспарух хмыкнул, взял лепёшку, отломил половину Аслану. Тот принял. Ели молча. Сахар сосали долго, держа во рту, запивая ледяной водой. Такой ценностью в этом времени просто так не сорят. Когда примирительная трапеза была окончена, ребята заулыбались. Заулыбались — значит, мир всерьёз.

Где-то над нами крикнул орёл. Аспарух поднял голову, прищурился.

— Хороший знак, — сказал Аслан.

— Знак не знак, — отозвался я, — а спускаться пора. Темнеет. Пора молиться.

Солнце уже задевало край хребта.

Мы омылись водой из принесённого бурдюка и встали на молитву.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА III. ПЕРВАЯ КРОВЬ

Мы бежали с дровами по верхней тропе — той, куда сворачивают только скот, пастухи да охотники.

Солнце уже клонилось, тени тянулись вдоль склона, воздух сырел и холодел.

Внезапно что-то заставило меня сначала притормозить, а затем и остановиться совсем. Что-то вокруг изменилось. Будто гора на мгновение замерла.

— Что случилось? — спросил Аслан, успокаивая дыхание.

— Тихо! — сказал я, поднимая руку. Ребята замерли.

Снизу, из ложбины, донёсся едва различимый крик. Потом снова — уже ближе.

Мы скинули вязанки, свернули с тропы и осторожно пошли вниз, цепляясь за корни и камни. Приблизившись вплотную к месту, с которого доносились голоса, мы затаились и следующие несколько метров проползли, стараясь не шевелить кусты.

Я увидел их шагах в тридцати.

Немолодой мужчина с зажатым в руках топором пятился к скале. Крепкий, широкоплечий, но загнанный. Дальше — скала. Он дышал тяжело и часто оглядывался назад. Шарил взглядом вокруг, ища выход.

За его спиной стояла девчонка. Наших лет. Бледная, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Не плакала. Просто смотрела, будто не веря, что это происходит с ней.

Перед ними — трое.

Ордынцы. Клинки в руках. Наступали полукольцом, уверенно, явно наслаждаясь ситуацией. Один что-то говорил остальным, ухмылялся. Другой кивал, гадливо улыбаясь. Лошадей они привязали в десяти шагах за валунами.

Мы засели на выступе, выше — метра на два. Кустарник, густо покрывший каменистый выступ, позволил нам приблизиться к самому краю, откуда мы увидели всю картину через ветви. Степняки, увлечённые предстоящим развлечением, нас видеть не могли.

Я посмотрел на ребят.

Аспарух уже всё понял — улыбался своей дурной, неуместной улыбкой. Я резко мотнул головой: нельзя. Он сделал вид, что не понял.

Один из ордынцев, раскручивая саблю, шагнул ближе. Незнакомец, закрыв спиной девчонку, замер. Топор в его руках опустился в боевое положение.

— Оставьте нас в покое, — твёрдым голосом произнёс мужчина. — Забирайте всё, но нас не трогайте!

— Э-э, не-ет, купец, так не пойдёт, — оскалился ближайший. — Девчонку отдай и ступай куда глаза глядят.

— Мы её не обидим, просто познакомимся и отдадим, — загоготал второй.

— Да хватит уже с ним играть, — сказал третий и решительно пошёл на незнакомца, занося саблю.

Поняв, что ещё секунда — и будет поздно, я поднялся, покрепче сжал топорики, выдохнул и, шагнув к краю, сорвался вниз.

Врезался в наступавшего всем весом. Удар получился болезненным — один топорик вырвало из руки. Камни ударили по ногам, воздух вышибло из груди, в глазах появилась радуга. Я не понял, куда попал. Только короткий тяжёлый толчок — и тело подо мной обмякло. Ордынец рухнул, стукнувшись головой о камни.

Через мгновение с коротким хеканьем рядом что-то грохнуло.

Аспарух. Он прыгнул на второго. Я услышал хруст — и сразу его крик. Аспарух упал, крича от боли и хватаясь за ногу. Однако ударить он всё же умудрился. Топор пришёлся по плечу ордынца, и тот, замычав от боли, покатился по земле, хватаясь за ключицу.

Я поднялся на колено.

Передо мной был третий.

Он наконец осознал, что происходит, и пошёл на меня. Сабля взлетела и пошла вниз. Я рванулся, вскинув второй топорик. Удар пришёлся по топорищу — лезвие скользнуло, полоснув по груди вскользь.

Я упал назад, хватая воздух.

Ордынец шагнул ко мне.

«Вот и всё», — мелькнуло в голове, и я стал поднимать топорик, пытаясь отбить его саблю.

И в этот момент в него с глухим звуком ударил камень. Потом ещё один.

Он, пошатываясь, обернулся и, хватаясь за шлем, попытался удержать равновесие — и получил топором в лицо. Купец бил обеими руками, как в последний раз. Кровь брызнула фонтаном. Воин рухнул.

Раненый, которого сбил Аспарух, с трудом поднялся, держась за ключицу. Замахнулся, надвигаясь на Аспаруха.

— Аспарух! — закричал я.

В этот же миг в него разъярённым снарядом влетел Ёрюзмек. Они покатились по камням и скрылись в кустарнике.

Я уже поднимался, когда услышал шорох за спиной.

Тот, которого я сбил первым, шевелился, оказавшись за спиной у незнакомца. Я двинулся к нему, занося топорик, но не успел. Лёжа, ордынец махнул саблей, задев бедро купца. Тот вскрикнул и отшатнулся.

Я наконец оказался рядом и ударил изо всех сил ордынца в лицо.

Лезвие вошло в переносицу. Хруст. Горячий фонтан брызнул мне в губы.

Ордынец обмяк.

Кривясь от отвращения, я вытер губы рукавом. Топор застрял в голове. Рука, сжимавшая топор, не разжималась — пальцы свело судорогой. Кровь выходила толчками. Я смотрел на труп. Меня трясло. Убивать человека вот так, своими руками, мне доводилось лишь однажды — в короткой схватке на задании. С тех пор прошло много лет, и сейчас, сделав это вновь, я почувствовал приступ тошноты. Меня вырвало.

Из-за кустов показался Ёрюзмек. Тяжело дышал, но, если не считать разодранного кустами лица, был цел.

Аспарух лежал на боку, скрипя зубами. Белый, но живой.

Незнакомец шипел, зажимая бедро, опираясь на топор. Девчонка была изрядно напугана и робко пыталась как-то поддержать мужчину, не зная, с какой стороны к нему подойти.

— Мой отец, ты ведь не умрёшь? Ведь не умрёшь же, правда? Папочка, ты только не умирай, хорошо?!

— Всё, всё, моя дочь, не бойся, это просто царапина, — пытался успокоить её мужчина.

Я упёрся ногой в плечо убитого, раскачал топор и вытащил.

«Путь воина, — мелькнуло в голове. — Кровь, грязь и лишения. Отец знал, о чём говорил. Знал и я».

— Все живы?.. — хрипло спросил мужчина, шагнув к нам, и тут же снова зашипел от боли.

Я кивнул. Во рту стоял металлический привкус. Сплюнул — не помогло.

Аспарух попытался подняться и завыл. Нога не держала.

— Лежи, — сказал я строго. Осмотрел его. Ступня вывернута. Перелом.

— Плохо. Летать ты не умеешь, — сказал я. — Потерпи. Не дёргайся.

Он попытался улыбнуться:

— Зато я красивый и высокий.

Я хлопнул его по груди:

— И летаешь как петух.

Незнакомец накинул на девочку плащ и прижал к себе.

— Всё, — говорил он глухо. — Всё уже.

Она заплакала тихо, будто боялась, что кто-то услышит.

Я осмотрел тела. Все мертвы. Тот в кустах тоже не шевелился.

Потом посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё не слушались. Сжал кулаки — бесполезно.

— До Булунгу ещё далеко, храбрецы? — спросил мужчина.— Нет, — ответил я. — Тут, Совсем рядом.

Рубаха прилипла к телу. Я посмотрел вниз — мокро. Красное расползалось по груди. В глазах потемнело, и земля вдруг ударила меня в лицо.

«Ладно, посплю совсем чуть-чуть и пойду», — успел подумать я, и стало совсем темно.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА IV. ТРАВЫ

Я то выныривал из темноты, то снова погружался в неё.

Сначала ощущал лишь резкий, терпкий запах: трава, дым, горькая бурда во рту и жжение в груди. Потом доносились голоса: сухое ворчание, тихие шёпоты, шаги, редкие тяжёлые паузы. Иногда — приглушённые всхлипы, словно кто-то пытался сдержать слёзы, но не мог.

Я пытался открыть глаза, но веки казались неподъёмно тяжёлыми. В груди жгло и тянуло, а под кожей будто лежал чужой предмет. Мир качнулся — и я увидел потолок.

Надо мной склонилась Алтынкёз. Морщинистое, сухое лицо — и глаза, полные жизни. В её руке была деревянная ложка. Она поднесла её к моим губам.

— Глотай, — сказала она добродушно-сварливо. — Не кривись. Пока есть силы — глотай.

Горечь ударила в горло, я закашлялся, и в груди вспыхнула боль.

— Вот так, — буркнула Алтынкёз и приложила к моему лбу холодную ладонь.

Свет померк. Меня снова унесло в темноту.

Иногда слышал, как мать тихо стучит посудой у очага, стараясь не разбудить меня. Иногда чувствовал её прикосновение к волосам. Она думала, что я сплю — но я был просто слишком слаб.

Отца я узнавал по шагам. Он останавливался рядом, молчал, уходил.

Однажды я уловил его голос:

— Как он?

— У Тейри на него большие надежды, храбрец, — отвечала Алтынкёз. — Поправится.

— Крови много потерял, — сказал отец.

— Это так, — согласилась она. — Но моего внука не так просто отправить к предкам. Разве ты ещё не понял?

Очнулся днём. Сколько я пролежал в отключке, точно сказать не мог. Свет пробивался сквозь щели и резал глаза. С трудом повернул голову и увидел Аслана: он спал, прислонившись к стене. Голова его упала на мешок с овсом, рот приоткрыт.

Я приподнялся на локтях и попытался позвать его, но слабость опутала всё тело.

Аслан слегка шевельнулся, открыл глаза и сразу посмотрел на меня.

— Ты очнулся, — сказал он и улыбнулся детской, искренней улыбкой. — Ложись обратно, не вставай. Ты как?

Я лишь поднял кулак — как камень.

Он посидел ещё минуту и только потом встал.

— Ладно, ты отдыхай, я позже зайду, — прошептал он и вышел.

В доме стало тихо, и я заснул.

Проснулся уже ближе к вечеру. Боль в груди была тупой и тяжёлой, словно камень. Тело не слушалось, казалось чужим. У очага сидела Алтынкёз и растирала травы в ступке.

— Не вертись, — сдержанно сказала она, не поднимая глаз. — Шов разойдётся — я тебя сама убью.

— Шов?

— Ну да. Сабля достала. Чуть глубже — и всё… Некрасиво, но жить будешь.

Дверь тихо скрипнула — вошла мать. Она поставила передо мной миску и, присев рядом, осторожно улыбнулась, как будто боялась напугать.

— Сынок… ты наконец очнулся. Как себя чувствуешь?

Я кивнул.

— Всё хорошо, мама. Не переживай.

— Говорят, ты дрался, как настоящий лев, — нежно сказала она, приглаживая мои волосы и касаясь щеки.

Я невольно смутился и отвёл взгляд.

— Ты знаешь, как тебя принесли? — спросила она, наклонившись ко мне.

Я покачал головой.

— Когда ты упал, Ёрюзмек примчался за отцом, как ветер. Ни слова не сказал — из глаз слёзы, только махнул в сторону долины.

Она перевела дух.

— Аслан ждать не стал. Взвалил тебя на спину и нёс сам — почти до старого моста.

Я закрыл глаза.

— Там отец вас перехватил, — продолжила мама. — Бедный мальчик уже едва держался на ногах.

Она помолчала, потом сказала тише:

— Весь в твоей крови был… жуть.

Мама глубоко вздохнула. Поправила на мне одеяло.

— Ну что за неугомонный мальчишка, — тихо сказала она, покачав головой. — Весь в отца… Тот тоже молодым всё время в драки лез.

— Куда там! Муж твой степенный, что царь какой, — послышался голос Алтынкёз. — Это он в тебя такой. Вечно с мальчишками дралась, пока замуж не вышла.

Таубийче сдержала улыбку. Пригладила мои волосы и уже совсем тихо добавила:

— Береги себя, сынок. Не заставляй меня переживать за тебя.

— Не переживай, мама, — сказал я. — Я постараюсь.

На следующий день, опираясь на костыль и плечо брата, пришёл Аспарух. С ним был и Аслан. Мы сидели у очага. Ребята шутили, перебивали друг друга, хвастались. Я слушал и улыбался. Жаловались, что теперь долго не будет тренировок — особенно Аспарух.

Когда они собрались уходить, во дворе раздались чужие голоса — спокойные, вежливые. Я с трудом встал и доковылял к двери, ребята встали рядом.

Это были те, кого мы спасли, — зажиточная семья из Джулата. Отец девочки стоял, опираясь на посох.

— Мы в долгу перед вами, — сказал он. — Такой долг не забывается.

Он кивнул своим — и к воротам вывели четырёх жеребят: молодых, резвых, из благородной крови.

— Примите в благодарность. По одному каждому из храбрецов, что спасли нас, — проговорил он. — Пусть несут своих всадников, как ветер. Пусть копыта их выбивают искры.

Я невольно шагнул вперёд — и остановился.

Аспарух тихо выдохнул:

— Вот это да…

Я заметил девочку чуть в стороне: волосы в двух косах, на лбу шёлковая лента, платье чистое и аккуратное. Она на мгновение подняла на меня взгляд — не на лицо, а на перевязанную грудь — и тут же отвернулась. Смущалась. Теребила край рукава.

Таубийче подошла к ней, взяла её за щёки.

— Как твоё имя, дочка?

Девочка засмущалась ещё больше, но почти неслышно ответила:

— Толуай.

— Какое красивое имя, — сказала Таубийче и обратилась к её отцу: — Какая хорошая у тебя дочка. Пусть она не заставит тебя опускать глаза. А в доме твоём всегда будет изобилие. Спасибо тебе за подарки, алан.

Девочка ещё раз взглянула на меня, наши взгляды встретились, и на её щеках вспыхнул румянец. Толуай поспешно отвела взгляд.

Гости ушли. Мы остались у очага. Аспарух молча ковырял уголёк, Аслан смотрел в огонь. Ёрюзмек, как всегда, сидел камнем, о чём-то размышлял.

— Заживёт, — сказал я.

Аспарух хмыкнул, покосился на свою замотанную ногу.

— Твоими бы устами…

Мы помолчали. Мать тихо переставляла посуду.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА V. ПОД ГОРНОМ

Зима пришла незаметно.

Сначала были дожди — вязкие, затяжные. Горы тонули в серых, тяжёлых облаках. Дни стали короткими и хмурыми. Камень темнел, тропы раскисали, дым от очагов стелился низко, будто искал, где спрятаться.

А потом однажды утром всё стало белым.

Горы притихли. И только яркое солнце манило людей из саклей наружу.

Я уже окреп и мог ходить. Рана затянулась, напоминая о себе лишь изредка — тянущей болью, когда поворачивался резко.

Аспаруху повезло меньше — нога срасталась долго. Мы навещали его почти каждый день: сидели, говорили о пустяках, иногда спорили. Он злился, что не может гулять и тренироваться, но смирялся.

— Как же эта нога мне надоела, хочу гулять! — в сердцах ворчал он.

— Терпи, уже скоро совсем, — каждый раз отвечали мы.

Тренировок не было, но без дела никто не сидел.

Скот, поездки к родственникам, домашние заботы — у кого что.

Мы всё чаще собирались в кузнице. Там было тепло.

Огонь в горне дышал силой. Отец работал молча и, казалось, нас не замечал. Я часто помогал — подавал инструмент, убирал шлак, следил за углём. Мы научились работать рядом, не мешая друг другу.

Однажды, когда ребята разошлись по домам, я заметил, что отец хмурил брови. Он выглядел особенно задумчивым.

Я хотел спросить, что его тревожит, но когда подошёл, он заговорил сам.

— Знаешь, мой сын, — сказал он, не поднимая головы, — ты очень быстро взрослеешь.

Он говорил, будто не мне — огню.

Я промолчал.

— Я вижу, как ты смотришь на людей. Как слушаешь. Как решаешь. Иногда мне кажется, — он ударил по металлу, — будто передо мной не мальчишка вовсе, а зрелый муж. Многое уже понимаешь и рассуждаешь здраво. — Он поднял голову и посмотрел на меня. — Наверное, поймёшь и то, что я тебе сейчас скажу. Слушай, сын, и размышляй.

Он отложил молот в сторону и скрестил руки на груди.

— Так вот. Когда я был молодым, я хотел славы. Хотел идти туда, где война и подвиги, где добыча и громкие имена. Я ушёл. В Румелию. Воевал за чужие города, за чужие цели. Командовал сотнями. Видел много крови. Много убивал. И терял друзей.

Он сделал паузу.

— Спустя годы походов я однажды понял: этот путь ведёт к одиночеству. Слава, золото, власть — этим не делятся. А если тебе нечем делиться, ты останешься один. Станешь одиноким, сколько бы людей тебя ни окружало. А война и кровь, что ты проливаешь, калечат в первую очередь тебя самого…

Он тяжело выдохнул.

— Однажды глупая ссора вышла. Сын нашего вождя и каталонский принц. Один удар — и всё рухнуло. Мы перебили всех. А потом, в боевом безумии, сделали то, после чего человек уже не возвращается прежним: привязали того принца к коням и разорвали.

— После чего каждый из нас испил его крови…

Отец на мгновение поджал губы, будто во рту всё ещё стоял привкус железа.

— Тогда я убедился: этот путь не делает сильнее. Он ломает.

Взгляд Акбулата сделался пустым, он на секунду замер, тряхнул головой и, словно вернувшись из прошлого, продолжил.

— И вот я здесь. Построил дом. Кузню. Взял в жёны твою мать. Ушёл в горы — подальше от всего мира.

Он повернулся к огню.

— А теперь чувствую, как это снова поднимается во мне. Давно забытая жестокость и жажда убивать всех, кого считаю врагами. И мне страшно. Потому что если это проснётся во мне снова — я не остановлюсь. Всё, что я строил, покинет меня.

Он посмотрел мне в глаза, словно спрашивая: понимаешь ли ты?

Я не сразу нашёлся, что ответить. Таких длинных монологов, еще и с такими подробностями, я от него никогда ещё не слышал. Я смотрел на него, приоткрыв рот. Момент с “испил его крови” стал для меня полной неожиданностью.

— Я не ищу крови, отец, — сказал я наконец собравшись. — Я ищу силу защищать. И, как ты, не хочу, чтобы наш очаг погас. Но, скажи, почему в тебе всё это должно проснуться? В чём причина? Почему ты об этом говоришь?

Акбулат пристально посмотрел мне в глаза.

— Потому что ты ступаешь на дорогу войны шаг за шагом, хоть и отрицаешь это, сын. Потому что если с тобой что-нибудь случится… — на его лице заиграли желваки.

— Надеюсь, ты всё понял. Так что же ты решишь?

Я кивнул в сторону горна.

— Делать дело по-настоящему. Вместе с тобой. Воином я стал, когда родился аланом. Но сейчас я хочу работать с тобой. Помогать. Может, из меня выйдет ещё и кузнец, — я улыбнулся. — Но учить нас не переставай, отец. Ребята рядом. Пристрой их к делу. Они не из богатых семей. Им понадобится серебро. Не всё железо требует молота, и работа для них найдётся. А?

Он нахмурился, переключаясь с темы.

— Кузня — не место для игр.

— Я знаю, — ответил я. — Но ты найдёшь в них пользу.

Мы говорили долго. Я предлагал не менять всё сразу. Отец ворчал, спорил, качал головой.

В конце концов он согласился попробовать.

Переставляли кузницу почти неделю. Таскали камни, перекладывали горн, заново крепили меха. Я не лез в то, как отец правит горн или раскладывает инструмент — в этом он знал куда больше моего. Я занялся другим. Решал, где встанет каждый из нас, куда складывать заготовки, чтобы были под рукой, где поставить вторую наковальню, чтобы друг другу не мешать.

Отец сначала хмурился, но когда увидел, что я расчертил место под новые верстаки и прикинул, где повесить полки для готовых изделий, — только крякнул и молча кивнул.

А на четвёртый день, глядя, как я правлю заслонку, спросил будто между прочим:

— Откуда знаешь, как всё вокруг расставить?

Я пожал плечами и продолжил работать.

Инструменты ложились в руку так, будто я делал это сотни раз. Отец следил за мной исподлобья. Ждал ответа.

— Смотрю за тобой, — ответил я как можно ровнее. — Как ты скотину в стойлах распределяешь. Чтобы не бодались и всем хватало.

Он усмехнулся в усы.

— Ну-ну.

Больше не спрашивал. Но пару раз ловил на себе его взгляд — долгий, изучающий.

Ребята приходили каждый день. Учились, работали молча.

Руки болели не меньше, чем после тренировок. Но никто не жаловался.

Отец наблюдал, не делал замечаний и не ворчал.

А потом всё же признал:

— Работа пошла быстрее.

Иногда, когда старшие уходили, мы сидели в нашем доме у огня.

Как-то в один из таких вечеров Аспарух пришёл злой — отец при всех отчитал за сломанный плуг. Он сжимал кулаки, молчал, но в глазах горело.

— Я только «уф» сказал, — бросил он, не выдержав. — А он как врежет!

Я подождал, пока он остынет.

— Знаешь, что говорил Посланник, мир ему и благословение Аллаха? — спросил я. — Не говорите родителям даже «уф». Если мы не можем сдержать язык — о какой силе вообще говорим?

Аспарух дёрнул плечом.

— Легко говорить, когда у тебя такой отец.

Я промолчал. Потом сказал:

— Терпение — тоже сила. Не та, что в кулаке. Другая.

Он долго смотрел в огонь. Потом кивнул.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА VI. ВРЕМЯ ПОШЛО

Горы начинали просыпаться. Снег таял, обнажая тропы, воздух наполнился запахом сырой земли, вода в реке забурлила. Солнце грело всё сильнее, хотя по утрам ещё держался морозец. Рана напоминала о себе только тяжестью под кожей — будто там навсегда осталось что-то чужое, лишнее. Иногда оно тянуло, особенно по утрам, но боли уже не было. Аспарух всё ещё прихрамывал. Бегать и тренироваться он не мог, но в кузницу приходил каждый день — сидел с напильником, сжимая зубы. Злился, шутил, спорил — и терпел. Для него эта скованность была труднее любого боя. И вот долгожданный день наступил. — Завтра снова станем делать из вас воинов, — объявил отец после работы. Мы переглянулись. Улыбались все. Утро следующего дня встречали с нетерпением. Тело требовало нагрузок. И они пришли. Сначала — бег трусцой, растяжка, упражнения с тяжёлыми камнями. Аспарух не бегал — нога не позволяла. Вместо этого он ходил. Неспешно, в гору с грузом на спине. Когда мы возвращались с пробежки, он всё ещё был в пути — шаг за шагом, стиснув челюсть. Через несколько дней отец долго смотрел на него, прежде чем сказать: — Выше нос, завтра начинаем учиться обращаться с саблей. Ребята чуть не подпрыгнули. Они столько ждали этого момента. Я и сам был рад — даже не верилось, что дождались. Мы возбуждённо зашумели, толкая друг друга локтями. Отец сдержал улыбку, но глаза его блеснули. Клинки были деревянными: Акбулат приготовил их заранее. Мы с радостью их разобрали. Однако первое же занятие показало: до настоящего фехтования, каким мы его представляли, нам как до луны. Ребята было приуныли, но ненадолго. Терпеть и ждать они уже научились. Сначала — только стойка. Работа ногами и корпусом. Потом пошли выпады, рубящие удары. Мы вколачивали движения в мышечную память, пока руки не переставали слушаться. Два года работы с топорами на обе руки помогали, но всё равно мы повторяли одни и те же связки снова и снова, день за днём. Иногда просто держали деревянные сабли на вытянутой руке, не шевелясь. Всем не терпелось начать фехтовать по-настоящему. Отрабатывали, как переносить вес, как не проваливаться вперёд, как не открывать бок при атаках и защите. Это выматывало сильнее любой пробежки. Пот лился, руки немели, но отец был непреклонен. — Работайте, лентяи! — следовал тычок концом палки в спину. К концу дня плечи не слушались, спины болели от постоянных тычков. Кузница за зиму изменилась. Многое было переставлено, появились новые верстаки и инструменты. Работы стало больше. Изделий — тоже. Каждый из ребят нашёл своё место: кто шлифовал, кто подгонял рукояти, кто делал ножны. Люди приходили. Покупали. Меняли на скот, съестные припасы и всякую всячину. Ребята уносили домой зерно, соль, кожу, обувь. Не серебро — но нужное. Их родители перестали ворчать — это чувствовалось сразу. Ребята на них не жаловались. Купцы заходили чаще. Один из них, разговорчивый, сидя у огня, бросил между делом: — Эх… при Узбеке такого не было. Тогда порядок был. Я встрепенулся. — Мой отец, прости. Разреши спросить у гостя? Оба удивлённо посмотрели на меня. Вмешиваться в разговор старших считалось невежливым. Но отец кивнул. — А давно он умер, старший? — спросил я, повернувшись к купцу. Купец строго глянул на меня, однако, заметив согласный кивок отца, погладил бороду и прищурился: — Кто, хан Узбек-то? Я кивнул. — Ну так давно, конечно. Я ещё безусым ходил. Лет… кто ж их считал, годов-то. Почитай, двадцать минуло, а то и боле. А зачем спросил? — Прости, — я пожал плечами. — Сам не знаю — любопытно стало. Оно же дела минувших лет, старший. Я вышел во двор и остановился, глядя в темноту. Мысли метались. Узбек умер в тысяча триста сорок первом году — это я помнил точно. Если купец говорит о двадцати годах, значит, сейчас уже тысяча триста шестьдесят какой-то. Я пересчитал ещё раз. Ошибиться мог на год-два. До того, как Железный Хромец двинет свои тумены на эти земли, оставалось лет тридцать. Может, тридцать пять. Время есть. Но его обманчиво мало. Я всё ещё просто мальчишка из горного аула. В тот вечер я долго не спал. Считал годы, перебирал в уме — что можно успеть, чего нельзя никак. С чего вообще начать? Просто махать саблей было недостаточно. Саблю в конце концов отберут и ей же порежут на куски.

Ведь кто такой Тимур? Ни много ни мало — гений логистики и тотальной войны. Против такого как минимум нужны мощные крепости, нужно оружие в промышленных масштабах, нужны союзы и очень много еды. Про серьёзную разведку можно даже не мечтать. Я невесело усмехнулся.

Первое, что приходило в голову, — наше ремесло. Да, в идеальных условиях за тридцать пять лет можно многого добиться. Но поход Тамерлана на Тохтамыша и разгром Алании — включая штурмы горных крепостей — это катастрофа для всего региона.

Нет. Против туменов Тамерлана кустарные методы и четыре пацана с топорами не сработают.

А что сработает против того, кто просто прошёлся по миру и обнулил всех тюрков, которые прежде доминировали почти повсеместно? Откуда мне знать? Опыта в ведении полномасштабных вторжений и строительстве пирамид из черепов у меня не было. Пирамиды я строил только из кубиков — и то в детском саду. «О, Аллах, дай мне силы... Ведь я попал сюда не просто так?» На следующее утро улучив момент, я заговорил с отцом. — Мой отец, мы много железа покупаем. А что если попробовать делать своё? Он смотрел на меня, нахмурившись. — Это ремесло, ему учиться надо. Если железо выйдет плохим — опозоримся. — Помолчал и добавил: — И дров понадобится больше, чем ты думаешь. — Я знаю. Но мы что-нибудь придумаем, — пожал я плечами. Он не отказал сразу. А это уже было почти согласием. — Нелёгкое это дело, — покачал он головой. Первый камень был брошен. Дальше круги пойдут сами. Я вышел на крыльцо и вдохнул холодный воздух. Тридцать лет… Если думать о том, сколько всего нужно сделать, — это мало. Но этого должно хватить.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА VII. ВРЕМЯ РАБОТАТЬ

В долину окончательно пришла весна.

Ручьи бежали по камням, тропы наконец открылись, стада потянулись выше. Вода пахла талым снегом и глиной.

Аспарух больше не хромал.

Он вернулся в строй буднично, словно не было ни травмы, ни долгой зимы. Просто однажды вышел вместе со всеми — и побежал. Акбулат ничего не сказал, только кивнул.

Однако нога его продолжала беспокоить. Я видел, как он сжимал зубы, морщился — и тем не менее шага не сбавлял.

— Слушай, может, ты поторопился? Иди домой, можешь хуже сделать, — сказал я на следующий день, улучив момент.

— Нет, домой не пойду, — сразу набычился он. — Мне надо заниматься.

Поняв, что это бесполезно, я больше этой темы не касался. Упрямые они — что он, что младший брат.

Теперь мы работали парами. Удар — блок — шаг. Снова и снова. Ошибка — и сразу остановка. Отец подходил, поправлял плечо, разворачивал корпус, бил палкой по ноге, если кто-то забывал о стойке.

— Не деритесь, — говорил он. — Работайте! Ёрюзмек, я кому сказал!

Деревянные клинки стучали, ладони горели, плечи наливались свинцом. Но никто не просил передышки. Работали все. После тренировок шли в кузницу — отдыхали за работой.

Ребята действовали без напоминаний. Каждый знал своё место. Готовые изделия копились — немного, но стабильно. Отец стал чаще считать. Я замечал, как он задерживал взгляд на готовых клинках, наконечниках копий и стрел, шевелил губами.

У него появилось время ковать пластины, собирать доспехи. Он просто перечислял, что нужно сделать, и принимался за свои дела. Акбулат стал мне доверять.

Как-то днём он посетовал, что железа нужно много, а серебра на всё уже не хватает. Народ из округи по большей части платил скотом, зерном и солью. Перепродажа занимала время, и серебра в обороте на закупку железа под заказы не хватало. Поразмыслив, я понял: тянуть с плавкой дальше нельзя.

Предупредив отца о своих планах, я взял добро, и тренировку на день отменили. Собрав съестное в котомки, мы вышли рано утром. Направились к скалам на юге от аула. Ребята были заинтригованы и просто радовались походу. Я ничего не объяснял. Просто сказал:

— Будет интересно. Все вопросы потом.

Руду мы нашли там, где я и ожидал. Это была россыпь. Как и в двадцать первом веке, она находилась в том же месте, но в этом веке была считай не тронута. Мы подбирали тяжёлую, тёмную, с рыжим налётом. Набрали немного — каждый по мешку, по силам. Для первого раза достаточно.

Вернувшись, недалеко от древних склепов, у старой угольной ямы сложили печь. Простую. Земля, камень, глина. Никакой хитрости — только форма и тяга. Я делал всё по памяти, не спеша, боясь упустить что-то важное. Ребята смотрели, с трудом сдерживая вопросы. Помогали как могли. Первый огонь не дал ничего. Вторая попытка — то же. Печь задыхалась, температура не поднималась. Мы разобрали верх, добавили камней, подняли горло. Руки были в глине по локоть. В третий раз огонь пошёл лучше, но крица вышла мелкая, пористая, с кучей шлака. Плохая. Но это был первый успех.

В четвёртую попытку огонь пошёл иначе. Стал ярче, суше. Воздух втягивало внутрь. Печь теперь дышала.

К закату хорошую крицу мы всё же получили.

После плавки я достал её из печи — тёмный, неровный ком, пронизанный шлаком. Тяжёлый. На вид — почти камень. Но это было железо. Настоящее.

Мальчишек наконец прорвало. «Как?», «Откуда?», «Что теперь будет?» — вопросы посыпались словно камнепад. Ответы они слушали, затаив дыхание и выкатив глаза.

— Это что же… Из пяти мешков камней выходит едва ли полмешка железа? — поразился Аслан, когда я закончил с плавкой и, собрав всю полученную крицу, разложил её на земле.

— А ты как хотел? — хохотнул я. — Засунул камень, а вытащил сталь?

— Ну, не знаю, — пожал паренёк плечами, — не прям так, но хотя бы в пол веса, что ли…

— Эт ты размечтался, мой друг. Погоди ещё увидишь, сколько останется после ковки. Из этого всего выйдет три больших топора. А если делать сабли, то штуки четыре, если повезёт.

Мальчишки лишь моргали, разинув рты. Аспарух смотрел, недоверчиво щурился и наконец возразил.

— Да не-е… Не может быть… Откуда тебе знать то? Ты же в первый раз сегодня плавил?

Я нахмурился.

— Я вам когда нибудь врал? А? Хоть раз такое было?

Ребята молчали, отводили глаза.

— Молчите? То-то! Просто привыкайте. Если я сказал — значит, так и есть.

— А ты не думал, откуда он вообще знает, как из камня добывать железо? — ухмыльнувшись, обратился к Аспаруху Аслан. — Тут все просто — верь Басиату или не верь. Дело твоё. Главное, вопросы не задавай дурацкие.

Я удивился Аслану, но виду не подал. Мы направились в кузню.

Принёс крицу отцу молча. Высыпал на массивную деревянную столешницу и отошёл на шаг.

Он взял железо, повертел, ударил молотком. Потом ещё раз. Затем поместил в горн, раскалил и попробовал работать. Ничего не сказал. Кузнечил долго.

— Как? — наконец произнёс он, внимательно глядя на меня. — Кто тебя обучил?

— Мой отец, — начал я, изо всех сил стараясь не отводить взгляд. — Я видел сон. Я ковал клинки и латы, наконечники копий и шлемы. Я плавил железо.

Откровенно врать было невыносимо тяжело. Никогда не уважал лгунов. Но выбора не было. Не мог же я сказать правду: что я из другого века и что сам гожусь ему в отцы. Он бы, конечно, ничего не сказал — просто уверился бы, что детская травма головы даром не прошла и расстроился. Я всё это понимал. Но отделаться от тяжёлого чувства не мог. Акбулат посмотрел на меня с удивлением, потом на крицу — и перекрестился.

— Отец наш Небесный творит чудо всякое, — сказал он тихо и глубоко задумался. Помассировал лоб и добавил: — Странные сны у тебя, мой сын. Ты никому о них не говори. Слышал меня? Если спросят, скажи, что учил тебя я.

Я кивнул.

Немного помолчав, отец с какой-то обречённостью спросил:

— А руду где брать — ты тоже во сне увидел?

Я пожал плечами.

— Значит, сам нашёл… Или кто-то всё же подсказал? — не унимался он.

— Некому подсказывать, отец, — развёл я руками.

Акбулат долго молчал. Затем вздохнул, отвёл взгляд и, несколько раз кивнув, спокойным голосом сказал:

— Значит, так тому и быть. Будем делать своё железо…

В его словах было что-то недосказанное, во взгляде читались вопросы. Но он больше ничего не добавил.

В тот вечер я вновь не спал.

Снова считал оставшиеся годы. Размышлял, как не вызывать столько вопросов у отца. Пытался вспомнить всё, что знаю о Тамерлане, о его походах…

ЧАСТЬ II. ГЛАВА VIII. У ОГНЯ

Я не сразу поняла, от чего проснулась.

Лежала, слушала дыхание Акбулата рядом — ровное, глубокое, как всегда. Он умел спать в любых условиях. Я завидовала этому всю жизнь. Сама засыпала легко, но просыпалась от малейшего — от ветра, от тишины, от того, что кто-то в доме перестал дышать привычно.

Басиат не спал.

Я это почувствовала раньше, чем убедилась. Просто знала. Его не было в его углу. Не было его дыхания в этом доме.

Я встала тихо, чтобы не тревожить мужа. Накинула на плечи вязаный платок.

Басиат сидел во дворе у небольшого костра, уставившись на пламя. Колени подтянуты к груди, подбородок опёрт на руки – в засохшей глине до локтей. Так и не отмыл. Заснул в одежде, а потом, проснувшись, вышел во двор.

Я остановилась в дверях.

Он не слышал меня. Стояла в тени, размышляла о нём.

Днём я видела, как они уходили.

Акбулат сказал мне с утра: Басиат с мальчишками ушёл к старой угольной яме. Это ниже усыпальниц древних нартов. Я не спросила, зачем. Давно перестала задавать вопросы, удивляться его делам. Просто кивнула.

Мне знакомо это место. Там, в ложбине за скальным выступом, ещё старый кузнец Дебет когда-то уголь жёг. Потом он умер, и никто туда больше не ходил. Но печь осталась, сложенная из камня, заросшая по краям кустами.

Мальчишки таскали туда камни, месили глину. Я видела это издалека, когда ходила за хворостом. Басиат у них за старшего. Слушаются без спора. Чудной он стал. Маленький мужчина.

Сначала у них не получилось. Я это поняла по тому, как он вернулся к обеду — молчаливый, задумчивый. Не злился. Просто сел и долго смотрел в миску. Я не спрашивала.

Но они не сдались. Работали до самого вечера. Дым над скалами стал другим — гуще, светлее. Я не понимала, что это значит. Но что-то изменилось. А потом заметила, как они идут прямо в кузню — Басиат как вождь впереди, мальчишки следом, галдят, перебивают друг друга. Он же молчал. И улыбался.

В руках он нёс небольшой мешок. Я взяла еды для мужа и пошла следом утолить любопытство.

Потом я видела, как муж мой достал кусок железа. Повертел. Ударил молотком. Потом ещё раз. Засунул в горн — и долго работал молча. Я понимаю его молчание лучше, чем родную речь. Акбулат был очень удивлён.

Вообще, он удивлялся редко. Но сыну — всё чаще. Смотрел на него, когда тот был занят, о чём-то размышлял.

Глядя на сына у огня, я думала о том, каким он был раньше.

Тёплым. Это первое слово, которое приходило. Он прибегал ко мне без повода — просто прислониться, просто побыть рядом. Злился быстро, но отходил ещё быстрее. Умел постоять за себя — это от меня, наверное, не от Акбулата. Акбулат никогда не кричал, никогда не лез в драку первым. Но Басиат — тот мог.

Однажды, лет в восемь, вернулся домой с разбитой губой и спокойным лицом. Я спросила — что случилось. Он сказал: Саурбек обзывался. Я спросила: и что? Он пожал плечами: больше не будет.

Я не ругала его. Только умыла.

Тот мальчик не пропал совсем. Я его иногда видела — в улыбке, в том, как он возился с младшими, в том, как говорил с бабушкой. Но поверх него вырос кто-то другой. Взрослый. Задумчивый. С этим тихим взглядом.

Неспокойна моя душа. Несёт мой сын что-то тяжёлое. Один несёт. Прям как Акбулат. У волка детёныш собакой быть не может.

Я не знала, почему он так быстро перестал быть ребёнком. Мать всё твердила, что изменился он с того самого дня, как по воле Тейри Басиат вдруг вернулся в мир живых. Пугала меня.

Он наконец поднял голову от огня.

Рассмотрел меня в дверях. Узнал. Устало улыбнулся.

— Не спишь, моя мать, — сказал он.

— Не сплю, мой сын, — согласилась я.

Я вышла во двор, села рядом. Огонь был маленький, но тёплый. Помолчали, слушали пение сверчков.

— Получилось, — сказал он наконец и улыбнулся. — Я добыл железо. С четвёртого раза, но всё же получилось.

— Ты у меня мужчина, — согласилась я, погладив сына.

Он посмотрел на огонь. А я смотрела на него. Гадала, что у Басиата на уме. О чём ему шепчет сердце.

— Иди спать, мой сын. Отдохни.

Он кивнул.

Я вернулась в дом. Легла рядом с Акбулатом. Он не пошевелился, но я знала — уже не спит. Стоит мне с постели встать, он всегда проснётся. Глаза закрыты, рука скользнёт под подушку — находит кинжал.

Несколько дней назад мы тоже лежали так. Дети спали, и я впервые решилась спросить. Закрываю глаза — и слышу тот разговор, словно он был только что.

— Ты спишь? — прошептала я в ту ночь.

Он открыл глаза.

— Ты же видишь его каждый день. Скажи хоть что-то?

Акбулат долго не отвечал. Смотрел в глаза, провёл рукой по моей щеке. Лёг на спину и сказал тихо, в потолок:

— Вижу, жена. Он очень быстро взрослым стал. Знает железо. Лучше меня. Я не учил его этому. И никто не мог научить.

— Он знает не только железо, Акбулат, — сказала я. — Он знает очень многое. Вчера я порезалась. Он лечил мне рану и перевязал. Заставил сварить ему тряпицу в горшке. Моя мать так не делала ни разу. Постоянно моет руки и ноги. Следит за собой. Кто его всему учил?

— Не знаю, жена. Не знаю, — ответил он, тяжело вздохнув.

— Он смотрит на меня — и мне кажется… Даже не знаю как сказать… Он смотрит на меня как смотрел отец. Понимаешь? С тех пор как он пришёл в тот день в себя, он отворачивается, когда я переодеваюсь. И заставляет меня — свою мать — отворачиваться, когда переодевается сам. Понимаешь, мой муж? Он ведёт себя как взрослый!

Акбулат повернул голову, глянул на меня. В темноте блеснули глаза.

— Не шуми. Детей разбудишь. Понимаю, — ответил он тихо. — Сказал же — всё я вижу. Ты же помнишь, каким он был? До того дня. Помню и я.

Я молчала. Как не помнить? Носила его под сердцем, растила. Без устали бегал, цеплялся за подол, обидчивый был. А сейчас — как будто подменили.

— Я давно уже понял, — сказал Акбулат. — Мальчик, который упал с коня, на самом деле не вернулся. Детство он оставил там, где побывал.

Сердце ухнуло. Я ждала этих слов — но испугалась, услышав.

— Не говори так, — прошептала я.

— Почему? — спросил он спокойно. — Ты сама это знаешь. Мы оба знаем.

Я заплакала. Тихо, чтобы не услышали дети. Акбулат не утешал. Он не умел. Только взял мою руку и сжал.

— Кем он стал и кем он станет, Акбулат? — спросила я сквозь слёзы.

— Не знаю, кем он стал, моя жена. И знать я не хочу. Лишь бы жил как мужчине должно и человеком быть не переставал.

— Как же так, Акбулат? Он живёт в нашем доме. Ест наш хлеб. Называет нас отцом и матерью. А мы не знаем о нём ничего?

— Знаем то, что действительно важно, — сказал он твёрдо. — Он наш сын, Таубийче. Тот мальчик, — продолжил он, — ушёл. Может, к предкам. Может, куда-то ещё. Я не знаю. Но этот… этот остался с нами. И я не хочу его терять.

— Ты совсем не боишься?

— Боюсь. — Он помолчал. — Но боюсь не его. Боюсь, что однажды и он уйдёт. Как тот. И я останусь без сына…

Я лежала, смотрела в потолок. В голове было пусто и тяжело.

— Я думаю об этом давно, — сказала я. — С того самого дня, как поняла, что наш сын изменился. И решила: не спрашивать. Просто быть ему матерью. Но иногда он всё же пугает меня.

Акбулат усмехнулся — уголком рта, по-своему.

— Я тоже так решил. Ещё тогда, в первый месяц.

— Почему ты не сказал мне?

— А ты не спрашивала. Да и тревогу в материнское сердце вселять — дело не мужское.

Мы замолчали. Я чувствовала его дыхание, тёплую ладонь на своей руке. И почему-то стало легче. Мы и в этот раз думали одинаково. Как всегда. Слава Тейри, что связал нас в священном браке.

— Значит, будем просто жить? — спросила я.

— Будем просто жить, — ответил он. — Растить. Любить. Молчать. Он наша кровь. Всё остальное не важно.

Я закрыла глаза.

…Воспоминание ушло. Надо мной — тот же тёмный потолок, рядом — его тяжёлое дыхание. Рука под подушкой — он не спал.

— И всё равно он весь в тебя, — шепнула я, улыбнувшись в темноте.

Он не ответил. Только взял мою руку.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА IX. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

К июню горы преобразились. Вода ушла в берега, тропы подсохли и покрылись пылью. По склонам отцветал шиповник — лепестки лежали под ногами, словно кто-то рассыпал бледный пепел. День стал длинным, и работа не обрывалась с заходом солнца, а просто медленно перетекала в сумерки.

Кузница жила теперь иначе.

Плавки больше не были событием. Они стали рутиной. Мы не гадали, выйдет или нет — мы знали, когда и какая крица получится. Отец перестал проверять каждый комок. Брал иногда один, бил молотом, рассматривал — так, на всякий случай.

Ребята работали усердно. Каждый удивлял по-своему.

Аслан делал ножны. Получалось у него, должен сказать, великолепно. Аспарух, казалось, обожал точить: резал пальцы и восторженно улыбался: «Смотри, какой острый!» И правда, точил он мастерски — быстро приноровился. Ёрюзмек влюбился в шлифовку и полировку. Когда приходил заказ, с гордостью демонстрировал результат — нож или кинжал, блестящий, как зеркало. Как ему не надоедало, я понять не мог.

Ребята постепенно росли и становились мастерами. Достаток в их семьях тоже рос. В домах появилась новая обувь — кожаная, добротная. Их матери больше не меняли соль на зерно. Теперь приносили в кузницу не скромные лепёшки и айран, как раньше, а сыр, мясо, иногда даже хычины.

— Возьми, Акбулат. За наших парней. Пусть боги дадут тебе силу.

И уходили, не дожидаясь ответа.

Купцы заходили чаще и задерживались дольше.

Один из них — немолодой, с выгоревшей бородой — долго вертел клинок, потом сказал:

— Раньше у вас каждый был хорош по-своему.

Отложил первый, взял второй, покрутил.

— А теперь... — он хмыкнул, — теперь они как братья-близнецы.

Отец молчал и улыбался в усы.

— Это хорошо, — купец поднял глаза. — Потому возьму всё, что есть, Акбулат.

Помолчал, почесал бороду.

— Вот бы ещё для внука чего. Маленького, но чтоб взаправду.

Акбулат пожал плечами:

— Захочешь — сделаем и для внука твоего, старший.

Эта фраза застряла у меня в голове.

Заказов становилось всё больше. Купцы ждали своей очереди неделями, иные — месяцами. Отец ковал и закаливал каждый сам — делал хорошо, но медленно. Я видел, как он устаёт, но молчит. И понял: дальше так нельзя. Надо снова что-то менять.

— Мой отец, — сказал я осторожно, — а что, если мы станем делать то, чего никто вокруг не делает?

— Что же это такое? — сдержанно поинтересовался он.

— Маленькие сабли для сыновей знатных алан. И тонкие кинжалы для женщин — украшенные серебром и камнями. Пусть знатные радуют своих жён и дочерей.

Отец нахмурился. Мех качнулся раз, другой.

— Женщинам — кинжалы... — сказал он наконец. — А знатным аланам, значит, сабли для мальчишек. А кто их ковать станет? Ты, что ли? У меня только две руки. Ещё и украшенные серебром… Ты хоть понимаешь, сколько это возни? Серебро, камни… Мы кузнецы, не ювелиры.

— Я стану ковать вместе с тобой. А на серебро пока договоримся с ювелиром — и сами потихоньку станем учиться.

Он усмехнулся в усы.

— Ты? Ковать? — повторил. — Ну и выдумщик ты, — покачал он головой.

Я промолчал.

Дня три я только и говорил, что о новой закалочной ванне. Наседал на него, уговаривая позволить мне ковать. Отец ворчал, но в конце концов махнул рукой: делай свою ванну. Ещё через несколько дней, наблюдая за моей работой, он присоединился и, бросив свои дела, стал мне помогать. Мы сделали длинную, неглубокую ванну — деревянный короб, оббитый внутри тонкими листами, чтобы не вело. Потом сделали рамку: простую, железную, с прорезями, чтобы держать клинки параллельно и не давать им играть в воде.

Первый раз отец смотрел молча.

Второй раз — подошёл ближе, пригладил бороду.

Мы опустили сразу три клинка. Вода вскипела. Я считал про себя. Когда вынули, один дал трещину у кромки. Остальные два вышли чистыми.

Акбулат взял один, осмотрел. Потом второй.

Долго молчал.

— Хм… Так быстрее, — сказал наконец. — Руку набить только надо.

Дальше он только помогал по мелочам.

С того дня мы закаливали по три, иногда по четыре клинка сразу. Поначалу, пока я приноровился, трещины всё же случались. Потом пошло лучше. Качество не падало. Отец перестал стоять над каждым этапом.

После долгого дня я часто ловил себя на мысли, что думаю не о клинках. Мои мысли кружились вокруг способов и сроков расширения. Я представлял кучу новых зданий, множество рабочих. Всё упиралось в политику, вложения и кадры. Нужно было создавать учебную базу и готовить своих рабочих — таких, чтобы были завязаны целиком на нашу семью и работали по совершенно незнакомой для этих мест философии.

С другой стороны, даже если бы сейчас у меня были все необходимые ресурсы, такие новшества как минимум насторожили бы местные элиты. Начни я действовать энергичнее — придут, рубанут по шее, лавочку прикроют. Это как минимум. По максимуму — не хотелось даже думать.

Искусственное замедление собственного роста давалось тяжело. Но выхода не было. Мне ещё повезло, что с князьями в Чегемском ущелье сейчас туго. Иначе уже давно вкусил бы все «прелести» феодального строя.

Судя по собранным слухам, многие сгинули в какой-то дикой междоусобице, отгремевшей ещё до моего рождения. С одной стороны, мне было жаль — исчезли целые роды. С другой — это было везение лично для меня: поводов для головной боли меньше. Никто не будет мешать.

Так, мечтая, размышляя и планируя, я проработал ещё три плодотворных месяца.

К концу лета трава выгорела. Склоны стали жёлтыми, как старая овечья шкура. Только у реки ещё держалась зелень.

Сенокос прошёл, как всегда, тяжело. Сначала ровно легла трава, а затем вдоль склонов поднялись стога, и воздух наполнился тем особым, густым запахом. Снилось всё это ещё долго.

Всё прошедшее лето мы тренировались четыре дня в неделю, не пропуская ни одной тренировки. До обеда — сенокос, затем короткий отдых, после — бег, спарринги и фехтование до захода солнца. В перерывах отдых нам и не снился — мы работали в кузне. Тело было уставшим, но мышцы постепенно привыкали и наливались силой. Питались хорошо — отец за этим следил строго. Спали достаточно. Сила прибывала незаметно, но верно, и мы все, хоть и в разной степени, уже могли похвастаться окрепшими руками и плечами.

В росте и ширине плеч я почему-то отставал, хотя в чистой силе шёл даже немного впереди, а в выносливости и вовсе уверенно ребят опережал.

К началу осени мы уже не просто отрабатывали движения. Мы вели учебные бои. Пока ещё не в полную силу, но синяков и ссадин хватало.

Пропускали удары — ходили с фиолетовыми пятнами. Получали по зубам, рассекали брови, отбивали руки и набивали здоровенные шишки. Только сплёвывали кровь, потирали ушибленные места и тренировались дальше. Отец не вмешивался. Давал довести до конца. Потом останавливал, разбирал ошибки.

— Думайте, — говорил он коротко. — Просто саблей махать каждый может.

Когда мы злились от боли и входили в раж, он не выдерживал и говорил:

— Ну, что вы лупите друг друга как дурного осла? Не злитесь, в бою голова должна быть холодной!

Ещё в самом начале лета, когда Акбулат пытался учить нас борьбе на поясах, он недоумевал, увидев броски и удары из самбо, которые я показывал ребятам. Спрашивал, кто меня научил. Я отвечал: «Не знаю, как-то само получается». Он не верил, но в конце концов оставил меня в покое. А когда мы начинали бороться, его будто подменяли. Отец становился похожим на одного из болельщиков на соревнованиях моей прошлой жизни — выкрикивал «ценные указания», забавно имитировал броски, полностью поглощённый зрелищем. Аспарух копировал его в состоянии азарта, когда мы оставались в своём кругу, и мы все смеялись.

«Длинный», как мы стали называть Аспаруха, за лето заметно вытянулся и теперь был на целую голову выше меня. Матерел он с каждым годом всё больше и бил уже крепко.

Ёрюзмек перестал быть неуклюжим — появилась техничность, удары стали хлёсткими, быстрыми и даже яростными. В нём появилось что-то такое, от чего холодило спину даже мне: в атаке он преображался, обнажал зубы, рычал при каждом ударе.

Аслан был самым внимательным: атаковал он меньше остальных, но почти не пропускал. В основном ловил на контратаках. Это у него получалось отлично, если не сказать больше. В схватках его лицо не менялось абсолютно. Создавалось впечатление, что ему то ли скучно, то ли всё равно. Мне это казалось странным. И не мне одному. Аспарух подшучивал:

— Эй, Камень, давай сегодня с тобой в паре будем, Ёрюзмек с Басиатом встанет.

Постепенно новое прозвище за ним закрепилось.

Я шёл быстрее остальных — потому что не останавливался.

После вечерней работы или тренировок, когда ребята расходились, я перед сном выходил во двор. Хотелось спать. Руки дрожали от усталости. Иногда просто стоял, сжимая деревянную саблю, и не мог начать. Но я всё же себя заставлял и тренировался ещё хотя бы с полчаса. Потому что должен был быть лучшим.

Работал над контратаками и связками ударов. Вколачивал в себя новые приёмы. Учился контролировать дыхание. Доводил себя до изнеможения.

Отец заметил сразу, но вида вначале не подавал.

Он вообще редко говорил, если что-то видел. Всегда сначала наблюдал.

Но однажды ночью, когда я уже собирался зайти на трясущихся ногах обратно в дом, он всё же вышел. В руке у него была палка.

— Ещё раз, — сказал он, встав напротив меня.

В тот первый раз мы работали почти час.

Акбулат уставал за день больше нашего, но, увидев моё стремление, не выдержал.

С тех пор он стал заниматься со мной индивидуально. Я снова и снова получал тычки, уколы и удары. Казалось, он проверяет меня — сломаюсь или нет. Но сдаваться я не собирался. У меня была цель, и я к ней шёл.

В один из таких дней отец остановил занятие, заметив, что я уже шатаюсь от усталости. Он смотрел на меня с ухмылкой. Затем, покачав головой, сказал:

— Твой дух крепчает, мой сын. Становишься мужчиной. Я доволен тобой.

От него это прозвучало весомее любой похвалы, которую я слышал в другой жизни.

Он сел на камень и похлопал ладонью рядом. Я опустился возле него.

— Я вижу, как ты всё время крутишься вокруг большого молота. Ты всё-таки хочешь ковать? — спросил он.

Я кивнул.

— Ты всё равно его не используешь. Попробую найти ему применение. Если поставишь Камня вместо меня — он, считай, готов. Внимательный. Не торопится. Только подучу немного. Уверен, Аслан справится. Ты же видишь — парень смышлёный. А вместо него возьми Кайсына — сына плотника. Рукастый он. Сам видел его поделки. У них сейчас всё равно немного работы. Он вчера Аслану об этом рассказывал.

Отец крутил кончик бороды и отвечать не спешил.

Потом возразил:

— Кузня — не церковь, в ней детей не учат.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому и прошу твоего разрешения. В ней ты хозяин — как скажешь, так и будет.

Он посмотрел на мои руки. На сбитые костяшки. Потрепал за плечо.

Вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Попробуем. Поговорю с отцом Кайсына. Иди спать, ты еле сидишь.

Он встал, уже собираясь уходить, но остановился.

— Только одно, — добавил Акбулат. — Теперь ты отвечаешь за всех, кого привёл. Всё, бегом под шкуры.

Я кивнул:

— Уже иду.

Отец ушёл, а я остался сидеть. В дом не хотелось. Сидел и слушал, как в темноте шумит река.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XI. ПОДАРКИ

Молот на приводе от водяного колеса действительно простаивал. Отец предпочитал работать по-старинке и новшество не использовал. Его просто предложили, когда строили кузницу, и он согласился — пускай будет.

Я же, привыкший в своей прошлой жизни к пневмомолоту, приноровился быстро. Отец смотрел и лишь удивлённо качал головой.

Через два дня после вечернего разговора во дворе поступил большой заказ на наконечники стрел, и отец с головой ушёл в работу. Я стал ковать, не опасаясь вопросов. Для отца я просто баловался.

Крица под молотом вела себя иначе, чем современная сталь. Она не была однородной — то податлива, как свинец, то вдруг твердела, норовила расколоться. Шлак выбивался с каждым ударом, оставляя на металле раковины, которые приходилось тут же заковывать. Раньше я только смотрел, как отец с ней работает. Самому пробовать не доводилось. Первые дни я злился, нервничал. Руки помнили одно — материал требовал другого. Потом всё же приноровился и взялся за работу.

Клинок я выковал за три дня. Ребята по очереди, прячась от отца, делали своё дело. Я подходил когда звали глазами, мы шептались, я подсказывал.

Когда Ёрюзмек закончил полировку, я взял клинок в руки и рассмотрел. Шириной в три пальца, с двумя глубокими долами. Такие я делал многие десятки раз — в другой жизни. Здесь наконец-то довелось снова. Результатом остался доволен: кинжал получился хороший. Оставалось только протравить и сделать рукоять, закончить ножны. Я хорошо протёр будущий кинжал тряпицей смоченной в винном уксусе. Мы стали ждать.

– Что вы там собрались? Что случилось? – неожиданно развернулся Акбулат.

– Нет, все нормально – поспешил я ответить – мы тут про вчерашний прием говорим, уж больно интересный.

– А, давайте давайте! Чтобы завтра не путались уже, а то заставлю бегать с дровами опять – сказал отец и вернулся к работе.

Через несколько минут на стали начали проступать тёмные волны сварочного узора. Я был доволен. Ребята раскрыли рты, раскрыли широко глаза.

Ещё через три дня кавказский кинжал — кама — был готов. Далеко опередив свое время, он оказался тут - в четырнадцатом веке. Аслан с ножнами справился отлично. Рог на рукояти выглядел эффектно. Я быстро замотал его в тряпицу и сунув Аспаруху продолжил работать над ножом для Айкёз.

Вечером, когда работа в кузне завершилась, мы собрались и выбрали момент.

Отец сидел у стены, точил последний наконечник. Я подмигнул ребятам, подошёл и положил перед ним тот самый свёрток. Друзья выстроились у меня за спиной.

— Это от нас, — сказал я. — От всех.

Он удивлённо посмотрел сначала на свёрток, затем на нас. Развернул ткань и долго разглядывал подарок, не касаясь. Потом взял ножны — ладонью прошёлся по кожаной обтяжке, по металлической оковке у устья. Взялся за рукоять. Медленно потянул. Клинок вышел тихо. Рассмотрел внимательно форму, вытянул руку, посмотрел вдоль лезвия. Развернул к свету и провёл пальцем по долам. Проверил баланс.

Ребята за моей спиной не дышали.

Акбулат поднял глаза. Взглянул на меня. Потом снова на кинжал — и задержался. На его лице читалось удивление и недоумение. Набрал воздух — и выдохнул.

— Какое… какое оружие вы сделали, мой сын! Удивительная вещь. Достойна мастера!

Отец долго молчал, продолжая рассматривать каму. А потом — уставился на меня не мигая. Широко раскрытых глазах читалось - КАК? Губы дернулись, но справившись с собой он лишь качнул головой и вернул кинжал в ножны.

Резко отодвинув тяжелый стул, прошёл к сундуку в углу. Тому самому, который я не видел открытым ни разу. Нетерпеливо снял замок. Достал один свёрток, затем второй. Вернулся.

— Вот! Акбулат не остаётся в долгу, — сказал он, чуть добавив в голос торжественности.

Он развернул первый свёрток и протянул мне саблю.

— Это — Молния, — сказал он.

Я взял её двумя руками и сразу понял: великолепная работа. Вытянул из ножен, взглянул на клинок. Сталь обмазанная маслом тускло блеснула.

У рукояти чернела гравировка:

«Не бей, не подумав». Рядом с текстом — стилизованная молния.

Слов не нашёл. Всю жизнь до этого момента был сапожником без сапог — ковал для других, а для себя так ни одной и не выковал. Моя первая сабля! Отец, увидев мою реакцию, потрепал мои волосы. Я мог лишь улыбаться.

Вторую он протянул Аслану.

— А это — «Плач матерей», — сказал он. — Пусть вселяет ужас в твоих врагов.

Аслан побледнел и робко взял подарок в руки. Посмотрел на Акбулата с безграничной благодарностью мальчишки и выпрямился. Ни слова. Только прижал саблю к груди.

— Что встали, подойдите, — повернулся отец к Аспаруху и Ёрюзмеку.

Он вынул два боевых молота. С одной стороны — боёк, с другой — клевец.

— Это вам. Для ближнего дела. Они выкованы парой и сломали немало черепов. Крушите ими врагов и вы.

Они переглянулись. То же — в ошарашенном молчании.

Эти двое, казалось, были на грани обморока.

— Сейчас оружие останется здесь, — добавил отец. — Но оно уже ваше. Ещё чуть возмужайте — потом заберёте.

В ту ночь я не спал — лежал, смотрел в потолок, размышлял. Аслану — «Плач матерей». Почему не Молнию? Думаю, отец видел в нём то же, что и я. Того, кто бьёт точно и быстро. Аслан — технарь и опасный соперник.

Братьям — молоты. Тяжёлые, прямые, как их удары. Думаю, и здесь мы с отцом думали одинаково. Это оружие им несомненно подходило больше чем сабля.

А что он думал обо мне? Не может же быть, что я просто быстрый, и поэтому Молния досталась именно мне? Может, причин вообще никаких нет — просто совпало? Ответа, наверное, так и не узнаю. Да и важно ли это?

В любом случае, он не просто дарил оружие. Он давно понял, кем каждый из нас станет в бою. Я повернулся на бок, рука сама легла на ножны. Под шкурой, у самого бока, спала Молния. С этими мыслями я незаметно провалился в сон.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XII. МААС

О поездке в Маас я услышал днём.

Купец, который уже несколько лет брал у отца клинки и наконечники, зашёл за обещанными изделиями. Посидел у огня, посмотрел на готовые работы, повертел один клинок и, будто между делом, спросил:

— В Маас на ярмарку поедешь в этом году, Акбулат?

Отец хмыкнул.

— Пожалуй, надо бы. Лет пять там не бывал.

Купец кивнул, словно услышал именно то, что хотел.

— Поезжай, конечно! Народ сойдётся со всех сторон. Торговля будет доброй! — хохотнул он.

Вечером отец объявил, что мы поедем. Ярмарка должна была состояться через месяц, и мы начали подготовку.

Через несколько дней он позвал меня в кузницу, когда там никого не было. Достал из сундука небольшой кожаный свёрток и развернул его.

Внутри лежал кузнечный штамп. На рабочей стороне — голова барса.

— Ты уже не мальчишка, — сказал он спокойно. — И не просто помощник. Ты мастер. А у мастера должно быть своё клеймо. Тебе нравится?

Мне нравилось. Такое же клеймо, как и в прошлой жизни. Совпадение? — мелькнуло в голове.

Я взял штамп в руки. Присмотрелся. Немного грубоват, и барс чуть отличался при ближайшем рассмотрении, но в целом почти как тот, которым я когда-то пользовался. Калёная сталь холодила ладонь.

— Очень, — улыбнулся я. — Спасибо, мой отец!

Сам от себя не ожидая, я обнял его. В ушах снова возник тот самый писк, а зрение на секунду поплыло.

Отец замер. От неожиданного проявления чувств явно растерялся, но через мгновение похлопал меня по спине.

— Пусть на пользу будет, — сказал он, прочистив горло и смущённо изогнув брови.

— Мой сын, твои идеи… — он помолчал. — Не мне судить, откуда они. Сказать по правде, этого я не могу понять… Но раз всё так, как есть, значит, так угодно Господу. Чудеса приходят в своё время.

Он перекрестился и добавил:

— Поедешь со мной. Может, молодые глаза увидят то, что не замечу я.

— Как скажешь, мой отец, - кивнул я, сдерживая улыбку.

Ведь Маас… Я знал это название. Один из ключевых аланских городов, в честь которого была названа столица Ингушетии. Неужели доведётся его увидеть?

В путь мы вышли ранним утром.

Караван был большой: повозки, вьючные лошади, мешки с товаром. В охране — аланские воины. Статные, спокойные, привычные к дороге. Доспехи — потёртые, с десятками отметин. На щитах — старые вмятины. У старшего на шлеме, висевшем у седла, — кыпчакская маска, потемневшая от времени.

Заметив мой неприкрытый интерес, воин улыбнулся краем губ и подмигнул. Я улыбнулся и подмигнул в ответ. Он пришпорил чёрного, с белой отметиной на лбу, коня и поскакал вперёд, в начало каравана.

Я смотрел и мотал на ус. Сколько охраны в голове, сколько прикрывает фланги. Когда взрослые вдруг замолкали все разом, я крутил головой, пытаясь понять причину и запомнить место.

Шли мы двенадцать дней. Через неделю пути мне приснился сон, в котором подъезжал рейсовый автобус и мы с Акбулатом махали остальным, усевшись на сиденья. Я радовался, что больше не придётся спать под открытым небом, и звонил жене, предупреждая, что еду с гостем. Утром проснулся — и всё понял. Настроение сразу упало.

Временами дорога казалась знакомой. Но чаще — нет. Леса, степь. Я ничего такого не помнил. Да и помнить не мог — в моё время всё вокруг выглядело иначе. В пути встречались обозы, пешие путники, аланские воины.

В дороге с удивлением узнал, что у Акбулата хороший слух. Когда мы немного отставали от обоза, он начинал насвистывать длинные и грустные мелодии. Сказать по правде, я заслушивался — уж больно красивыми были мотивы. Веяло от них стариной и древними легендами. Ехал рядом молча и думал о своём, когда отец вдруг прервался и, повернувшись ко мне, заговорил.

— Знаешь, сын. Когда-то у наших славных предков считалось позором, если мужчина умирал не в бою. До старости почти никто не доживал. Аланы кочевали со своими огромными стадами, и саклей им служили повозки.

— А откуда ты это знаешь, отец? — спросил я, удивившись. Я интересовался историей предков и много читал, но об этом слышал впервые.

— Мне рассказала тётя, — сказал он, взглянув на небо. — Ей — её дед. А ему — его дед.

— Расскажи что-нибудь ещё, — попросил я.

Акбулат пригладил бороду, пытаясь вспомнить. Его конь громко фыркнул, и его как будто осенило.

— Наши предки украшали своих коней скальпами врагов и презирали стариков. Очень жёсткие и стойкие люди были. Кочевали, воевали, и не было им равных в бою, пока их не разбили гунны…

— Уже рядом! — послышалось откуда-то спереди.

— Давай нагонять, а то отстали, — сказал он, и мы перешли на рысцу.

Маас выдавал себя задолго до того, как показались стены. Сначала — дорога, которая стала шире и ровнее. Потом — люди. Их становилось всё больше. Они шли, ехали, несли товары. Кричали, ругались, смеялись. Воздух изменился — в нём появилась гарь, мой Жель фырчал всё чаще. А потом стены просто встали перед нами. Высокие. Грозные.

Светлый камень, узкие бойницы, стража на стенах. У массивных ворот, обитых железом, людно. Одних останавливали, других досматривали, третьих пропускали без слов.

Пёстрые одежды, разные лица и речи. Я слышал вайнахскую, грузинскую, степную. Где-то рядом — даже армянский говор, но разобрать было трудно. Всё смешивалось.

Кузницы чадили прямо на улицах. Наковальни звенели так, что закладывало уши. Предыдущий день принёс дождь, под ногами хлюпала грязь, и никто её не засыпал. Запах угля, навоза, прелой шерсти и чего-то сладкого — может, мёда, может, гнилья. Красивые стены снаружи — и вот так внутри.

Рынок жил своей жизнью.

Я видел рабов. Мальчишку моего возраста — он стоял с опущенной головой, и на шее у него болталась деревянная бирка. Меня передёрнуло. Захотелось немедленно — выкупить, вытащить, на худой конец дать в морду тому, кто его сюда привёл. Я одёрнул себя. Да кто я такой? Всего лишь пацан. Сопляк в папахе. Ничего не мог поделать. Сжал кулаки. «Это пока», — подумалось мне.

Видел купца, который при всех ударил продавца за то, что тот подменил гири. Видел женщину в дорогих одеждах — она торговалась за кусок шёлка так яростно, будто от этого зависела её жизнь.

Деньги переходили из рук в руки, исчезая в кошелях и за поясами.

Отец ушёл говорить с купцами. Я остался ждать.

Встал у стены какой-то постройки, то ли дома, то ли лавки. Чуть не наступил на коровью лепёшку — курица, клевавшая что-то из неё, испуганно отпрянула.

Люди проходили мимо. Богатые и нищие рядом. Чужие судьбы, чужие дороги. Я ловил себя на желании сохранить это в памяти, удержать каждый жест, каждое лицо. По привычке полез в карман за смартфоном. Хотел сделать несколько фото. Вспомнил, где и когда нахожусь, и с досадой сплюнул.

Стоял и смотрел на людей. На то, как женщина поправляет платок на голове дочери. Жест был такой знакомый, такой… оттуда. У меня перехватило горло. Я отвернулся. Перед глазами всплыли родные лица. Те, которые я никогда больше не увижу. Никогда…

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XIII. ЯРМАРКА

Ярмарка была в разгаре. Кругом пахло жареным мясом, дымом и едким конским потом. От непривычной смеси ароматов перехватывало дыхание. Слева торговали лошадьми, справа какой-то детина доказывал купцу, что козы столько стоить ну никак не могут. Женщина в синем платке прижимала к себе кувшин и выкрикивала цену так, будто звала на помощь.

Я стоял у арендованного отцом прилавка, облокотившись на край, и с интересом рассматривал прохожих. Всё же в городах доводилось бывать не часто. Когда кто-то останавливался — подходил ближе, иногда отвечал на вопросы, если отец был занят другими людьми.

Народ толкался, о чём-то жарко спорил, смеялся, торговался. Торговцы горланили, расхваливая свой товар, бойкие мальчишки разносили еду.

Купцы, воины, ремесленники подходили, брали наши клинки в руки, пробовали на изгиб, проверяли баланс и заточку. Некоторые, вздыхая и оборачиваясь, уходили — не по карману. Другие брали сразу, охотно. Особенно хорошо продавались женские кинжалы и детские сабли. Отец всё-таки уступил — мы сделали с дюжину таких изделий, и сейчас он не жалел.

К концу дня, когда мы решили было собираться, у нашего прилавка остановился купец. Этот задержался дольше остальных. Высокий, хорошо одетый, с аккуратной бородой. Он рассматривал изделия тщательно — проводил взглядом вдоль лезвия, пробовал царапнуть перстнем. Осмотрев всё, что было на прилавке, он хмыкнул и сказал слуге: — Запомни это место.

Потом махнул рукой: — Пойдём, рыжий, поедим чего-нибудь.

Он развернулся. Сделал шаг. И вдруг остановился — взгляд зацепился за кинжал у пояса отца.

Купец прищурился. — Это… не из тех, что ты продаёшь, кузнец, — сказал он, пальцем указав на оружие.

Акбулат инстинктивно коснулся рукояти. — Нет.

— Разреши взглянуть, уважаемый. Не откажи мне в просьбе!

Купец протянул руку. Отец, секунду засомневавшись, протянул каму рукоятью вперёд.

Мужчина бережно взял его обеими руками, положил на ладони, внимательно осмотрел, вытянул из ножен и перехватил за рукоять. Пару раз изменил хват, провёл пальцем по клинку. Замер. Поднял глаза. — Я такого никогда не видел, уважаемый. Ни здесь, ни в Дербенте, ни в самом Константинополе. — Продай! Я хорошо заплачу тебе за него.

Отец посмотрел на кинжал. Потом на меня. — Не могу, — сказал он. — Не можешь? — брови купца поднялись. — Как это не можешь? Я дам за него цену трёх хороших сабель!

Несколько человек рядом замерли. Это были большие деньги.

Акбулат покачал головой. — Это подарок. Подарки не продаются.

Купец нахмурился, посмотрел внимательнее. — Кто же подарил тебе его?

Я понял, что дальше молчать нельзя. Сердце стукнуло раз, другой. Шагнул вперёд. — Этот подарок от меня, старший.

Они оба посмотрели на меня. — Этот кинжал — моя работа, — продолжил я. — У такого кузнеца, как мой отец, должен быть лучший кинжал, какой только можно достать! — постарался я убить трёх зайцев сразу. — Он не может тебе его продать даже за такую щедрую плату.

Наступила тишина.

Купец удивлённо оглядел меня с головы до ног, густые брови поползли наверх. На его лице отразилось недоумение. — Ты? Ты кузнец? — Да, старший – кузнец, — кивнул я. Он снова посмотрел на кинжал. Потом — на меня. Перевёл взгляд на отца. — Это правда? Отец ответил просто: — Правда, уважаемый. Купец хмыкнул, мотнул головой, и снова уставился на меня. — Тогда выкуй мне такой же, юный кузнец. Сможешь?

Я не колебался. — Выкую. Цена будет вдвое меньше той, что ты предложил за этот.

Незнакомец выпрямился, прищурился. — А если я закажу десять? — понизил он голос.

— Тогда цена доброй сабли за каждый клинок, — ответил я сразу.

Купец помолчал, потом улыбнулся. — Отлично! Тогда поговорим о сроках. Мне нравится, как ты ведёшь дела, мальчик! Меня зовут Батыр.

Наш новый знакомый сделал жест, подзывая одного из слуг, стоявших всё это время за его спиной. Тот развернул лист, гусиное перо заскрипело. Купец диктовал условия: количество, срок, аванс. Разлил разогретый сургуч и, сняв с пальца крупную печатку, приложил её к листу. В заказ, помимо кинжалов, вошли и пять полных доспехов. Как он сказал – для начала.

Когда Батыр ушёл, отец долго молчал. — Это большой заказ, — сказал он наконец. — Тяжёлый. Справишься? — Справлюсь, — ответил я. — Если кое-чем поможешь.

Он посмотрел на меня внимательно. — Говори.

— Я один не успею, — начал я. — Надо учить ребят. Аслан уже может ковать. Кайсына надо подучить отпускать после закалки — закалку я всю беру на себя. Возьмём ещё мальчишек, они помогут с обработкой. Если простую работу удастся переложить на других, мы с тобой будем делать только сложное. Изделий будет больше, доход выше, а лишних трат не будет — мальчишкам много платить не придётся.

Отец молчал.

— И платить будем только по делу, — добавил я. — Чтобы каждый знал: если стараешься — получишь по заслугам.

Акбулат вздохнул. — Ты столько всего уже изменил… Но до сих пор ты не ошибался. Может, и в этот раз окажешься прав. Хорошо, будь по-твоему.

Только мы договорили, как к отцу подошёл дружинник. По виду — из знатных, ровесник Акбулата. Он поздоровался, осмотрел клинки, проверил сабли на изгиб, сделал несколько взмахов, заметил одинаковость. Хмыкнул. — Здоровья твоим рукам, кузнец. Добрые сабли принёс ты в Маас! Как звать тебя, откуда будешь, из каких краёв? — Акбулат я. Из Чегема мы, алан. Живём в Булунгу. Слыхал? — Как же не слыхать, слыхал, конечно! У меня жена соседка твоя – из Думала! — хохотнул он. — И про тебя я слышал — говорят, ты добрый кузнец! Да и по саблям видно!

Отец приложил правую руку к сердцу. — Спасибо на добром слове, храбрец! — Бийаслан меня зовут, — ответил дружинник. — Будем знакомы, Бийаслан! Дай Бог на радость обоим! Что-нибудь приглянулось сегодня? — отец указал на прилавок. — Приглянулось, — кивнул дружинник. — Мне нужно вот таких же пятьдесят. — Он покачал саблей. — Точь в точь! Осилишь?

Акбулат на мгновение замер, потом мельком глянул на меня. Я чуть заметно кивнул. Отец повернулся обратно к воину и медленно сказал: — Сделаем, даст Бог, если не сильно торопишь. — Не сильно. Но и затягивать нельзя. До зимы успеешь? — Думаю, да, — кивнул отец.

Дружинник выплатил аванс и, отсалютовав, скрылся в толпе.

Когда мы остались одни, отец снова посмотрел на купеческую бумагу. Потом — на меня. — Ну и как мы за такой короткий срок всё это успеем? — сказал он с досадой.

— Даст Бог — успеем, — улыбнулся я.

Отец задумался. Ухмыльнулся. Положил мне руку на плечо. — Похоже, мы становимся купцами.

Я кивнул.

«То ли ещё будет», — мелькнуло в голове.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XIV. НОВЫЕ ЛЮДИ

Из Мааса вышли рано — город ещё спал, только стража перекликалась на стенах да где-то за воротами заржала лошадь.

У самых ворот нас обогнал знакомый всадник — тот самый воин с кыпчакской маской. Поравнявшись, он на секунду встретился со мной взглядом и, как в тот раз, подмигнул. Затем хлопнул ладонью по кинжалу на поясе, хохотнул и пришпорил коня. Я только подумал: «И когда успел?» А он уже скрылся впереди, побрякивая ещё и саблей работы Акбулата о седло.

Наш небольшой караван неспешно потянулся за ворота, оставляя шумный город позади. Обратно шли быстрее. Телеги полегчали: наши попутчики, как и мы, распродали весь товар, поэтому назад они везли лишь мешки с покупками и кое-какой инструмент. У нас же с собой остались только съестные припасы да пара свёртков.

Отец берёг их особенно — подарки нашим. Лошади шли охотнее, люди шутили.

Маас остался за спиной, а вместе с ним — рабы, крики, незнакомые люди. Впереди ждали заказы. Десять кинжалов, пять доспехов, пятьдесят сабель для дружинника. Я считал и пересчитывал в уме, пока наш караван тянулся вереницей по осенней дороге.

Осень только начиналась, но по утрам трава уже хрустела, изо рта валил пар. Склоны желтели, местами ещё держалась зелень, но лето отступило — неохотно, шаг за шагом. В эту пору стада тянулись ниже, к аулам. В горах становилось пусто.

Мои мысли крутились вокруг организации работы. Под грустные мотивы, которые насвистывал Акбулат, я прикидывал, сколько брака дадут новички и где их вообще искать. Идеи были, но как оно сложится в действительности — сказать не мог. В кузницу требовались люди, и я был обязан их найти.

Отец ехал рядом, молчал. Иногда краем глаза поглядывал. Шевелил губами, хмурил брови. Он тоже считал и наверняка задавался вопросом — не зря ли на меня положился.

В Булунгу нас встретили шумно. Всем селом.

Женщины, дети, голоса — всё сразу. Лошади ещё не остановились, а люди уже тянулись к телегам, заглядывали, искали глазами знакомые лица. Я первым делом отдал один из свёртков старой Алтынкёз. Она, в своей манере, ничего не сказала — только прижала платок к груди и кивнула.

Таубийче развернула ткань, и у неё перехватило дыхание. Айкёз вертелась перед зеркальцем — медной пластиной, что я привёз ей, — не в силах оторваться от своего отражения. Друзьям я привёз ременные пряжки. Одинаковые, подобрал нарочно, чтобы не спорили, чья лучше.

Вечером, когда шум улёгся, ко мне пришли ребята. На лицах — куча вопросов, один другого перебивает.

— Ну как там? Рассказывай!

— Да пойдёмте сядем, — сказал я.

Двинули до большого валуна на краю села — одного из наших мест. Туда всегда приходили, когда не хотелось никуда далеко идти. Уселись.

— Ну что, аланы, — начал я. — Взяли большой заказ.

Я перечислил: десять кинжалов, пять доспехов, пятьдесят сабель. Ребята переглянулись. Аспарух присвистнул.

— Будем брать новых людей, — продолжил я. — И для вас работа найдётся посерьёзнее. Придётся и новеньких учить, и самим учиться дальше.

Они оживились. Посыпались вопросы. Я объяснял — про закалку, про отпуск металла, про шлифовку, про то, как выстроить работу, чтобы всё успевать. В глазах мальчишек горел живой интерес, они потирали руки. Приходилось одёргивать — чтобы не лезли напролом, хватаясь за то, что им ещё не по силам.

— Откуда ты столько всего знаешь? — спросил вдруг Аслан.

Я улыбнулся, хлопнул его по плечу.

— Каждому своё дано. Вот ты, например, умный. Аспарух — красивый.

Аслан покосился на Аспаруха и фыркнул.

— Красивый? Наш осёл красивее.

Засмеялся даже молчаливый Ёрюзмек. А уж за ним — все остальные. Даже Аспарух.

– А если серьезно? – спросил Аслан.

– Что значит «отпуск»? Как и куда вообще возможно отпускать железо? Объясни толково.

Я задумался. Прикинул, как бы объяснить доходчивее мальчишкам, никогда не слышавшим про структурное состояние железа.

– Ну, вот смотри. Представь, что ковка – как наша тренировка. Ты куёшь свою силу, напрягая тело. – Так? – Ну, – согласился Аслан, переглянувшись с Ёрюзмеком. – Так вот. В конце дня у тебя мышцы гудят? – Гудят, – кивнул он, нахмурив брови. – А если хорошо растереть их, прогревая везде, где гудит, легче становится? – Так и есть, – снова согласился Аслан. – То же самое с железом, – подвёл я его мысль. – После ковки и закалки сталь напряжена без всякой меры. А если по уму немного прогреть, она становится нормальной. Не лопнет сабля в бою от первого удара. Теперь понял?

Аслан просветлел. – Ну так бы сразу и сказал! Понял теперь! Вот хитро-то как!

Я оглядел всех троих. – А вы что молчите? Не поняли ещё? – Поняли! – синхронно ответили братья. – Вот и хорошо! Если что-то непонятно, лучше десять раз спросите! Договорились?

Ребята закивали, счастливо улыбаясь. Учиться им нравилось – жажда знаний в мальчишеских глазах полыхала ярче солнца. Мы проговорили ещё пару часов, и когда я вконец охрип, на сель вопросов, отправил ребят по домам.

Позже в дом постучались.

Пришли дядья Джаттая и Каплана — мальчишек с соседней улицы. Гости сели за стол, отведали айрана, съели по лепёшке.

— Их отцы не вернулись, — начал старший. Запнулся. — Пошли вдвоём, братья наши, на охоту. Волки задрали…

В комнате стало тихо. Мать замерла у очага.

— Ребята подросли, — старший сглотнул. — Работящие. Не подведут. Но без дела… без дела пропадут, Акбулат. Возьми.

Отец немного помолчал. Потом подлил гостям айрана.

— Возьму, — ответил он. — Пусть приходят.

А вот и люди. Сами пришли, подумал я. Жаль только, что повод мрачный. Но так пожелал Аллах.

Проводили гостей, обсудили с отцом планы на ребят. Сошлись на том, что двоих нам будет мало.

Когда я вышел на улицу, ночь стояла холодная, ясная. Звёзды висели низко, будто их можно достать рукой. Тело гудело после дороги — спина, плечи, ноги. Хотелось лечь и не вставать. Но останавливаться было нельзя.

Вдохнул поглубже, взял деревянный клинок, сделал несколько осторожных взмахов. В темноте свистнул воздух. Тело слушалось, но тяжесть ещё не прошла. Четыре недели без тренировок — это много. Нужно было навёрстывать.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XV. ПОПОЛНЕНИЕ

Незаметно пролетел ещё один год.

Каждый день был забит под завязку. С наступлением вечера приходило одно и то же чувство: сил осталось меньше, чем дел. Плечи наливались тяжестью, пальцы деревенели, мысли путались. Спасал только сон — короткий, без снов. Утром всё начиналось снова.

Зима выдалась долгая, снежная. В горах часто сходили лавины — глухо, где-то в стороне, будто горы ссорились между собой.

В кузнице стало тесно. Трое соседских ребят — Джаттай, Каплан и Сарыка — и двое близнецов, Каншау и Лячин, работали упорно, жадно впитывая новые знания. Их учили отец, я и мои друзья. Братья-близнецы оказались Аслану троюродными по отцовской линии. Сошлись мы с новенькими легко. Ребята были толковые — без лишних слов и без лени.

Горн разжигали затемно. Железо под молотом светилось — то ослепительно белым, когда шла сварка, то глухо-красным, когда металл остывал. Весной стало легче: новые помощники научились работать без постоянного присмотра. Ошибались, но уже понимали, где и почему.

Мы с отцом ковали почти без остановки, прерываясь только на еду. Хотя и поесть толком удавалось не всегда. Бывало, быстро набьёшь рот чем Бог порадовал, и жуёшь уже, вернувшись к работе. Я старался работать обеими руками и за это время наконец догнал и перегнал остальных в ширине плеч. Вертикальные удары в тренировках стали тяжёлыми — ребята жаловались, что сушит руки. Я махал молотом, не уступая отцу. Однако следует признать, мой молот был, конечно, легче. Не заметить молодого стахановца рядом он не мог. Иногда я ловил его взгляд — короткий, оценивающий. Пару раз слышал, как он говорил матери:

— Клянусь Богом, не отстаёт. Работает, как вол.

Он ничуть не преувеличивал — стоило признать и это. Работы стало больше, но мы держались.

К лету у ворот начали появляться купцы. Но спрашивать стали и меня.

— Здесь молодой кузнец есть, что барса на клинке ставит? — Кинжал мне нужен. Ну этот… который с барсом. — Акбулат, в самом Маасе слышал: за кинжалы твоего сына дают цену двух сабель, вот те крест!

Отец лишь скромно улыбался. Хлопал меня своей лапищей по спине и толкал вперёд.

— Вот с ним говори!

И они говорили. Я отвечал неспешно, давая время купцам сообразить, что челюсть с пола лучше всё же подобрать.

Сабли для взрослых мы делали редко — пять, шесть в месяц. Не больше. А вот кинжал шёл постоянно: короткий, средний, длинный. Женский — особенно. Лёгкий и тонкий. Его брали сразу, без торга. Серебро у меня появилось своё.

Потом пошли подделки. Барс на них был кривой, вытянутый, будто вырезанный наспех, по памяти. Их приносили показать. Клеймо начали воровать. Пока мы ничего не могли с этим сделать и, обещав разобраться, отложили на потом.

Но это «потом» пришло на следующий же день. Днём, когда мы как раз прервались на обед, в кузню ворвался обманутый купец. Сверкая глазами, он швырнул обломки сабли на верстак и прокричал: — Сталь ваша — настоящая дрянь, и клеймо, что так хвалят все в округе, не стоит ничего! Клинок сломался о щит при первом же ударе!

Отец побелел, схватился за кинжал. Поняв, что ещё чуть-чуть — и он взорвётся, я шагнул вперёд. — Подожди, уважаемый. Не горячись, — сказал я, подбирая обломок и уже подозревая, в чём дело.

Не ошибся. На сабле был поддельный барс. Понял сразу, даже не рассматривая: я на продажу сабель не ковал, только кинжалы, а значит, моего клейма на ней быть не могло. — А я и не горячусь, щенок! — ткнул он в меня пальцем. — Барс там твой, и ответ держать тебе! — Он надвинулся на меня, уперев руки в бока. — Кто мне убытки возместит?! Теперь за каждым углом народ станет говорить, что я обманщик!

Я не сдвинулся с места. Лишь поднял повыше обломок, показывая его купцу: — Старший, ты купил подделку. Эта работа не моя. Взгляни на клеймо получше. Сравни с теми, что ставлю я.

Протянув ему один из кинжалов, ждавших ножен на столе, я отступил на шаг, давая рассмотреть. Через несколько секунд выражение его лица изменилось, прежняя спесь сошла. Плечи опустились, он поджал губы и тяжело вздохнул. — Простите меня, аланы. Не прав я был. Сгоряча несправедливо обвинил, не знал ведь... — Он виновато посмотрел на отца. — Не серчай, Акбулат. Мне стыдно.

Отец расслабил побелевшие пальцы и отпустил рукоять. — Ничего. Ты не первый, кто с обманом столкнулся. Кто-то бессовестный на нашем добром имени наживаться стал. Найду подлеца — тяжело спрошу. — Искать долго не придётся, алан. Я сам укажу тебе на него, — зло прищурился купец. — Подлец тот уверял, что берёт товар прямо у тебя. Мы быстро правду разузнаем. В этом я тебе помогу, а как ты своё возьмёшь — за себя с него спрошу уже я. С этого дня оружие буду покупать только у вас.

Так мы и вышли на диверсанта. Отец сломал ему руку и забрал в качестве компенсации весь кузнечный инструмент. Не бог весть что, но денег это стоило не так уж мало.

Зимой в кузницу зашёл человек с равнины. Немолодой, сухой, с потухшими глазами. Говорил тихо, почти не поднимая взгляда.

— Это.. Я кузнец… был ещё весной. Да беда приключилась…

Пришедший оказался вдовцом. Детей забрала болезнь. Кузня и дом, как и всё хозяйство — сгорели за ночь. Остался ни с чем.

— Не милости прошу, — сказал он. — Работы. Помоги, Акбулат, вовек не забуду.

Отец согласился сразу.

— Дам треть. Согласен?

Мужчина просветлел, снял папаху, смял в руках.

— Здоровья тебе, Акбулат. Я в тебе не ошибся. Бог даст, и ты во мне тоже.

Отец кивнул.

— Даст Бог, Буран. Даст Бог. Я знаю тебя как доброго кузнеца и человека честного. Не печалься! Пока поживёшь у нас. Весной что-нибудь придумаем.

Весной мы начали строить пристройки. Не одну — сразу три. В первой ковали отец и Буран. Во второй работал я с Асланом, Аспарухом и Ёрюзмеком — ковали, делали закалку, отпускали. В третьей точили, шлифовали, мастерили рукояти и готовили ножны. Кайсын, Джаттай, Каншау и Лячин спелись и работали рук не покладая.

Новички шумели, спорили и поначалу портили заготовки. Брака было много — как я и ожидал. Старшим над ними поставили Аслана. Он принял это не сразу, но принял всерьёз — бегал к подопечным, строил ребят, спуску не давал. Те признали его без разговоров.

После второй ярмарки всё снова ускорилось. Клейма наши стали узнавать повсюду: орёл отца и барс, которого ставил я.

К лету мы отправились в окрестности Джулата. Договорились с одной из трёх плавилен — своего и покупного железа стало не хватать.

Вечером, на новой летней кухне, где сейчас жил Буран, я дождался, пока отец доест.

— Мой отец, — начал я, — почему бы нам не выкупить кузню в Хушто-Сырте? Говорят, дела у них идут плохо. У нас же дел невпроворот. Расширяться нужно. Не успеваем.

Я дал ему секунду переварить и продолжил.

— Оставим там работать прежнего хозяина и сыновей его. Им — хлеб, нам — дело. Возьмём ещё двоих им в подмастерья. Всем будет польза.

Акбулат откинулся на стуле, почесал подбородок, посмотрел на меня, вздохнул.

— Как же спокойно мы жили раньше, сын, — он на мгновение задумался, а затем кивнул: — Пожалуй, ты прав. Людей всё больше, и идут они к нам, минуя их. Так они без куска хлеба останутся, и нас же в своей нищете проклянут. Нехорошо это. Неправильно.

Он отставил миску, поднялся, вытирая усы холстиной.

— Поеду завтра, предложу Чотаю, — сказал он, вставая. — Не порежься.

Я только тут заметил, что весь разговор точил клинок, совсем про него забыв. Замер, протёр клинок, довольно улыбнулся. На сабле у рукояти чернел барс. За год я отложил таких уже девять.

Оружие копилось, как и серебро.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XVI. ГОСТЬ ПОД СТЯГАМИ

Я был дома.

Занёс мешок с углём под навес и уже собирался возвращаться в кузницу, когда с улицы донёсся детский крик — звонкий, возбуждённый:

— Ма-а! Ма, там воины!

Почти сразу — другой, постарше:

— Там воины! Со стягами! Много!

Во дворах захлопали калитки. Старуха в белом платке выбежала босиком и замерла, прижимая руки к груди. Мужчина натягивал бурку на одно плечо, забыв про второе.

Я вышел за порог и увидел, как по улице к краю аула бегут мальчишки, оглядываясь и перекрикивая друг друга:

— Воины! — Дружина!

Потом раздался голос взрослого — короткий, взволнованный:

— Старших зовите! — Знать идёт!

Я прошёл дальше и всмотрелся.

Со стороны перевала по дороге походным строем двигалась колонна. Копья подняты, круглые щиты за спинами. Над ними — тёмные, тяжёлые стяги. Протрубили рога, из сотни глоток раздался раскатистый клич — АЛАН ХАЛК!

На стяге был выткан белый знак — древний знак мироздания: круг, внутри которого вогнутый со всех сторон ромб. В самом центре символа — точка. Я узнал его. Текмет. В моём времени он будет на флаге карачаевцев, на старых могилах. Всё-таки это правда! — пронеслось в голове.

Прибывшие были аланской тяжёлой конницей. Всадники и их кони закованы в пластинчатый доспех.

Я засмотрелся. Их было не меньше сотни. Руки покрылись гусиной кожей. Надо же! Настоящее средневековое войско в полном доспехе! В голове мелькнула горькая мысль: если подумать, их тут только сто человек. Пулеметчику – раз плюнуть. Но пулемётов нет… Их всего лишь сотня, и они уже производят такое впечатление. Тогда как будут смотреться тумены? В каждом — десять таких сотен. Я настоящий идиот и фантазёр, если собрался воевать с Тамерланом…

Общее волнение передалось и мне. Пришёл в себя и, развернувшись, понёсся в кузницу.

Отец был у горна. Лицо чёрное от копоти, молот в руке.

— Отец, — сказал я быстро, — к нам идут. Кто-то знатный, при дружине.

Он кивнул, положил молот, выпрямился.

— Сколько?

— Там целая сотня. Не меньше.

Акбулат кивнул, спешно вытер руки о тряпицу и двинулся к двери.

— Пошли.

Когда мы вышли к площади, старшие аула уже собирались. Кто в бурке, кто завернувшись в плед. Одни покусывали губу, другие смотрели настороженно. Ребята таращили глаза.

Дружина остановилась у окраины селения. Копыта подняли пыль — и шум смолк.

Из рядов всадников выехал человек на гнедом коне. Шерсть лошади в закатном свете отливала медью. Всадник был высок, сух, лет сорока. Одет добротно, но без хвастовства. Из украшений только тяжёлый перстень и дорогой кинжал. На левой руке — старый шрам, через всю кисть. Он держался так, что сразу становилось ясно — человек, облечённый властью.

Незнакомец спешился. Передал повод подошедшему воину и повернулся к собравшимся. Секунд пять рассматривал толпу.

— Я… Аспар! — заявил он басовито. — Сын Басана, брат хана Геурге.

Имя ветром прошло по людям.

Из толпы вышел старший аула — седой, морщинистый, но с прямой спиной.

— Ты оказал нам честь, — сказал он, положив руку на сердце. — Мы рады принять брата нашего вождя. Я Тагир, сын Сырдара. Мой дом открыт для тебя. Будь моим гостем, Аспар.

Аспар оглядел старших, стоявших полукругом. Потом его взгляд остановился на Акбулате.

— Благодарю тебя, Тагир, пусть твой дом не оставит благо, — ответил он, не сводя глаз с отца. — Если ты позаботишься о моих людях и конях, я буду признателен.

Он сделал жест, и из-за его спины вышел воин. Тот подошёл к старейшине и вручил ему кошель. Тагир молча принял и, кивнув, сделал два шага назад.

— Гостем я хотел бы быть у тебя, Акбулат.

В ауле повисла тишина.

Это было необычно. Столь высокий гость в ауле был явно в первый раз. Нам оказали честь, сразу ставшую тяжёлой ношей. Но, поблагодарив благодетеля, отказаться было невозможно.

Отец замер. Я видел, как он сжал губы — всего на миг. Потом шагнул вперёд и положил руку на сердце.

— Мой скромный дом открыт для дорогого гостя, — сказал он с достоинством. — Ты оказал моей семье большое уважение.

Аспар кивнул.

— Моя дружина станет лагерем у реки. Я буду с тобой.

Так он и вошёл в наш дом.

Три дня он был гостем. Ел то, что ели мы. Спал без охраны под нашей крышей. Мать, пока он гостил, поселилась у Алтынкёз. Слушал больше, чем говорил. Интересовался нашей работой, спрашивал о железе и купцах. Смотрел, как мы ковали. Как тренировались ребята.

Он был вежлив. Почти прост. Но глаза его не улыбались.

На третий вечер, когда по обычаю можно было спрашивать, зачем пришёл гость, он заговорил сам.

— О тебе говорят, — сказал он отцу. — О твоём мастерстве. И о молодом кузнеце, что ставит барса на клинках.

Он посмотрел на меня.

— Я видел ваши латы и оружие. Нам бы пригодилось ваше мастерство. Воинам хана носить лучшее пристало, как и подобает храбрым аланам.

Акбулат, уже понимая, к чему клонит гость, ответил честно:

— Мы делаем столько, сколько можем, славный Аспар. Но для больших чисел нужно больше рук. И больше железа.

Аспар усмехнулся, пригубил айран.

— Не волнуйся, Акбулат. Я дам тебе железо. Если серебра тебе не хватит, и с руками помогу.

Он сделал паузу.

— И защита будет. Ты согласен?

В комнате стало тихо.

Отец выпрямился, отпил из чаши, поставил её на стол.

— Пусть процветает Алания, и всадники её сотрясают степь, — сказал он.

Слова прозвучали твёрдо. Он посмотрел гостю прямо в глаза.

— Я тебя услышал, Акбулат. Ты дал своё слово — я даю своё.

Акбулат прижал кулак к груди и коротко кивнул.

— Слово за слово.

Гость уехал на четвёртый день с восходом солнца.

Провожать пришли старшие.

Дружина собиралась у реки. Коней седлали быстро, но без суеты. Щиты глухо тёрлись о доспех на спинах, слышалось ржание, гасли костры. Над рекой поднимался пар.

Аспар вышел из дома ещё затемно и сейчас направлялся к нам из центра лагеря. Вчера он жил под нашей крышей, ел наш хлеб, пил айран, слушал. Сегодня — снова власть и полководец.

Отец стоял прямо. Как стоял всегда — неважно, перед кем.

— Акбулат, — сказал Аспар, устраивая кинжал за широким поясом. — Я пришлю людей с новой луной. Они привезут железо. И серебро — как договорились.

Отец кивнул.

Аспар посмотрел на меня внимательно. Глаза на мгновение сузились.

— И ещё, — сказал он. — Пусть твой сын не бросает ни ремесла, ни воинской науки. Такие руки всегда нужны.

Я приложил сердцу правую ладонь. Невольно задержал взгляд на его кинжале. Тонкая работа. Рукоять оплетена серебряной нитью, в навершии голова барса с зелёными камнями в глазницах.

Аспар легко запрыгнул на своего коня и махнул рукой. Стяги поднялись. Тёмные полотнища потянуло ветром. Раздалась короткая команда — и дружина, выстроившись в колонну по три, тронулась. Затрубили рога, взмыли копья, послышался знакомый клич — АЛАН ХАЛК!

Старшие аула проводили их благими словами. Мальчишки смотрели вслед с открытыми ртами.

Когда всадники скрылись за изгибом дороги, в селении будто стало пусто.

Я стоял и смотрел, как пыль оседает на дорогу. В груди было странное и смутное беспокойство. Будто нас только что взвесили, нашли достаточно тяжёлыми и бросили на чашу весов.

В кузницу мы вернулись молча.

Отец взял молот. Я — меха. Горн разгорелся быстро, будто и ему не терпелось. Руки делали привычное, а голова считала.

Теперь в работе было трое кузнецов: Буран, отец и я.

Аслан — старший над молодыми. Но его я тоже планировал подучить — способности он проявлял.

Подмастерьев стало восемь — уже неплохо. Но теперь снова требовались люди.

Всю эту ораву придётся организовать и наращивать темп. Заказы шли и до Аспара, но теперь работы намечалось несравнимо больше.

Аспар говорил не о десятках. О сотнях.

Двести клинков к весне. Наконечники копий. Секиры, броня. Тысяча стрел — для начала.

А дальше… а дальше бой покажет. Гособоронзаказ — не иначе.

Вечером я дождался, пока мы доедим.

Мать убрала чаши. Айкёз унесла хлеб. Дом затих. В очаге потрескивал огонь.

Акбулат сидел, опершись локтём о стол. Усталый. Задумчивый.

Я достал мешочек. Кожаный, тяжёлый.

Положил на стол. Он глухо звякнул.

Отец усмехнулся.

— Хорошо ты так накопил.

— Ну да, — сказал я. — Куда бы я их тратил. Кинжал наш новый пользуется спросом. Да и остальное тоже. Дальше — больше, мой отец. Растём.

Он взял мешочек, взвесил на ладони.

— Скопил, значит. Молодец. Ну и что ты опять задумал? Рассказывай.

— Я хочу купить плотницкую мастерскую. Ножны. Ящики. Древки. Всё, что мы сейчас заказываем у других и теряем время. Я говорил тебе об этом раньше.

Отец смотрел в одну точку.

— Чью? — спросил он наконец.

— У Кёккёза. На нижней улице. Он стареет. Сыновья к ремеслу не тянутся. Он сам жаловался.

Отец кивнул.

— Это так. Хорошо придумал.

— Тут, наверное, не хватит, — указал я на мешочек. — Но я почти собрал. Добавь, если придётся, — и решим сейчас.

Он посмотрел на меня внимательно. Глаза Акбулата улыбались.

— Мы купим, — сказал он спокойно. — Завтра поговорю с Кёккёзом.

Я выдохнул.

Отец посмотрел на мешочек, снова взвесил.

— Я был прав, отдавая тебе твою долю. Ты это доказал. С этого дня всё, что ты заработаешь сам, — твоё.

Он помолчал.

— Сын, теперь всё изменилось. Думаю, ты это понимаешь. Большие люди не помогают просто так. У их помощи есть цена. Если мы проявим слабость — лучше уходить сразу. Даже в Румелию, если придётся.

Он сказал это спокойно. Но в голосе послышалась сталь.

ЧАСТЬ II. ГЛАВА XVIII. НАСТОЯЩЕЕ НАЧАЛО

Наутро аул жил слухами. Соседи одаривали нас многозначительными взглядами, в которых читалось уважение, удивление – у некоторых, даже зависть. Появились натянутые улыбки. В коротких разговорах — недосказанность. Находились и те, кто явно избегал. Народ не понимал, как реагировать и кем наша семья теперь является. Вроде люди знакомые, обычные — но высшая знать с дружиной у таких не гостит.

В последнее время с ростом достатка нашей семьи местный люд стал чаще упражняться в искусстве складывания басен и науке промывания костей. Вдохновением, понятно, служили мы.

С неделю до появления Аспара случайно подслушал разговор трёх светил аульской словесности. Мы с ребятами возвращались из Думала и уже собирались расходиться, когда за саклей послышались голоса.

— Кузнец-то наш жирком оброс — вон борода блестеть как стала. Кушает, видать, хорошо. И на щеках румянец довольный.

— Да не-е! Я слышал, он специально бороду жиром натирает, чтоб значит думали, как ты. И детей вон как гоняет. Эт чтоб работали больше. Кормит их, я слышал, лишь хлебом.

— Да ничего вы не знаете, — возразил сиплый голос. — Я от соседей ихних слышу — богатеет на глазах Акбулат. Помяните моё слово — скоро князем назовётся и порядки свои устанавливать начнёт.

Мы с друзьями переглянулись. Аспарух состроил рожу, Аслан возмущённо поднял брови, открыл рот, собираясь что-то сказать. Я приложил палец к губам, и мы на носках отбежали от угла. Затем погромче крикнул: «Аспарух, догоняй!» Тот подыграл, ответил: «Да вот он я, уже тут».

Мы вышли из-за угла, и местные сплетники вежливо со мной поздоровались. Спросили, как дела у отца и здорова ли бабушка.

И вот примерно в таком духе встречалось то тут, то там. Всё это бесило. Как и в прошлой жизни.

Ближе к обеду мать велела сходить к бабушке и позвать её на хычины с молодой крапивой. Она их любила и всегда ждала весны. Я вышел за порог и увидел Алтынкёз — она пришла сама. Теперь я мог спокойно направиться в кузницу.

— Ну, что — ты рад? — спросила она после моего приветствия.

Я не сразу понял, о чём она, но ответ нашёлся быстро.

— Не знаю, бабушка, — сказал я честно. — Наверное, всё так, как и должно быть.

— Так и есть, — она кивнула. — На роду всё уже написано. Ступай.

Я было развернулся, собираясь продолжить путь, как вдруг услышал:

— Ты встал на длинную дорогу, внук. На такой — радость бывает короткой. Но ты не сомневайся и не сворачивай. Ты мужчина. Да хранит тебя Великий Тейри.

Как обычно, выдав нечто эдакое, она будто ничего и не говорила, пошла дальше.

Всё-таки она странная — мелькнуло в голове. Тем не менее в последнее время я стал проникаться к ней симпатией. Возникало стойкое ощущение, что её странноватость неспроста. Что-то в её жизни было такое, о чём она не говорит, но это что-то здорово на неё повлияло. Таубийче ведь абсолютно нормальная — а житейский опыт говорил: яблоко от яблони далеко не падает.

С этими мыслями я добил кинжал, над которым работал последние дни, и стал собираться на нашу тренировочную поляну у реки среди сосен.

Тренировки начались через час. Четверо старших — Аслан, Аспарух, Ёрюзмек и я. Потом подошли новички — трое соседских и двое близнецов. Я раздал ременные перевязи, показал, как собирать вязанки дров, и погнал их вверх по склону.

Сделав круг, мы готовились ко второму, когда сверху, с тропы, показались две фигуры, ведущие лошадей под уздцы.

Я поднял голову, присмотрелся и сначала не понял, что вижу. Но когда понял — сразу не поверил.

— Мама…?!

Таубийче шла первой. Одетая совершенно непривычно. Подтянутая. Выглядела эффектно. Кожаный доспех сидел плотно, волосы заплетены в две косы. На голове высокая шапка, отделанная мехом. В руках — лук. На боку — колчан.

Я смотрел разинув рот.

Рядом шла Айкёз. Одета так же. Лук и колчан у неё были поменьше, но всё равно настоящие. Сестрёнка широко улыбалась и махала рукой.

— Басиат! — крикнула она. — Смотри, я тоже воин!

Да когда же они успели сделать ей броню?! — не переставал я удивляться и заторможенно помахал в ответ.

Наконец, отойдя от шока, я перевёл взгляд на отца.

Он стоял, скрестив руки на пояснице, и смотрел на Таубийче. На лице у него играла сдержанная, мужская улыбка. Акбулат смотрел с теплом, какое появляется лишь с годами, прожитыми вместе. Когда-то я так же смотрел на ту, что любил. Почувствовав мой взгляд, он кивнул.

— Да, сын, — сказал он спокойно. — Это твоя мать. Она не всегда хранила очаг.

Он ловил каждый её шаг. Морщины разгладились, спина выпрямилась, отец будто стал моложе. И тут до меня дошло: о своих новых родителях я совсем ничего не знаю.

Таубийче подошла ближе, взгляды родителей встретились — и я был готов поклясться, что заметил проскочившие между ними искры.

Аспарух присвистнул. Аслан почесал затылок. Подмастерья просто застыли.

— Ну что, храбрецы, — бодрым голосом сказала Таубийче, повернувшись к нам. — Пора учиться пользоваться и этим.

Она подняла лук, достала стрелу и, почти не целясь, поразила ствол молодой сосны на другом берегу реки. Мальчишки, впечатлённые в край, переглянулись. Джаттай тихо охнул.

Оружие я сразу узнал. Мы с сестрой нашли его на дне большого сундука. Мать хранила в нём своё женское богатство — отрезы тканей, украшения, всякий скарб. Она ушла к Алтынкёз и забыла его закрыть.

Любопытная девчонка, откопав его, позвала меня. Аккуратно размотав грубую холстину, я присмотрелся к находке и замер. Настоящий боевой аланский лук! Тяжёлый, плотный — шедевр местной военной мысли. Такие ценились от Константинополя до самого Багдада. Это было дорогое оружие.

Основа из выдержанного горного клёна, а вместо привозного рыбьего клея — местный, вываренный из костей кавказского тура. Изнутри — мощные, тёмные пластины из его же рога. Даже страшное сжатие им нипочём. Снаружи — свитые в канаты сухожилия дикого быка. Весь этот смертоносный сэндвич был намертво закатан в сыромятную кожу. Сверху — пахучий водостойкий лак из древесной смолы и бараньего жира. Ни туманы, ни затяжные дожди такому луку не страшны.

Натянуть эту страшную пружину… Для этого нужно было приложить усилие килограммов под пятьдесят. У непривычного человека пальцы бы лопнули, а мать, что-то мне подсказывало, умела с ним обращаться. Вот это да! Я думал, лук отца… Вот тебе и тихая женщина, которая по вечерам ласково гладила меня по голове.Пожалуй, самым удивлённым среди всех был я. Интересно, мне когда-нибудь расскажут, кем на самом деле являются эти двое? Кузнец и его жена. Что они скрывают? Я хмыкнул.

— Возможно, против Тамерлана шансы у нас всё-таки есть!

ЧАСТЬ III. ГЛАВА I. ЗАСАДА

Мы шли по лесному прогону. Склоны нависали близко, теснили с обеих сторон. Я не любил это место — звук здесь глох, и тишина порой становилась вязкой, как смола.

Нас было двадцать один: шестеро селян при трёх телегах и пятнадцать моих — в полном доспехе, с копьями и щитами. На броню ушли месяцы, но теперь каждый был защищён, как подобает. В телегах, под рогожей, — оружие нашей кузни. Прошлый обоз до Джулата не дошёл. Партия была небольшой, в основном броня, но убытки оказались весомыми. В этот раз оружия было много — хватило бы на небольшое войско. Потеря ещё одного такого обоза грозила разозлить не только Аспара, который, к слову, всё-таки кого-то схватил по горячим следам, но и самого хана Геурге. С Аспаром договориться снова, в случае эксцесса, и всё замять уже бы не получилось. Нам всё это было совершенно не нужно, и, посовещавшись со мной, Акбулат решил, что охранять обоз пойду я со своими орлами.

Я ехал впереди и хмурил брови. Ночью снился дурной сон: купался в озере тёплой крови и полоскал ею горло. Проснулся в холодном поту и противным привкусом во рту, сплюнул трижды через левое плечо. Настроение с утра так и не поднялось. Успел неоднократно нарычать уже на всех. Досталось сегодня и сестре.

Аслан ехал слева, изредка косясь на меня — ему досталось сегодня больше всех. Со старших спрос особый. Аспарух отвечал за правый фланг и старательно отводил глаза — его я огрел камчой по спине за несерьёзность. Айкёз — за телегами в хвосте колонны. С ней Аркул и двое таких же ненормальных — держались позади. У этих вместо шлема — волчья голова. Аркул — странноватый, неприятный, но надёжный, как скала. Я дал ему парней подстать и поручил прикрывать сестру.

— Чокку! Рыжие вихры, торчавшие из-под шлема, колыхнулись. Он обернулся: — А? Я смерил его упрекающим взглядом. Вчера он спросил меня, страшно ли убивать. Я ответил: не страшнее, чем умирать, чем немало озадачил жизнерадостного переростка. И вот теперь он ехал, как обычно улыбаясь, и витал в облаках, разглядывая скалы. Ну чем не дитё?

Его закадычный друг Полат с восторгом на веснушчатом лице вернул ему утренний подзатыльник: — Рот закрой, а то муху проглотишь! Ехавшие рядом Аслан и Ёрюзмек загоготали. Но, поймав мой взгляд, стихли. Лес впереди сужался. Дальше шли собранно. Глядели по сторонам, вслушивались. Никто не разговаривал. Я поймал себя на том, что кусаю губу — нижняя уже кровила.

Когда птицы замолчали, я уже знал. Поднял сжатый кулак – рывок вниз. Слезай. За лошадей! Ближайшие поняли без слов. В одно тренированное движение — с коней, щиты в руку, копья вперёд. Остальные повторили. Прикрыли фланги лошадьми. Я махнул рукой. Пригибаясь, как сотни раз на отработках строя, медленно пошли вперёд.

Тишина. Только ветер в ветках да собственное дыхание. Я остановился. Чутье обеими ногами упёрлось в грудь – «не ходи». Та-ак, отставить панику. Лицо за щит, корпус вперёд. Копье в боевое положение. Молодец. Теперь тихонечко переставляем ноги.

Птицы по-прежнему молчали. Я чувствовал: там, за деревьями, смотрят, прикидывают, ждут команды. Ну ничего, подождём и мы… Сердце стучало в висках, тело сжалось в пружину. «Всего бы пару гранат». За поворот и вон туда, в лесок. Ну давайте уже. Чего тянуть? И тут же свист – несколько стрел прилетели из листвы. Ударили в щиты, доспехи и плоть.

Конь Аспаруха рухнул сразу — попало в глаз. Каракёз бился на земле, ломая копыта о камни, и ржал, пока не затих.

Айкёз сразу же ответила градом стрел. Первая сняла человека с дерева — он падал долго, ломая ветки, пока не убился о камень. Две другие проглотила зелень. Без паузы – шаг вправо — ещё две ушли в листву напротив. Послышались вопли.

Щит Аркула поймал ответный выстрел – он шагнул, закрывая корпусом Айкёз. — Слева! В кустах! — заорал он, и стоявший слева от него Эрши метнул туда копьё — и пригвоздил кого-то к земле. Айкёз уже сместилась — нырнула за телегу. Два древка выросли в доске у её головы. Одну за другой юная воительница выпустила пернатых в лесок над большим валуном. Те вошли в тень — и оттуда вывалился человек, вцепившись руками в горло. Кровь между пальцев. Он упал и покатился вниз. — Во даёт! Аслан с Джаттаем, прикрываясь щитами от то и дело прилетающих стрел, ухмыляясь переглянулись и посмотрели на меня. — Глаза на лес! — прикрикнул я, про себя с ними соглашаясь.

И тут они наконец пошли. Послышалось далёкое ржание, эхо принесло стук копыт о камень. Всадники показались из-за поворота, с пригорков по обеим сторонам дороги волной сбегали пешие. Разношерстная толпа без намёка на строй. Сабли, топоры, короткие копья, у некоторых даже щиты и шлемы. Бежали с криком и матом, не сбавляя ходу. Времени на раздумья не оставалось.

— Длинный, пеших! Камень, со мной! — скомандовал я, прыгая в седло. — Первый, второй — в два ряда, сомкнуть щиты! Второй — навесом по конным, целься! — тут же проорал Аспарух. Аслан махнул рукой: — Третий кулак — в седло! К бою!

Ряд быстро сомкнулся. Щит в руку, сжал покрепче. Сердце забилось быстрее, глубоко вдохнул. — АЛЛАХУ АКБАР! — крикнул я, приложившись пятками в бока Желя. Опуская копья, мы бросили коней навстречу. Аслан, Ёрюзмек, Жолаб и Биттир шли в атаку рядом. Короткий разгон. Обгоняя нас, стрелы пролетели над головой. Троими меньше. Отлично. Удар!

Первого принял на копьё. Мышцы затрещали от напряжения. Наконечник вошёл под ключицу. Я почувствовал, как лопнула кость. Налёг посильнее, довернул, дернул на себя. Он спиной повалился за круп.

Второй прорвался между Асланом и Ёрюзмеком. Секира ударила сверху. Щит принял удар, рука онемела. Я перехватил древко ближе к острию, собираясь ответить, когда сбоку послышалось короткое «Х-х-а!» – Жолаб пронзил его насквозь. Воин с секирой, судорожно сжимая древко, свалился на бок.

Не успел я переключиться на следующего — онемело плечо. С пригорка метнули камень. Спас наплечник. Чувствительно коснувшись лица через бармицу, отскочил на голову Желю. Тот дёрнулся, стал на колени — я грохнулся на землю. Дыхание вышибло. Почти не соображая и ничего практически не видя, перекатился подальше от копыт своего же коня. Вскочил. Жель топтался рядом, прижав уши и раздувая ноздри, но не убегал — ржал, кивал головой – словно говорил “вставай”. Я выдернул саблю и ударил снизу, коротко, в пах — Н-на! — мужик с топором над головой выпучил глаза. Рот открылся в начинающемся крике и сразу оборвался. В горле торчала стрела — Айкёз не дремала.

Камень работал слева — вертясь в седле. Телирак под ним воевал отдельно, поворачивался, лягался. Аслан рубил спокойно, экономно. Каждый его удар был коротким. Как всегда ловил на контратаках – отбил, убил. Дыхание вернулось. Подбежав, ткнул одного из противников Жолаба снизу вверх и, стащив того себе под ноги, снова вскочил на скакуна. Оказавшись в седле, тут же резко откинулся назад, уходя от сабли — спиной ударился о круп. Лезвие прошло там, где секунду назад была шея. Выпрямился и ответил уколом в рот. Дёрнул повод, разворачивая Желя боком, и сбил оборванца в лохмотьях, прорвавшегося сквозь хаос. Он ударился о землю и исчез под копытами. Удар по шлему сбоку — сабля соскочила на больное плечо, в глазах потемнело. Я ударил наотмашь. Достал. Этот не жилец. Аслан прикончил последнего всадника и ринулся к телегам. Их, несмотря на потери, упорно пытались отжать. – Джаттай, Телеги! Помоги Аслану! Я иду! Я завертел головой, пытаясь оценить обстановку, и увидел, сколько их ещё. На каждого нашего — почти по двое. Селяне, затащив косматого подранка под телегу, заработали ножами, добивая. Вокруг мелькали сабли, крики рвали воздух. Лошади ржали, чувствуя кровь. Десятки разъярённых глоток орали проклятья, передавали команды. Справа движение. Удар. Отбил. Контратака. В щит, по шлему, в лицо – отдыхай! — Гаси их! Окружай! Не стойте, животные, давите! Старшего валите, остолопы! Орал крупный, с бородой от самых глаз мужик в трофейной броне — держался на пригорке, за спинами, раздавал пинки и махал секирой, посылал проклятья. В наши доспехи одет, ворюга. — Эй, свинина! А самому слабо?! Сабля нападавшего свистнула — я отбил, срубил ему кисть и заткнул крик секущим в горло. — Не спеши, малыш! Уже совсем скоро! — оскалился бородач. «Свининой» его, похоже, ещё не называли. Дальше задирать его было некогда. Удар снизу копьём — отбил, свесился в бок. Шея открыта — полоснул по горлу! Ещё один готов.

Железо било по железу. Удар, укол, пинок. Да когда вы уже закончитесь?!

На пригорке снова появились лучники. — Аспарух, щиты! — надрывал я связки, отбиваясь от наседающей пары. И тут же — залп. Стрелы с сухим стуком вошли в борт телеги справа, пролетели между мной и Жолабом. Нашли кого-то сзади. Услышал звук — короткий, влажный. Потом — хрип и чьи-то ругательства. Прилетели и по мне. Прикрыться не успел, но доспех и шлем не подвели. — Шайтаны! — процедил я зло и двинул дальше к Аспаруху. Пеший, оказавшись на уровне со мной, налетел с левого пригорка — я увёл его копьё, схватился за древко и дёрнул на себя. Разбойник провалился вперёд, принимая саблю в живот. Насадив его по рукоять и схватив шею, перекинул тело через себя, бросил на камни, едва не выпустив оружие. Спасибо за копьё!

Уже совсем рядом хохотал двухметровый Аспарух. — Ой, я убил твоего друга? Иди ко мне, я извинюсь! Весь в крови, длинный бил без устали клевцом, пробивая шлемы. Сбитый с ног попытался отползти — он наступил ему на грудь и ударил вниз. Хруст — разбойник обмяк.

Кто-то из наших упал от стрелы в лицо. Кто это был в свалке не увидел. В просвете между сражающимися лишь разглядел — царапая землю и суча ногами, он ещё пытался дышать. Накатила злость. — Откройте уже глаза! С того света достану! — закричал я, срывая голос.

Чокку — самый молодой — оказался зажат троими. Он держался молодцом. Потом в него метнули тяжёлую секиру, он пропустил удар и упал, как мешок. Сердце сжалось. – Убью… – заскрежетал я зубами в бессильной злобе, и обрушил саблю на незащищенную голову подвернувшегося под руку.

Айкёз выручала как могла. Била в лица, в шею — колчан почти пуст. Особо проворных рубил Аркул, никого к ней не подпуская. Двоих сестра уже заколола сама.

Лучника у высокой ели прикрывал копейщик с длинным щитом. Не давал Айкёз прицелиться. Сестра нашла-таки щель. Тот получил стрелу и осел. Копейщик остался один — и сразу метнул в меня. Я принял бросок — наконечник показался с моей стороны, щит в расход. Перчатка спасла руку. Нужен другой. Глазами пошарил по земле. Слева тут же налетел ещё один с копьём. Я с трудом уклонился от выпада, рубанул наотмашь — короткий вскрик, и разбойник повалился под ноги. Мёртв. А вот и щит. На пригорке враг уже тянулся за вторым. Он раскрылся — пальцы только коснулись древка. — Держи! — крикнул я и метнул. Копьё, описав дугу, вошло ему в грудь. Тот упал лицом на камни — древко треснуло под ним.

— Дави-и-ите! — закричал я, снова принимая удар и отвечая.

Гибель товарищей взбесила всех. Аспарух повёл в прорыв два кулака. С рёвом они проломили левый фланг. И разбойники побежали. Мы пришпорили коней и заработали саблями, настигая спасающихся бегством. Бородатый, уже оказавшийся у сосен, лишь потряс секирой и скрылся в лесу ещё с четверыми. У, гад! Ушёл!

Когда всё вдруг закончилось, я не сразу понял, что стало тихо. В ушах ещё стоял звон. Собственное дыхание казалось чужим. Дорога была завалена телами. Смердело смертью — внутренностями, мочой и кровью. Ёрюзмек, Жолаб и Биттир добивали раненых. Прикрываясь щитом, Аркул стоял перед Айкёз, всматривался в лес. На глаза попался Чокку. Раскинув руки, он лежал с секирой в черепе. Я стоял замызганный с ног до головы, среди этой грязи, и чувствовал, как дрожат руки. Пошёл откат.

Я поднял саблю и хрипло прокричал: — ТАКБИ-ИР! Сабли, секиры, копья взмыли вверх. — АЛЛАХУ АКБАР! — ТАКБИ-ИР! — повторил я. — АЛЛАХУ АКБАР! — ТАКБИ-ИР! — в третий раз поднял я саблю. — АЛЛАХУ АКБАР! — отозвалось в тишине.

Я обернулся, ища глазами сестру. Она была в порядке. Гордо вскинув лук, Айкёз с Аркулом смотрели на меня. Я устало кивнул им и поднял глаза к чистому небу. Там кружила пара орлов.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА II. ПОСЛЕ ПЫЛИ

Мы собрали своих и ушли с дороги. Четверо наших лежали рядом, там, где яростный бой сменился звенящей тишиной. Я смотрел на мёртвых, ловя себя на мысли, что ещё вчера мы говорили о том, как изменится жизнь в Алании, кем кто станет. Вспоминал улыбки. Смешные споры. Пустяки, которые тогда казались важными. Молодой и весёлый Чокку. Вечный спорщик Мухур. Задумчивый Полат. И ещё один — возница из селян, имени которого я даже не успел узнать. Теперь они лежали перед нами в ряд. На лице Мухура застыла улыбка, Полата и Чокку было не узнать. Над телами стояли воины моего отряда. Кто-то гладил погибших по щеке, утирая слёзы. Кто-то стоял, сжав кулаки. Кто-то отвернулся, неловко пряча влажные глаза. Мы смывали кровь водой из бурдюков. Молчали. Айкёз немного в стороне. Собранная, с луком наготове – стрела на тетиве. На щеке — пара бурых капель. Рукоять подаренного мной кинжала была заляпана. Она ощупывала лес. Я подошёл ближе. — Братья, — грузите павших на телеги. Мы возвращаемся. Похороним их у аула. Я махнул в сторону ложбины. — Остальных — вон туда, к леску. Накидайте сверху веток. Мы собрали трофеи и двинулись назад. До Булунгу всего день пути.

У аула нас встречали. Сначала — настороженно. Потом весть о павших дошла до каждой сакли. Я остановил караван на поляне в полукилометре от селения. Спешился. Воткнул копьё в землю у ног. — Здесь будет кладбище для наших, — сказал я громко, чтобы слышали все. Взял лопату и первым начал копать. Через мгновение подтянулись остальные. Лопат было всего три — передавали из рук в руки. Работали молча. Земля была тяжёлая, сырая. Когда могилы были почти готовы, раздался женский крик. Матери павших подбежали к телам. Упали на колени. Крича от горя, били себя по щекам. Посыпали головы землей. Мать Мухура молчала. Она просто села рядом, взяла его руку и стала гладить. Раскачиваясь по сторонам, напевала одну из колыбельных: — Засыпай, мой телёнок, засыпай. Утром ты проснёшься и, улыбаясь, скажешь маме: «Здравствуй!» В груди всё сжалось. — Джаттай, уведите их, — сказал я тихо. Воины осторожно подняли женщин и отвели в сторону. Те смотрели по сторонам, не понимая. Я подошёл ближе. — Не рыдайте громко, — сказал я как можно мягче. — Ваши сыновья верили, что громкий плач терзает души ушедших. Проводите их достойно. Их срок окончен. Если Аллах пожелает, мы вскоре присоединимся к ним. Я встал у могил, закрыл глаза и процитировал стих, как нельзя лучше подходивший к этому печальному моменту, и сразу перевёл: — И не говорите о тех, кто убит на пути Аллаха: «Они мертвы». Нет — они живы. Но вы этого не ощущаете… Слова ушли в тишину. Ветер прошёл по долине. Где-то каркнул ворон. Плач стал тише. — Вчера мои братья пали в бою, — продолжил я. — Они стали мучениками и ушли достойно, с оружием в руках. Теперь они в Раю и ждут нас. Пусть сердца не горюют. Ваши сыновья теперь там, куда каждый из нас мечтает попасть. Я обратился к матерям. — Вы потеряли каждая по сыну. Но у вас ещё остались мы. Двенадцать сыновей. Двенадцать сердец. Прижав кулак к сердцу, я прошёлся по лицам. — Басиат и его братья не оставят вас без поддержки. Это я говорю при всех. Повернулся к молодым воинам. — Закончим. Щиты глухо стукнули о землю.

Когда люди разошлись, пятеро селян, ехавших с обозом, остались. Долго молчали. Наконец один из них — старик с перебитым носом — сказал: — Когда вы… закричали… Он запнулся, подбирая слова. — Я подумал: безумцы. А потом понял — как и наши предки, вы смерти не боитесь… Если твоя вера делает мужчин такими, что они не трясутся за жизнь и помнят о чести — пусть наши внуки встанут рядом с тобой, Басиат. Возьми к себе и научи их. И если Бог твой их примет, то и они примут Его. Остальные кивнули. Я ничего не ответил. Просто кивнул и взял его за плечо. Иногда слово — лишнее.

Вечером я сидел у очага с матерью. Этот день наступил — слухи о произошедшем в мельчайших подробностях разлетелись по аулу. Она долго молчала, потом спросила: — Откуда это в тебе? И как давно? Поняв, о чём она, я не стал уходить от ответа. Лгать сил не оставалось. Да и смысла больше не видел. — Давно, моя мать. Уже давно. Она смотрела на меня с полминуты, заглядывая в глаза. Затем, будто найдя то, что искала, перевела взгляд куда-то за мою спину. — Ты с детства ищешь справедливость, — сказала она наконец. — Ты честен. Строг к себе. Уважителен к родителям. У тебя красивый нрав. Люди тянутся к тебе, Басиат. — Это вера, мама. Она учит быть таким, — я улыбнулся. — Тому же меня всегда учила и ты. Ночью она не спала. А утром удивила: — Научи меня своей вере, мой сын. Я улыбнулся, не найдя, что сказать.

О её решении отец узнал на следующий день. Мать сказала ему прямо: — Я долго думала. Я верю в то, во что верит мой сын. Его Бог — теперь и мой Бог. Она замолчала, ожидая его реакции. В её глазах читался вопрос. Акбулат молчал с минуту. — Вы теперь одной веры… — его взгляд упёрся в затухающий очаг. — Не пойму, почему скрывал, — он перевёл тяжёлый взгляд на меня. — Не торопите меня. Я должен подумать. Накинул бурку и вышел в ночь.

Рано утром мои воины появились во дворе. Просто собрались и дождались меня. Я вышел к ним, и мы двинулись к реке. Проходя мимо кузницы, я увидел Акбулата. Отец стоял в дверях, опершись о косяк. Мой отряд салютовал ему кулаком, ударив в грудь. Он в ответ кивнул — и вернулся внутрь.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА III. МИНУВШИЕ ГОДЫ

На самом деле, за эти годы изменилось многое. Ни отец, ни я давно уже не стояли у горна так, как прежде. Иногда — да, подходили. По необходимости. По желанию души. Но чаще решали другое: купцы, заказы, дороги, люди. Кузниц стало две: наша, сильно разросшаяся, и новая — у Хушто-Сырта. Железо шло потоком. Ковались клинки, пластины для доспехов, наконечники. Мастерились щиты и наручи. Работали сначала десятки людей, потом — почти сотня, считая углежогов. Помню утро, когда перед кузницей собралось столько народу, что я не мог пройти. Мужики из дальних поселений, парни, даже несколько женщин. Отец вышел на крыльцо, оглядел их и коротко бросил: — Крепкие — становись слева. Остальные — направо, ждите. К вечеру отобрали пятнадцать человек. Так, день за днём, нас становилось больше. Отец ездил в Джулат, в Маас, встречался с теми, кто раньше говорил только с князьями. Его знали. Его слушали. Приглашали в гости. Иногда — со мной. Я видел, как он вырос, — и гордился им. У меня тоже появилось своё дело. Даже не одно. Две плотницкие и одна кожевенная мастерские. Ножны. Древки. Ящики. Всё, что раньше делали на стороне, теперь делали мы сами. Я уделял внимание не только самому изделию, но и тому, как оно попадало к покупателю. Стал упаковывать клинки в деревянные ларцы, а отец выбрал название — «Барс». Его я наносил через трафарет. Первую коробку сделал сам. Долго подгонял, переделывал. Плотник из меня так себе. Отец смотрел с усмешкой: — Делать тебе нечего. А когда купец из Джулата спросил: — А можно такую же, но чтоб два кинжала помещалось? Возьму десять, — отец признал идею удачной. Уже через месяц наше оружие брали только «в ларце, что с барсом». Люди удивлялись. На рынках доставали коробку из-под прилавка как особый товар. Мне это казалось забавным, но было приятно. Наш товар стали узнавать. Его берегли, показывали гордо. Люди приходили из соседних селений. Оставались жить. Так росло и число тех, кто был рядом со мной. Я никого не звал. Говорил с ними, присматривался. Если видел способности — брал сначала на работу. Многих отсеивал. Последним появился угрюмый молчун в тряпье. Просто встал у края поляны, где мы тренировались, и смотрел. Час. Два. Когда мы закончили, подошёл и спросил: — Возьмёте? Я заметил его руки — мозоли, шрамы, пальцы кривые. Да и сам он при ближайшем рассмотрении скорее отталкивал. — Пастух? — Может, и пастух, — сказал он на удивление глубоким, я бы даже сказал красивым голосом. — Но я не за работой. Возьми к себе. Я не подведу. — Зачем тебе? Что-то в нём начинало цеплять. — Хочу научиться защищать родных. Я кивнул. — Завтра приходи. Так появился Аркул. Новобранцы, обычно, приходили после работы. Тренировались каждый день — иногда с рассвета до заката. Бег, борьба и ратное дело — было всё и много. Смеялись, ели и молчали вместе. Сдружились крепко. Айкёз стреляла лучше всех нас вместе. Аркул всегда крутился рядом с ней. Поначалу я злился, подозревая недоброе, и однажды двинулся в их сторону — проучить наглеца. Но остановился, услышав его глухой голос: — Можно, ты будешь моей сестрой? Айкёз, едва завидев моё лицо, глазами меня остановила. Кивнула. — Можно, Аркул, — и, достав кинжал, не думая, надрезала ладонь. Аркул моментально повторил, и они сцепили руки, роняя капли на траву. Я развернулся и пошёл обратно к остальным. А что мне было сказать? Позже, поговорив с сестрой, я узнал: парень потерял всю семью, и в Айкёз он видел свою погибшую сестру. Родители поначалу смотрели настороженно. Потом, узнав о побратимстве, успокоились. Таубийче оказалась искусной лучницей. Наблюдая за её финтами, я благодарил Аллаха, что в меня стрелять она не станет. Однако такое мастерство заставило меня задуматься. Наверняка она такая не одна. Что если в бою, на стороне противника будут такие же или даже лучше стрелки? Мысленно поставил жирную галочку: воспринимать лучников как потенциальных Таубийче. Она учила нас стрелять — спокойно, терпеливо, точно.

Айкёз — особенно. Таубийче занималась с ней отдельно. Мать никогда не рассказывала о прошлом. Но однажды, когда мы возились с тетивой, она взяла у сестры её лук, ловко надела тетиву, встала и послала стрелу в ствол чинары шагов за сто. Попала. Почти не целясь. Айкёз замерла. Я — тоже. Она вернула лук и сказала спокойно: — Мой отец учил меня с тех пор, как я научилась говорить.

Последний год изменил многое и в моём отряде. Я начал одевать ребят в доспехи. Постепенно. По одному за раз. Собирал их в свободное время — которого, к слову, всегда не хватало. Когда мы стали выходить вместе — одинаковые щиты, один строй, — на нас начали смотреть иначе. С интересом и удивлением. Шептались. Говорили разное. Назвали войском Булунгу. Мы молились в лесу у аула. Выставляли дозор. Новую веру приходилось скрывать. Это было тяжело и обидно, но я решил, что пока лучше так. Мы никого не обижали. Помогали, когда видели нужду. Старикам. Одиноким вдовам. Приходили все вместе и копали огород, привозили сено. То, что случилось два дня назад, было закономерно. Мы к этому шли. Первое настоящее дело пришло само. Один из обозов с нашими изделиями был ограблен. Погибли люди. В тот вечер отец был по-настоящему зол. О товаре он тогда не вспомнил — кипел из-за пролитой крови. На следующий день сказал: — Сын, пришло время вас проверить в деле. Завтра вы пойдёте охраной. В караване три телеги. Поедете в Джулат. Вот мы и съездили — в первый же раз бой. Трое остались там, в теснине. Мухур — вечный спорщик, которого теперь никто не переспорит. Полат — из тех, кто пришёл после смерти отца. И Чокку — смешной, с рыжими вихрами, так и не ставший кузнецом. В тот вечер никто не пел у костра. Со дня нашего боя шёл уже четвёртый день. Настроение было хуже некуда. Я много молился, горевал по сгинувшим мальчишкам. На душе было гадко. Сгладил это ощущение к ночи четвёртого дня только отец. Он, как и я, несколько дней ходил угрюмый, молчал. Садился у очага, смотрел в огонь. Уходил в кузницу. Возвращался таким же. Мать не трогала его. Я — тоже. Я закончил как раз ночную молитву и собирался в дом, когда Акбулат вышел во двор. Присел рядом, помолчал и сказал: — Научи и меня. Я буду молиться, как вы. Такой вот подарок на моё семнадцатилетие. Хотя если быть уж совсем точным — мне теперь все семьдесят восемь. Но об этом никому.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА IV. ТЕ, КТО СМОТРЯТ

Геурге-хан остановил коня на самом гребне. Ветер бил в лицо — холодный, степной. Такой он любил: прочищал голову. Внизу лежали пастбища, дороги, селения — всё, чем он правил и что осталось от великих предков после страшного поражения, нанесённого Ордой. Прадед был слаб. Не в пример тем, кто правил до него. Слаб и он — вынужден терпеть Мамая. Власть похожа на коня: держишь — твоя, ослабил — сбросит. — Говори, — бросил он, не оборачиваясь. Аспар подъехал сбоку. Он знал: если Геурге не смотрит в лицо — значит, слушает особенно внимательно. — На караван устроили засаду. Около тридцати человек. Геурге-хан не шевельнулся. Тридцать… значит, рассчитывали взять быстро и уйти. — Кто? — Ищем. Хан кивнул. — Узнай, кто за этим стоит, и верни мне моё имущество, Аспар. — Нападение отбили, властитель. Ничего не увели. Геурге повернулся. — Продолжай. — Охраной командовал Басиат, сын Акбулата — кузнеца, с которым у нас уговор. Геурге-хан помолчал. — Акбулат… — произнёс он медленно. — Не тот ли это кузнец, что пришёл в горы лет двадцать назад и не встал под мою руку? — Он самый. Хан замолчал. Лицо осталось спокойным, он оглядел степь. — Потери? — Трое. Брови Геурге-хана сошлись. — А нападавшие? — Перебиты, мой хан. Пятеро ушли. Мои люди уже взяли след. Геурге-хан развернул коня и посмотрел брату прямо в глаза. — Это не всё, Аспар. Не испытывай моё терпение. Аспар отвёл взгляд. — Люди говорят… Сын кузнеца и его воины — мусульманской веры. Хан подался вперёд. — Откуда в этой дыре, на краю мира, пятнадцать мусульманских воинов? — произнёс он тихо. Аспар уловил знакомые нотки. Когда хан говорил вот так — за спиной уже стояла смерть. Едва заметный жест, и через секунду в брюхе сталь или в голове торчит стрела. Аспар невольно напрягся. — Никто толком не знает. Молвят, всему причиной Басиат. Он с детства был не как все. По слухам — умён и грамоте обучен, но я ничего такого за ним не приметил. Однако большинство в ауле его любит. Поминают добром, хоть и говорят, что странноват, как его бабка Алтынкёз. Знахарка она — все её знают. Геурге-хан прищурился. Лицо стало каменным. — Я не узнаю тебя, Аспар. Ты ведёшь дела с тем, о ком ничего не знаешь. Зачем вообще ты его приблизил? Аспар молчал. — Ты разочаровываешь меня. — Прости, мой хан. Я уже отправил троих — стать моими глазами и ушами в его отряде. Ещё двоих — в мастерские. Теперь он и не вздохнёт, чтобы я не знал. Хан кивнул. — Хорошо. Что ещё известно о его отряде? — Молодые все. Почти мальчишки. Простые — пастухи, гончары, сыновья торговцев. Ни одного из знатных. Выучка достойная, но нам они не угроза. Аспар замялся: — Хотя доспех у всех что надо — Басиат постарался. Не хуже, чем у твоей охраны. Геурге-хан шевельнул головой. — Простолюдины в такой броне… Кто разрешил ему собирать людей? — Никто. Геурге-хан усмехнулся. — «Никто» — опасное слово, Аспар. Он снова посмотрел вниз — но думал уже не о юноше. Думал об Аспаре. Брат либо теряет хватку, либо ведёт собственную игру. Мелькнула мысль — шёлковый шнурок. Одно слово, и братца удавит собственный телохранитель. Или рано? Может быть, и нет. Мальчишки… в дорогой броне… хм… Такие либо становятся полезными, либо вырастут в головную боль. Может, их стоит разогнать сейчас? Или просто призвать под руку? — Пока не трогать, — сказал он наконец. — Пусть растёт. Воины всегда нужны. Мальчишка, если умён, сам придёт под мою руку и людей своих приведёт. Он тронул коня. — Если станет проблемой — отправь его туда, откуда тяжело вернуться. Проехав немного, Геурге-хан обернулся: — Смотри за ним. И больше не расстраивай меня… брат. Конь хана уже спускался с холма, а Аспар всё смотрел ему вслед, сжимая поводья. На миг перед глазами мелькнуло: кинжал в руке, бросок — и хан выгибается в седле, тянется рукой за спину, не достаёт. Аспар стиснул зубы.

Маас сегодня был особенно шумным. Казалось, у всех его жителей одновременно появились неотложные дела, и каждый спешил исполнить их как можно скорее. Шейх Шамсуддин ибн Саид аль-Мааси сидел у стены, сложив руки на коленях, и наслаждался покоем, какой бывает только в мечети — первой и пока единственной в Маасе. Он слушал человека перед собой — и одновременно обдумывал услышанное. — Ты уверен? — спросил старец спокойно. — Да, почтенный. — Стоящий перед ним поклонился. — Я всё видел и слышал очень хорошо. Шейх замер. Чётки остановились. — Такбир? — переспросил он, всё ещё не веря. — Ты слышал такбир? — Клянусь Всевышним, господин! — купец прижал ладонь к груди. — Мои уши слышали «Аллаху Акбар», сотрясавшее скалы Чегема. — Расскажи ещё раз, если тебя не затруднит, мой друг. Ничего не упускай, — произнёс шейх, ощущая лёгкое волнение. Купец поправил тюрбан, затем халат. Снова поклонился. — Как прикажете, достопочтенный шейх. — Говорящий прочистил горло. — Я, значит, направлялся в аул Булунгу, что глубоко в горах, в ущелье Чегема. Там кузни Акбулата — мастера искусного, господин. — Аллах внушил мне сойти с дороги по нужде — и этим спас меня от неминуемой гибели. Хвала Ему, благая и благословенная. — Я уже собирался продолжить путь, когда увидел людей, похожих на разбойников. Не менее трёх десятков, клянусь Всевышним! Присмотрелся — готовят засаду! Аллах мне свидетель, я просидел там долго, опасаясь быть замеченным. Он перевёл дух. — И когда нужда уже снова напомнила о себе, показался обоз. Под охраной отряда закованных в броню. Дорогую броню, господин, клянусь Всевышним! Я в этом знаю толк. — Продолжай, — мягко поторопил его шейх. — Воины были ладные, но молодые — ни усов, ни бороды! — купец пригладил усы. — И тут началось… стрелы, кони, пешие. Клянусь Всевышним, разбойники хлынули словно саранча! Купец подался вперёд. — И тут я услышал протяжное «Такби-иир!» — купец понизил голос. — Я даже ушам своим не поверил, господин! Но следом воины прославили Аллаха и устремились на неверных. Тщедушный, немолодой купец изобразил, как выхватывает саблю. — Я было ринулся на помощь, но живот мой, прошу прощения, сыграл со мною злую шутку. Схватил так, что потемнело в глазах! — купец сделал печальное лицо и добавил: — А так, клянусь Всевышним, они не спаслись бы от моего гнева! Шейх позволил себе лёгкую улыбку. — У меня нет сомнений в этом, уважаемый Идрис-эфенди. — Так и было! — закивал купец. — Воины Аллаха не дрогнули и перебили разбойников без пощады. Ушли лишь немногие. Может, трое… может, пятеро. — И многие ли были обрадованы Раем в том бою? Купец выпрямился: — Трое, господин. Трое пали шахидами. Да примет Аллах их души. Шейх прикрыл глаза на мгновение, потом открыл. — И что же было потом? — Я последовал за ними. Пастух, у которого я ночевал, рассказал мне многое, — купец оживился. — Воины эти, стало быть — друзья Басиата, сына Акбулата. Вы знаете его: в прошлом году мы с вами покупали у них кинжалы — работы редкой. Шейх на секунду задумался, пытаясь вспомнить. — Ах да… Отец и сын. Да, припоминаю. — Так вот, — продолжил купец, — на следующий день я своими глазами видел, как они совершают коллективную молитву. Все вместе. В стороне от аула. Пожилой богослов молчал, поглаживая седую бороду. Откуда в Булунгу мусульмане? В Хурзуке азан звучал уже давно. Но ущелье Чегема… его даи все как один твердили: нет там ни одного вставшего на истинный путь. — Господин, — прервал его мысли купец, — в Булунгу о нём говорят открыто. Я расспросил людей — имя Басиата у всех на устах. Сын кузнеца, уважаемый. Помогает старикам, сиротам не даёт пропасть. Говорят, с детства был не похож на остальных. Шейх поднялся. Подошёл к окну. Город жил своей жизнью — люди спешили, торговались, ссорились, мирились. Они не знали, что где-то в горах, в маленьком ауле, сейчас, возможно, прорастает древо, которое он давно искал. Он развернулся к замолчавшему купцу. — Передай уважаемому Дауду-эфенди, — сказал он, скрестив руки за спиной и сделав несколько шагов, — что я прошу его отправиться в этот аул. Пусть присмотрится. И поможет сыну кузнеца… если сочтёт нужным. — В Булунгу? Дауда-эфенди? — купец смотрел на шейха с изумлением. — Скажи ему, — продолжил шейх, пропуская вопрос мимо ушей, — это важно для нашего дела. Купец почтительно склонился. — Слушаю и повинуюсь, господин. Когда он вышел, шейх долго стоял у окна. Смотрел на закат, на людей, на минарет, который ещё предстояло достроить. Поливать ли древо или пусть растёт само? Может, просто укрыть его тенью? Он не знал ответа. Но знал, что должен обязательно всё разузнать. Шамсуддин Аль-Мааси опустился на ковер, подтянул к себе низкий письменный подставник, взял перо, макнул в чернильницу и вывел: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Дауду-эфенди, брату моему…»

ЧАСТЬ III. ГЛАВА VI. ТЯЖЕСТЬ НОШИ

Со дня нашего первого боя прошло десять дней. Аул жил привычной жизнью: из дымоходов вился дым, у воды мычал скот, кузницы вызванивали свою вечную мелодию.

Год назад я, вконец устав дышать дымом, решился немного своё время опередить. Построил в доме камин. Отец, после того как я объяснил ему идею, увлечённо помогал. Соседи, увидев чудо, предложили корову, если построю и в их сакле. Сошлись на двух. Я смекнул — дело пахнет прибылью. Немного пораспросив, нашёл двух рукастых мужиков, у которых волки задрали почти весь скот и оставили только долги. Договорился на три года: я учу их делу, а они работают на меня за половину цены — но и эта половина была такой, что и в столице не зазорно платить. Третьим взял своего же кузнеца, который сильно обжёгся и уже не мог у горна. Голова у него варила лучше многих, и я назначил его на тот же срок «прорабом». За год прошлись по всему аулу. Теперь дым не ел глаза, а спокойно уходил в небо. Счастливы были все — и я, и работники, и «клиенты». Слухи о новшестве разошлись быстро, и моя «бригада» вчера ушла в соседний аул. А я остался думать, что мне со всем этим скотом, полученным в качестве платы, сейчас делать. Тридцать пять коров и двести шестьдесят девять баранов. Я хватался за голову, отец усмехался и хлопал меня по спине.

Привычный шум разросшегося оружейного дела сейчас звучал иначе. Многие были мной недовольны. Кто-то откровенно завидовал, а кто и вправду беспокоился. Разговоры обрывались, едва я подходил. Взгляды задерживались — и тут же ускользали. Старики стали чаще собираться у Большого Стола — сложенного из камня и брёвен в незапамятные времена (когда конкретно, никто не помнил). У него обычно решали важные дела. Каждый раз, проходя мимо, я ловил ощущение, что разговор был обо мне — и только что закончился.

Первым со мной заговорил абсолютно седой старик, которого все называли Уллу-Ата. День клонился к закату, и он вместе со стариками помладше стоял, опершись о посох у загона, и пересчитывал овец вернувшейся с пастбища отары. — Басиат, — сказал он, когда мы столкнулись у загона. — Подойди. Я подошёл, сложил руки на животе, опустил глаза, как того требовал этикет. — Родной, ты парень умный, — продолжил он. — Стал сильным и уважаемым, хоть и молод ещё. Я молча кивнул, показывая, что слушаю внимательно. — Сила, когда её видят, притягивает беду. Думал ли ты об этом? — Думал. И думаю, Уллу-Ата. Он вздохнул. — Булунгу — маленький аул. Нам не нужно, чтобы о нас говорили слишком громко. Его длинные седые брови опустились, и в голосе прозвучала печаль.

Послышался голос одного из стоявших рядом стариков: — Не путь это отцов наших, что ты избрал, — бросил он с укором. — Не наши молитвы. Не наша вера. Кто-то из тех, что помоложе, буркнул из-за его спины: — А может, новый путь и вправду нужен, если он укрепляет людей? — но сразу осёкся под взглядами. Я молчал.

Когда все недовольные высказались, прозвучали и слова поддержки: — Что вы к нему пристали, старые брюзги? Воин растёт, настоящий алан. Я поблагодарил их за заботу и, пятясь, вышел из круга.

Только отойдя на десяток шагов, я сжал кулаки. Я не злился на стариков. Они видели перемены и боялись. Я бы на их месте, наверное, тоже нервничал. Просто хотелось бы без всего этого. Без этих взглядов в спину. Видимо, не получится. Останавливаться я не имею права.

Отец подозвал меня вечером. Он сидел у очага, ковыряя угли кочергой и глядя в огонь. Когда я вошёл, он заговорил не сразу. — Басиат, подойди. О чём речь пойдёт, я уже знал. Он ещё немного помолчал. — Мой сын, ты стал очень заметен, — сказал он наконец. — О тебе судачат. — Я стараюсь не высовываться, отец, но всего не скроешь. — Ты имеешь право на выбор, — тихо сказал он. — Но должен понимать: заметное либо берут, либо убирают. Он внимательно посмотрел на меня. — Я не знаю, кто придёт первым, Басиат. Люди хана или местных князей. И те, и другие захотят испытать тебя. И понять, что с тобой — и со всеми нами — делать. Он замолчал. — Я не смогу защищать тебя вечно. Я кивнул. — Я и не прошу, отец. Он долго смотрел в огонь, потом добавил: — Просто не забывай: ты в ответе не только за тех, кто держит саблю. Но и за их родных. Я всё сказал. Иди.

Ночь прошла почти без сна. Утром я вышел на пробежку, а голова всё ещё оставалась у загона. Открыл калитку, собираясь выйти, когда подошла мать Джаттая — видимо, ждала меня. — Мой сын идёт за тобой, — сказала она, не здороваясь и не глядя в глаза. — Он у меня один… я боюсь. Пообещай мне, что ты не поведёшь его туда, откуда Джаттай не вернётся? — Он мужчина, Ариужан. Я дал ему братство и оружие, чтобы он мог защитить тебя и свой дом. Насильно я его не держу. Поговори с ним сама. Но если он решит остаться — я его не прогоню. А дальше — как решит Аллах. Она кивнула. Ничего не сказала. Ушла. Я смотрел ей вслед. Я не мог пообещать, что сберегу её сына. Не мог обещать, что сберегу самого себя.

С этими мыслями я добежал до ребят, уже ждавших у «турника» на поляне. И мы всей толпой дружно побежали к лесу. Тренировка получилась душевной. Мы заканчивали занятия на поляне, когда на дороге показалась телега. Не наша.

Мужчина лет тридцати пяти. Одет просто. Не бедно — но и без показного. Я не обратил бы на него внимания, если бы не лицо. Что-то в нём притянуло взгляд. Я стал вглядываться. Заметив это, насторожились и мои парни. Гость не смутился. Подъехав ближе, он остановил телегу, встал, улыбнулся, окидывая всех взглядом, и, задержав его на мне, прижал руку к сердцу. — Селямун алейкюм, аланы, — произнёс он со знакомым акцентом. Борода аккуратная, ухоженная, окрашенная хной. По акценту — турок. Я ответил тем же жестом: — Уа алейкум ассалам уа рахматуллахи уа баракатуху. — Добро пожаловать, путник.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА VII. ЧЕЛОВЕК С УМНЫМИ ГЛАЗАМИ

Услышав ответ на приветствие, гость улыбнулся.

— Ма шаа Аллах, — протянул он. — Да обрадует тебя Всевышний, мой брат в исламе.

Он слез с телеги и, поправив халат, подошёл к нам. Принеся запах сандала, встал напротив меня.

Теперь, когда он был ближе, я разглядел его как следует. Лицо смуглое, обветренное дорогами. Борода с проседью — аккуратно подстрижена, подкрашена хной. Глаза тёмные, внимательные. Плечи прямые, спина ровная. Возраст — ближе к сорока, возможно, чуть больше. Худощавый, но не сухой — в нём чувствовалась внутренняя сила.

Оглядев нас ещё раз, мужчина задержал взгляд на мне.

— Я ищу Басиата, сына Акбулата, — сказал он с лёгкой улыбкой. Голос спокойный, низкий. Располагающий.

— Ты его нашёл, старший, — ответил я, коснувшись груди.

— Хвала Всевышнему. Я рад познакомиться с тобой, Басиат. Моё имя Дауд.

Имя прозвучало просто. Даже скромно.

— Пусть будет наше знакомство благим, Дауд-эфенди, — я намеренно добавил приставку и не без удовольствия заметил, как его брови еле заметно дёрнулись. — Что привело тебя ко мне, почтенный? — спросил я, стараясь разобраться, кто конкретно сейчас передо мной.

— Амин. Да услышит тебя Всевышний, юный Басиат. Я ювелир. Украшаю клинки и ножны. Слышал о ваших, один даже приобрёл. — Он отодвинул полу халата, и я увидел один из «женских» кинжалов из недавней партии. Узнал по рукояти. — Говорят, в Булунгу знают ремесло не хуже дамасских мастеров. И я с ними согласен. Если вы не против, я хотел бы поработать с такими мастерами.

Глаза его при этом блеснули. Но лицо оставалось серьёзным.

Я оглядел его телегу, давая себе пару секунд прикинуть. «Ювелир, значит. Возможно. А ещё ты эмиссар и совсем чуть-чуть шпион. Спорим? Ладно, поглядим». Мысленно хохотнув, вернул глаза на гостя.

— У аланов решение о гостях принимает старший в доме, — сказал я. — Мой отец сейчас в кузне. Я проведу тебя к нему.

— Буду благодарен, — ответил он, отвесив учтивый поклон.

Он шёл рядом, не обращая внимания на суету улиц и вовсю шепча длинную молитву путника. Дауд-эфенди задирал голову, разглядывая нависавшие над аулом горы, улыбался. Шевелил ноздрями, втягивая прохладный воздух, наполненный запахами хвои и близкой реки.

Отец был у горна. Когда мы подошли, он обернулся, взглянул на гостя — и я уловил в его лице тень удивления. Он тоже понял: перед ним не купец. Представил их друг другу. Отец выслушал, не перебивая.

— Гость, пришедший с миром, всегда найдёт у нас место, — сказал он наконец. — Если же хочешь работать — покажи, что умеют твои руки.

Дауд склонил голову.

— Это справедливо.

Ему отвели место в летней кухне, накормили за общим столом. Гость был сдержан, говорил мало, ел не спеша.

Позже, когда отец оставил его на моё попечение и ночь опустилась на аул, мы остались вдвоём у очага.

— Хвала Аллаху за этот день и пищу. Пусть воздастся каждому кормящему путника. — Удобно ли тебе говорить сейчас, Басиат? — спросил он негромко, отодвигая миску. — У меня есть несколько вопросов. Но если ты утомлён, то не горит. Отложим, быть может, на завтра?

Я усмехнулся про себя. Времени терять он не любит.

— Конечно, Дауд-эфенди, — ответил я, сложив руки на столе. — Давай поговорим. Чем я могу тебе помочь?

Он вытер губы чистой тряпицей, вынул из-под халата янтарные чётки:

— Люди говорят разное. Одни — что в языческом ауле появились пятнадцать воинов Аллаха. Другие — что там живёт молодой, уважаемый кузнец, чьи работы удивляют округу. Третьи — судачат о твоём уме и купеческом таланте. — Он улыбнулся — открыто, по-доброму. — Согласись, любой бы захотел на тебя взглянуть. Вот и я своими глазами увидеть решил. Прости, поддался любопытству — грешен.

И добавил уже тише, с хитринкой в глазах:

— Не сочти за дерзость и плохое воспитание, Басиат, но позволь спросить: откуда в этих горах такое чудо? Как узнал ты истинный путь?

Я взял с края стола старую деревянную ложку, вырезанную мной ещё в десять, — мать не дала выбросить, — повертел в пальцах.

— Аллах ведёт кого пожелает, Дауд-эфенди. Если не интересоваться тем, что за перевалами, можно прожить всю жизнь во тьме невежества. И однажды лишиться завтрашнего дня. Я искал и нашёл.

Он кивнул, задумался, пригладил бороду.

— А что для тебя завтрашний день?

Я поднял глаза от ложки.

— Завтра — это просто следующий день и целый мир. Завтра — это судьба моего народа. И будущее всей уммы.

Дауд взял ложку из моих рук, повертел, рассматривая простой узор, потом аккуратно положил на стол.

— Очень интересно ты рассуждаешь, мой брат в исламе. Позволишь ли спросить тогда: а каким ты видишь будущее всей уммы? — спросил он с интересом, разглядывая меня.

Я откинулся на спинку скамьи, хрустнул пальцами. Ответил не сразу — перебирал варианты, прикидывал реакцию.

— Почтенный, это глубокий вопрос, достойный совета аксакалов и учёных. Я лишь юноша из далёкого, никому не интересного аула. Но если ты хочешь знать, что думаю об этом именно я, то скажу. Будущее всей уммы — в трёх вещах: в новых землях, чистых сердцах и науке. Вера в это заставляет меня радоваться вестям об успехах благочестивых повелителей этого мира. К примеру, совсем недавно я услышал от купцов, что султан Османов набирает силу и взор его направлен на балканы. Князья тех мест сейчас грызутся, что-то делят. Когда дружба отравлена завистью — она долго не живёт. Да убережёт Аллах от подобной смуты правоверных. Самое время принести туда справедливость и закон.

Дауд слушал, не перебивая. Взгляд его стал пристальным.

— Если на западе султан сломит этот непрочный союз, а он, я думаю, обязательно это сделает, — продолжил я, будто размышляя вслух, — дальше он неизбежно посмотрит на север. Слово Аллаха пойдёт по земле — умма окрепнет. Больше земель и больше сердец. Больше богатства, а значит деньги на медресе и науку. Разве это может не радовать того, кто ратует за счастье простого народа?

— Ты говоришь так, будто тебе известны дела властителей, или ты сам один из них, — тихо заметил он.

Я уловил в его голосе лёгкое напряжение. Значит, битва ещё не прогремела. Но скоро.

— Я говорю так, потому что знаю людей и слышал много притч о делах минувших, — ответил я, пожав плечами. — Да и купцы народ говорливый, и в медресе не обязательно за наукой идти. Можно стать учёным, торгуя на базаре. Не нужно быть властителем, чтобы понимать, что князья те до последнего будут тянуть одеяло каждый на себя. А султан… если бы я был на его месте, я бы обязательно ударил, пока между ними споры. Например, внезапно ночью. Там, где они меньше всего… — Я осёкся, будто сам испугался того, что сказал. Провёл ладонью по лицу. — Впрочем, я здесь железо кузнечу, а не войны планирую. Прости за нескромность, я увлёкся.

Дауд замер. На миг мне показалось, что он перестал дышать. Потом медленно, очень осторожно спросил:

— Ты сочувствуешь султану?

— Я сочувствую тому, кто распространяет закон Аллаха, Дауд-эфенди, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Если мусульмане будут сильны, в мире будет справедливость. Простой народ никто не сможет притеснять и грабить. На Западе и на Востоке. На Севере и Юге. Разве это не благо?

Он смотрел на меня, перебирая чётки. Потом произнёс:

— Ма шаа Аллах, ты многое знаешь и о многом размышляешь, юный Басиат. Это достойно похвалы.

— Я умею слушать, — ответил я, слегка улыбнувшись. — Купцов, воинов, странников, даже старушек на базаре. Они приносят вести. А ещё я умею складывать их в голове. В моём положении это необходимо.

Дауд выглядел заинтересованным. Он качнул головой.

— В каком же ты положении, Басиат?

Я выдержал паузу. В тишине звук потрескивающих углей слышался громче.

— В уязвимом, Дауд-эфенди. Цели большие, а я в данный момент просто мальчишка из горного аула. Но, возможно, в будущем Аллах укрепит меня друзьями и Своей поддержкой.

— Амин, амин, мой юный брат. Да будет так. — Дауд на секунду перевёл глаза на очаг. — Разве ты так уж уязвим, Басиат? У тебя пятнадцать воинов, и ты не беден. — Он поднял брови, края губ немного растянулись. — Или ты хочешь завоевать весь мир и стать султаном?

«А вот и цель твоего визита». Я вздохнул.

— Уже, к сожалению, не пятнадцать, уважаемый Дауд-эфенди. Я хочу, чтобы мой народ процветал и был свободен. Торговал с братьями по вере и со всеми, кто не желает нам зла. Постигал науки, заключал союзы.

— Откуда в тебе это, Басиат? — спросил он наконец. — Такие мысли не рождаются в горах и не у всех подряд.

Я смотрел на огонь. Тишина затянулась. В очаге громко лопнуло.

— Вы недооцениваете горы и свободных людей, уважаемый эфенди. Скромность и скудность — разные вещи.

Дауд на мгновение задумался, теребя чётки. Еле заметно улыбнулся, но ничего не сказал. Потом заговорил снова — спокойно, доверительно:

— Я привык доверять своей интуиции. Она подсказывает мне, что с тобой стоит говорить прямо. Слухи оказались правдой. Ты умный человек, Басиат, и без сомнения уже понял: ювелирное дело — лишь повод. Я хотел увидеть именно тебя. Понять, кто ты и что строишь. — Он помедлил. — Возможно, я мог бы принять в этом участие, если пожелает Аллах. Возможно, ты найдёшь во мне не просто ремесленника. Хотя и этим я останусь доволен.

Я молчал, давая ему высказаться.

— Я не враг тебе, — продолжил он. — Если ты мусульманин или просто добрый человек — я не могу быть тебе врагом. А если то, что ты строишь, совпадёт с тем, что строим мы… за мной могут оказаться сильные люди. И большие дела.

Я взял со стола свою миску из орехового капа — любимую, ещё тёплую после ужина — и повертел в руках, разглядывая трещинки на дереве.

— Думаю, мы сможем договориться, Дауд-эфенди. Вам ведь тоже не помешают надёжные друзья… Особенно если врагов очень много и они сильны…

Поднявшись, я поправил свой кафтан.

— С твоего позволения, Дауд-эфенди. Прошу, отдыхай. Пусть Аллах одарит тебя благими снами.

Я направился к выходу и уже взялся за дверное кольцо, но замер. Обернулся. Дауд смотрел на меня, не мигая, чётки в его руках застыли.

— Мекка там, Дауд-эфенди, — я коротко указал рукой в сторону дальней стены, за которой во тьме возвышались перевалы.

Улыбнулся углами губ и вышел, оставив его в тишине.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА VIII. ИСПОРЧЕННЫЙ ДЕНЬ

Утро выдалось ясным. Солнце показалось над вершинами, Айкёз и мать уже раскатывали тесто и о чём-то спорили. Отец давно ушёл работать.

С гор тянуло прохладой, и роса ещё держалась на траве.

Ребята уже ждали. Кто разминался, кто подтягивал ремни, кто молча стоял, глядя в сторону тропы. Иные шутили. Всё как всегда.

Пробежка. Потом дела, работа. Потом тренировка.

Я вышел во двор, затянул пояс, оглядел присутствующих:

— Ассаламу алейкум, мои горные туры!

Послышались смешки, ребята заулыбались. Стройно ответили:

— Уа алейкум ассалам.

Мы уже собирались тронуться, когда со стороны дороги донёсся неспешный стук копыт. Судя по цокоту, к нам приближался небольшой отряд.

Я поднял руку — все остановились.

Из-за поворота показались всадники. Пятеро. Впереди — двое в дорогих доспехах, одетые по последней моде, почти пижонски. За ними — ещё трое, проще, но с оружием наготове.

Остановились у двора, не сходя с коней.

Тот, что был впереди, выглядел моложе остальных — лет двадцати, может, чуть больше. Лицо холёное, надменное. Взгляд холодный, скучающий. Не понравился мне сразу.

Прибывший окинул двор и нашу саклю брезгливым взглядом. Задержался на мне.

— Кто из вас Басиат? — спросил он сверху вниз. Голос раздражённый, нарочито басовитый.

Я шагнул вперёд.

— Я.

Он не спешился.

— Я Мухол, сын Аспара, — бросил он. — Прибыл по поручению отца.

Он явно ожидал другого приёма. Секунды шли, но никто не заискивал, не выражал восторга. Лицо его скисло, губы сжались в тонкую полоску, щёки налились цветом.

— Нам нужно поговорить. Ты и твой отец. Зови его.

Я заметил, как ребята чуть сместились за моей спиной. Молодцы. Правильно.

— Мой отец в кузне, храбрец Мухол, — сказал я добродушно, подслащивая слова. — Ты оказал нам честь своим приездом. Можешь спешиться и войти как гость.

Он покраснел ещё больше. Повисло молчание. Секунда. Две.

— Смелый, — сказал он наконец. — Или глупый.

Я изобразил лёгкое недоумение, будто не понял, о чём речь.

Он всё же спешился. Демонстративно. Сделал жест рукой — и один из сопровождающих тут же подбежал, подставив спину, встал на карачки. Мухол неторопясь слез с коня, воспользовавшись живым «подмостком», передал повод и пошёл ко мне, глядя сквозь меня. Остановился, принюхался, скривился. Кто-то из моих парней фыркнул. Мухол повёл шеей, но я шагнул вперёд, заслоняя парней собой.

— Некоторые считают, — процедил он, — что ты и твои воины слишком много себе позволяете. Сеете смуту в наших землях.

— Люди всегда говорят, — ответил я. — Не обращай внимания, благородный.

Он усмехнулся.

— А это мне решать… кузнец.

— Басиат. Меня зовут Басиат, храбрый Мухол — сын Аспара.

Он резко остановился, повернулся, схватился за украшенную золотом рукоять.

— Ты дерзишь мне, кузнец? — прошипел он, краснея, и в голосе его проступило что-то детское, обиженное. Это было опаснее злости.

Я шагнул навстречу.

— Следи за тоном, чтобы не нарваться на дерзость.

Между нами повисло напряжение. Мы стояли, буравя друг друга взглядом. Я видел, как напряглась его охрана — руки потянулись к саблям. Видел, как мои ребята сместились, беря угрозу полукругом.

Он выдохнул и усмехнулся.

— Что ты, кузнец. Ты неправильно меня понял. Но я не сержусь на тебя. На этот раз — прощаю.

Он панибратски хлопнул меня по плечу.

— Покажешь кузню?

В голове пронеслась череда картинок. Звонкая пощёчина, он откинул голову, красная щека. Я выдохнул носом.

— Конечно, — я оскалился в улыбке. — Желание дорогого гостя для нас — закон.

Отец был у горна. Когда мы вошли, он сразу понял по моему лицу — гость неприятный. Выпрямился. Вытер руки. Посмотрел прямо.

— Кто ты? — спросил он без лишних слов.

Мухол посмотрел на меня. Я подыграл:

— Отец, это храбрый Мухол, сын уважаемого нами Аспара. Он обрадовал нас своим приездом по поручению своего славного отца.

Моя фальшивая торжественность далась гостю не без скрипа. Услышал её и Акбулат.

— Гость, — сказал отец спокойно, — если пришёл с миром — проходи. Расскажи, как поживает твой благородный отец.

— Здоров, — ответил Мухол с кривой улыбкой. — Казнит глупцов, пытает проворовавшихся… — он брезгливо обвёл кузню взглядом, мазнул пальцем по столешнице, покрытой железной пылью. — Всё как обычно. Благодарю тебя, кузнец Акбулат.

Я отметил: слово «кузнец» ещё никогда не звучало так оскорбительно.

Акбулат улыбнулся краями губ.

— Что же привело тебя в Булунгу, храбрец Мухол? — голос отца похолодел.

— Слухи, Акбулат. Слухи.

Он принялся ходить по кузне, трогал изделия, поднимал клинки, стучал ногтем по доспехам.

— Богато, — бросил он. — Очень богато для далёкого аула. Хорошо устроились.

— Мы не бедны, — ответил отец. — Какие слухи? Объясни.

— Пустяки, — отмахнулся Мухол. — Конечно, мы им не верим. Но ты должен понять нас — мы отвечаем перед Геурге-ханом. Обычное дело.

— А всё же? — в голосе отца появился лёд.

Мухол взял со стола кинжал в ножнах.

— Говорят, — протянул он, — что ты с сыном воруешь наше железо. Что Басиат снабжает своих людей, пользуясь доверием Аспара, моего славного отца. Ради Тейри, не обижайся, мудрый Акбулат. Чернь вечно чешет языками.

Он повернулся ко мне:

— Пятнадцать воинов. Дорогие доспехи. Новая вера. Новые порядки. Не скромно как-то, не находишь?

— Времена неспокойные, без охраны никак, — я изобразил печаль. — Приходится тратиться… из своего.

Он коротко рассмеялся. Потом внезапно стал серьёзен и с нажимом произнёс:

— А может, действительно воруете?

Он подошёл ближе. Пахнуло чесноком.

— Ты понимаешь, что такие выскочки, как ты, долго не живут?

Я посмотрел ему в глаза. Внутри начинало кипеть. Представил сломанный нос и выбитые зубы. Я шагнул навстречу, встал вплотную и понизил голос.

— Такие, как ты, обычно умирают ещё раньше.

Он дёрнулся, рванул кинжал из ножен — сталь показалась. Я перехватил его запястье, резко дёрнул на себя и, развернув, прижал спиной к краю стола.

Охрана рванулась, выхватывая сабли. Мухол расставил руки, останавливая их. У его горла уже был мой нож. В кузне стало тихо.

Я наклонился к его уху:

— Я уже говорил тебе следить за тоном. Но ты ещё и оголил кинжал. Ещё одно оскорбление — и ты домой не вернёшься.

Он побледнел, задышал носом. На покрытом оспинами лице заиграли желваки. Отец не вмешивался. Но я краем глаза видел, как побелели его пальцы, сжимающие молот.

— Убери, — я коротко сжал его запястье.

Мгновение — я ослабил хватку, и его кинжал скользнул обратно в ножны. Я убрал руку и шагнул назад.

Бросил на стол книгу учёта. Даже если он умел читать, разбираться в таких записях явно не собирался. Не за тем приехал.

— Читай. Проверяй. Но если ещё раз обвинишь нас без доказательств — клянусь, я пролью твою кровь.

Он сглотнул. Выпрямился.

— Ты ещё пожалеешь об этом, кузнец, — прошипел он, сделавшись бледным.

— Возможно, — ответил я. — Но не сегодня.

Он вышел, не оглядываясь. Его люди поспешили за ним.

Когда стук копыт стих, отец оглядел меня тяжёлым взглядом.

— Теперь всё стало серьёзно, — сказал он.

Я кивнул.

— Да.

Он помолчал. Потом покачал головой, будто принимая что-то внутри себя.

— Тогда нам нужно готовиться не к разговорам, сын.

Я посмотрел на двор, на ребят, на горы. В голове уже крутились чертежи, которых здесь никто не видел.

— Отец… ты знаешь, что такое алебарда?

ЧАСТЬ III. ГЛАВА IX. СЮНГЮ-БАЛТА

Отец поковырял щепкой в зубах, прищурившись в пустоту. Наконец покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не припомню такого слова. Что это?

Огонь в горне уже погас. Остался лишь красный уголь, дышащий теплом. Снаружи заржала лошадь.

— Ты ведь не просто спрашиваешь? — усмехнулся отец.

— Не просто. Я хочу показать тебе оружие, которого здесь ещё нет. Но которое мы можем сделать сами. И стать сильнее, если сможем правильно его применить.

Он тяжело вздохнул. Посмотрел на меня внимательно, поджал губы.

— Говори.

Я взял кусок угля и провёл линию по столу.

— Представь длинное древко — локтей примерно в восемь. В два раза выше человека. На конце — острый наконечник для укола, считай копьё. Сбоку — лезвие, как у топора. Сзади — крюк.

— Оружие это одинаково опасно как для пеших, так и для всадников, — добавил я.

Я кинул кусок угля в очаг, вытер руки, встал в стойку и сделал движения руками, будто сначала колю, потом рублю, а затем тяну кого-то вниз.

— Три в одном — копьё, топор и крюк, — подытожил я и замолчал, ожидая реакции.

— Крюк, топор и копьё… — тихо повторил отец.

— Да, — кивнул я. — Чтобы стаскивать с коня. Ну или выдёргивать из строя, если пешие. Рубить, колоть, цеплять.

Акбулат прищурился.

— Хм… — он пригладил бороду. — У ромеев… — медленно сказал он. — Я видел нечто похожее. У наёмников. Не такое, как ты описываешь, но… крюками они пользовались. Особенно против тяжёлых всадников.

Он замолчал, вспоминая.

— Выглядело это по-другому и называлось как-то иначе, уже не вспомню как. Но мысль мне знакома.

— Назовём это Сюнгю-балта, — сказал я. — В далёких землях такое называют алебардой, но нам это имя ни о чём не скажет.

Отец хмыкнул, разглядывая набросок и почёсывая подбородок.

— Сюнгю-балта, говоришь? — Название странное. Хотя… какая разница.

— Да, — согласился я. — Просто это запомнить легко. Это оружие не для знати. Не для воинов, выросших с детства с секирой или саблей в руках. Оно для простых людей. Для крестьян, пастухов и ремесленников. Для тех, кого можно обучить за месяцы, не тратя годы.

Он резко вскинул глаза. Во взгляде мелькнуло понимание.

— Так ты всё-таки собрать войско стремишься! Ты ведь не передумаешь, да?

— Не передумаю. Я хочу, чтобы у нас была сила. Для защиты. Для того, чтобы нас не ломали, когда вздумается. Нам пока везло. До Аспара мы никому интересны не были, князья Чегема почти все друг друга перерезали. Но у них растут наследники, а Аспар… Аспар рано или поздно всё равно по нам ударит и всё заберёт.

Я помолчал и добавил:

— Двенадцать воинов — это очень мало. Нужно намного больше. Тучи сгущаются над нами.

Акбулат отправил щепку в очаг, подвинул ближе лампу. Склонился над рисунком, костяшками пальцев постучал по столу.

— Ты понимаешь, что если кто-то об этом оружии узнает… — начал он.

— Понимаю, — перебил я. — И ты понимаешь, что рано или поздно то, что мы создавали с таким трудом, попытаются отобрать. Зачем им мы? Зачем делиться серебром, если всё уже работает и без нас?

Я криво усмехнулся.

— Этот дурак Мухол — только первый вестник. Нам просто повезло, что ему не хватило ума молчать — за что ему спасибо. Ведь он просто сказал вслух то, о чём в Джулате уже идут разговоры. — Я понизил голос. — Его отец не стал бы посылать сюда этого наряженного болвана, если знал бы, что он болван настолько. Он должен был приехать тихо — напомнить нам, кто главный, проверить записи, осмотреться, уехать. Они ведь ищут повод. Ты знаешь это лучше меня. Прости, я не учу тебя, просто хочу сказать, что ты не один об этом думаешь. Не сомневайся и не питай надежды, что беда обойдёт нас стороной.

Я посмотрел ему в глаза.

— Когда день наступит, я боюсь, пострадают не только мы. Это коснётся десятков семей рядом с нами.

Он кивнул. Провёл пальцами по бровям к вискам.

— Так и есть, мой сын. Я думаю об этом со дня приезда к нам Аспара. Но питал надежды, что впереди у нас года. Тут либо тихо уходить, либо защищаться. Уходить я не хочу, если твоя мать не попросит. Но и защищаться нечем. — Отец резко встал, прошёлся по кузне. — Хорошо! Раз ты тоже так настроен, значит, я не один и нужно что-то делать уже сейчас. Но очень тихо. Понимаешь, Басиат? Ни старейшинам, ни людям хана знать об этом нельзя, — сказал он. — Иначе… — он провёл пальцем у горла.

— Да, понимаю. И очень хорошо. Мы начнём готовиться сейчас, — Я подошел к столу и сел на свое место. — Никто не узнает. Построим небольшую кузню дальше от аула. Скажем — для учеников. Чтобы не мешали работать. Там и будем делать своё.

Акбулат поймал мой взгляд. Ухмыльнулся, сел обратно за стол, скрестил руки на груди.

— Это ведь не всё, — сказал он наконец. — По лицу вижу: ты задумал больше.

Я поднял глаза к потолку, сдерживая улыбку. Почесал скулу.

— Да, есть ещё кое-что. Арбалет. Со стальными плечами.

Он нахмурился.

— Арбалет? — переспросил он.

— Арбалет, — кивнул я. — Только не с деревянными или роговыми плечами. Со стальными. — Я метнулся к горну за углём. Быстро начертил рядом с алебардой.

— А, понял — самострел. Откуда ты берёшь эти иноземные слова? — он шутливо замахнулся.

Взглянул на стол ещё раз. Прикусил губу.

— Это очень опасное оружие, мой сын.

— Именно. — Я наклонился вперёд. — Болт пробивает доспех. Пробивает щит. Не требует силы рук. Не требует лет обучения. С такого расстояния, — я показал рукой, — человек даже за щитом не поймёт, что умер.

Отец уставился в угольный рисунок. Я видел, как он взвешивает.

— Мой отец, это оружие даст нам перевес, которого ещё долго не будет у других. Сюнгю-балта удержит всадников. Арбалет расстроит ряды. Как я и сказал, обоими можно научиться пользоваться за месяцы — если они у нас будут.

— Если слухи до хана быстро не дойдут, то думаю, будут… — ответил он.

— Не дойдут. Мы разделим работу, — сказал я. — Ложа арбалетов и древки алебард — в одной мастерской. Механизмы — в другой. Людям ничего объяснять не станем — не их это дело. Просто разделим всех — каждому поручим только одну какую-то часть. Тех, в ком хоть капля сомнения, переведём на простые заказы, подальше от важного. О кожевниках и вовсе беспокоиться не стоит — они просто будут делать то, что скажем.

Я встал. Сжал кулаки.

— Ты сам говорил: заметное либо берут, либо убирают. Мы уже заметны. Я хочу, чтобы, когда за нами придут, они обломали себе руки.

Акбулат смотрел на меня с полминуты.

— Совсем не боишься?

— Не боюсь. Выбор прост — ждать, пока зарежут, как барашка, или отрастить подлиннее рога.

Он кивнул.

— Начнём завтра. Пока строится новая кузня — начинай делать эти, как его, ложа и древки.

Он ещё раз взглянул на чертёж.

— Сюнгю-балта… — тихо повторил он. — Всё-таки ты выдумщик.

Когда я вышел из кузни, уже темнело. В сумерках аул казался особенно мирным. В окнах жёлтым светом играли огни. Люди ужинали, разговаривали, смеялись. Они жили как всегда.

Я думал об отце и о Дауде-эфенди. Ювелир появился не случайно. Если за ним стоят те, о ком я думаю, — нужные мастера найдутся легко. Завтра станет ясно, насколько я прав.

Я посмотрел на горы, чернеющие на фоне звёздного неба, и зашёл домой.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА X. ЧИНАР

Салам направо и налево — молитва завершилась. Руки ещё на коленях, и несколько мгновений просто посидеть. Сразу вставать не хотелось. Мгновения после молитвы исцеляют.

Об этом месте мне рассказал Басиат. Поведал о том, как молился тут, скрывая веру ото всех. Вначале один, а потом и его братья по оружию — тогда ещё мальчишки. Сказал — хорошее место, сходи. Теперь я понимал, почему.

Встал, подошёл к одинокому чинару и положил ладонь на кору. Чинар был старый — такие не считают лет. Они просто стоят, наблюдая, как меняется мир. Ствол тёплый от солнца. Крона негромко шумела.

Внизу лежала долина. Аул, река, дороги, уходящие в обе стороны ущелья. Дымы над крышами — густые, пахнущие хлебом и едой. Отсюда слышался женский голос, детский смех. На далёком склоне напротив белели овцы, их гнал на коне пастух. Всё это жило — неспешно, своим чередом.

Хорошее место выбрал себе сын кузнеца. Здесь можно думать о жизни вечной, о своих грехах. Наш пророк, мир ему и благословения Аллаха, тоже уходил в пещеру Хира. И тоже был один. Усмехнулся про себя — куда нам, грешным, до такого примера. Но в этом тоже был знак, если хотеть его видеть. Человек, который находит такое место для молитвы, — обычным быть не может. Как и наш пророк, он один среди тех, до кого не дошёл призыв. Он живёт здесь, не слыша азана, не посещая мечеть. И всё равно он крепок верой… Интересный человек.

Сел у корней, прислонился спиной к стволу. Поручение было простым. Сказал мой шейх перед отъездом: «О Дауд, понаблюдай. Поведай о том, что видел. С выводами не торопись, поживи с ним рядом». Я умею это хорошо. Шейх учил меня долго: терпеливым быть и внимательным к вещам, часто незаметным для простого люда. Учил меня ещё мальчишкой, считавшим, что говорить веселее, чем слушать. Славен Вечный Аллах — как быстро пролетели годы… А я и сейчас так считаю, но говорить свободно уже не могу.

Быть может, мне стоит начать писать? Так я поведаю миру о многих вещах — о судьбах людей, которых я встречал, и о моей судьбе, которой, быть может, тоже кому-то суждено узнать. Об одиночестве, что терзает мою душу, о детстве моём.

Детство… Как же это было давно, славен Господь Великого Трона. Те дни я помню смутно. Мне было лет шесть, может, семь. Набег, огонь, чужие голоса. Родителей убили ромеи. Потом повозка и долгая дорога в Эдирне. Потом медресе при мечети, высокие стены, запах книг и голос шейха. Негромкий, мягкий. Ночами мне снилась мать. Отец в каждом незнакомце мне виделся всё время. Я ждал: вот идёт мужчина, быть может, это он? Сейчас он подойдёт и скажет: «Сынок, пойдём домой!» И каждый раз я надеялся зря. Но, хвала Аллаху, рядом был мой шейх. А сколько детей сгинули, так и не найдя тепла. Прости, Милосердный, не жалуюсь я. Дауд, твой ничтожный раб, благодарен Тебе за всё.

Шейх… Он стал мне всем. Учителем, который не жалел для меня времени, и заменил отца, который спуску не давал. Он советовал мне книги и учил размышлять.

Вся жизнь с тех пор — дорога. Медресе, потом служение, потом снова в далёкие места. Города, чужие языки и люди. Шейх всегда и везде брал меня с собой. Я к такой жизни привык. Привык не иметь своего угла, своего очага, своего двора.

Но всё чаще, особенно в последние годы, ловлю себя на одной и той же мысли. От неё мне почему-то стыдно — как будто желать такого слабость.

Я хочу остаться где-нибудь. Навсегда. Чтобы завести семью. Чтобы утром встречать детей и успокоение души моей — супругу. Чтобы был дом, и в этом доме были гости.

Булунгу оказался местом, которое я всю жизнь искал. Понял это сразу — на следующий же день. Что-то в этих горах, в этом воздухе, в том, как здесь разговаривают люди, отозвалось в груди. Показалось каким-то… родным.

Для меня здесь непаханое поле — слова Аллаха ещё никто не доносил до людей у этих скал. Готовых слушать и внимать, было много. Я мог бы открыть тут медресе… Об этом шейху пока не говорил. Сначала нужно до конца разобраться в себе. Быть может, всё это лишь слова моей тоски?

Подул прохладный ветер. Горный воздух наполнил грудь. Как же здесь всё-таки красиво! Ма шаа Аллах! Нет, в своих чувствах я всё-таки прав…

Внизу различил Басиата. Он с друзьями скакал наперегонки.

Басиат… Человек-загадка.

Несколько дней назад собрал небольшой круг — кто захотел, тот пришёл. Читал Коран. Сура Свет, стих за стихом. Басиат оказался рядом случайно — проходил с Асланом по каким-то делам, остановился, присел в стороне.

Я продолжал увлечённо читать. И в какой-то момент — прямо в середине аята — мне в лицо со всей силы влетел крупный жук — противный и совершенно бесцеремонный. Отмахнулся, потёр лицо, потерял строку. Пауза вышла неловкой.

И тут негромко, с правильным звучанием, тот стих закончил Басиат.

Потом, когда все разошлись, я подошёл к нему. Не удержался — спросил напрямую: неужели ты знаешь Книгу Аллаха наизусть? Он помолчал, прежде чем ответить. А потом кивнул. И, попрощавшись, ушёл.

Я остался в изумлении. До сих пор не знаю, что сказать.

Шейху доложу. Это мой долг, и я его исполню. Расскажу о человеке искренней веры, об уме, не соответствующем его годам. О людях, которые тянутся к нему из любви.

Но некоторые вещи пока придержу… Придержу? От шейха? О Дауд! Неужели ты скроешь что-то от того, кто подобрал тебя с дороги, дал имя, дал знание, дал смысл? Нет, это не мелкий проступок. Это измена привычному порядку вещей — тому, которому я следовал всю жизнь. Тогда почему ты допускаешь такие мысли? С чего?

О, Знающий сокровенное и то, что в душах скрыто… Если я скажу всё — шейх примет решение сам. И Басиат станет просто фигурой в чужой игре. А я снова стану наблюдателем. Безмолвным и не в силах что-либо изменить. Постой, Дауд. Так ли это? Откуда знаешь ты, что может, а что нет, этот необычный человек? Быть может на этой шахматной доске он не пешка вовсе, а самый настоящий ферзь? Что знаешь ты о нём? Ведь ты таких людей на своём веку пока что не встречал!

Вот именно! Нет, нет. Так или иначе, всё открывать сейчас нельзя.

Этот молодой кузнец из горного аула станет кем-то большим. Я почему-то это знаю. Не знаю когда, не знаю как… Но знаю…

Послышался протяжный крик орла, и я нашёл его взглядом. Как же высоко ты летаешь и как много у тебя свободы…

Я снова нашёл Басиата взглядом. Поймал себя на мысли — хочу быть рядом, когда это случится. Не наблюдателем, как всегда. Может, это мой шанс — быть одним из тех, кто вершит дела, которыми будут вдохновляться наши праведные потомки? Кто знает, вдруг я напишу о нём когда-нибудь книгу и опишу его дела? Быть может мне суждено рядом с ним сражаться с пером и саблей в руках? Быть может я паду на поле брани и испить мне доведётся из чаши райской в тёмно-зелёных садах?

О, Аллах, направь меня, раскрой мою грудь!

Посмотрев на валун у корней чинара, затем на долину внизу — на дымы, на реку, на людей, живущих своей негромкой жизнью, я подумал: «Быть может, я глупец».

Ветер качнул ветви. Где-то внизу залаяла собака — и замолчала. Встал, отряхнул одежду и стал спускаться. Я должен с человеком-загадкой кое-что обсудить.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XI. ПИСЬМО И ТЕНЬ ГОРОДА

Маас в этот час был непривычно тих. Полдень ещё не наступил, но жара уже начинала давить, и люди старались держаться тени. В мечети Асмежгит воздух оставался прохладным и неподвижным. Камень хранил ночную прохладу, и лишь тонкая полоска света лежала у стены, медленно ползя вслед за солнцем.

Шейх Шамсуддин ибн Саид аль-Мааси сидел за низким подставником, держа послание в руках. Голубь прилетел минуту назад. Печать он узнал сразу. Почерк Дауда — тоже. Ровный, чёткий, без лишних росчерков. Почерк человека, привыкшего сначала думать, а потом писать.

Он прочитал послание в третий раз.

Дауд писал сухо. По существу.

«Прибыл. Живу у кузнеца. Работаю с ними. Куют каждый день с рассвета. Клинки тоньше и твёрже наших. У Басиата двенадцать человек. Молодые. Слушаются беспрекословно. Спят мало. Упражняются утром и вечером. Веру соблюдают крепко. Басиат очень образован. Крайне сведущ в делах властителей и держав. Храбр и проницателен. Мыслит как союзник. Стоит укрыть его тенью. Считаю, наши поиски наконец завершены».

Шейх задержал взгляд на последних строках. «…наконец завершены.»… Дауд не бросается такими словами. Если он так написал — значит, уже присмотрелся и сделал вывод. Не торопливый вывод, а взвешенный. Как он его много лет и учил. Но почему так скоро?... О Дауд, что ты от меня скрываешь?! И почему? На тебя это не похоже…

Шейх отложил послание и сложил пальцы, уперевшись ими в губы. — Так, что у нас тут… Очень образован… – Шейх уставился на полоску света, уже сдвинувшуюся на целый палец. В её луче мелькнул узор дымка, исходящего от благовоний, тлеющих у ниши стены напротив. – Кто учил этого мальчика? — спросил он у тишины.

Идрис-эфенди писал: не выезжал, не учился, не встречался. Всё, что знает, — вытянуто из разговоров с купцами и воинами. Дауд же пишет: очень образован. А ведь его не так легко впечатлить или провести вокруг пальца… Шейх покачал головой. Так не бывает.

Он знал Дауда с детства. Обучал его в своём медресе. Дауд всегда отличался внимательностью, цепкой памятью и ясным умом. Он его лучший ученик. Если он выбрал именно такие слова — значит, есть серьёзные причины.

Шейх на мгновение предположил, что Басиат купил Дауда, но быстро отмахнулся. Дауд к мирским благам был всегда безразличен.

Юноша из горного аула, который никогда не покидал этих мест, «крайне сведущ в делах властителей и держав». И это от купцов? И при этом «Мыслит как союзник». Что это значит? А значит это то, что, Дауд похоже прав. Мы всё же нашли ту фигуру, которую можем поддержать и она приумножит нашу силу и величие. Если юноша смог так быстро заинтересовать Дауда, то есть надежда, что усилия султана не будут напрасны. Кавказ по воле Аллаха за десяток лет может стать османским.

Но здесь важно не спешить. Шайтан кроется в деталях. Но в деталях же кроется и истина. Шейх снова перевёл взгляд на строчки Дауда.

«Клинки тоньше и твёрже наших». Для простого человека это лишь похвала ремеслу. Хорошее железо — дело держав. Кавказская сталь в почёте, но если мальчишка-кузнец нашёл способ ковать клинки лучше османских, значит, он со временем способен вооружить целое войско. Разве нет? Что, если кто-то могущественный передал ему этот секрет. Но кто? С севера, из московитских земель? Из Персии, где мастера веками спорили с султанами за первенство? О Дауд, ты ведь всё это понимаешь.

«Двенадцать человек... Слушаются беспрекословно». Ибн Саид аль-Мааси прикрыл глаза. Двенадцать преданных, обученных, хорошо вооружённых воинов в горах, где каждый сам себе хозяин и признаёт только власть старейшин и князей, — это не стая разбойников. Это костяк. Так создаются гвардии. Так ханы когда-то собирали вокруг себя верных нукеров и сокрушали империи, сея смерть. Мальчик не просто куёт железо, он куёт людей. Разве я не прав, Басиат? Разве ты не этим занимаешься? Последние слова Шейх послал сквозь пространство, мысленно найдя человека, к которому обращался. Он замер, с минуту смотрел на бронзовую лампу, украшенную резьбой. Затем отмер и вернулся к письму. — О чём это я? Ах да… вот это самое опасное: «Мыслит как союзник». Шамсуддин аль-Мааси едва заметно нахмурился. Союзник — это тот, кто стоит на равных. Султану в Эдирне не нужны союзники среди бедных горцев, султану нужны подданные. Вассалы, которые будут покорно держать щит на своих рубежах, преграждая путь иноверцам. Если Басиат уже сейчас видит себя союзником, значит, его амбиции простираются далеко за пределы родного ущелья. Он может стать покорным беем… или врагом. И тогда с ним придётся договариваться или усмирять. Дауд, кажется, ты очарован этим человеком.

Шейх пробежал глазами послание в четвёртый раз, словно пытаясь нащупать неровности в чернилах. — Дауд, Дауд… что же ты оставил между строк? — тихо спросил старец у пустой комнаты и поднялся с ковра.

Пройдя по комнате, он остановился у окна. — Либо это какая-то игра, — тихо сказал он, касаясь пальцами чёток. — Либо в этой глуши очень скоро начнутся большие дела.

Пожилой богослов перебрал янтарные шарики три раза. «Или в эту глушь явился шайтан в человеческом обличье, чтобы сбить моего лучшего ученика с истинного пути? Или даже всех нас?» Шамсуддин вздрогнул от собственной догадки. — Аузу билляхи минаш-шайтанир-раджим, — поспешно прошептал он, сжав чётки в кулаке, прогоняя наваждение.

Ибн Саид вернулся к резному подставнику, опустился на ковёр и поджёг послание. Убедившись, что всё сгорело, закрыл чашу глиняной крышкой.

Дауд не просит указаний. Значит, скоро будет здесь. Что ж, надо лишь немного подождать.

Он взял чистый лист и на мгновение задержал взгляд на тонком луче солнца, остановившемся точно в центре стола. Седобородый аль-Мааси удивлённо обернулся к окну, хмыкнул и обмакнул перо в чернильницу. — Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного…

Письмо Дауду он писал долго. Взвешивал каждое слово.

«Присмотрись ещё. Постарайся узнать о нём больше. Если ты уверен и пришла пора торга, сам с ним не торгуй. Твоё дело — посещать базар, разговаривать с людьми. Если товар окажется действительно добрым — скажи, что есть покупатели. Пошли мне весть о прошедшей торговле. Дальше будем решать здесь. Да хранит тебя Аллах и да облегчит твоё дело».

Шейх трижды ударил в ладони. Из прохладной полутьмы коридора бесшумно появился слуга. — Позови Касыма, — не оборачиваясь, приказал аль-Мааси. — Пусть оседлает лучшего коня.

Через несколько минут в зал вошёл невысокий, жилистый мужчина в дорожном плаще, пропахшем конским потом и костром. Касым поклонился, прижав руку к сердцу. Шейх подошёл к нему, держа в руках сложенный лист, запечатанный тяжёлым тёмно-красным воском. — В Булунгу, — негромко произнёс старец, глядя гонцу прямо в глаза. — Отдашь лично в руки Дауду-эфенди? — Голова моя залог, о шейх, — глухо ответил Касим, пряча послание в потайной карман на груди.

Шамсуддин благословил его коротким кивком. Вскоре со двора донёсся резкий стук копыт по каменной мостовой. Шейх подошёл к узкому окну и долго смотрел вслед всаднику, пока тот не скрылся за стенами каменной церкви, стоявшей на главной площади Мааса.

— Басиат, сын Акбулата, — повторил он тихо и вздохнул.

Пройдя через весь зал, он вернулся к подставнику, аккуратно сложил черновик, спрятал в ларец и запер.

В мечети Асмежгит снова стало тихо. Лишь тонкая полоска света у стены, на коленях седого старца в чалме, напоминала, что день в разгаре.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XII. НОВОЕ ОРУЖИЕ

Вот и Тёлю-Алыу подходит к концу. Праздник проводов скота — значит, молодняк уже на ногах, стада тронулись. Память подсказывала: сейчас самое позднее — двадцатые числа мая, где-то между восемнадцатым и двадцать первым.

В ауле это чувствовалось во всём: в суете, в голосах, в запахе свежей древесины и сырой земли. Даже птицы, казалось, пели иначе. Люди готовились к дороге, к лету, к тяжёлой работе.

Готовилась и новая кузница. Небольшая. Нарочно скромная. С виду — под стать легенде. Стояла чуть в стороне от аула, ниже по течению, на склоне. Там теперь работал Буран.

Он пришёл к нам одним из первых — с руками, в которых сразу угадывалось ремесло, и с глазами человека, стоящего на краю. За эти годы он стал своим. Не задавал лишних вопросов, не лез в чужие дела. А однажды, когда отец порезался у горна и рана загноилась, Буран три дня ходил за ним по кузне, менял повязки, заставлял пить отвары. Отец возмущался, но помощь принимал — я был на стороне Бурана. После этого отец сказал: «Этот человек — наш». Именно ему он доверил новую кузницу.

Первые изделия уже были готовы. Я держал в руках древко — длинное, тяжёлое, хорошо сбалансированное. На конце — копьё. Сбоку — широкое лезвие. Сзади — крюк. Сюнгю-балта. Алебарда отныне была и в Алании.

Рядом, на деревянном станке, лежал арбалет. Стальные плечи ещё грубые, без полировки, но сила в них чувствовалась даже в состоянии покоя. Болты — короткие, тяжёлые, с четырёхгранным наконечником — лежали отдельно.

Сегодня я собрал свой основной отряд. После боя нас осталось всего двенадцать, и я с сожалением вспоминал тех, кого уже нет. Сейчас передо мной стояли те, кто был со мной с самого начала, проливал кровь и уже не задавал — и не вызывал — вопросов. Новичков здесь не было. Справа — Аслан, Аспарух, Ёрюзмек. Слева — Айкёз, Жолаб, Аркул и Биттир. Остальные сгрудились по центру.

Все уже заметили диковинное оружие и смотрели с интересом. Я вышел вперёд и положил алебарду на заранее расчищенный кусок земли. — Это новое оружие, — сказал я спокойно. — И вы должны понять, зачем оно нужно. Есть те, кто уже понял?

— Топор-ковырялка? — как всегда блеснул остроумием Аспарух. — Нет, — подыграл ему Жолаб. — Чтобы дрова рубить, не выходя из дома. А крюк, чтобы затаскивать поленья в дом. — Да, ты бы и с таким поленился, — фыркнул Биттир. — Всё равно меня бы заставил.

Смех прошёл по строю. Я тоже улыбнулся. Все знали прозвище Жолаба — Скользкий. Если был шанс увильнуть от работы, поймать его было труднее, чем намазанного маслом угря.

— Ладно, хватит шутить, — сказал я. — Давайте серьёзно. Я поднял оружие. — Назовём это сюнгю-балта.

Я оглядел ребят и на мгновение задержал взгляд на Айкёз. Та, поймав мой взгляд, пожала плечами, мол, а я откуда знаю?

— Думаю, это оружие пеших, — сказал вдруг Аслан, присев на корточки и рассматривая алебарду ближе. — Так и есть, — я кивнул. — И оно меняет правила боя, если пользоваться с умом.

— Джаттай, — сказал я, — на коня. Встань здесь. Он был единственным, кто почти не снимал подаренный мной пластинчатый доспех — и потому подходил для примера. Когда он подъехал, я шагнул вперёд и направил оружие. — Смотрите внимательно. Остальное поймёте сами.

Я показал укол. Удар сбоку. Зацеп крюком. Резкое движение вниз. Ребята, казалось, даже не дышали.

— А теперь представьте плотный строй, — продолжил я. — Два, три, десять рядов с таким оружием. Представьте всадников, налетевших на такое препятствие.

— Мы учились годами, — сказал Аслан. — Мы знаем бой в седле, и в нём мы держимся крепко. Если горе приходит и конь наш пал, на земле за него мы способны отомстить. Он нахмурился. — А сейчас ты говоришь, что любой крестьянин с такой штукой сможет сбить меня с коня и не дать до него добраться?

Загалдели. — Это нечестно! — В этом нет мужества! — Да соседская девчонка вместо метлы возьмёт — и зарубит воина!

— Тихо! — поднял я руку. — Я не закончил. Во-первых, не каждый. Это оружие требует железной дисциплины и умения. Во-вторых, крестьян должно быть много, и храбрости им потребуется не меньше вашей. В-третьих, теперь представьте, что у вас у каждого есть таких крестьян две сотни и все закованы в броню. Окинув взглядом задумавшихся ребят, я продолжил: — Нас всего двенадцать. Как думаете, много мы навоюем, если придётся? Не поделитесь, где нам взять сотню другую воинов? Много ли у нас времени до тех времён, к которым мы готовимся и о которых вы поклялись молчать ценой своей жизни? Молчите? То-то и оно. Это оружие сделает грозной силой весь народ, а не только воинов, выросших в седле и учении. И наконец, в-четвёртых — разве вы сами не из крестьян? Вы уже забыли, что стали воинами потому, что так пожелал Аллах и вас учили я и мой отец? Мы, — я сделал круговое движение указательным пальцем, — вольные люди, сыновья крестьян и пастухов — такие же, как и наши братья с соседних ущелий. Почему же вы не желаете им того, чего желаете себе?

Ребята стояли, уставившись в землю. Я решил немного смягчить. — Призываю прежде всего себя и затем вас — не давать гордыне поселиться в сердцах. Вспомните, что говорил пророк Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует: «Вы не войдёте в рай, если в ваших сердцах есть гордыня хоть на вес пылинки!»

Ребята сразу повторили приветствие, приложив руки к сердцу, и подняли глаза. — Ты прав, Басиат, — сказал Аслан. — Да простит меня Аллах за такие слова.

Я кивнул и опустил алебарду в траву. Поднял арбалет. Вставил болт. Натянул тетиву. — Хорошо, идём дальше. Ёгюз, — сказал я, — поставь щиты. Один за другим.

Вечно угрюмый Ёгюз молча прислонил к стволу старой ели четыре щита — те, что уже отслужили своё на тренировках: драное дерево, потрескавшаяся кожа, но для наглядности сойдёт. Я прицелился и нажал на спуск.

Тяжёлый болт прошёл сквозь все четыре щита и глухо ударился в ствол, войдя в кору на два пальца. — Да как так-то?! — воскликнула Айкёз.

Я отошёл в сторону, дал всем посмотреть на пробоины. Джаттай, растолкав друзей, подошёл ближе, потрогал пальцем рваный край щита. — Это ж старые, рассохшиеся, — сказал он. — А если свежие? — Проверим, — ответил я. — Сделаем новые — и проверим. Но с такого расстояния, думаю, разница будет небольшой. — И что, никакой щит не спасёт? — глухо спросил Джаттай с надеждой. — Ну, хотя бы вытаскивать из раны не придётся, — хохотнул Аспарух.

Никто не поддержал. Молчание было густым.

Я поднял руку. — Это оружие опасно, — сказал я. — Опасно само знание о нём.

Айкёз взяла арбалет у меня из рук и взвесила. Рассмотрела спусковой механизм, повертела в руках. — Но именно оно позволит нам собрать силу.

Я смотрел каждому в лицо. — Мы неустанно готовимся уже почти четыре года. И всё равно каждый из нас слабее опытного воина в одиночном бою. Я скрестил руки на груди. — Кто из вас одолеет, например, моего отца?

Никто не ответил.

— Вот именно. Нам ещё учиться и учиться. Но у нас нет времени учить всех годами. Я понизил голос. — Не пройдёт и двух лет — нас захотят либо сломать, либо подчинить. За веру. За свободу. За то, что мы есть. И тогда для аланов всё будет потеряно. Останется только ждать. Мы — надежда нашего народа, не забывайте это.

Никто не перебивал. Слышалась река, каркнула ворона.

— Через два месяца обучения, — сказал я, — человек с сюнгю-балтой сможет держать строй. Я кивнул на арбалет в руках сестры. — А это убивает издалека, не оставляя шансов. Не спасёт ни отвага, ни броня.

Ребята переглядывались, сжимали кулаки. Кто-то смотрел на арбалет.

— Мир меняется, — сказал я. — Либо мы меняемся вместе с ним, либо нас сомнут… Рано или поздно это случится, братья мои.

Аркул вышел вперёд. Встал рядом с Айкёз. — А если это оружие попадёт в чужие руки? Как мне защитить мою сестру или братьев, что собрались здесь? Эта штука, — он указал в сторону арбалета, — прошьёт меня и убьёт её.

Я встретил его взгляд. — Значит, не должно попасть, — ответил я жёстко.

Окинув взглядом собравшихся, я поднял алебарду с земли. — Оружие это хорошо. Но горстка храбрецов, как я и сказал, не остановит войско. Нам нужны люди. Аланы, любящие свою родину. Верные братству и страшащиеся лишь встречи со своим Господом.

Тишина. Только ветер шевелил траву.

— С этим я могу помочь, — вдруг раздался голос за спинами ребят, — если Аллаху будет угодно.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XIII. ДОКЛАД

Мухол вошёл без задержки. Это уже было знаком: его приняли сразу. Значит, отец ещё не знал. Или знал не всё.

Аспар сидел у стола, склонившись над записями. Рядом стоял один из старших управляющих — молчаливый, как тень. Позади возвышался квадратный силуэт телохранителя в полной броне. Рука на эфесе тяжёлой сабли, лицо закрыто кыпчакской маской... При взгляде на него по спине Мухола пробежал холодок — Каскыра в Джулате боялись многие, но опасались все. Не были исключением ни отец, ни сам Геурге. Было в этой тени что-то зловещее, неживое.

При виде сына Аспар поднял голову, коротко кивнул. — Говори.

Мухол собрался духом, расправил плечи. Всю дорогу он мысленно собирал слова, репетировал — и всё равно боялся. Боялся человека, который сидел сейчас за столом. Он прочистил горло. — Э-э… проверил… как ты и велел. — Он сглотнул. — Воровства нет. Записи чистые. Кузнец, конечно, дикий, но… кузни держит в порядке. Люди вокруг его слушают, но ничего такого, что нам бы угрожало. — Мухол переступил с ноги на ногу, мгновение поколебавшись, и спрятал руки за пояс — они откровенно ему мешали. — Но вот сын его посмел собрать вокруг себя всякую чернь. Их сейчас мало, но это дерзость, отец. Прикажи — и я не оставлю там камня на камне. Заберу всё, что есть, а их головы принесу тебе.

Аспар не перебивал. Дышал носом, подавляя растущее раздражение. Смотрел на большую глиняную вазу в углу, привезённую из самого Кытая. Мухол старался говорить уверенно, даже с лёгкой усмешкой, будто речь шла о надоедливой мелочи, а не о тысячах серебряных монет. Слишком уверенно. Слишком многословно. Он что-то натворил и сейчас пытается это скрыть…

— …Он понимает, что зависит от нас, — продолжал Мухол. — Я дал ему это почувствовать. Поставил на место. Такие должны знать границу.

Аспар вернулся в реальность, медленно положил перо. Немигающий взгляд впился в сына. Последние несколько секунд он прослушал. — Ещё раз. Кому и что ты дал понять? — спросил он.

— Я… это… — растерялся Мухол. — Обоим… и отцу и сыну. А как иначе? Кто-то должен же поставить их на место… — Мухол поискал глазами кувшин с водой.

Аспар прикрыл глаза. Руки легли на подлокотники. Набрав полную грудь, медленно выдохнул, растягивая слова. — И что случилось потом?

Мухол поправил кожаный ремень, коснулся рукояти сабли, пожал плечами. — Сначала дерзил. Сын. Басиат этот. Потом понял.

Спустя секунду добавил: — Слишком смелый он для простого кузнеца…

Тишина в комнате стала вязкой. Управляющий отвёл взгляд. Аспар продолжал сидеть с закрытыми глазами. Наконец медленно поднялся.

Он сделал шаг, потом ещё один. Остановился напротив Мухола. Взгляд застыл на переносице уже взмокшего старшего сына. — Что именно ты сказал им? — спросил он тихо.

Мухол был готов поклясться, что в комнате стало жарче. Сглотнул. — Я сказал ему, чтобы он помнил своё место. Он позволил себе лишнее. Пришлось объяснить…

— Кому объяснить и как? — вкрадчиво повторил Аспар.

Мухол подался назад. В его голосе послышалась истерика. — Отец, этот щенок… он вытащил нож и приставил его к моему горлу, — сказал он, давая петуха. — Давай казним его… Такие вещи нельзя спускать. Я…

И в этот момент Аспар ударил. Пощёчина была звонкой, тяжёлой, неожиданной. Голова Мухола дёрнулась в сторону. Во рту появился металлический привкус. Он качнулся и шагнул в бок, махнул руками, пытаясь удержать равновесие.

— Дурак, — сказал Аспар сквозь зубы. — Я послал тебя сделать простую работу.

Он говорил негромко, почти без эмоций, плохо скрывая презрение. Мухол знал этот тон: так отец говорил перед тем, как казнить провинившихся управителей. — Посмотреть. Проверить. Уехать. Всё, что от тебя требовалось.

Мухол хотел что-то сказать, но Аспар поднял руку, останавливая поток оправданий. — Ты потерял лицо, — продолжил он. — И не только своё. Теперь я вынужден отвечать.

Он сделал паузу, будто взвешивая слова. Щека брата Геурге-хана дёрнулась. — А отвечать сейчас мне невыгодно. — Помолчав несколько мгновений, он покачал головой. — Какой же ты идиот.

Аспар вернулся за стол. Управляющий подвинул тяжёлый стул. Аспар достал изогнутый кинжал — подарок хана — и, вонзив его в доску стола, медленно надавил на рукоять. — Но не ответить я уже не могу, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Аспар поджал губы. Опустив голову, Мухол стоял, сжав кулаки. Унижение жгло сильнее боли. Мысли беспорядочно роились. «Если бы не этот кузнец…» Подбородок дрожал. Он заметил, что взмок — рубаха прилипла к телу. «Если бы не Басиат… — ничего этого бы не случилось. Если бы не этот выродок — всё было бы как раньше. Смерть. Он должен сдохнуть. Он будет убивать его медленно. Отец ещё раскается. Вы все будете жалеть…».

Аспар, тем временем, говорил дальше — спокойно, уставившись в окно. — Акбулат не глупец. Не глуп и Басиат. Теперь у них не останется сомнений в моих планах на кузницы. Будут готовиться. Какой же ты всё-таки болван, Мухол…

Он обернулся. Встретившись с Мухолом взглядом, он зло скривил губы. — Почему не ты умер в детстве? Не Байлык, а ты?!

Мухол чувствовал, как внутри поднимается тёмная, холодная злость. Сын покойной Байдымат всегда знал, что отец любил только Байлыка. Но одно дело знать — другое услышать это вслух. Байдымат была доброй. Она любила их обоих.

Аспар отвернулся. — Пошёл вон, — сказал он едва слышно. — Сшей себе новые наряды, спи до полудня, развлекайся с невольницами и пей вино. У тебя это лучше получается.

Мухол вышел, не оглядываясь. Шёл мимо охраны, застывшей вдоль стен коридора. Ему казалось — все над ним смеются. Быстро шагая и сдерживая дыхание, он смотрел перед собой. Быстрее отсюда! Ненавижу тебя и всех вас! Только когда, сбежав по каменной лестнице, он наконец оказался во дворе, сын Аспара позволил себе остановиться. Сжав до боли челюсти, он тихо прорычал от злобы.

Проклятье! Если бы он был на месте отца, он бы раздавил эту крысу сразу. Без расчётов. Без выгоды… Отец слаб.

Мухол сплюнул кровь из прикушенного языка. Он этого так не оставит. Племянник хана обязательно отомстит.

Он поднял голову, глядя в сторону гор, туда, где лежал Булунгу. — Ты ещё пожалеешь, — прошипел он от едва сдерживаемой ярости.

Этот червяк поднял на него руку. Посмел выставить его дураком перед отцом. Он столько старался заслужить доверие и занять его место, когда тот наконец отправится к предкам. Как же он этого ждал.

«Я убью вас обоих, — подумал Мухол, глядя на горы. — А тебя, старый дурак, я отправлю к твоему Байлыку».

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XIV. РЕШЕНИЕ

Когда дверь за Мухолом закрылась, воздух в комнате будто осел.

Аспар не шевелился. Смотрел на вогнанный в стол кинжал и записи, которые сейчас ничего не значили.

Телохранитель застыл за его спиной. Управляющий ждал.

Аспар поднял руку. — Иди.

Худощавый немолодой человек с висящей на шее тяжёлой связкой ключей поклонился и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Теперь можно было думать.

Вспышка прошла. Гнев — плохой советчик, но хороший сигнал. Сигнал был ясен: дело зашло слишком далеко.

Кузницы.

Аспар позволил им расти. Это было выгодно — обещало большую прибыль. Оружие, инструменты, подковы, пластины для брони — всё шло через его руки. Серебро сначала тонкой струйкой, а потом быстрым потоком оседало в сундуках. Войско хана облачалось и вооружалось, а Аспар богател. Кузни работали быстро, качественно. Акбулат не воровал. Это было редкостью. Хан был доволен. Всех всё устраивало.

Но теперь мастерские перестали быть просто прибыльным делом.

Акбулат усилился неожиданно сильно. У его сына появились люди, и он продолжал их набирать. Набирать и вооружать. Хорошо вооружать… Доспехи крепче, чем у многих, кто служил Аспару напрямую. Шлемы, кольчуги, клинки — высокого качества. Очень высокого. Об этом следовало поразмышлять отдельно. Многое здесь было непонятно…

Тегин Алании не любил, когда что-то шло не так, как должно. Не так, как он задумал.

Он разрешал работать и зарабатывать. Но не собирать людей, не копить силу. Аспар встал из-за стола. Пройдясь по комнате, остановился перед телохранителем.

— Если сегодня кузнец держит дюжину вооружённых людей, завтра это может сделать сыровар. А послезавтра какой-нибудь гончар. Чернь станет делать всё, что ей вздумается. Перестанет платить налоги. Понимаешь, Каскыр?

Телохранитель, как и всегда, молчал. За железной маской не было ни звука. Испещрённые красными прожилками глаза ничего не выражали и, казалось, смотрели сквозь стену.

— Иногда мне жаль, что ты нем… Хотя, может, так даже и лучше. — Аспар смотрел на безмолвного палача ещё несколько ударов сердца и вернулся за стол. Помассировал лоб.

Можно было ударить прямо и сейчас. Забрать кузницы. Обвинить всё семейство. Найти повод. Казнить. Вина всегда найдётся. Был бы человек.

Нет. Прямой удар по их семье торговля не простит. Уйдёт доверие других. Люди отвернутся, мастера уйдут. Снабжение войска, пусть и на время, прекратится. Не простит и Геурге…

Басиат…

Убрать мальчишку — нетрудно. Но вот вернуть порядок и наладить дела с остальными — совсем другое. Придётся во всё вникать, терять время и серебро. Мысли Аспара перескочили на сына.

Мухол.

Сын, кровь и… недоразумение, которое нельзя исправить ни приказом, ни молитвой… Оставить рядом — значит дать повод шептаться и ждать нового позора. Убрать — значит признать слабость и завести врагов среди рода.

Аспар сломал перо.

Нужно решать! Если не он решит, за него это сделает Геурге. Проклятие!

Геурге-хан не терпит беспорядка. Он терпит выгоду. Пока Аспар приносит пользу, ему многое прощают. Но каждый такой случай — метка. Геурге всё помнит и складывает одно к другому. Когда меток накапливается слишком много, он убивает без жалости и сожалений.

Аспар посмотрел на любимый кинжал — изумруды в глазницах барса на навершии смотрели на него бесстрастно. Он вздохнул.

Как же легко было в детстве. Тогда власть не стояла между ними, не делила на старшего и младшего, на хана и тегина. Они просто были братьями. Вместе гоняли лошадей, вместе дрались, вместе прятались от отцовского гнева. Вместе ходили в набеги…

— Набеги… — Аспар застыл. Встал с места и прошёлся по комнате, скрестив руки за спиной. — Набеги, набеги…

Весть об очередном набеге на границе с абасгами до него уже дошла. Гонец прибыл в полдень. Туда придётся отправить больше воинов.

Да! Это хорошая мысль.

Война — лучший судья…

…А если отправить туда Мухола вместе с Басиатом? Хм… А ведь это решение. Поступи он так, и тогда никто не посмеет обвинить его в том, что он намеренно убрал сына кузнеца. Ведь он посылает в поход и собственного сына — какая же это месть? Обычная служба хану. Общая для всех.

Если погибнет Басиат — всё рухнет само. Акбулат не вытянет дело один, разорится, и на него можно будет повесить долг, который он никогда не выплатит.

В серебре, конечно, он потеряет, но лучше потерять монеты, чем собственную голову — Геурге раздражать не стоит. Жили без Басиата — и дальше проживут. Придумает что-нибудь ещё.

Уголки губ Аспара дрогнули.

Если Мухол погибнет вместе с ним — горе, но род очистится. Если нет — тоже неплохо. Может, наберётся ума и станет мужчиной. Лишь бы и там не опозорился снова.

А если Басиат всё-таки выживет и вернётся с победой? Тогда он станет опаснее. Получит славу, новых людей, право говорить громче. Плохо. Отказ от службы хану уничтожил бы его быстрее… Ладно, можно будет думать об этом, если юнец всё же вернётся…

Из любого исхода, как любил говорить его отец, можно получить выгоду.

Оставался Акбулат.

Может, всё-таки его убрать? Прирезать где-нибудь в дороге? Старый волк хитёр и осторожен, но это выполнимо. Нет. Теперь это нелегко — у него появились сильные друзья, придётся убирать и их. А это уже смута. Тогда что? Надо думать.

Времени всё обдумать оставалось немало.

Аспар выпрямился. Сел обратно за стол и, взяв небольшой молоток, трижды ударил по столешнице.

Дверь открылась. Пригибаясь, в помещение вошёл рослый стражник — загорелый, со шрамом через всё лицо.

— Позови тысячника Телитая, — сказал Аспар.

Стражник молча кивнул и вышел.

Аспар ещё раз посмотрел на вогнанный в стол клинок, выдернул его и убрал в ножны.

Решение было принято.

Вернутся — тогда и решит, что делать дальше. Не вернутся — судьба всё решила за него.

Он достал новое перо и начал писать распоряжение. Гнев ушёл. Остались только цифры, имена и приказы.

В комнате слышался только скрип пера.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XV. ГРЕШНИКИ

Все разом обернулись и схватились за оружие.

Дауд-эфенди стоял в двадцати шагах, опираясь на посох, который я вырезал для него предыдущим вечером, и смотрел прямо на меня. Его глаза улыбались, в них читалось спокойствие.

Нарастающее чувство стыда стало заполнять мои мысли. Какой же я глупец…

Расслабился, был беспечным, потерял бдительность. Не только сейчас — уже давно.

Я посмотрел на него внимательнее. Нет, врагом я его не считал, и хотя узнал он всё же немало, опасности он не представлял.

Опасной была сама ситуация. Если это услышал Дауд, мог услышать кто угодно: случайный прохожий или даже враг. Всего одна фраза, сказанная не тем ушам, могла стоить жизни не мне одному.

Я рассматривал его несколько секунд в ответ, борясь с эмоциями, и наконец кивнул:

— Добро пожаловать, Дауд-эфенди. С добром ли?

— Если Аллаху будет угодно — с добром, Басиат, — наклонил голову ювелир и мягко улыбнулся. — Я многое отдам, чтобы слушать такие разговоры каждый день, мой юный лев. Если потребуется — отдам и жизнь.

— Как и все собравшиеся здесь, — справившись с мимолётным замешательством, ответил я. — Ты вовремя, Дауд-эфенди. Ты человек веры, а мы как раз говорили о ней. Проходи, уважаемый. Поговорим.

— Такие разговоры среди молодёжи я слышу не часто, — заметил он, заметно погрустнев. Но через секунду, видимо отогнав свои печали, добавил: — Да обрадует вас Всевышний.

— Амин. Спасибо, уважаемый. Сегодня обязательно услышишь. Проходи уже, не стесняйся.

— Да, да, конечно. Благодарю за доверие, — поправив халат, проповедник зашагал в нашу сторону. Остановившись подле Аспаруха, он задрал голову и обезоружил его искренней, дружелюбной улыбкой:

— Ма шаа Аллах, какой ты высокий, храбрец!

Оглядев собравшихся всё с той же мягкостью, он спокойно заметил:

— Вам следует проявлять бóльшую осторожность, братья мои. Поистине, Аллах не любит беспечных.

Процитировав знакомый стих и приложив ладонь к груди, Дауд-эфенди произнёс почти торжественно, с непривычным, мягким выговором:

— Эсселяму алейкюм ве рахматуллахи вэ баракятуху.

— Уа алейкум ассалам уа рахматуллахи уа баракатуху, — ответил я по-нашему.

Я дал знак людям разойтись. Круг распался быстро. Прихватив оружие, воины переместились под сосны в тридцати метрах от тренировочного поля.

Мы остались вдвоём.

— Пройдёмся к реке, Дауд-эфенди. Думаю, ты прав насчёт осторожности, — сказал я и жестом указал направление.

В нескольких шагах от бурной воды нашлась знакомая полянка. Земля была густо устлана опавшими еловыми иголками от старой раскидистой ели, нависавшей над берегом. По краям, друг напротив друга, лежали два валуна — словно их принесли сюда заранее.

Мы присели.

— Что же привело тебя сегодня к этому месту, Дауд-эфенди? — спросил я.

Ювелир повертел головой, вглядываясь в верхушки деревьев и вершину ближайшей горы за рекой.

— Я долго размышлял о нашем разговоре, — сказал он наконец. — И вот что думаю. — Он пригладил рыжеватую бороду и посмотрел на воду. — Ты интересный человек, юный Басиат. Я много путешествовал, видел самых разных людей. Не знаю, откуда ты черпаешь свои знания, но врагом ты нам не являешься. Разве я не прав?

Я улыбнулся, сорвал сухую травинку и покрутил её в пальцах — подходящий момент настал, но сомнения не отпускали.

— Волк не идёт в скалы, если его туда не гонят. Барс не спускается в степь без нужды, Дауд-эфенди. Пока каждый держится своего — беды нет. А если Волк и Барс смогут подружиться… Ни на западе, ни на востоке не найдётся зверя, что одолеет такой союз легко.

Ювелир смотрел внимательно. В его взгляде читался немой вопрос, но задавать его он не стал. Снова пригладив бороду, он кивнул.

— На всё воля Всевышнего, да славится Его Имя. Друзья и враги часто появляются тогда, когда их ждут меньше всего, и часто — оттуда, откуда не ждали совсем. Пусть Аллах оберегает тебя и одарит надёжными друзьями, юный Басиат.

Проповедник поднялся и стряхнул иголки с серых шаровар:

— Я взял в работу несколько кинжалов. Думаю, результат тебе понравится. Кстати, — просветлев, добавил он, — среди твоих соседей есть двое, готовые принести своё свидетельство. Если Аллах пожелает, община станет крепче, — заключил мой новый знакомый.

Однако в следующий миг посмотрел мне прямо в глаза, и вся мягкость в его взгляде растворилась:

— К сожалению, мой лев, в твоих мастерских есть ещё двое, души которых больше других нуждаются в спасении. Я молюсь за них.

Я благодарно кивнул и посмотрел на реку. Хм… быстро. Интересно, те же ли это «грешники», о которых «молюсь» и я?

Обсудив заказы и порядок цен, мы распрощались. Я вернулся в мастерские неспешным шагом: меха качались, молоты били по наковальням, кожа шуршала под руками мастеров.

Мой взгляд сразу зацепился за тех двоих. Делали всё аккуратно, без ошибок — но абсолютно без интереса. Не тянулись они к инструменту. Зато глаза их жили отдельно от рук: всё время скользили по сторонам, высматривая и запоминая.

Всё-таки засланцы? Или паранойя?

Нет, не паранойя. Дауд-эфенди появился в ауле недавно — и тут же заметил двоих «грешников». Тех же? Вот в чём вопрос. Если да, то засланцам придётся молиться за себя самим. Стукачей я презирал с самого детства. Больше стукачей, в обоих жизнях, я ненавидел только колдунов.

— …Ибо грех их страшен, — тихо прошептал я себе под нос и направился к дому.

Люди продолжали прибывать. Многие просились в отряд, садились в стороне от кузниц и терпеливо ждали. Раньше я бы этому радовался. Но сейчас это было «слегка» не вовремя.

На меня смотрели уже не как на кузнеца, а если не как на спасителя, то как на заступника или даже вождя рабоче-крестьянской партии. Мне это чертовски не нравилось. Начинало пахнуть расстрелом декабристов… хотя их, кажется, вешали. Но сути это не меняло. Всё могло плохо кончиться — и для меня, и для тех, кто пошёл за мной.

Спаситель… Себя бы для начала спасти.

Тем не менее с того самого дня я стал говорить тише. Чаще смотреть по сторонам. В душе ел себя за стычку с Мухолом: надо было улыбнуться и отпустить. Промолчал бы лишний раз — выиграл бы время. Нет же! Надо было поставить козла на место. Дурак. Я старый дурак, опьяневший от молодости.

Вечерами долго сидел у очага и смотрел на огонь. Дом был тем же. Голоса — привычными. Шаги — родными.

Уставая от размышлений, брал саблю и выходил во двор. Через неделю мне стало наплевать. А что мне сделают? Максимум — убьют. Но я очень постараюсь такому исходу помешать.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XVI. ЗОВ

Выйдя во двор, я сразу увидел пыль: плотной нерассыпающейся лентой она тянулась над тропой, ведущей от леска у скал на краю долины к селению.

— Воины хана! — крикнул кто-то с улицы.

Показались стяги. Потом всадники. Шли походным строем, по трое. Конусообразные шлемы и наконечники копий бликовали в лучах полуденного солнца.

— Наверное, станут лагерем у реки, — послышлось из соседней калитки.

— Скорее всего, — ответил ему сосед напротив. — Что-то их как-то много…

Но отряд не свернул к поляне — там действительно иногда останавливались редкие в этих краях патрули. Всадники двинулись прямо к аулу и уже через несколько минут оказались в начале нашей улицы. Сомнений не осталось: направлялись к нам.

Сразу сделалось тесно. Кони заняли всё пространство между рядами домов, людям пришлось прижиматься к стенам и оградам, заходить обратно во дворы.

Наконец голова кавалькады, состоящая из закованных в броню боевых коней и всадников, остановилась у наших ворот.

Огромного роста мужчина спешился с рослого вороного. Мускулистый, с проседью в усах и необъятной бороде до живота. Лицо грубое, выжженное солнцем и походами. Над левым глазом шрам — длинный, старый — так что казалось, он всё время прищуривается. Взгляд колючий. Челюсть чуть вперёд. Шеи почти нет — сразу переходила в плечи. Доспех без украшений, поверх — плотный изумрудного цвета кафтан, перетянутый красным поясом. Шлем он держал под мышкой.

Его конь, казавшийся рядом со своим хозяином невысоким мулом, стоял смирно — широкогрудый, с тяжёлой, под стать наезднику шеей и коротко стриженной гривой. Поверх тёмно-красной попоны с золотой каймой — пластинчатая броня. За верзилой — ещё трое. В опущенных руках — круглые щиты с изображением текмета.

Потрепав животное за гриву, великан направился к нашему дому.

— Кто здесь Акбулат? — властно пробасил он.

Отец вышел к порогу — и остановился. Лицо серьёзное, но глаза улыбались. Уголки губ дрогнули.

— Слушаю тебя, мой старый друг.

Суровое лицо пожаловавшего в наш аул громилы застыло в растерянности. Потом на нём проявилось узнавание — брови пошли вверх, грудь набрала воздух, и он, раскинув руки, двинулся к отцу. Акбулат — навстречу. Глухой удар, напомнивший сшибку туров – и они столкнулись грудь в грудь, и оба замерли.

Вот это обнялись, — восхитился я.

— Ты совсем не изменился! — пророкотал великан, хохоча.

— Телитай! — отец смеялся, глаза блестели. — А я в Джулате только и слышал: «Тысячник Телитай то, тысячник Телитай сё…» Думал, совпадение, а ты вон он — живой!

Он взял Телитая за мощные плечи.

— Эй, аланка! — крикнул он, обернувшись к матери, стоявшей в дверях. — Не стой! Накрывай сейчас же на стол! В нашем доме лучший гость! Басиат! Выбери самого жирного барана, с самыми кручёными рогами!

Гость, услышав про грядущее застолье, громко рассмеялся. Заулыбались и воины за его спиной. Хлопнув по спине отца так, что показалась пыль, он прошёл во двор.

Я на секунду представил такой хлопок по своей спине и содрогнулся — меня бы точно убило, а отец, кажется, даже не заметил.

Барана, подошедшего под описание свидетелей, и которого, к слову, я сам уже давно приговорил за дурной характер, свежевали. Во дворе пахло дымом и парным мясом. Аслан с Жолабом крутили шампуры с нанизанными кусочками жаубаура, Ёрюзмек смолил голову, а Джаттай с Ёгюзем плели жёрме, ловко стягивая полоски рубца и жира в тугие косички. Рядом на подносах горой остывала сохта — готовые колбаски, набитые нежной печенью, рисом и курдючным жиром.

Я заносил блюда и расставлял на столе. Отец был оживлён как никогда. Телитай раскатисто хохотал, вспоминая былые походы. Трое его воинов слушали, не скрывая восхищения, и смотрели на Акбулата с уважением.

Ели гости — каждый за троих. Я поймал взглядом Аслана и кивнул на загон. Тот всё понял без слов и вышел.

— Басиат, подойди, — сказал отец, когда я уже направился за другом. Он указал на Телитая: — Перед тобой самый живучий, могучий и бесстрашный воин, с которым мне довелось стоять плечом к плечу. Где бы ты ни встретил его или его сыновей, — он кивнул на рослых воинов с ещё редкой бородой, — люби их как своих. Тем более что они — твои пятиюродные братья.

— Твоё слово для меня закон, отец, — ответил я, кивая парням.

— Подойди, — пробасил Телитай. — Дай рассмотрю тебя поближе. Он вытер усы тыльной стороной ладони и, взяв меня своими ручищами за плечи, внимательно оглядел. — Так вот ты какой, Басиат, сын Акбулата… Вылитый отец! А ведь перерастёт он тебя скоро, старый ты волк! Славный! Славный парень и воин будет славный!

Он гоготнул и вдруг осёкся. Помолчал.

— Не ожидал я, что Акбулат — это тот самый… — он запнулся и скосился на отца. — Э-э… Мой старый друг!

Великан замялся.

— Да говори уже, — помог ему отец. — Я и так понял, зачем ты здесь. Приказы не обсуждают. Их либо исполняют, либо убивают того, кто их отдал. Помнишь?

Телитай взглянул на Акбулата, на секунду замер и, будто что-то вспомнив, вздохнул.

— Помню, как тут забыть… М-да… За сыном мы твоим пришли, Акбулат. Велено сказать, что хан доволен тобой и всё такое, — стало быть, и честь оказана большая: Басиат пойдёт в его гвардию.

Дальше он говорил ровно, словно читал приказ. Кивнул младшему сыну. Тот вскочил и выбежал во двор.

— Пойдём, — он встал из-за стола и шагнул к двери. Мы последовали за ним.

Во двор как раз заводили жеребца.

Вороного, высокого, сухого в ногах. Шея выгнута, хорошо обмускулена, горбоносая голова держится уверенно. В тёмных, внимательных глазах, выбравших для разглядывания именно меня, читался ум.

Я присмотрелся внимательнее. Окинул придирчивым взглядом животное ещё раз. Сбруя новая, дорогая: тиснёная кожа, широкая грудная перевязь, серебряные бляхи с узором. Всё сидело точно, без перекосов.

Такой конь стоил очень дорого. Сбруя — не меньше. Я переглянулся с отцом. Мои ребята зашептались.

— Подарок, — сказал Телитай. — За службу дому и достойного сына.

Он кивнул сыну ещё раз. Тот, повернувшись к воротам, махнул рукой. Усатый воин в полном доспехе внёс длинный прямоугольный ларец. Остановился напротив нас, откинул крышку — пахнуло кожей и маслом. Сабля в богатых ножнах тускло блеснула серебром, в навершии агат — крупный, тёмный.

Старший сын Телитая закрыл ларец и вручил его мне. Отсалютовав, я принял подарок. Аслан, стоявший за спиной, забрал оружие у меня из рук и отступил назад.

Отец подошёл к коню. Осмотрел внимательно. Провёл рукой по шее, проверил подпругу. Кивнул.

— Конь добрый. Примем. Спасибо хану.

— Твоему сыну дозволено явиться на службу при своих воинах. Служить он будет у границы под моей рукой.

Мать стояла у порога. Не подходила ближе. Пальцы сжимали платок.

— Срок — десять дней, — сказал Телитай.

Во дворе стало тихо.

— Мы услышали, — ответил отец.

Телитай уходил так же шумно, как и пришёл. Они с отцом хлопали друг друга по плечам, обнимались, обещали встретиться на следующий день.

Когда они ушли, дом вдруг стал непривычно просторным.

Отец сел, тяжело опёрся локтями о стол. Помолчал. Поджал губы.

— Всё к этому шло.

Он не смотрел на меня, но я понял: это именно то, о чём он говорил. Заметное либо берут, либо убирают. Отец был прав. Вот только не учёл — меня и берут, и убирают одновременно.

— Заканчивай дела и готовься, — сказал он. — Возьмёшь тех, кто сам захочет. И за кого будешь отвечать.

Я кивнул и вышел во двор.

Вороной жеребец прядал ушами, косился на меня. Я погладил его по тёплой шее, прислонил лоб к его голове.

До выхода оставалось десять дней.

ЧАСТЬ III. ГЛАВА XVII. В ДОРОГУ

Дружина Телитая разбила шатры на большой поляне у реки, ниже по дороге. Воины отдыхали, ловили рыбу, упражнялись. Отец и Телитай проводили время вместе, подолгу сидели, наверстывая годы разлуки. Сходили на охоту, подстрелили тура.

В мастерских каждый знал своё дело. Работа шла, как обычно, и люди старались не отвлекать старых друзей, понимая, что такие встречи случаются редко.

Я вышел рано. Оставался всего день до моего отъезда, многое было нужно успеть. Солнце ещё не поднялось выше гребня, тени от домов тянулись косо по земле. В кузнях работа уже кипела. Меха гнали воздух, молоты били вразнобой.

Я заходил в свои мастерские. Распределял обязанности и назначал старших. Предупреждал, что не трогать без меня, за чем следить особенно внимательно.

Вечером, когда отец вернулся, я дождался, пока он поужинает, и подсел рядом на низкую табуретку.

— Мой отец, работу останавливать нельзя.

Он поднял голову от чаши, нахмурив брови, кивнул — о чём речь он понял сразу.

— Теперь тебе добавится забот, я знаю, но прошу тебя помочь Бурану продолжать то, что я начал. Деньги от моих мастерских, как и люди, теперь тоже на тебе.

Отец вздохнул. Посмотрел на меня, поджал губы. Мне показалось, что за последние дни у него появились новые морщины. Хоть и в прошлой жизни, но я сам был отцом и видел — он переживал из-за моего отъезда.

— Не волнуйся. Я займусь, дело не хитрое. Ты главное выживи и вернись. Я не успел научить тебя всему, что собирался. Делать нечего. Остальному научишься сам.

Во дворе послышалось:

— Барс!

В последнее время ребята всё чаще обращались ко мне не по имени.

Я спросил разрешения взглядом. Отец кивнул.

Во дворе собрались все двенадцать.

— Идём с тобой, — сказал Аслан тоном, не допускающим обсуждений.

Аспарух стоял справа от него, скрестив руки на груди, что-то жуя и ухмыляясь.

Ёрюзмек по-хозяйски сидел на каменной ограде.

— Без нас тебе никак нельзя, — добавил Биттир.

— Мне хуже сидеть без дела. Возьми меня, — буркнул Жолаб.

Я выслушал всех. Потом назвал имена.

— Нет, братья. Всех я не возьму. Большинство нужны мне здесь.

— Аслан.

— Аспарух.

— Ёрюзмек.

— Джаттай.

— Вы идёте со мной. Остальные остаётесь здесь. Обучайте новых. Не светитесь без нужды. Доспехи без причины не носить. Только в охране караванов и учёбе ратному делу. Всё остальное — тише воды.

Лица погрустнели, некоторые опустили голову. Но спорить никто не стал.

— Берегите отца. Жолаб, ты остаёшься за старшего. Если что — спрошу с тебя.

Я сделал паузу. Жолаб дёрнул подбородком — принял.

— Когда, если пожелает Аллах, мы вернёмся — вас должно быть заметно больше. И приглядывайте и за Даудом-эфенди. Я думаю, он друг, но будьте бдительны. Если есть нужда — помогайте. Следите за округой. С мелкошнёй дружите — они ваши уши и глаза. Путников встречайте, расспрашивайте купцов. Всё тихо и красиво.

Мы ещё сидели с час. Обсуждали дела. Ребята были взволнованы, просили передумать и взять их с собой. По домам разошлись неохотно.

Перед сном рядом подсела мать.

В руках у неё был большой свёрток. Она развернула его и достала лук — действительно мастерской работы. Лёгкий, тёмный, с аккуратными линиями и маленькими отметинами на плечах. Так помечают убитых врагов.

Она подошла ближе и подала его мне обеими руками.

— Этот лук подарил мне дед. Тебе он теперь нужнее. Пусть каждая стрела, выпущенная из него, найдёт того, кто задумает забрать жизнь моего сына, — сказала негромко.

Она тяжело вздохнула.

— Ягнёнок мой… Я знаю, ты не дашь себя убить. Я буду смотреть на дорогу к аулу.

Голос её дрогнул. Она замолчала, справляясь с собой. Я обнял её.

— Не переживай, моя мать. Я вернусь к тебе и поцелую твои руки.

Я принял лук, проверил тетиву, кивнул.

Рядом, чуть в стороне, стояла Айкёз. Глаза её блестели влагой.

Она подошла, вынула из-за пояса небольшой нож. Простой, потёртый. Первое, что я выковал в этом мире. Мне вспомнилось, как она обнимала меня и целовала в щёки, когда я подарил ей его почти четыре года назад. С тех пор она с ним не расставалась.

— А это от меня, — сказала она.

Потом добавила, после паузы:

— Спрячь подальше. Может, пригодится.

Я взял нож и убрал под одежду.

— Спасибо, — сказал я. Брать подарок обратно не хотелось, но не взять его я не мог.

Подмигнул сестре. Та в ответ показала язык и поспешно отвернулась.

Отец наблюдал со стороны. Он смотрел сдержанно, слегка нахмурившись. В горах не принято показывать чувства, но я знал — внутри их много.

Утром, с рассветом, мы вывели коней. Во дворе уже было людно. Соседи собрались на проводы, стояли за калитками, что-то обсуждали. Родители и родня моих ребят окружала их со всех сторон.

Тот самый вороной, подаренный Телитаем, стоял нетерпеливо, бил копытом, коротко ржал и косился на меня. Сбруя сидела как влитая. Я провёл рукой по шее — конь фыркнул.

— Будешь Буцефалом!

Горбоносый тряхнул головой, будто отказываясь.

— Ещё как будешь! И не говори мне, что я не Македонский!

Конь заржал и, встав на дыбы, успокоился. — Но-но! Не буянь! Теперь мы братья, — сказал я, поцеловав его в нос и угостив морковкой, стал закреплять тюки со снедью. У ворот появились мои воины. С ними был Дауд-эфенди. — Пришёл проводить тебя, — сказал он, улыбаясь. Приторочив щит к седлу, я развернулся к гостю. — Ассаламу алейкум, уважаемый! Спасибо. Хотелось бы остаться, — сказал я честно. — Но так пожелал Аллах. Ты, пожалуйста, не уходи от нас, пока я не вернусь, Дауд-эфенди. Не прерывай призыв. Ты нужен Булунгу.

Он смутился, приложил ладонь к груди и медленно кивнул.

— Да, юный лев. Во всём есть благо. И ты не переживай, я буду ждать тебя с хорошими вестями, если пожелает Аллах.

Он прикрыл глаза и нараспев стал читать Коран. Слова ложились ровно, вплетаясь в утро.

Закончив, открыл глаза и, посмотрев на меня, поджал губы. Наши взгляды встретились, и он коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Повернувшись к собравшимся вокруг нас, я перевёл с арабского смысл прочитанных Даудом стихов.

— Вам предписано сражаться, хотя это вам неприятно. Быть может, вам неприятно то, что является благом для вас. И быть может, вы любите то, что является злом для вас. Аллах знает, а вы не знаете.

— Амин, — сказали ребята, положив ладонь на сердце.

— Вверяю тебя и твоих друзей Аллаху, — произнёс Дауд-эфенди.

Он отступил на шаг. Мы снова кивнули друг другу, прощаясь глазами. Я обнял родных, попрощался с соседями и, взяв Буцефала под узду, направился к воротам.

Когда отряд тронулся, из-за поворота показалась Алтынкёз в сопровождении ещё трёх старых женщин с соседней улицы.

— Ты хотел уехать, не попрощавшись со своей старой бабушкой? — сказала она с шутливым укором.

Я спрыгнул из седла и подошёл.

— Прости, я забыл в суете. Не обижайся, бабушка.

Она взяла мои руки в свои, заглянула в глаза, улыбнулась краем губ.

— Ты наконец начал свой путь по-настоящему, храбрец. Я знаю, ты пройдёшь и этот перевал. Возвращайся, мой внук! Пока не вернёшься, я не умру.

Я не поверил ни глазам, ни ушам.

Столько эмоций от неё видеть было непривычно. Ещё и улыбнулась!

Я кивнул, обнял её. Она похлопала меня по спине.

Под благие напутствия и пожелания женщин я двинул пятками, и мы порысили дальше. У дороги уже стояла дружина во главе с Телитаем.

Завидев нас, он мотнул головой, призывая в строй, поднял руку и махнул вперёд.

Коренастый сотник поднял копьё и неожиданно мощным голосом грохнул — Ас-Алан!

Сотня мужских глоток сотрясла долину мощным — Алан Халк!

Дружина тронулась.

Дорога вывела нас за аул, туда, где начинался спуск.

Я обернулся. У крайнего дома стояла мать.

Я прошептал:

— Я вернусь. Ждите меня.

Будто услышав меня, они помахали рукой.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА I. ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ

…И пики гор, поникшие, взметнулись!

Вот так детей встречает с боя мать,

Но как ту боль за тех, что не вернулись

Под каждым сердцем, ноющим унять?

Стихи Мажита Бечелова

Три дня неспешного пути от Булунгу — и к закату дорога пошла вниз. Лес постепенно расступался. Редели деревья, затем появились открытые участки, вытоптанные копытами и утрамбованные колёсами тяжёлых телег. Земля здесь была сухая, покрытая пылью. Наутро вдали показался Джулат. Открылась широкая долина у реки, с дымами многочисленных костров. Вокруг постоялых дворов с крытыми конюшнями кипела жизнь. То тут, то там встречались небольшие рынки и одинокие лавки у дороги. Долго в Джулате не задерживались: пополнили запасы воды, сменили часть заводных коней, передохнули сами. Потом снова пошли вверх и на юго-запад — туда, где заканчивались аланские земли и начинались тропы к перевалам, ведущим к краям абасгов. Ещё через три дня пути холмы неожиданно разошлись, и перед нами, в полукилометре, открылась низина с лагерем. Ровные ряды многочисленных шалашей тянулись между пологими склонами и лесной кромкой. У леса протекала широкая речушка с каменистым берегом, а за ней, то появляясь из-за стволов, то скрываясь, мелькали дозоры. Телитай ехал впереди. По мере приближения стали попадаться конные патрули и секреты — из-за валунов и деревьев то и дело возникали бойцы. Один из них удивил и меня — лежал прямо на виду, накрывшись мешковиной. Я бы не заметил. Обозначив своё присутствие, бойцы снова исчезали. Старшие патрулей делали короткие доклады и, отсалютовав, возвращались к службе. Стяги развевались на ветру, колонна продолжала движение, предвкушая горячую еду и водные процедуры. Мы с парнями эти надежды однозначно разделяли. Пахли все вокруг душевно. Когда мы подъехали ближе, я оглядел стоянку внимательнее. Место выбрали грамотно: подойти незаметно было нельзя ни с одной стороны. Открытые участки просматривались лучниками с высот, лес держали дозоры, а сама низина кишела воинами.

Когда мы въехали в лагерь, Телитай сделал жест рукой, и большая часть отряда растеклась среди шатров и шалашей. Мы прошли глубже, к центру — там стояли шатры повыше. В них, как я понял, и решались вопросы службы и ночлега. На подходе я заметил Мухола у одного из костров. Он сидел боком к огню, чистил саблю с кислым видом. Он меня увидел, наши взгляды встретились. Мы оба отвернулись. Телитай, крякнув, спешился, и я порадовался за его коня. По пути, от скуки, не раз задумывался о реальном весе великана. На вид он был килограмм под сто пятьдесят. И это без брони. Машина... — Эй, Буга, позови мне сотника Тууду, — пробасил он одному из стражников, застывших у входа. Тот кивнул и ушёл выполнять приказ. — Ну что, юноши, — Телитай хлопнул Аспаруха по плечу, отчего тот сделал шаг вперёд. — Добро пожаловать во взрослую жизнь. С этой минуты вы гвардейцы хана и подчиняетесь своим десятникам и сотникам. Послышалось глухое позвякивание, из-за угла деревянного навеса, появился приземистый воин неопределённого возраста. — Ты звал меня, Телитай? — Он ударил себя кулаком в грудь и застыл. — Принимай пополнение, — хохотнул великан и снова двинул Аспаруха по спине, так что парню пришлось переступить с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие. Сотник поочерёдно оглядел наш квартет с головы до ног. — Княжьи сыновья, судя по броне и оружию, — сказал Тууду, задержав взгляд на мне. — Откуда будете? — Князей среди нас нет, — ответил я, отдав “честь” на аланский манер. — Я из дворян, старший. Они мои воины и братья. Мы из Булунгу. Брови сотника поползли вверх. — Богато оказывается живут у нас дворяне в Булунгу, — он подошёл ближе. — Не знал. Чего умеете? — Всё, что воину должно, то и умеем, сотник. Можем постоять за себя. Можем саблю сделать и копьё. Шлем чинить, латы править — тоже можем, — отчеканил я. Тууду хмыкнул, обернулся к Телитаю: — Ты посмотри на него. Говорит как бывалый воин, не робеет. — Он вопросительно уставился на грозного великана. Тот всё это время стоял, улыбаясь одними глазами, затем хохотнул и в своей манере хлопнул сотника по плечу, заставляя того поморщиться. — Принимай, Тууду. Ребята толковые. Подожмёшь немного — выкуешь мужчин. Не подведут. А, Басиат? — Не подведём, — ответил я. — Ну вот и славно, — громила развернулся к шатру и, обернувшись, добавил: — В общем, определи их. Куда — сам разберёшься. Я спать. Сказав это, он скрылся внутри. — За мной, — приказал сотник, рассмотрев Буцефала и приметив мою новую саблю. Взяв под уздцы коней, мы последовали за ним. — Чуть слюнями не захлебнулся, — шепнул за спиной Джаттай. Ребята сдавленно захихикали. — Барс, ну отдай ему коня, не будь жадюгой, — жалобно добавил Аспарух. — Бессовестный бесстыдник, — еле слышно поддержал Аслан. Я сделал страшное лицо — мол, заткнитесь, но сам смех сдержал с трудом.

Следуя за сотником, я с интересом отмечал новые для себя детали и разглядывал людей. Мы крутили головами, толкая друг друга локтями. Особенно я — то и дело кивал по сторонам, указывая и на рослых детин, проходящих мимо, и на красивых коней, стоявших у шатров, и на столб позора, заляпанный давно просохшей кровью. По дороге с Булунгу, хорошо поразмышляв, я уже решил, что на самом деле попасть в средневековый военный лагерь, учитывая мои цели, — большая удача. Где ещё я бы получил реальный опыт и знания устройства военного быта этого времени? Разве что по рассказам. Главное, чтобы вот к тому столбу не привязали. Остальное будет полезным.

Между рядами шалашей оставляли проходы — для телег и быстрого движения верхом. В центре находилось место для сходов и приказов. У входов в шалаши костры.

Мы прошли почти весь лагерь. Ребята притихли, всё внимательно рассматривали, шептались. Лошадей в рядах было немного. Основные табуны держали в стороне, на лугах, под охраной. Ближе стояли только кони старших и посыльных — те, что могли понадобиться быстро. Наши скакуны ржали, глазели на собратьев, фырчали, чувствуя людей и дым. Неподалёку негромко играли на дудке. Пару раз кто-то подхватывал короткую песню, но она быстро стихала. Люди вокруг занимались своими делами. Одни смотрели на нас без интереса, другие рассматривали внимательно — оценивали. Простые воины сидели прямо на земле или на шкурах. Кто ел, кто чинил снаряжение, кто грел руки. Оружие держали рядом: копья были аккуратно воткнуты в землю у шалашей, а топоры и палицы разложены на брёвнах. Проходя мимо одного из небольших шатров, я задержал взгляд на наконечниках копий. Широкие, вытянутые, грубоватой работы — обычные. Топоры с изогнутым лезвием на длинных рукоятях. Я мысленно отметил, что наше оружие, сработанное в кузнице отца, по качеству превосходило это вооружение вдвое. Наконец, мы остановились у группы соломенных шалашей. — Кая! — громко позвал сотник. Из самого большого вышел верзила, едва уступавший размером Телитаю. Гладко выбритая голова, жутковатые шрамы. Самый большой — от подбородка через глаз и до брови. Левый глаз белёсый, вместо правого уха – обрубок. Мысленно охнул. В голове мелькнули догадки о возможных причинах таких увечий и количестве боёв, в которых этот явно опытный вояка успел побывать. Ну… тебе хотя бы не оторвало ногу, товарищ. Тряхнув головой, прогоняя неприятные воспоминания, я вернулся в реальность.

— Я здесь, сотник, — пророкотал он и уставился на нас немигающим взглядом единственного глаза. — Принимай новобранцев. Устрой их, объясни порядки. Сразу в бой не кидай — но ты и сам знаешь. Утром зайду. — Он повернулся к нам: — Располагайтесь, булунгуйцы. Кая вам всё покажет и расскажет. Загадочно гоготнув, сотник ушёл. Мы стояли молча, ждали, пока живая скала, доставшаяся нам в командиры, перестанет сверлить нас и уже начнёт нам портить жизнь или как-нибудь пытать. — Ну что, мои сладкие ягнята, — наконец сказал ветеран. Я сразу окрестил его про себя Циклопом. — Я ваш десятник Кая. С чем вас и поздравляю. Он скривил увечные губы, изображая улыбку. — Теперь вы в надёжных руках. Аслан сзади сглотнул. Ёрюзмек вздохнул. Я мысленно досчитал до трёх. — Рады служить, десятник, — сказал я спокойно. «Только вот насчёт "сладких" я бы с тобой, конечно, поспорил», — мысленно добавил я и приложил правый кулак к груди.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА II. ПЕРВОЕ УТРО

Утром, толком не проснувшись, я подскочил, выдёргивая саблю из ножен. Шалаш тряхнули, сверху посыпалась солома. Снаружи кто-то рывком откинул холщовый полог, и холодный воздух ворвался внутрь.

— Хватит спать! — донеслось следом, и по бревну у входа треснули копейным древком.

Я проснулся окончательно.

Молодёжь, изумлённо оглядев меня, стоящего в защитной стойке, загоготала.

— Барс, ты чего? Сон, что ли, приснился? — поинтересовался Ёрюзмек. Он единственный оставался серьёзным.

— Эй, вам там что, особое приглашение нужно? А ну выходите, бесполезные! — проорал снаружи уже знакомый голос, подкрепляя вопрос очередным ударом по многострадальному бревну. За шиворот вновь посыпалась солома.

Мы стали поспешно облачаться. Я натянул доспех, затянул пояс, проверил саблю — всё было при мне. Пока собирался, вспомнились казарма и сержантское: «Подъём! Живее, салаги!» Некоторые вещи, видимо, в веках остаются неизменны. Ребята, несмотря на отсутствие армейского прошлого за плечами, отстали не сильно. Закончив почти одновременно, мы посыпались наружу.

Лагерь был уже на ногах. Из соседних шалашей, потягиваясь и зевая, выходили воины, шумно умывались, ворчали и шутили. Укрывая землю словно одеялом, дым костров стлался низко, смешивался с утренним туманом. Доносился запах пищи. Между шатрами шли люди: кто-то вёл коня под уздцы, кто-то нёс связки стрел, с холма доносились короткие команды. Мои друзья вертели головами, разинув рты.

С дальнего поста на гребне склона прискакал всадник. Остановившись у шатра, он не спешился — только крикнул что-то старшему у костра и развернул коня обратно.

— Ну-ка стройся, болезные! Бёрю, ты сейчас отхватишь! — прокричал Кая, появляясь из дыма. — Хватит в носу ковыряться, Булут! Или ты от каши устал? Послышались смешки, и воин быстро вытер палец о штаны вставая в строй.

Десятник выглядел свежим, видимо, встал уже давно. Лысина блестела, кое-где на ней виднелись свежие порезы от утреннего бритья. Борода причёсана, ремни затянуты, доспех начищен. Лицо — всё такое же свирепое, как и предыдущим вечером.

— Ты. Ты. Ты и ты. Шаг вперёд, — он ткнул пальцем, не называя имён. – Ты тоже, Басиат.

Мы вышли вперёд.

— Запомните, — сказал он негромко, но так, что слышали все вокруг. — Это вам не ваш аул. Здесь живут, пока есть работа. Работа есть всегда. Кто работать не может — тот мешает. Кто мешает — домой с позором. Ясно?

Мы ответили воинским салютом.

— Хорошо. За мной!

Он повёл нас через лагерь, не оглядываясь. Мы проходили мимо десятков, которые уже были в деле. Кто-то с утра мерился силой, кто-то бился в кулачном бою. Другие поднимали каменные гири, метали тяжёлые камни, вращали палицы, фехтовали.

У большого шатра на полянке слева выстраивали людей. Напротив седлали коней, проверяли упряжь. У одного из костров сидели раненые. Двое со свежими повязками, через которые проступали бурые пятна. Третьему меняли повязку на голове, четвёртый, кажется, спал.

Кая сплюнул. — Ночью пятерых новобранцев уложили. Задушили как котят. Прямо на постах. Он кивнул в сторону раненых: — Эти поопытнее. Легко отделались. Разбойников они и порубили. Но тех мальчишек уже не вернёшь. Будете зевать — подставите братьев по оружию, а сами закончите в кустах без головы. Запомните. — Что вы плетётесь, как коровы? Шагайте живее! Пройдя ещё немного, мы остановились на полянке между высокими шатрами. Земля здесь была присыпана речным песком. В центре над двумя большими казанами поднимался пар.

— Кормят здесь, — кивнул он на котлы. — Набейте брюхо и бегом обратно. Для вас есть дело!

Еда была простой: каша, кусок мяса, лепёшка. Не домашняя, но сытная. Ели молча, сосредоточенно. К концу трапезы хмурые лица разгладились.

Когда мы направились обратно, Кая нас ждал на полпути. — Басиат, ко мне. Остальные к шалашам. — Он мотнул головой, указывая направление. Я встретил взглядом четыре пары глаз, коротко кивнул. Ребята зашагали дальше. Кая этот жест заметил. Нахмурив брови, шагнул ко мне и навис закрывая солнце. — Я скажу только раз. За воинов твоих спрос с тебя. Натворят они — ответишь ты. И мне плевать, чей ты сын. Здесь ты простой воин, а я — десятник. Я приказал — ты сделал.

Кая приблизился вплотную, наклонил лицо к моему. — И ещё: не вздумай размахивать своей красивой саблей, выясняя отношения. Кто прав, кто виноват — мне неинтересно. За проступок одного отвечает весь кулак, а со старшего спрос особый. Даже если его привёл Телитай… Разладишь мне десятку — обижусь. Я очень обидчив… Сразу обижаюсь и могу оторвать голову. Ты меня понял, сынок? — Понял, старший, — ответил я твёрдо, не отводя взгляда. Он прищурился. — Вроде обычный мальчишка… Видать, Телитай разглядел в тебе что-то, чего я пока не вижу. — Кая посверлил меня взглядом ещё несколько секунд и хмыкнул. — Но на дурня и вправду не похож. Ладно, поживём — увидим. Сегодня пойдёшь с друзьями встречать обоз. Возьмёшь с собой своих, ещё Бёрю и Огурсуза. У тебя только четыре воина. Чтобы кулак стал полным, Бёрю — теперь в твоей пятёрке. Огурсуз укажет дорогу. Потеряешь обоз — окажешься вот там, — он указал на столб позора. Ты меня услышал? — Услышал, старший. — Хорошо. Пойдём. Мы зашагали в сторону наших шалашей. Кая подозвал группу воинов, рассевшихся справа от нашего. Те же лица, что вчера, плюс ещё двое — помятые, перепачканные глиной. — Знакомьтесь. Это Басиат. Он и воины при нём – наше пополнение, — сказал он, обращаясь к ним. — Телитай сказал — толковые. — Про предыдущих так же говорили, — скривился плечистый блондин, тот самый, что беззастенчиво разглядывал меня вечером. — Здесь быстро видно, кто толковый, а кто нет, десятник. — Закрой уже, Эркек, ты тут уже полгода, а толку не видать. — Кая развернулся ко мне. — Я всё сказал. Собирайтесь, — рявкнул десятник и, развернувшись, ушёл по своим делам. Названный Эркеком проводил его взглядом, густо покраснев. «И что он на меня так взъелся?» — мелькнуло было в голове, но я быстро отмахнулся. «Кто в армии служил, в цирке не смеётся», — сказал я себе и ухмыльнулся. Ребята уже знакомились с новыми товарищами из соседних десяток, обменивались шутками. Я подошёл поближе. — Пусть добрым будет утро, аланы. Это вы Бёрю и Огурсуз? — обратился я к двум заляпанным с ног до головы воинам, стоявшим среди собравшихся. Кая описал их внешность по пути сюда. Те кивнули, представились, и мы пожали руки. — Кая приказал взять вас на задание. Бёрю, тебя он определил в мою пятёрку.

Кто-то хмыкнул. Остальные удивлённо посмотрели на меня. На лицах читалось одно и то же: вчера явился — и сразу свой кулак? — Увидь добро, алан. Кая знает, что делает, — кивнул Бёрю. Я посмотрел на него внимательнее. Крепкий воин, на вид лет под тридцать, может, меньше. В этом времени люди казались мне старше своего настоящего возраста, поэтому я почти всегда ошибался. Широколицый, светлоглазый, горбоносый. Взгляд уверенный, плечи расправлены. Добротная броня со следами многочисленных ремонтов — боец, сразу видно. — Скорее всего, — согласился я и протянул ему руку, прерывая его изучающий взгляд. — Буду рад сражаться рядом. — Буду и я, старший, — он усмехнулся одними глазами и сцепил мою руку до самого локтя — по-воински. — Зови меня просто Басиат. Или Барс — как зовут друзья, — сказал я и крепко тряхнул его руку. К нам подошёл, отлучившийся ненадолго Огурсуз: — Нам пора, аланы. Я знаю дорогу. — По коням, — отдал я приказ, и, запрыгнув в сёдла, мы рысью направились к выходу из лагеря.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА III. ОБОЗ

Мы проехали последний дозор у дороги и вышли на просторы под синим небом начинающегося лета.

Дорога шла вдоль густого леса, огибала холм и выходила к открытому месту. Трава здесь была вытоптана и выстрижена почти под корень многочисленными в этих краях стадами. Дорогой пользовались постоянно. Свежие следы телег бесконечной змейкой тянулись по дороге, то и дело пересекая проплешины засохшей глины.

Солнце поднималось всё выше, и начинало заметно припекать. Под кольчугой спина быстро взмокла, под плотным поддоспешником начинало зудеть. Кони то и дело мотали головами, отгоняя наглых слепней, а крупный гнус так и норовил залезть под шлем.

Шли хорошо — двумя рядами в шахматном порядке в метрах трёх друг от друга. Впереди Огурсуз, я и Аслан, остальные позади.

Сначала молчали. Каждый думал о своём. Тишину нарушали лишь храп коней, стук копыт и побрякивание щитов о доспехи на спинах. Заливисто пели птицы, с цветов на цветы перелетали пчёлы, куда-то по своим делам спешили крупные жуки.

Через пару часов такой благодати первым не выдержал Джаттай: — Что-то шея у меня болит после такой спячки, — пробурчал он, потирая провинившееся место.

Мы обернулись. — Когда вот так делаешь, болит? — спросил Аспарух, покрутив шеей. — Ух! Да, ещё как! — Встречал я такое, — вздохнул Аспарух. — Но лучше не буду рассказывать. — В смысле — не будешь? — тут же встрепенулся Джаттай. — Говори уж, раз начал! — Видит Бог, не хотел. Но раз просишь… В общем, слушай. Я же тебе рассказывал, что у моей бабушки пятнадцать коров? — спокойно спросил Аспарух. — Ну да! Ты всем в ауле про них рассказывал. Особенно про то, как ты любишь за ними убирать, когда её навещаешь, — хохотнул он. — Но причём тут коровы, не пойму? — Причём, причём… А вот при том! — продолжил Аспарух серьёзно. — Та, которая поменьше… — Аспарух сделал паузу, изображая мужскую борьбу с подступающими слезами. Голос его дрогнул: — …чёрненькая такая, у неё тоже так было. Мычала весь день напролёт. Душу изводила, хоть уши закрывай. Видимо, страдала, бедняжка. — Аспарух отвернулся, вытер глаз. — И что? — нахмурился Джаттай. Аспарух смотрел в сторону поля, молчал — лица его никто не видел. — Да что там дальше-то было? Говори уже, Аспарух! — явно забеспокоившись, поторопил его Джаттай. — …Через три дня умерла, — горько заключил Аспарух надломленным голосом, вот-вот готовый заплакать.

Возникла пауза.

Кто-то коротко хохотнул, и через мгновение гоготали уже все. — Помой свой рот! — обиженно выкрикнул Джаттай и сплюнул. Смех только усилился. У Аслана выступили слёзы.

Я смеялся вместе со всеми. Парень действительно прозвучал как обиженный ребёнок. Было в нём что-то детское. Я так и не выбил до конца из него суеверия. Джаттай старался, каялся, но иногда всё же проскакивало. Аспарух, как всегда, его поймал.

Сонливость сняло как рукой. Дальше ехали, перебрасываясь шутками, вспоминали Булунгу.

Ещё примерно через час разговоры снова стихли. Тишина обнажила мысли, и я не заметил, как начал тихо напевать — сам для себя — одну старую песню из другого времени. Там, в той жизни, я пел её жене. Здесь её ещё не знал никто.

…Твои чёрные волосы спадают до пят, Глаза твои искрятся, Длинные ресницы скрывают их свет…

Допел и погрустнел. Аслан прислушивался с самого начала, удивлённо косился на меня. Я сделал вид, что не замечаю взгляда.

Лейла... Как она там? Как сыновья мои и девочки? А внуки как? Уже большие, наверное, стали совсем. Я вспомнил, как водил в детсад своих детей. Их маленькие ручонки в моих, они семенили за мной, болтали без умолку, а я только и вертел головой по сторонам, отвечая им по очереди. «Деда, а ты папе по попе давал, когда он был как я?» «Дедуля, а я балкарка?» Они возвращали меня в те времена, когда я водил в детский сад собственных детей и чувствовал себя снова молодым. Подумал о том, что многое отдал бы за всего один такой поход. За то, чтобы собраться всем ещё раз вместе.

Из навалившейся тоски меня выдернул шум. Я замолчал, прислушиваясь.

Лес слева стоял плотной стеной. Птицы кричали. Ветер шевелил листву. Ничего необычного. Пожал плечами, хмыкнул и собрался было продолжать хандрить, когда за поворотом, там, где дорога уходила за пригорок, донёсся звук.

Сначала неясный, на грани слышимости. Будто крик — где-то далеко. Потом, уже ближе, — ржание лошади.

Я поднял руку. Все сбавили ход. Сделав ещё пару шагов по инерции, кони замерли. — Слышали? — негромко спросил я.

Ребята молчали, старательно вслушиваясь. Буцефал подо мной напрягся, прядая ушами. — Кажется, рядом драка... — Огурсуз плавно, оглядываясь по сторонам, потянул из-за плеча лук. Аслан приложил ладонь к рукояти сабли. Секунда, вторая... воздух будто загустел.

Через несколько ударов сердца из-за пригорка, прямо на дорогу, выбежали двое.

Крестьяне.

Один прихрамывал, то и дело в ужасе оглядываясь через плечо. С окровавленным лицом, он бежал пригнувшись и держался за голову. Второй, в разорванной рубахе, хрипел, прижимая плечо; из спины у него торчало древко. — Аланы, помогите! — выкрикнул первый, заметив нас.

В следующую секунду из-за поворота вылетела стрела и, мелькнув белым оперением, вошла в спину бежавшего вторым.

Мужчина споткнулся, по инерции пробежал ещё несколько шагов и рухнул лицом в пыль, чтобы больше не подняться.

Следом за стрелой выскочили двое всадников. Разбойничьего вида: кони без сёдел, короткие луки, кольчуги. Один улюлюкнул, потянулся к колчану — и только тогда заметил нас.

Он замешкался, даря нам целую секунду.

Я сорвал лук с плеча и выстрелил, почти не целясь. Стрела вошла под левую ключицу — разбойник вскрикнул. Плохо, — мелькнуло в голове, — поспешил. Но вторая и третья стрелы, выпущенные Огурсузом одна за другой, вошли подранку в череп. Он вывалился из седла, ломая шею.

Его напарник бросил коня в сторону, пытаясь уйти за поворот.

Я дважды рванул тетиву. В спину беглецу ударило с десяток стрел — стреляли все. Топорик, брошенный Асланом, поставил точку, и всадник, проскакав ещё немного, ударился о землю. Его лошадь скрылась за поворотом уже без седока.

Крестьянин, оставшийся в живых, успел распластаться на земле и под стрелы не попал. Поняв, что преследователи мертвы, постарался встать, но, схватившись за бок, упал на колени. Не в силах двигаться дальше, он кривился от боли. Сквозь пальцы обильно сочилась кровь. — Обоз… — выдавил он, зажмурившись. — За поворотом… там… бьют… их много…

Он махнул рукой себе за спину, упрямо пытаясь встать.

Я бросил Буцефала вперёд. — За мной! — скомандовал я и пришпорил коня. — Ха-а!

Хлопнули камчи, заржали лошади, взметнулась пыль, и отряд молча рванул следом, переходя на галоп.

Ветер ударил в лицо.

Луки наготове, меж пальцев три стрелы. Кони набрали скорость. За поворотом орали люди.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА IV. У ТЕЛЕГИ

Дорога резко нырнула вниз. Конь ушёл в поворот, наклоняясь всем телом.

Справа поднимался сухой каменистый склон с редкими кустами, росшими метрах в двух над землёй. Буцефала вынесло на косогор, и метров пять он пронёсся по нему. Привстав в седле, сместил свой вес, стараясь не выпасть. Я успел прикрыть глаза, ветки захлестали по лицу, ударили по шлему. Лук в руках, тетива трещит от натяжения — увижу цель, нужно только отпустить.

Мы выскочили из-за поворота.

На земле мешки и щепки, распоротые тюки, рассыпано зерно.

Часть дороги преграждала развёрнутая телега: задняя ось увязла в колее. Лошадь убита, рядом — воин. Копьё в груди, руки раскинуты, взгляд устремлён в облака.

Второй — спиной привалившись к колесу — сидел на траве, голова свесилась на грудь.

У повозки, чуть дальше по дороге, за жизнь боролись двое. Спешенные, они стояли плечом к плечу и, закрывшись щитами, отбивались из последних сил.

Десяток конных, взяв упрямых вояк в полукольцо, изматывал их частыми наскоками. Слышался хохот, мелькали копья, кривые сабли. Добивать не торопились.

Услышав стук копыт, один из них обернулся. Я отпустил тетиву. За спиной послышались частые хлопки — свистя совсем рядом, стрелы полетели вперёд.

Первые же выстрелы настигли цели. Заржали раненые кони, встали на дыбы. Сразу трое, получив по стреле, полетели вниз. Моя ударила разбойнику в грудь, под ремень. Он схватился за древко и стал заваливаться вперёд, не понимая, что уже умер.

Один из застигнутых врасплох разбойников, вскрикнув, уронил копьё, другой сполз на землю и укрылся за телегой.

Остальные, придя в себя, успели прикрыться щитами. По ним застучали стрелы.

Не переставая стрелять, мы неслись галопом. Аслан и Аспарух вырвались вперёд. Обогнув первую телегу, мы успели выстрелить по разу и рванули сабли.

Слева у телеги один из защитников, явно обессилев, повалился на траву. Второй, крепкий воин с опухшим от ударов лицом, ещё держался на ногах.

Поняв, что подоспела подмога, он скривил разбитые губы и вскинул приветственно копьё.

— Ур-р-р! Аланы! Ур-р-р!

Послышались команды, и, собравшись, лихие люди с криком ринулись на нас.

Мир стал узким: грива, поводья, шумное дыхание Буцефала и пульсация в ушах. Сабля на вытянутой руке.

— Аллаху Акба-а-ар! — заорал я, готовясь к сшибке.

— Аллаху Акба-а-ар! — ответил сзади стройный хор.

Я отбил удар, нацеленный в лицо, и ответил сверху. Сабля грохнула по шлему, сбивая его вместе с бармицей набок, открылась шея.

Противник дёрнул поводья, жеребца повело. Я снова махнул, привстав на стременах.

Лезвие прошло плоть мягко, лишь на миг запнувшись о кость.

Силы замаха не хватило — голова повисла на коже.

В уши врывались вопли и сабельный звон.

Кони ржали, бились друг о друга, клинки стучали по щитам.

Я повернулся, собираясь развернуть вороного, и получил палицей в грудь.

Воздух выбило из лёгких, меня сшибло из седла.

Удар о землю. Звон в ушах, в глазах темнота. Вдохнуть — не получалось. На несколько секунд, показавшихся вечностью, я потерялся.

Хватая воздух оперся на локти. Сквозь темень и кружащие искры разглядел растущий силуэт. Что за звук? Стук копыт?… Всадник!

Вскрикнул от потуги, перекатился в последний момент и упёрся в чей-то труп. За спиной, выбивая землю, пронесся конь. Проступили звуки битвы и стук копыт. Разбойник снова приближался. Да, падла же! Ничего не вижу! Зрение и дыхание стали возвращаться. Вместе с ними появилась тупая боль в спине. Я сделал скупой глоток воздуха, привстал на колено. В следующий миг осознал, что сейчас умру — крупный воин, лица не разглядеть, целил палицей мне в голову.

И тут послышалось свирепое «Й-йахх!» — и голова всадника разлетелась в клочья: пролетев галопом мимо, Аспарух взорвал её своим молотом.

Гнедой, испугавшись смерти седока, встал на дыбы и вырвался из бойни волоча обезглавленное тело по камням.

Движение слева — резко повернулся: на Аспаруха с опущенным копьём нёсся смуглый тип.

Аспарух смотрел на меня, что-то крича, и опасности не видел.

– Слева! – Я изо всех сил метнул кинжал.

Клинок вошёл коню в основание шеи. Ноги скакуна будто отключили, и, ломая шею, животное кувыркнулось через голову. Сквозь поднятую пыль смуглого бросило вперёд.

Нападавший успел сгруппироваться, кувыркнулся несколько раз и встал на одно колено, выхватывая саблю.

— Да ты ниндзя, что ли?! — невольно поразился я.

“Ниндзя” пошёл на меня, и сразу стало не до шуток. Я попятился, готовясь защищаться без оружия.

Взмах.

— Бисмиллях…

Сабля встретила мой наруч. Ещё! Отскочил, спина упёрлась в телегу. Новый удар, нацеленный в голову, я почти отбил — остриё сабли чиркнуло по шлему.

Снова замах — и из его груди показался широкий наконечник. Тот самый воин из охраны обоза пробил его из-за спины. Он выдернул копьё, подтолкнув ногой, и разбойник, раскрыв рот, повалился на меня.

Да пошёл ты! Я встретил головой, разбив уже мёртвому лицо, и тут же разжился саблей. Пнул ловкача от злости. – Чуть не зарубил!

Кивнул выручившему меня воину и побежал к Буцефалу. Горбоносый кружил вблизи, громко ржал, в свалке искал меня.

Сабля Аслана отсекла противнику кисть. Тот отшатнулся, завыл, и Ёрюзмек тут же добил его остриём боевого молота.

Притормозил у мёртвого коня — вытащил брошенный кинжал.

В пяти шагах от меня Бёрю отбивался сразу от двоих. Один давил спереди, пытаясь достать копьём, второй заходил сбоку.

— Шайтан! — я сменил направление и двинулся к нему.

Бёрю уже был ранен, держался на силе воли. Конь под ним метался, не давая сражаться.

Я схватил с земли булыжник и прицелившись метнул. Попал под лопатку.

Тот, что пёр с копьём, выгнулся и взвыл.

Бёрю воспользовался мгновенно: рванул вперёд и, сделав укол, провернул. Противник, отчаянно вскрикнув, упал.

Но второй не отступил. Ударил сверху — по плечу. Кольчуга выдержала, но ключица — вряд ли.

Бёрю свалился, его шлем отлетел.

— Бёрю! — заорал Джаттай и, подскочив, в два злых удара обидчика прикончил.

Я снова развернулся к Буцефалу, но глаза споткнулись о неправильную схватку.

Огурсуз бился с крупным бородачом и явно уступал под бешеным натиском. Ещё немного — и бородач его добьёт. Не в мою смену, ишак!

Рванул на выручку к нему. Разбежался, вскочил на телегу и, не останавливаясь, прыгнул на всадника сзади.

Он что-то почувствовал и начал оборачиваться — поздно.

Кинжал, пробив кольчугу, вошёл вертикально в плоть.

Я сбросил его вниз и завертел головой.

Мимо пролетел Ёрюзмек. Встав коню на спину, он прыгнул, сбивая на землю одного из двух насевших на Джаттая.

Замелькал кинжал, и Ёрюзмек запрыгнул обратно в седло.

Аспарух сцепился с кем-то и катался по земле. Трое наседали на Аслана.

Я пришпорил незнакомую лошадь. Сабля на вытянутую руку. Укол на ходу. Почти по рукоять! Кисть стрельнула болью — сабля осталась в теле. Дальше Аслан как-нибудь сам.

В висках стучит, перед глазами пелена. Разум забился в угол, я желал убивать.

Спрыгнув из седла, понёсся к Аспаруху. Кинжал уже навис над его лицом. «Длинный» скрипел зубами, отчаянно хватаясь за руку, пытался удержать остриё. Я бежал как никогда — хоть бы успеть… хоть бы успеть!

Кинжал к горлу. Рывок. Из груди вырвался звериный крик.

Я дёрнул за волосы, оттаскивая тело.

Развернулся, ища, кого бы убить.

Этот свой. Этот тоже… Да, где вы, твари?! Убью, я вас всех убью!

Люди двигались как-то странно, смотрели на меня. Слышались голоса, но слов я разобрать не мог. Вертел головой, шарил глазами. Никто не сражался.

Стояла тишина.

— Ты меня слышишь, Барс? — вдруг раздалось за спиной.

Я развернулся.

— А?

— Я говорю: ты это как, коптить собрался или с собой возьмёшь? — Аспарух указал куда-то вниз.

Я проследил за жестом и разжал пальцы.

Голова откатилась в сторону.

— Да не… не буду коптить, — растерянно ответил я.

И меня согнуло.

Желудок выворачивало наизнанку.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА V. ПОСЛЕ БОЯ

Когда спазмы прекратились, кто-то тут же оказался рядом и сунул мне бурдюк. Я сполоснул рот и выплюнул. Сделал глоток, второй. Вода была тёплой. Я вытер губы рукавом и кивнул.

— Кашу жалко. Повару не говорите.

Шутка вышла кривой, но ребята рассмеялись — и неловкость отпустила. Вроде всякого повидал — и в Афганистане, и здесь уже успел побывать в бою, но такая реакция случилась впервые.

— Все свои, — ещё раз сказал я себе и огляделся.

Бёрю сидел на земле, прислонившись к мёртвому коню. Лицо серое, разбитое, правую руку он баюкал. Ему досталось.

— Ключица, — сказал Джаттай. — Сломана, думаю.

Он уже был рядом с Бёрю, оказывал помощь.

Огурсуз прислонился плечом к борту телеги и, наклонившись, промывал рану на лице водой из бурдюка. Порез неглубокий, но длинный.

Аслан прихрамывал.

Аспарух сидел на корточках, молча жевал травинку и смотрел в землю. Я видел, как у него подрагивают пальцы. Таким я застал его впервые. Рядом сидел Ёрюзмек.

— Не скисай, — хлопнул я его по плечу, проходя мимо.

Он кивнул, не поднимая головы.

Раненых добили быстро.

Тела стаскивали с дороги в сторону, за канаву, ближе к лесу. Одних тянули за ноги, других — за шиворот. Кровь уже густела и липла к рукам. Собрали трофеи.

Оружие складывали в телегу: сабли — к саблям, щиты — к щитам. Снимали всё ценное. Одежду трогать я не разрешил. Остальное забирали — пригодится.

— Надо лошадей посмотреть и телегу починить, — сказал Аслан, указывая на ближайшую. — Я займусь.

Огурсуз вызвался помочь.

— Оглобля треснула.

— Похоже на то, — согласился Аслан. — Джаттай, поди сюда.

Её стянули ремнями, подложили планку и затянули верёвкой.

— Пойдёт, если без рывков, — подытожил Аслан, оттирая руки. Почти все ремни были в крови.

Я осмотрел место боя. Всего насчитал пять мёртвых лошадей. Одну убил я. Другая пала под Бёрю — получила слишком много ран. Ещё три лежали то тут, то там. А шестая, с перебитой ногой, жалобно ржала в стороне. Я подошёл и заколол её подобранным копьём. Я очень не любил убивать животных. Особенно коней.

Из леса появился подросток. Ему удалось скрыться в чаще — отец прикрыл его побег. Увидев тело в колее, мальчишка бросился к нему и долго сидел рядом. Ребята поджимали губы, переглядывались. Подростка было жаль.

Его напоили, усадили на мешки. Он дрожал, но уже приходил в себя.

— Зерно… надо собрать зерно, — говорил он, сбиваясь. — И похоронить…

Губы его задрожали, и он замолчал.

— Держись, дружок. Отдохни, — сказал Огурсуз, сжав его плечо. — Мы всё сделаем.

Джаттай и Ёрюзмек хоронили крестьян. Тела погибших охранников тем временем загрузили в починенную телегу.

Когда со всеми делами было покончено, мы уселись на траву.

— Камень, ты что это вытворял такое? — нарушил тишину Ёрюзмек. — Смотрю, несёшься с поля боя, а за тобою трое. Уж подумал: не может быть. Наш Аслан бежит. Отвлёкся, смотрю — скачут двое, а за ними ты. Весь бой туда-сюда скакал!

Джаттай с Огурсузом засмеялись.

— Да, я тоже видел, — запрокинул голову Огурсуз. — Хитёр юнец, ничего не скажешь.

— А как натурально удирал! — подхватил Джаттай.

Я удивлённо смотрел на ребят. Ничего такого припомнить не мог, но о чём речь, понял сразу: Аслан выдёргивал противников из свалки и разделывался с ними в стороне. Этому нас учил Акбулат. Вспомнив отца, я кулаком ткнул своего бойца в плечо. — Мужчина! Аслан засмущался, опустил глаза. — А ты сам-то, Барс? — заулыбался он. — Метался по полю, что стрела, — то с коня, то под коня. Все хотят тебя убить, а на меня никто не смотрит. Вот я и приревновал. Уводил твоих дружков как мог! Ребята хохотали, я лишь улыбался. — Эт, ты верно подметил, — снова поддержал Огурсуз. — Циркач тот Басиата считай поймал! Хорошо, наш брат к нему в бахчу зашёл. — Ну ты это кстати зря, — вступился за меня Джаттай. — Ты нашего Барса ещё не знаешь. Его не так легко поймать! Если прижмут — убьёт сапогом! Но алану этому от нас спасибо! Басиат нам — старший брат. Воины добродушно засмеялись, и мы все обернулись к сплошному синяку. — Слушай, ты когда дома, наверно, красивее, но сейчас — страшен словно демон. Как зовут-то тебя? — спросил всё тот же Огурсуз. — Кайтук, я, — воин изобразил улыбку, но вышло плохо — лицо его и впрямь выглядело страшновато. — Спасибо вам, аланы, что на выручку пришли.

– Тебе спасибо, что помог – пожав ему руку – я представил свой отряд.

– А мое имя Басиат, но ты если хочешь, зови меня Барс, так кличут меня только друзья.

– Будем друзьями, Барс – Кайтук улыбнулся.

– Будем, Кайтук! – кивнул я и повернулся к Аспаруху – Длинный, перестань хандрить, если бы не ты, я бы лежал уже вон в той телеге! Не грусти, вернемся в лагерь, я тебя от пуза накормлю! – хлопнул я его по колену.

Аспарух невольно улыбнулся. Поесть Длинный любил больше всех.

— Если бы не ты… — Бёрю криво усмехнулся здоровой половиной рта. — Теперь я твой должник, Басиат. Ненавижу быть должным. — Он нахмурился. — Я обязательно тебе отплачу…

— С тебя медяк, — ответил я, положил руку ему на здоровое плечо и пошёл к Буцефалу.

Вороной замотал головой и ткнулся мне в плечо.

— Ну и воняет же от тебя, животина! — хлопнул я его по шее и взялся за луку седла.

Буцефал назло мне поднял хвост, и на землю посыпались ароматные яблоки.

— Ты не конь, а ишак! — скривился я, на что горбоносый ответил ржанием и замотал головой.

— Аланы, поторопимся! Пора выдвигаться!

Вскочив в седло, я пустил Буцефала рысью.

— Осмотрю место боя ещё разок, на всякий случай.

Когда все собрались, солнце уже клонилось к закату, тени вытягивались по дороге.

Мы запрягли трофейных кобыл в телеги и тронулись в сторону лагеря.

Обгоняя повозку, я подмигнул Бёрю. Он сидел в ней на соломе рядом с двумя ранеными охранниками обоза, держался за борт и морщился на кочках.

В наступившей тишине слышались только скрип колёс, фырчание лошадей и лязг трофейного железа.

Все молчали. Говорить не хотелось. Запоздало навалилась усталость, и каждый думал о своём.

Аспарух ехал рядом. Я посматривал на него краем глаза.

Он не шутил. Не цеплялся к ребятам. Просто сидел в седле и смотрел куда-то между ушей Каратая.

Я знал, что у него внутри творится. Кинжал над лицом был, конечно, стрессом, но я точно знал: думал он не о нём. То, что его пришлось спасать, — другое. Аспарух не из тех, кого спасают. Он сам спасает.

С самого детства Аспарух ненавидел чувствовать себя уязвимым. В нём жил неукротимый дух непобедимого героя, жажда вечной славы и нерушимая вера в себя. Когда же эта вера давала трещину, мой бесшабашный друг глубоко переживал. В такие минуты он снова и снова прокручивал случившееся в голове.

Слова здесь не помогали. Я просто ехал рядом.

“Когда вернёмся в лагерь, устроим спарринг, и я слегка ему поддамся, а потом похвалю”. – мелькнуло в голове и я засмотрелся на закат.

Сам того не заметив, я оторвался от колонны. Горбоносый почему-то не любил идти со всеми: стоило ослабить поводья, как он сразу выходил вперёд.

А что же я? А вот со мной дела немного сложнее. Я достаточно прожил и в двадцать первом веке, и здесь уже немного повидал. Тем не менее человеческая душа оставалась для меня совершенно непостижимой загадкой. Нам то жарко, то холодно; то слишком солёно, то слишком сладко. То одиноко, то хочется ото всех уйти. Вот и я не исключение.

Жалел когда-то, что не родился во времена своих предков, а теперь я здесь и, сердечно попрощавшись со всеми, с радостью сел бы в самолёт. Слетал бы в Батуми, попил кофе, поел чего-нибудь аджарского. Вся эта кутерьма с копьями и стрелами оказалась для здоровья чуть вреднее, чем я когда-то представлял. Хотя и в Афгане, и в СССР, и в России жизнь полезной не была…

Я вынул саблю из ножен и внимательно её оглядел.

Эх-х… Надо почистить и подправить…

А была ли жизнь эта самая. полезной хоть где-нибудь? Да, была! Я был счастлив в Булунгу. Лейла, дети, внуки дома — и никакой войны. Моя мастерская, большой камин…

Мда…

Этот бой остался позади. Сколько их ещё впереди?

Отставить сопли, старший сержант!

Мой отряд жив. Никто не погиб. Задание выполнено.

Впереди много дел.

— Но кофе я бы всё же попил.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА VI. УГОЛЬ

В шалаше царила тишина.

В эти мгновения казалось, что на пологих соломенных стенах, вокруг священного огня, свой древний танец исполняли тени наших славных предков – нартов. Вот злобные великаны крадутся ночью в горный аул… А это Сатанай, красота которой была сильнее света, дочь солнца и луны… Вот снова нарты — мчатся, подстёгивая горячих коней, их ждёт сражение со злом. Вот огненный камень сорвался с небес, земля содрогнулась, и весь мир потонул в дымной мгле. Это в мир спустился Ёрюзмек… И меня отец назвал в честь него… Сколько же всего скрывает ночь… Она обнажает мысли — размышлял в эту ночь и я. Тянуло дымом и остывшей золой. Сквозь щели внутрь пробирался холод гор и реки. Из звуков — только треск костра, шум сверчков и дыхание спящих. Кто-то посапывал, кто-то вздыхал. Аспарух храпел. Джаттай лежал на боку, подложив руку под голову. Ему снился какой-то сон. Бёрю уснул ещё за едой — Аслан потом подложил ему под голову плащ. Я сидел у входа, привалившись к столбу, и смотрел на огонь. Басиат в глубине шалаша, при свете лампы, читал Коран. Он всегда так — допоздна то молился, то читал. А с недавних пор ещё и стал писать что-то на бересте. Не спалось лишь мне да ему.

Так бывает: когда слишком устал, заснуть не могу ещё долго. Давно не борюсь с этим — просто жду. Сон потом приходит сам. Но сегодня он никак не шёл.

Я тихо встал. Достал уголь и листы — последние два, берёг долго. Бумага очень дорога. Развернул на колене.

Света было не много, но для рисунка сойдёт и так. Я пододвинулся ближе к пологу, попробовал уголь на краю листа — лёг хорошо. Начал с Басиата. Нарисовал его в разгаре боя. Выбрал момент, когда он слетел с коня. Вот он поднялся — стоит и смотрит на врага. Во взгляде готовность драться. Пыль стоит, кровь рекой, кругом павших тела.

Ему сегодня прилетело крепко: сначала сабля рубанула по плечу, потом сшибли ударом из седла. Но он цел. Доспехи, что куёт он, добрые, и броня у всех нас крепка. «Но что доспех, если дух наш слаб?» — часто повторяет Басиат. Дух… Это да. Дух в Басиате крепче брони, что он куёт своими руками. Славный он мастер и хороший человек. В красоте он тоже понимает — её видит так же, как и я. Железо живёт в его руках — совсем как уголь в моих.

Потом рисовал Аспаруха, моего родного брата. Вот он схватился насмерть, кинжал у его лица — держится из последних сил. Губы сжал, встречает смерть.

Меня связали боем, сражался в стороне и подоспеть не мог. Я бы не успел — я бы брата потерял.

Басиат успел. Пришёл на помощь, как до этого много раз. Мы Басиату братья, а он — старший нам.

Аспарух… Он его любит. Любит не зря. Люблю нашего Барса и я. Мой старший брат… Сегодня его, я едва не потерял. Как представлю, что его может не стать — мне делается дурно. Вот опять мурашки по спине прошли… Не приведи Аллах…

Встряхнул головой, оторвался от листа.

Как громко сверчки сегодня свои песни поют…

Наверное, славят Аллаха. Его славит всё живое — о том нам поведал Басиат.

Взглянул на Аспаруха. Тот крепко спал. Губа разбита.

Мы разные — Аспарух шумный, я нет. Он первым лезет и первым мирится, вечно по-дурацки шутит, но он не злой.

Однажды он нашёл мои рисунки. Случайно — полез в мой узел, вытащил не то. Я ждал. Думал: засмеётся, станет шутить.

Аспарух не засмеялся. Рассматривал он их долго — один рисунок, за другим. Потом сложил и отдал мне в руки. Всё. Мы об этом не говорили больше никогда. Он не спрашивает — я не объясняю. Так у нас. Но лицо его я запомнил: в глазах удивление, рот приоткрыт. От Аспаруха это дорого стоит. Его ничем не удивить.

Вот отец, тот бы точно обидное сказал — у него на всё ответ простой: затрещина или молчание. Мда… Бил он нас крепко, и маму нашу обижал. Я к такому привык. А что тут сделать? Он же наш отец. Какой достался... Всё равно его люблю, хотя Акбулат, к примеру, всегда пытался сначала объяснять. Басиат и вовсе всю жизнь к нам терпеливым был.

Я остановился. Посмотрел на рисунок. Уголь лежал в руке, раскололся пополам. Пальцы почернели.

Вгляделся в лицо Басиата. Поджимает губы. Теперь он что-то пишет. Узнать бы как-нибудь о чём… Аслан спросил его однажды: «Ты столько знаешь, может, о звёздах скажешь что-нибудь? Правду ли люди говорят — это искры кузнеца Дебета?» Басиат тогда сказал: «Нет. Это солнца, что от нас очень далеко». Странно, но я ему верю, хоть и не понимаю. Наверное, в книгах мудрецов об этом прочитал.

Аспарух порою, когда Басиата рядом нет, зовёт его дедом. Смеётся. Но это справедливо. Есть в нём что-то такое — будто он не наш ровесник, повидавший жизни аксакал. Обо всём слыхал и всё уже видал. Где — не знаю, но видал. Но не только это… Есть кое-что ещё. Ни с кем об этом не делился, но раза два я слышал, как во сне он звал какую-то Лейлу. Про внуков что-то восклицал. Спросить хочу, но не стану. Неудобно. Он к нам в душу никогда не лез. Видел, что рисую, улыбался, но показать не заставлял.

Дела его никогда не идут со словами в разрез. У всех бывает — не со зла, но в жизни так случается. У Басиата никогда. Ни разу за все годы. Отец мой, когда на нас с Аспарухом зол, говорит всегда: «Идите к сыну Акбулата — быть может, научит вас, как стать людьми». Не знаю как, но Барс моего отца всего купил. Братство наше он с самого начала одобрял.

Я отложил уголь и вышел наружу. Постоял. Небо было чистым, звёзды висели низко. Далёкие солнца — как он говорил. Постоял ещё немного и вернулся в шалаш.

Костёр и факел гасли.

Свернул листы, убрал уголь, лёг. Взглянул на Аспаруха, рядом уже прилёг Басиат.

Он спас мне брата. Я буду с ним до конца.

Когда-нибудь я всё же покажу ему свои рисунки.

Аспарух что-то буркнул во сне и повернулся. За пологом шумели сверчки, чья-то лошадь недовольно заржала у реки.

Точно… Завтра нужно проверить подпругу — левый ремень после драки совсем плох.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА VII. УТРО В ЛАГЕРЕ

Не успел я прикрыть глаза, как послышалось уже знакомое: «Хватит спать!» Сверху посыпалась солома — по опорному бревну у входа ударили то ли палкой, то ли древком копья. Ожидаемо откинулся полог, и в шалаш ворвался яркий свет солнца, уже оторвавшегося от холмов.

— Имейте совесть, булунгуйцы! — В проёме показалась лысая, расчерченная шрамами голова нашего десятника. — Побили горстку оборванцев и решили, что можете спать до обеда?!

— Их было втрое больше! — возмутился Бёрю. — И никакие они не оборванцы, — пробурчал он, насупившись и пытаясь одной рукой опоясаться саблей.

«Прости», — мысленно обратился к Всевышнему. Утреннюю молитву мы сегодня проспали.

— Поговори мне тут — я тебе ещё и ногу сломаю, и в дозор отправлю пешком. Ну-ка живо выходите!

Быстро собравшись, мы вышли наружу. Кругом спешили люди, слышались команды десятников, ржали кони. Работал местный кузнец. Я сделал несколько движений, разминаясь, и скривился. Рёбра напомнили о себе. Не сломаны — жить можно, но каждый вдох ощущался.

Вчера в лагерь мы добрались ближе к полуночи. Сдали обоз, передали раненых лекарю, кое-как поели и завалились спать прямо в доспехах.

Возле шалаша уже собрались люди. Кто-то седлал коней, кто-то чинил сбрую. В воздухе стоял привычный лагерный запах дыма, пота и каши.

Я помог Бёрю умыться и умылся сам. Оглядевшись и не заметив Каю, я кивнул парням. Быстро раздевшись, мы омылись по пояс. Ледяная вода из бочки прогнала любой намёк на сон. Поспешно одевшись, мы трусцой вернулись к шалашам.

Второй кулак седлал коней и куда-то собирался. Бёрю сидел, опираясь спиной о тюк — бледный, но собранный. Рука перебинтована, прижата к груди. Огурсуз тихо переговаривался с кем-то из соседней десятки.

Отойдя в сторону, мы восполнили пропущенную молитву.

Когда десятник Кая появился — в толстом синем кафтане, с длинной кольчугой поверх, — шум вокруг будто прекратился. Он шёл медленно, оглядывая людей, и взгляд его задержался на нас. Взгляд был не жёстким — внимательным.

Кая молчал пару мгновений, будто решал, с какой стороны начать. Потом кивнул куда-то в сторону.

— Оба сотника идут к нам, — сказал он. — Насчёт вчерашнего.

Мы переглянулись. Вроде ошибок не допустили. Обоз почти цел. Зачем тогда мы понадобились?

Наш сотник Тууду появился в сопровождении двух плечистых воинов. Один из них показался мне знакомым. Десятка построилась в шеренгу.

На привлёкшем моё внимание воине был тёмный ламеллярный доспех, потёртый и местами вмятый, поверх кольчужной рубахи. Плечи закрывали круглые наплечники с тусклым травлением, шею, ключицы и горло прикрывала кольчужная бармица.

Второй воин, судя по доспеху, широкому белому тканевому кушаку и недешёвому оружию, как и Тууду, был сотником. Высокий, спокойный, движения уверенные. Его лицо украшали солидные усы.

Когда они подошли ближе, я узнал первого из них — того самого, что вчера у телеги свалился без сознания. Теперь он стоял на ногах.

— Вот они, — сказал Кая. — Эти.

Сотник пристально оглядел меня. Потом перевёл взгляд на остальных.

— Вчера вы пришли вовремя, — сказал он. — Очень вовремя.

Он положил руку на плечо воину рядом с собой.

— Это мой сын.

Десятка притихла.

— Если бы не вы, — продолжил он, — я бы сегодня хоронил его.

Мужчина снова посмотрел на меня.

— И ещё мне рассказали, как вы себя вели в бою. Хвалю!

Он повернулся к Тууду.

— Может, всё-таки отдашь их в мою сотню, а?

Усатый хлопнул нашего сотника по плечу.

— Не могу, ты же знаешь сам, — замялся наш сотник.

— Да ладно тебе, я шучу… А может и нет!

Не назвавший себя военачальник хохотнул, расправил усы и обратился ко мне.

— Ты ведь Басиат? Старший в кулаке?

Я приложил ладонь к сердцу и кивнул.

— Вот он ты какой… молодой совсем. Но не важно. Мужчина он и есть мужчина.

Он протянул мне руку, и мы сцепились предплечьями.

— За службу и за людей награждают не всегда золотом, — сказал сотник. — Иногда — доверием. Но и без подарка я вас не оставлю.

Он сделал жест рукой.

— С сегодняшнего дня вам выделен шатёр. Хороший шатёр. На пятерых.

— И ещё. — Он помолчал. — Мне сказали, что вы молитесь. По-своему.

Я кивнул.

— Молимся, старший.

— Добро, добро, — улыбнулся он в усы. — Я знаю, что вам нужно место и покой. Я из Хурзука, — спокойно сказал он. — У меня по соседству такие же люди живут.

Он повернулся к Кае.

— Пусть живут в шатре, не откажи. Тууду не против. Добро, Кая?

Кая лишь прижал кулак к сердцу и кивнул.

— Запомни моё имя, Басиат. Меня зовут Куанч. Если помощь нужна будет — не стесняйся, приходи. Помогу чем горазд.

— А сейчас дам вам ещё и пять баранов на сотню. Порадуйтесь вместе со мной!

Я шагнул вперёд и подчёркнутым движением приложил правую ладонь в область сердца.

— Старший, — сказал я. — За шатёр спасибо, ты оказал нам большое уважение. Но прости — принять не можем.

Куанч смотрел на меня, не понимая, и я поспешил договорить.

— Мы выполняли свой долг. А спать в шатре, когда наш старший и побратимы остаются в шалашах, будет некрасиво. — Я кивнул на Каю. — Мы одна десятка. И этот бой — всего лишь один из многих.

Кая молчал, смотрел перед собой, лишь на миг покосился в мою сторону.

Сотник хмыкнул — негромко.

— А ведь ты прав. Это я на радостях не подумал, — расправил он снова усы и уставился в землю. — Не беда — исправим! — хохотнул он снова.

— Есть у меня и большой шатёр в запасе! В долгу всё равно не останусь!

Он толкнул локтем сына, тот команду понял — быстрым шагом отправился на соседнюю поляну, где стояли шатры и шалаши сотни Куанча.

В голове мелькнуло «куанчевские» — и я сдержал неуместную улыбку. Знавал я одного Куанча в прошлой жизни. Похож на него этот сотник — того одни звали героем, другие бандитом, но уважали все. Да простит Аллах его грехи. Может, передо мной его предок?

Кая нахмурился.

— Балуешь молодёжь, Куанч. Не одобряю я такое, ты знаешь. Но раз просишь и Тууду не против, то и я преград чинить не стану. Благодарю тебя за шатёр. Ты оказал нам честь.

Он повернулся ко мне и добавил:

— И тебя хвалю, что об остальных подумал.

Сын Куанча тем временем вернулся и протянул мне руку.

— Басиат. Я Темир. Знай: отныне я твой друг.

— Друг — это богатство, — ответил я, пожимая ему руку.

Когда они ушли, Кая молчал. Потом хлопнул меня по плечу:

— Смотри не зазнайся.

— Не имею привычки, старший, — сказал я, и наши взгляды встретились.

Он смотрел на меня уже иначе. Чуть теплее.

— Ладно, — сказал он. — Давайте поедим.

— Всем к казанам! Потом не жалуйтесь, что не ели, сонные коровы! — скомандовал Кая, и все, будто получив пинка, двинулись на завтрак.

День прошёл в делах. К вечеру у нашего шатра стояли котлы. Баранов разделали быстро — только шкуры отлетели. Мясо пошло на плов, в похлёбку, на шашлык. Готовили мы — булунгуйцы. Я в основном командовал — это я умею. Бёрю крутился рядом, подавал, помешивал, принюхивался.

— Барс, а ты где так готовить научился? — спросил он, когда я кинул в котёл очередную пригоршню соли.

— В другой жизни, — ответил я, не оборачиваясь.

— Повезло нам с тобой, — хмыкнул он и отошёл к шатру.

Еду делили на всю сотню.

К котлам до самой ночи подходили воины, возвращавшиеся с дозоров. Угощали всех. Я накладывал еду, перекидывался несколькими словами с каждым, заводил знакомства.

Наша десятка во главе с молчаливым Каей собралась вокруг костра и тихо говорила обо всём на свете: о сражениях, о славе и былых временах. Обсуждали и наш бой — кто кого прикрыл, кто где был на волосок.

Слухи о нём расходились сами — от костра к костру.

Вспоминались слова отца из прежней жизни: сперва работай на авторитет, чтобы потом авторитет работал на тебя.

В этом мире авторитет завоёвывался труднее. И терялся легче.

Костёр догорал. Кто-то подкинул веток, искры взметнулись в темноту.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА VIII. ДО ВОСХОДА

Четыре месяца службы пролетели как неделя. Патрули, дозоры, утомительное сидение в секретах и изнуряющие репетиции конных атак сменялись друг другом, заставляя сон становиться главной мечтой. Однако среди этой тягомотины наступали и весёлые дни. Устраивались состязания и джигитовка. В последней я был не особенно силён, хотя и профаном не был. Возможно, я был к себе слишком строг. Но вот в игре улак-тартыш — в массовой конной драке за тушу козла — я стал местным Марадонной. Буцефал отрывался как мог, а ребята показали себя лучшими телохранителями всех времён. Кони носились по поляне, крики, ставки — уровень азарта в такие дни зашкаливал. В Булунгу нам как-то не до игры было, а вот здесь, на службе, мы обнаружили в себе талант. «Аланский футбол» нас всех покорил. Мы же своей игрой покорили сердца обоих сотен. Телитай всегда судействовал только лично. Самым смешным было то, что однажды, в чувствах, после того как я в очередной раз забросил тушу козла в казан, я крикнул «Гол!», и слово прижилось.

Любили мы и конную стрельбу: несёшься во весь опор и стреляешь по мишеням. У меня получалось, и мы с моими орлами делали успехи. Я представлял, как похвастаюсь Айкёз. Мысли о сестрёнке согревали душу. До этой разлуки я и не представлял, что её весёлого щебетания и шуток мне будет так не хватать. «Чем она интересно занята?» — спрашивал я себя часто перед тем, как провалиться в сон.

Вечером, вернувшись в лагерь, Кая встретил нас новостью: ждут учения. Подробностей мы не допросились.

Утром протрубили в рог, и на широкой поляне вокруг шатра сотника Тууду, выстроившись в две шеренги, собралась большая часть сотни.

Тууду вышел из шатра и, с важным видом оглядев присутствующих, громко объяснил причину сбора.

Три десятка против трёх.

Одни — атакующие. Другие — обороняющиеся. Бывалые воины оставались в лагере.

Задача была сформулирована просто: в течение дня и ночи обнаружить лагерь противника на северо-востоке и до следующего восхода вынести стяг за пределы стоянки.

Как — не оговаривалось.

Хотите — силой, хотите — хитростью. Главное — победа.

У обороняющейся стороны цель была понятной: заметить, удержать и не дать вынести. У нападающей — задача казалась посложнее: требовалось цель ещё и обнаружить. Победителей ждал ценный приз — неделя отдыха в Джулате с оплаченным проживанием. Проигравших же ждал месяц патрулей.

Когда сотник закончил речь, воины зашумели — мотивация в обоих случаях была серьёзной.

Кая построил десятку.

— В бою старшие падают первыми, — сказал он спокойно. — Если десятка без головы — она мясо.

Он оглядел строй.

— Должны быть те, кто поведёт остальных, когда старшие погибают. Воин заменит десятника. Десятник — сотника. Сотник — тысячника.

— На время учений нашу десятку ведёт Басиат. Я занимаю место в пятёрке простым воином.

Приказ приняли молча.

Чуть позже, у сотников, тянули жребий.

Длинная палочка — защита, короткая — нападение. Кая вытянул короткую — мы шли в нападающие.

Когда определились с атакующими и обороняющимися десятками, стали тянуть второй жребий — кто из десятников поведёт всё нападение.

Короткая досталась мне.

Я обрадовался — это шанс набраться опыта. Внутри было спокойно.

Когда я вытянул палочку, на несколько мгновений стало тихо. Я поймал на себе взгляды: скепсис, недоверие, холодное любопытство. Кто-то кривился, кто-то переглядывался.

Я повернулся к своим.

— Азат, — сказал я. — Десятка за тобой.

Азат кивнул. Он командовал вторым кулаком нашей десятки и парнем казался умным.

По правилам учений командир тридесятки не имел права вести собственную десятку, а действующий десятник — становился рядовым. Я оказался старшим своего десятника, а вместо себя назначил Аслана. Порядок был жёсткий — и его соблюдали.

Жребий был брошен. Люди разошлись по шалашам заниматься своими обязанностями.

Солдат должен быть всегда занят, — вспомнились мне слова моего сержанта в Кандагаре перед тем как его не стало.

Мы вышли после завтрака на следующий день.

Огурсуз — наш признанный следопыт — нарисовал на валуне позади шатра импровизированную карту и показал места, где, по его мнению, противник скорее всего спрячется.

Собравшись и запасшись водой и съестным, мы выдвинулись на поиски. Дозоры ушли вперёд. Связь держали «поющими» стрелами с привязанными к ним разноцветными лоскутами. Лес, складки местности, высокая трава — всё работало на тех, кто умел ждать и прятаться.

К вечеру, когда у всех стали сдавать нервы, нашли следы. Прилетела стрела с красной тканью. Я объявил общий сбор и дождался возвращения дозоров, ушедших в других направлениях.

Опытных разведчиков отправил по следам, остальным приказал залечь в лесу и не шуметь.

Разведка, казалось, прошла успешно. Противник либо не выставил секреты, либо мы их просто не нашли.

Лагерь стоял в низине, в трёх тысячах шагов вглубь от края леса. С опушки он просматривался плохо — лес кругом, полян и открытых мест не имелось.

Послышались смешки:

— А что, сразу в Орду не пошли прятаться?

— Давайте поорите, вас не слышно, — ругнулся я и все затихли.

Собрав всех в круг и засев в густом кустарнике я накидал примерный план.

— Слушаем сюда, Идём тремя отдельными десятками. Один — справа, другой — слева. Третий займёт позицию по центру. Выберем место, откуда лагерь просматривается лучше. Когда начнётся бой и будет самый разгар, этот десяток понесётся тараном прямо к стягу.

Задача десятков по флангам — хватать противника хоть зубами за ноги, но никак не выпускать когда центр пойдет на прорыв.

— Старший, — обратился один из десятников. — Давай мы с Гылыком пойдем на фланги, а ты пойдёшь с Каей и Азатом по центру?

Он переглянулся с Гылыком — тот кивнул.

— Да, слышал, ты со своими друзьями силён в борьбе. Да и могучий Кая у вас в десятке. Может, у вас лучше получится таран?

— Я так и хотел, — кивнул я. — Вы уж постарайтесь, иначе победы не видать. У них этот бык Эльбозду и дурной Бузоу, так что сладко нам не будет даже с Каей.

Сказав это я обернулся к Кае. Кая перевёл взгляд на “наблюдателя” приставленного к нам и ухмыльнулся. Разговаривать ему по правилам учений было строжайше запрещено.

Ответив ещё на пару вопросов и привязав лошадей, мы выдвинулись.

Импровизированный лагерь в несколько шалашей притаился среди невысоких деревьев и скрывался с юга и запада стеной густого кустарника. Два дозора затаились в кустах, выдавая себя лишь редким покачиванием ветвей. В центре отчётливо просматривался шест со стягом. Вокруг группами расселись воины, вполголоса переговариваясь между собой и поглядывая в чащу.

М-да, дисциплина так себе — мелькнуло в голове. Кая с нас шкуру бы спустил за такое разгильдяйство.

Я подал сигналы готовности, и десятки застыли в ожидании. Прошёлся взглядом по месту «битвы» и махнул рукой.

Зашуршали ветки, и всё завертелось. С двух сторон, ломясь через чащу, к лагерю хлынула орущая толпа.

Крики, улюлюканье и топот. Деревянные сабли били по-настоящему — больно. Защитники поднялись быстро и сомкнулись у шеста. Там сразу стало тесно. Закипел бой.

Мы выжидали. Я видел, как наши старательно вытягивают защитников на себя. Через минуту нападающие начали понемногу пятиться, а обороняющиеся, войдя в кураж, мутузили их с почти детским восторгом.

Момент настал.

Я передал команду, и моя десятка рванула вперёд.

Бежали молча, выдавая себя лишь хрустом веток под ногами.

Когда до лагеря осталось шагов пятнадцать, нас заметили. Послышались нервные команды. Защитники попытались перестроиться, но первые двое десятков уже крепко вцепились в обороняющихся и отпускать не собирались. Навстречу нам выскочило всего несколько человек.

Моя команда восприняла приказ «хвататься хоть зубами» слишком буквально. Воины запрыгивали на спины, хватали за ноги и за шиворот. Кто-то даже умудрился вскочить на плечи и закрыть глаза одному из защитников. Тот колотил наглеца и пытался убрать его руки.

Свалка получилась знатная.

Кая стал остриём нашего тарана и снёс четверых, пытавшихся перегородить дорогу, как кегли и сцепился с тем самым Эльбозду. Мои булунгуйцы и Бёрю ринулись расширять брешь.

Подсечки, «кочерга», «мельница», броски через бедро — в ход шло всё. Тут Булунгу действительно отличился. Я гордился по праву. Не зря учил их всё это время. Ноги устремлялись в небо, мелькали удивлённые глаза. Слышалось задорное хеканье.

Пройдя в ноги и запустив последнего защитника через себя, я вырвал стяг из земли и побежал что было сил за пределы лагеря. Кто-то попытался схватить меня, в спину прилетел сук, кто-то бросился в ноги, заставляя меня скакать, как тур по скалам или какой нибудь регбист. Скорости я почти не замедлял. Кругом мелькали тела, слышались угрозы и мат.

Аслан и Аспарух бежали чуть позади, не позволяя меня достать, а я чувствовал себя школьником, укравшим арбуз и удирающим от сторожа с заряженной солью двустволкой.

Протрубил рог — сигнал окончания учений.

Я оглянулся. Свалка прекратилась. Победа досталась нам.

Люди стояли, тяжело дыша. Кто-то заливисто смеялся, кто-то беззлобно бранил обидчиков, вытирая разбитый нос.

Меня хлопали по плечам и спине, лохматили волосы, поздравляли. Кая подошёл позже. Посмотрел на нас, на стяг, который сейчас гордо держал Джаттай.

— Молодцы. Ошибки были, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Но голова работала. Хвалю.

Сказав это, он впервые искренне улыбнулся. Но выглядело это по-прежнему жутковато.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА IX. СОВЕТ

Сотники стали съезжаться в лагерь с самого утра. Протяжный рёв рогов возвещал о прибытии очередного отряда, и воины в лагере вытягивали шеи, разглядывая прибывших.

Одни приезжали с соседних стоянок, другие добирались с дальних постов после ночного перехода. Коней оставляли в стороне, под охраной. Телохранители занимали свои места по периметру, создавая плотное кольцо. Сотники выглядели по-разному: моложавые, постарше с сединой в усах, совсем седые, почти с белой бородой. Кто в потёртых, видавших виды доспехах, кто — в почти новых, не видавших боёв. Всех объединяло одно — сюда их призвал сам Телитай, тысячник хана Геурге.

Совет собирался под большим шатром, распахнутым с двух сторон.

Вокруг, под ярким солнцем и на ветру, развевались чёрно-белые флаги Алании. Рядом с ними стояли вкопанные в землю стяги сотен. В основном — общевойсковые, но был среди них и стяг гвардейцев хана. Совсем как наш.

Во главе стола из свежих толстых досок стоял массивный резной стул. По обе стороны — девять стульев проще. Больше никакого убранства не было: ни ковров, ни украшений. У опорных брёвен шатра спиной к присутствующим застыла вооружённая до зубов охрана Телитая. Стрелы на тетиве, внимательные взгляды ощупывали и местность, и присутствующих.

Телитай слушал, почти не двигаясь, и лишь иногда менял положение рук. Сейчас говорили другие. И хотя со вчерашнего вечера его беспокоила тяжёлая боль в животе, он не пропускал ни слова. Шагах в десяти от шатра водил смычком по струнам кыл-кобуза незнакомый воин. Мелодия была тихой, тягучей — Телитай её любил.

Самый молодой среди присутствующих, Мухол сидел ближе к нему, по правую руку. Торжественно одетый, с ровной осанкой и важным выражением лица, он вглядывался в лица присутствующих сотников и делал мысленные пометки напротив каждого имени.

Вот сотник Каншау. Его переманить на свою сторону будет несложно. Надо лишь пообещать светлое будущее его единственному сыну.

Вот уже старый, но всё ещё крепкий Элия. Этому просто найдём молодую жену и отправим на почётный отдых. Заменим своим человеком.

Переполненный чувством собственной значимости, в эти минуты он рисовал картины того, как со временем станет ханом, как все эти вояки будут считаться с его мнением, как имя его будут произносить с уважением и страхом. Представлял он и множество жён, и сундуки, набитые золотом. При мыслях о жёнах Мухол вздохнул.

Сначала сотники общались, справлялись о здоровье, обменивались шутками. Затем незаметно перешли к делам — пошли доклады.

О дозорах, ночных тревогах и потерях.

Делились мнением, повышали голоса, выражая беспокойство, били кулаками по столу — призывали покарать, сломить и сходить в набег.

Когда на стол начали накрывать, речь пошла о прошедших учениях.

Кто-то говорил коротко, по-военному. Кто-то — дольше, осторожно подбирая слова. Телитай не перебивал.

Когда дошла очередь до сотни Тууду, тот поднялся и начал свой доклад.

— Учения прошли хорошо, — начал он. — Учились выслеживать в лесу и брать живьём того, кто важен. Три десятка против трёх. Задача выполнена. Как и было условлено, пленника выкрали до восхода.

Он говорил ровно. Бесцветный голос без интонаций заставил Телитая зевнуть. За ним зевнул и Куанч, в этот момент посмотревший на огромного тысячника.

— Ошибки были, — запоздалая реакция и потеря темпа в начале. Но взаимодействие десятков — удовлетворительное.

Телитай слегка кивнул.

— Особенно отличилась десятка Каи, — добавил Тууду после паузы. — И ведущий общее нападение — новобранец Басиат.

Он произнёс имя без акцента, будто между прочим.

— Решения принимал правильные. Людей держал крепко. Проявил себя способным старшим.

Тууду наконец расслабился. Заученная речь ни разу не споткнулась.

На этом он счёл нужным остановиться и сел.

Следующим поднялся сотник Куанч.

— Моя сотня проиграла, — сказал он прямо. — Действия старшего обороны Ашамаза в целом были верны. Приближение нападающих было замечено заранее. Отряд подпустили намеренно, но недооценили хитрость и напор.

Он на секунду задержал взгляд на Телитае.

— Это честное поражение.

Потом добавил, уже тише:

— Басиат оказался изобретательным и решительным воином. Хочу добавить, что он спас моего сына и защитил обоз, показав себя с лучшей стороны. Неудивительно, что моя сотня проиграла. Я закончил.

В шатре повисла короткая тишина.

Кто-то из сотников переглянулся. Кто-то медленно кивнул.

Телитай молчал.

Мухол всё это время сидел с лицом человека, принимающего доклады, и с каждым произнесённым вслух хвалебным словом в сторону Басиата кривился всё больше, изо всех сил борясь с желанием придушить обоих сотников.

Как смеете вы хвалить этого выскочку… идиоты! — Мухол стиснул челюсти.

Наконец он медленно поднялся и слегка наклонил голову в сторону тысячника.

— Старший, — начал он мягко. — Прости мою дерзость. Я прошу слова.

Телитай сейчас думал о том, что с удовольствием отправил бы этого червя чистить выгребные ямы, предварительно дав ему хлыста. Но он не стал бы тысячником, если бы делал и говорил всё, что хотел. Этот червь по недоразумению тегин — племянник хана Геурге.

Кивнув, великан сделал приглашающий жест рукой. Все понимали, чей он сын, и не удивились, что за дерзость его не наказали.

— Я не оспариваю сказанное. Юноша действительно показал себя смышлёным и решительным.

Он сделал паузу, будто подбирая слова.

— Я… простите, старший, но я знаю эту семью. Давно знаю. Мы пересекались. И потому… просто хочу сказать: с ним стоит быть осторожнее.

Мухол закусил губу, поправил расшитый золотом кафтан.

— Вера у него другая. Само по себе — не беда, но к иноверцам, возможно, стоит быть построже. Басиат молодой, заметный, быстро вверх пошёл. В лагере уже слышны разговоры. Наши воины задают вопросы, собираются вокруг него… Есть и те, кто перешёл в его веру. Такие, как Басиат, часто смуту сеют одним своим присутствием. Я не говорю — виноват. Я говорю: присмотреться надо. Не спешить с доверием.

Несколько сотников одобрительно кивнули. Кто-то зашептался с рядом сидящим. Куанч задумчиво потёр бороду. Тууду сидел, опустив взгляд.

Куанч поднялся снова. Он посмотрел на Мухола — и тот вдруг отвёл взгляд.

— Я не знаю его прошлого. И не берусь судить о вере. Не судили о ней хазары, не судят и аланы. Я знаю лишь то, что видел сам и что видел в бою мой сын. — Он помолчал. — Но, видно, не всем это важно.

Он сел, и в шатре стало тише.

Телитай рассматривал присутствующих. То, что он видел, ему не нравилось. Он знал Мухола. Знал его отца. И знал, что этот хвастливый мерзавец лжёт.

Он поднял руку — не высоко, но достаточно, чтобы разговор стих.

— Все вы говорите верно, — сказал он спокойно. — И каждый — со своей стороны.

Он посмотрел на Мухола, потом на сотников.

— Людей, которые выделяются, нельзя ни торопливо поднимать, ни ломать подозрениями. Их нужно проверять. Сражением. Дорогой. Людьми вокруг.

Он сделал паузу.

— Поэтому так. После учений — отдых. Отправим отличившихся в Джулат. Вместе с дорогой — две недели. Мы гоняли их как могли, пусть выдохнут. Посмотрят на город, а город посмотрит на них.

Мухол кивнул первым.

— Так и поступим. Пусть отдыхают. Я одобряю мудрое решение благородного Телитая.

Сотники переглянулись. Куанч заметно покраснел. Глаза Телитая налились бешенством, но лицо его оставалось спокойным.

Все присутствующие уже слышали и о молодом кузнеце, и о его ссоре с Мухолом. Знали, кто их отцы и чем всё это грозило обернуться. Слухи разлетелись быстро. Большинство тегина не любило, а о сыне Акбулата ходила хорошая молва. Сейчас им не нужно было принимать сторону — Басиат не выглядел угрозой для хана.

— На этом совет окончен, — сказал Телитай.

Люди зашумели, стали расходиться.

Мухол задержался на мгновение, глядя на лагерь. Едва заметно ухмыльнувшись, скрылся за конюшней.

Тысячник хана упёрся взглядом в спину сыну Аспара и погрузился в мысли.

Он размышлял о сыне своего старого командира. «Весь в отца», — думал Телитай. Акбулат тоже всегда умел находить влиятельных врагов. Такой же способный и храбрый. Гордый, упрямый и отчаянный. Тысячник, ставший кузнецом. Последний из своего славного рода, выдающий себя за обычного дворянина.

«Нет, Акбулат, — мысленно сказал он, покачав головой. — Твоего сына и моего племянника я каким-то шакалам на съедение не отдам. Будь спокоен, старый друг».

Он перевёл взгляд на воина с кыл-кобузом. Снова звучала знакомая мелодия — её когда-то играл отец… Как же одолел его этот живот. Попью пару дней один айран, — подумал Телитай и, подойдя к музыканту, вложил ему в руку небольшой кошелёк.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА X. ДОРОГА В ДЖУЛАТ

Отправились затемно, ещё до первых лучей.

Разделяя со своими всадниками утреннюю дремоту, кони несли нас по петляющей тропе неспешным шагом. Тихо всхрапывая и ведя неслышный человеку разговор, три дюжины наших четвероногих братьев осторожно ступали по влажной от росы траве. Над землёй стоял холодный пар, а небо на востоке только начинало разгораться — горнило жизни готовилось к работе.

Шли в полном боевом облачении — обвешенные оружием с головы до ног. В дороге лучше быть готовым ко всему.

Шли в колонне по трое, не растягиваясь. Кая с двумя другими десятниками возглавляли отряд. Наш держался справа и в разговоры не включался. Он вообще был неразговорчив, и сослуживцы, зная об этом, к нему не лезли.

Я держался во втором ряду, шагах в пяти позади. Копьё я держал в руке, щит висел за спиной, а шлем плотно сидел на голове, ремнями впившись в подбородок. Буцефал в последнее время, завидев меня в полной броне, начинал вести себя неадекватно — рвался к крытым стойлам, вставал на дыбы, и угомонить его можно было либо облачив в доспех, либо сняв его с себя.

После учений люди стали друг к другу ближе: ехали негромко переговариваясь и шутили словно старые друзья.

— До Джулата четыре дня, — негромко сказал Азат, наклонившись вперёд и выглядывая из-за Аспаруха. — Это если без спешки.

— Да вроде идём не торопясь, — ответил я и шёпотом добавил: — Десятники вряд ли станут гнать. Им самим бы отдохнуть.

Он кивнул, соглашаясь. Спешить действительно никому не хотелось. Настроение у всех было отпускное.

Тропа вывела к дороге, и та пошла сначала через редкий лес, а вскоре, петляя, неожиданно нырнула в завесу густого тумана, накрывшего степь. Следы телег попадались часто — свежие и старые вперемешку. Здесь ходили постоянно.

Лагерь остался далеко позади, стало теплее, и утренняя зябкость ушла. Мы разминулись с ночным патрулём, шедшим в лагерь, и колонна пошла бодрее.

Кто-то в хвосте колонны пошутил. Потом кто-то ещё, и раздался дружный хохот. Десятники даже не оглянулись — они говорили о своём.

Из философских размышлений меня выдернул Джаттай.

— Вот скажи, Басиат, — обратился он, подъезжая ближе, — правда, что девушки Джулата самые красивые в Алании? Я слышал, даже в Маасе таких не повстречать. Ты же бывал и там, и там — скажи, не врут?

Я невольно обернулся. Ехавшие позади воины, краем уха уловив ключевые слова, притихли и стали прислушиваться. Я мог поклясться, что их примеру последовали и наши командиры.

— По девушкам это не ко мне. Я больше по железу, — постарался я закруглить разговор, но тему поддержал Аспарух.

— А я вот слышал, что если долго смотреть на джулатскую девушку, а потом моргнуть, то, открыв глаза, окажешься в её доме сразу зятем. А, Басиат? Правду говорят?

— Так и есть! — вдруг вмешался один из десятников. — Я вон досмотрелся — теперь домой не могу никак попасть. Жена меня всё на войну за звонкой монетой гонит! И тёща вместе с ней заодно!

Он с досадой сплюнул.

— Вот сдохну — и шиш им, а не добыча!

Наступила короткая пауза, а потом сзади донеслось:

— Слушай, Эртен, а можно, когда ты и впрямь того, я твои доспехи и сбрую себе заберу? Чтоб, значит, не досталась добро твоё этим бессердечным душегубам?

Десятник резко обернулся в седле с возмущённым выражением лица — и все загоготали. Беззвучно затряс плечами и Кая.

Эртен, комично выпучив глаза, погрозил шутнику кулаком.

— Ты это… На моё добро то свой глаз не клади, а то вот как дам!

— Да ладно тебе, Эртен! Не для себя же парень просит, — хлопнул его по плечу ехавший рядом десятник. — Он ж как лучше! Старается тебе угодить, ну что ты в самом деле?!

Эртен снова потряс кулаком, вызвав новый взрыв хохота.

Не выдержав, я тоже рассмеялся. До меня доходили слухи о жадноватой бережливости этого усатого десятника.

«Хороший знак», — мелькнуло в голове. Когда люди шутят и смеются по-доброму, появляется сплочённость, мир светлее, а дорога — короче.

К полудню сделали короткую остановку у ручья. Привал на час — коней напоить, перекусить самим. Костёр разводить не стали – поленились.

Кая сидел в стороне у журчащей воды, точил нож. Потемневший от времени шлем стоял на валуне. На бритую голову пыталась примоститься жирная муха. Десятник отмахнулся, выругавшись на счёт её семьи, и муха, решив не связываться, улетела куда-то в кусты.

Я подошёл.

— Ты уже поел, Кая? — спросил я.

— Попозже пожую, — ответил он, не поднимая головы. — Спасибо.

Я уселся на соседнем камне и принялся чистить саблю. Она, как и всегда, была в порядке, но углеродистая сталь требовала постоянного ухода. Хром в неё добавлять ещё не научились, и пятна ржавчины, если не следить, появлялись быстро.

— В Джулат давно не выбирался, — добавил он спустя время. — Город… расслабляет. Там я чувствую себя старым… Ты это… приглядывай за десяткой. Я на пару дней уйду — детей навещу.

— Будь спокоен, — ответил я. — Не знал, что у тебя есть семья.

Он взглянул на меня задумчиво, будто хотел что-то сказать — и не сказал.

Во время перекуса разговоров стало больше. Люди делились историями: кто где бывал и чего видал. Кто-то вспоминал родных, кто-то обсуждал девушек. Всё чаще звучало одно и то же слово: жениться.

— А ты, Басиат, — спросил Бёрю, — жениться не собираешься?

— Забыл? — я похлопал по ножнам. — У меня уже есть невеста. Ревнивая.

— Да ну тебя, — рассмеялся он. — Она же тебе детей не родит. Придётся вторую жену брать. Я слышал, твоя вера разрешает.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к своему коню.

«Дети…» — подумал я. Как там мои девчонки? Как перенесли утрату отца?.. Стало вдруг тоскливо. Я тряхнул головой и уставился на бегущий по камням ручей.

— Барс! Ты что приуныл? — послышался голос Аслана.

Он подошёл вместе с Аспарухом и Ёрюзмеком, и ребята расселись на земле.

— Что тревожит душу нашего полководца? — подхватил Аспарух. — Излей её в мои благодарные уши!

Он изобразил внимание и, приложив руку к уху, застыл.

— Длинный, лучше доставай лепёшки, — отмахнулся я, несильно ткнув его рукоятью камчи.

— Да что сразу жестокость проявлять? — Аспарух потёр ногу и потянулся к мешку. — Я же помочь хотел!

— Доставай уже, помогатель, — замахнулся я снова в шутку.

— Да всё, всё, вот уже достаю! Ты раб своего желудка, вождь, просто признай это.

— Я тебе ухо откушу, — привстал я с валуна.

Аспарух принял защитную позу, но доставать съестное не перестал.

— Сейчас в город приедем — и пойдём гулять! Эх, наконец-то дожил до этого. Наш старик-отец никогда нас в Джулат не брал. Говорил — нечего вам там делать. Всегда один ездил. И маму тоже не брал.

— Ну теперь зато погуляешь, — улыбнулся я. — Все погуляете. Только не разбредайтесь. Держимся вместе.

Ребята повзрослели. Стали мужчинами, но перестать опекать их я был не в силах.

К вечеру дорога пошла вниз, и воздух заметно прогрелся. Внизу, в закатном солнце, растянулась степь.

Утром четвёртого дня вдали, за холмами, потянулись дымки — сначала редкие, потом плотнее.

На подъезде к городу нас встретил дозор. Старший сверился с какой-то берестой, кивнул Кае.

— Отдыхающие с границы? Проезжайте.

Мы продолжили путь.

— Сразу за ним Джулат, — сказал Азат через пару часов, указывая пальцем на лесок.

Я посмотрел туда же.

Города ещё не было видно, но он уже чувствовался: по количеству встречных людей, по обозам, по самому воздуху — в нём пахло дымом, пищей и чем-то ещё, отчего кони пошли бодрее и перешли на рысь.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XI. КАРАВАЙ

Город встретил нас шумом и теснотой. К полудню тридцатка во главе с десятниками втянулась в Джулат через восточные ворота. Город не был велик, но после небольшого лагеря с его шалашами казался гигантским: каменные стены с деревянными надстройками, узкие улицы, где пахло дымом и едой.

Большая часть отряда разместилась в постоялом дворе возле ворот — просторном, с крытыми стойлами для лошадей и общим помещением с дощатым полом. Когда один из воинов скривился на тесноту, десятник отрезал:

— Не нравится — ищи лучше и плати из своего. Здесь за счёт казны.

Ропот стих.

Я переговорил с Каей и, оглядевшись, кивнул своим:

— Пойдёмте. Найдём что получше.

Наш кулак свернул в переулок, уходящий вдоль внутренней стены, и, обогнув часть города, мы вышли в ремесленный квартал. У гончара, повстречавшегося нам в местной харчевне, нашлась комната. Мы проследовали за ним к двухэтажному, аккуратному домику, стоявшему на перекрёстке ремесленного квартала и торговых рядов. Первый этаж целиком занимала мастерская, на втором, по обеим сторонам крутой лестницы, располагались две низкие двери. За той, что справа, нас ждала светлая комната с видом на улицу — чистый пол, побеленные стены, ковры на лавках, большой кувшин с водой и медный таз. Хозяевами дома оказалась бездетная чета. Уже немолодая супруга гончара, увидев гвардейцев хана и мой кошель, расцвела, предложила горячую похлёбку с мясом и удалилась вместе с мужем, чтобы не мешать. После долгой дороги всё это казалось настоящей роскошью. Я расплатился не торгуясь.

Аслан и Бёрю сразу растянулись на лавках с громким вздохом, а Аспарух, Ёрюзмек и Джаттай потянулись в город — посмотреть коней и оружейные лавки.

К вечеру я напомнил о намазе. Омылись во дворе, я встал имамом. Бёрю молчал и, уже в который раз, просто наблюдал. С момента нашего знакомства он всегда находился рядом, но присоединяться не спешил. Я не торопил — пусть смотрит. Время придёт — присоединится.

Ночью говорили вполголоса — о доме, о кузнях, о том, что по возвращении нужно обязательно жениться. Город за стеной шумел до темноты, а у нас впервые за долгое время был вечер без приказов.

На следующий день, ближе к полудню, мы вышли в город.

Рынок гудел: крики зазывал, мычание скота, звон медной посуды, запах жареного мяса и кислого вина. Люди шли плотным потоком, сталкивались плечами, спорили и смеялись. Мимо проходили стражники, спешили по делам ордынцы, у колодца играли ребятишки.

Впереди, раздвигая толпу широкими боками, словно ледокол, шёл купец. Толстый, в дорогом кафтане, в красных сапогах с зауженными носами, чуть задранными кверху. За ним шагали двое дородных детин. Купец оглядывался по сторонам, что-то высматривал в лавках, щурился.

Я невольно задержал взгляд на его поясе. На нём висело два тугих, тяжёлых кошеля. Болтались открыто — будто приманка на крючке.

«Именно как приманка», — мелькнуло в голове.

Из ближайшей подворотни скользнули двое. Мальчишки — оборванные, босые. Один остановился, прислонился к стене. Второй пошёл следом за купцом, чуть поодаль, глядя ему в спину.

Я притормозил, и ребята налетели на меня.

— Смотрите на того мальчишку, — тихо сказал я, указав подбородком в нужную сторону.

Аслан и Аспарух сообразили сразу — объяснили остальным.

— Стойте здесь.

Я двинулся следом.

Паренёк шёл уверенно, почти вплотную к купцу. В правой руке он что-то сжимал — небольшое. Мелькнула догадка — наконечник стрелы.

Когда он наконец потянулся к кошелю, я шагнул вперёд. Перехватил его руку у запястья, отобрал наконечник и быстро сунул тот за пояс. Мальчишка дёрнулся. Затравленно оглянулся — влево, вправо. Попытался вырваться.

В этот момент купец обернулся.

— Вор! — заорал он, брызжа слюной. — Он хотел меня обокрасть! Держите его! Стража!

От стены уже отделились двое и шагнули в нашу сторону.

Я держал мальчишку крепко, не оставляя шансов на побег.

Когда стражники подошли, я сказал спокойно:

— Уважаемый купец ошибся. Я попросил предостеречь заморского купца. На спине кошель тут никто не носит, разве что с умыслом каким. Воришек на рынках много, и не все честны, как мой юный друг.

Я указал под ноги купца:

— Не наступите. Прямо у носка лежало свежее лошадиное яблоко.

Перевёл взгляд на мальчишку.

— Ведь так же было, подтверди?

Мальчишка захлопал глазами. Посмотрел на купца. На стражников. На меня. И часто закивал.

— Вот видите, уважаемый. Вы всё поняли не так.

Купец открыл было рот, но под моим взглядом, не предвещавшим ему ничего хорошего, закрыл, прикусил губу. Я мысленно усмехнулся: не видать тебе дармового раба.

Стражники обменялись с купцом быстрыми взглядами. Оценили обвешанных колющим и режущим инструментом булунгуйцев, которые в эти секунды плотоядно их разглядывали. Пожав плечами, развернулись, зашагали по своим делам.

Купец ещё секунду посопел, потоптался и, с видом человека, которого только что несправедливо обидели, скрылся из виду.

Я обнял мальчугана за плечи и потащил его за собой к стене. Там стояла грубая лавка — два пенька с доской между ними.

— Я тебя сейчас отпущу, — сказал я. — Но ты не убегай. Я просто хочу поговорить. Ладно?

Паренёк смотрел настороженно исподлобья. Потом вздохнул и кивнул.

Я присел на корточки, чтобы смотреть ему в глаза.

— Как твоё имя, храбрец?

Мальчишка замер в нерешительности, но через секунду всё же ответил.

— Джигит.

Я усмехнулся.

— Хорошее имя. Тебе подходит. Моё имя Басиат.

Я развёл руками.

— А это мои братья.

Мальчишка поднял глаза. Ёрюзмек стоял, невозмутимо хрустя морковкой — откуда только он её взял? Аспарух скрестил руки на груди. Аслан заложил большие пальцы за пояс и смотрел нарочито грозно.

Джигит хлопал глазами, разглядывая наш арсенал. Потом не выдержал:

— А зачем вам столько оружия? Вы на войну идёте?

Я похлопал его по коленке.

— Да, на войну. Но давай не о войне. Послушай лучше, что скажет старший.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я вижу — ты воруешь не от хорошей жизни. Нужда заставила — понимаю. Но оправдание это так себе. Выслушай меня, а потом пойдёшь восвояси и сам решишь, как дальше жить. Договор?

Джигит кивнул.

— Ну так вот… Ты должен знать, что всё твоё пропитание в этой жизни тебе уже предначертано свыше и никуда от тебя не убежит. Оно предписано Тем, Кто создал небеса, землю и горы. Получишь ты только то, что суждено. Каким бы способом ты его ни искал — честным или нечестным, — больше предписанного не получишь. И меньше тоже. Даже если все люди соберутся и захотят у тебя отнять — не смогут. Даже если все на свете соберутся помочь — больше твоего не дадут.

Джигит слушал, не отводя глаз.

— Но вот то, каким способом ты своё пропитание находишь, Джигит, — это уже твой выбор. Если последуешь моему совету — чаще проси Того, Кто на Небесах, дать тебе твоё пропитание честным путём. И Он обязательно даст — вот увидишь.

— Ты с кем живёшь? Папа, мама есть?

Мальчишка шмыгнул носом и помотал головой.

— Нет у меня никого.

— А живёшь где?

— У нас шалаш у реки. Там и живу со старшими мальчишками.

Я потянулся к кошелю и достал одну крупную серебряную монету. Вложил ему в ладошку.

— Это от нас. И это тоже было предписано тебе сегодня. Но вместо того чтобы получить своё запретным способом — ты получаешь его честно.

Мальчишка разжал ладонь и уставился на монету, не веря.

Потом из глаз у него хлынули крупные слёзы.

— Ну-ну, не плачь. Ты же вон какой храбрец. — Я потрепал его по волосам. — Теперь запоминай. У стены рядом с харчевней живёт гончар. Его зовут Тогай. Если надумаешь жить и работать честно — приходи к нему. Скажи, что тебя прислал Басиат. Думаю, он поможет. Теперь беги. И пусть Аллах тебе поможет.

Мальчик ещё раз посмотрел на меня — пристально, словно запоминая. Потом рванул с места и скрылся в толпе.

Ребята стояли молча. Аспарух кашлянул. Ёрюзмек всё ещё жевал свою морковку, но уже не так активно.

— Пойдёмте, — сказал я, и мы продолжили прогулку.

Обойдя весь рынок по второму кругу, мы направились обратно.

Проходя мимо лавки на перекрёстке улиц — до этого закрытой, я притормозил. Перед ней уже стоял прилавок, заваленный лепёшками и сухарями. Что-то в человеке за прилавком привлекло моё внимание. Сухой, смуглый, с хитрым прищуром хозяин ловко резал горячий хлеб и смотрел на меня. Наши взгляды встретились, и он вдруг громко нас окликнул.

— Подходите, друзья, не проходите мимо!

— Что у тебя вкусного? — спросил я, остановившись.

— У меня ВСЁ вкусно, — ответил он, улыбаясь и прижимая руку к груди.

Когда мы подошли ближе, я заметил его быстрый взгляд — сначала на мой кинжал, потом — как бы случайно — на кинжалы парней.

— Ну, давай угощай нас лучшим, — сказал я, протягивая монету и внимательно за ним наблюдая.

Лавочник за ней потянулся и на миг задержал пальцы на моих. Не поднимая взгляда, он прошептал:

— Зайди со мной в лавку, Басиат. — Затем выпрямился, расплылся в улыбке и добавил громко: — У нас внутри ещё много товара, проходите, что-нибудь обязательно приглянется.

Я на мгновение замер и пошёл за ним.

Мы свернули за лавку и, войдя в низкую дверь, оказались в небольшой комнате, служившей пекарней. Там было прохладно и тихо. По углам стояли мешки с мукой, на полу было рассыпано зерно.

Лавочник остановился.

— Передаю тебе салам от твоего друга-ювелира. — Он слегка поклонился.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Он просит передать, чтобы ты не беспокоился за общее дело. Дома всё в порядке.

Я улыбнулся.

— Благодарю, передай ему: я молюсь за здоровье тех, кто меня любит. Пусть Аллах облегчит нам всем.

Лавочник кивнул и снова отвесил поклон.

— Передам, уважаемый брат. А это вам от меня. Пусть Всевышний не оставит вас без хлеба. — Он протянул большой, ещё горячий каравай. Сдобный, с изюмом, каравай обжигал руки, а от его запаха хотелось улыбаться.

Мы вышли обратно в шум рынка. Отбиваясь от ребят и защищая лакомство, я двинулся в сторону нашего жилища.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XII. ВСТРЕЧА

Я шёл по улице Джулата. Каменная мостовая ещё держала утреннюю влагу, и шаги звучали глухо. Лотки стояли тесно: пар от лепёшек, стук ножа по мясу, азартный торг. Обычный рыночный день.

У кузнеца в оружейном ряду на бордовой ткани лежали клинки и наконечники стрел; материя под изделиями потемнела от масла. Я взял один наконечник, проверил жало — работа была честная.

Хозяин лавки — крупный мужчина со следами ожогов на руке и густыми бровями — заинтересовался камой, устроившейся на моём поясе.

— Хороший кинжал. Сейчас такие в цене. Почём купил и где?

— Сам ковал, уважаемый. Я, как и ты, кузнец, — сказал я, улыбнувшись. — И твоя работа мне по душе. Видно, знаешь дело.

Мужчина, без сомнения кузнец, посмотрел на меня с явным недоверием.

— Не покажешь? — протянул он руку.

Я вынул кинжал из ножен и протянул рукоятью вперёд.

Кузнец с кустистыми бровями внимательно его осмотрел, поднял взгляд на меня.

— В Алании есть только один юный кузнец, и только ему под силу такая работа. Откуда ты? Как твоё имя и чей ты сын?

Я вернул кинжал в ножны.

— Из Булунгу я. Моё имя Басиат — Акбулата сын.

Глаза хозяина лавки зажглись радостью, и он, обойдя лавку, расставил руки и стиснул меня в объятиях.

— Давно хотел тебя увидеть своими глазами, сынок! Очень рад!

Отпустив меня на вытянутые руки и дав наконец вздохнуть, он хохотнул.

— Такой юнец, а уже настоящий мастер! — он вдруг спохватился. — Прости, не представился — разволновался. Чёкюч я, авось, слыхал? — он с надеждой замер.

— Слыхал, Чёкюч, как же не слыхать — твои секиры знает вся Алания, — рассмеялся я.

— Ой да ладно, скажешь тоже. Обычные железки, — отмахнулся он, покраснев. — Уважь собрата, заходи в мой дом, поедим чего-нибудь, а Басиат?

— Басиат?..

Девичий голос прозвучал рядом — тихо, удивлённо, с лёгким недоверием.

Я обернулся. Передо мной стояла необыкновенной красоты девушка: чистая бархатистая кожа с лёгким румянцем, большие голубые глаза и ресницы, длинные настолько, что воображение сразу нарисовало, как девушка гасит ими свечи, просто их опуская. Полные губы ярко-алого цвета контрастировали с молочно-белой кожей. Наши глаза встретились. Монетки, украшавшие её высокую шапочку, тихо звякнули.

Лицо на первый взгляд показалось незнакомым. Но через секунду что-то кольнуло. Память медленно, словно струйный принтер, принялась выдавать картинку.

Всё это время она сдержанно улыбалась, давая мне вспомнить. На её красивом лице так и читалось: «Ну?!»

Наконец шестерёнки в моей голове провернулись полностью и «принтер» вывел результат: хвойный лес на склоне и девочка за спиной купца.

— Толу…ай?.. — выговорил я по слогам, всё ещё сомневаясь.

Видимо, удивление слишком ясно читалось у меня на лице, потому что она тихо рассмеялась, чуть покраснев. Девушка сразу оживилась.

— Узнал, — сказала она. В голосе мелькнула радость, которую она тут же спрятала. — Ой… Дядя Чёкюч, простите. Я не хотела… — смутилась Толуай.

Мой новый знакомый стоял в стороне и, переводя взгляд с девушки на меня и обратно, счастливо улыбался.

— Ой, да ладно тебе, дочка. Оно ж дело молодое. Это… я ж не сухарь какой-то там. Ну, эт, Басиат, сынок, ты потом зайди, ладно?

Теперь покраснел и я.

— Обязательно зайду, уважаемый Чёкюч. Слово.

Сказав это, мы с девушкой отошли от его прилавка.

— Узнал… С трудом, — медленно выговорил я. — Ты… ты такая… — я прокашлялся. — Ты сильно повзрослела, — закончил я, окончательно смутившись. Красота этой девушки мешала думать.

Она ничего не ответила, только опустила голову, скрывая проступивший румянец.

— С кем это ты говоришь, моя дочь? — послышалось у меня из-за спины.

Я обернулся.

Подошёл её отец. Даулет почти не изменился. Узнал меня не сразу, зато потом обнял крепко.

— Басиат, мой сын! Как же я рад тебя видеть! — смеялся старик, хлопая меня по спине и плечам. — Вот это встреча! Ты проездом или побудешь в городе?

— Нам дали немного отдохнуть, — ответил я.

Он снова окинул меня взглядом с головы до ног, на лице появилось понимание.

— Ты посмотри на него! Целый мужчина уже. Воин хана!

— Как хорошо! Завтра в полдень будь у нас. Не откажи старику — мы будем очень рады такому гостю!

Я тоже был рад его видеть. Вспомнились и хорошие кони, которых он нам тогда подарил.

— Приду. И друзей приведу, если позволишь.

— Приводи. Дом держится на гостях.

Когда они ушли, рынок снова заговорил вокруг, но день заиграл другими красками и стал светлее.

Когда я вернулся к нашим, ребята всё так же отдыхали. Никто, кажется, с моего ухода даже не сдвинулся с места. Аспарух лежал, уткнувшись лицом в подушку, Ёрюзмек сидел, развалившись у стены, Аслан возился с ремнями и сапогами. Джаттай и Бёрю играли в «камень, ножницы, бумага» на щелбаны.

— Вы ни за что не угадаете, кого я сегодня встретил, — сказал я, снимая пояс и скидывая сапоги. — Кто угадает — отдам своего коня.

Это сработало мгновенно, и ребята подскочили.

— Акбулата? — выпалил Джаттай.

— Дауда-эфенди? — неуверенно сказал Ёрюзмек.

— Хана, что ли? — буркнул Аслан.

Я только качал головой.

Версий посыпалось ещё больше — из аула, из лагеря, из прежних дорог. Наконец они выдохлись.

— Ладно, — сказал Аслан. — Сдаёмся.

— Я встретил ту самую девушку, — ответил я.

Несколько мгновений они смотрели на меня, не понимая.

— Какую ещё девушку? — недоумённо протянул Аслан.

— Ну, помните в лесу у склона, — сказал я. — Первая наша стычка.

В комнате словно перед бурей воцарилась тишина.

— Да не может быть!

— Она ж тогда совсем девчонка была!

— И какая она?

Вопросы хлынули как из ведра. Я замялся — и этого оказалось достаточно.

— О-о… — протянул Джаттай.

— Ну вот! Наш Барс повержен… — хохотнул Ёрюзмек.

— Сабле лучше не знать, — добавил Аслан.

Загоготали.

— Идите вы, — отмахнулся я. — Нас завтра в гости пригласили. Стол обещали хороший.

— В гости с пустыми руками не ходят, — сразу сказал Аслан.

— А мы и не пойдём с пустыми, — ответил я. — Пройдёмся по рынку, зайдём к человеку… Возьмём что-нибудь достойное.

Утром мы вышли снова в город и выбрали небольшое зеркало в бронзовой оправе для хозяйки дома и добротный кафтан для отца Толуай. Прихватили и каравай с изюмом. Зашли и к Чёкючу — он нас долго не хотел отпускать. Мы много общались на кузнечные темы: он оказался талантливым рассказчиком и человеком весьма колоритным.

Дом купца встретил нас тепло. Обнимали всех. Благодарили. Жена хозяина подошла, приложила руку к груди — приветствовала нас настолько душевно, что стало даже неловко.

Стол ломился. Старик всё подкладывал:

— Это попробуй. И это! Не стесняйтесь, храбрецы, налегайте!

— Что-то вы почти не едите — невкусно?

— Вкусно, старший. Очень, — отвечали мы, смеясь.

В этот момент дверь тихо открылась. Она стояла на пороге, одетая в нарядное тёмно-бордовое платье с тонкой золотой вышивкой по краям. Оно сидело ладно, подчёркивая стройность. Серебряные украшения на висках слегка качались.

Я замер, не в силах отвести глаза.

Она заметила мой взгляд — щёки её слегка порозовели, и она уставилась в пол.

— Отец, — сказала она негромко. — Пришёл Кязим.

Даулет сразу поднялся.

— А, наконец-то. Зови, зови, — сказал он и шагнул к дверям.

Аслан пихнул меня локтем, а Аспарух наступил на ногу. Помогло — я пришёл в себя и, кажется, даже покраснел. «Вот дурак», — мелькнуло в голове.

Гостем оказался младший брат хозяина — мужчина лет сорока, с более строгим лицом и гордой осанкой. Поздоровался спокойно. Мы встали, уступили место. Он поблагодарил кивком и сел рядом с Даулетом.

Разговор пошёл негромкий, мужской. Он расспросил о службе, о дороге, часто ли приходится браться за оружие. Сказал, что и сам когда-то в войске румеев ходил на османов — давно, ещё до седины. Говорил без хвастовства, как о деле, которое осталось позади. Поблагодарил нас за спасение родных, за то, что не прошли мимо.

Стол держался крепко. Старик продолжал подкладывать еду, словно боялся, что мы уйдём голодными.

Когда стало ясно, что пора уходить, я встал.

— Я выйду на минуту, — обратился я к старшим. — Проверю коней. Не сочтите за плохое воспитание.

— Да что ты, иди, конечно, только недолго — мясо совсем остынет, — ответил Даулет.

Во дворе было тихо. Я подошёл к Буцефалу, поправил подпругу, провёл ладонью по шее коня. Горбоносый взглянул на меня и тихо всхрапнул.

— Ну что, чернявый, заждался уже?

За спиной послышались шаги, и я с надеждой в сердце обернулся.

Она остановилась у порога, словно не решаясь сделать ещё шаг. Тусклый свет луны и факела у входа очерчивал лишь половину её силуэта, оставляя лицо в тени.

— Толуай, — сказал я тихо.

Она кивнула.

Я вынул из-за пояса небольшой женский кинжал своей работы — узкий, лёгкий, с костяной рукоятью. Днём я заметил его на одном из прилавков. Купил со скидкой — торговец меня узнал.

Я шагнул к ней и, мягко сомкнув девичьи пальцы, вложил кинжал в её ладонь.

— Это тебе. Я сам ковал его.

Она посмотрела на подарок, потом на меня — и задержала взгляд. Глаза её блестели.

Толуай молча кивнула, развернулась и скрылась в доме.

Я остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь.

Потом вздохнул, потрепал Буцефала по шее и вернулся к гостям.

Посидев ещё немного, мы поблагодарили хозяев за гостеприимство и стали прощаться.

Провожать нас вышли все. Старик шёл впереди, Кязим рядом с ним. Я держался чуть позади Аспаруха.

Аслан бросил на меня короткий взгляд и улыбнулся. Он шагнул вперёд, встал так, что на мгновение закрыл меня собой, и стал говорить хозяевам всё доброе, что нашлось у него в голове: желал дому мира, скоту приплода, стране — процветания.

Этого мне хватило.

Я взглянул на Толуай.

Девушка стояла чуть в стороне, у порога. Наши взгляды встретились. В её глазах отражался свет полной луны.

Я залюбовался.

Она не опустила глаза — в них я прочитал целую книгу. Она повествовала о чувствах, доступных только молодым.

Старик сделал ещё шаг, и мы уже выходили за ворота.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XIII. КАЯ

Вечером четвёртого дня нашего пребывания в Джулате мы собрались в харчевне, славившейся своей кухней и кусачими ценами даже на простую еду. За столом сидела в основном наша десятка, а ещё двое ребят из соседней — оказались рядом, мы их и пригласили. Заказали мясные колбасы, лепёшки, варёное мясо с приправами, айран. Просто, но сытно, вкусно и, как оказалось, действительно недёшево. До конца отдыха оставалось всего два дня, и я, махнув рукой, решил ребят угостить.

— Один раз живём! — сказал я, прекращая неловкие попытки себя отговорить, и потащил всех за собой на праздник жизни.

Сидели хорошо. Обстановка и сытый желудок навевали мысли о вечном. Меня закономерно разморило, и веки стали как-то сразу тяжелы. Звук дождя за окном в ситуацию добавлял драматизма и мою борьбу с навалившейся напастью затруднял неимоверно.

В какой-то момент, когда враг любого постового меня почти одолел, на помощь подоспел Огурсуз. Служивший с Каей дольше всех, он вдруг воскликнул:

— Слышь, народ, а вы знаете, что завтра у Каи день рождения?

Все оживились. Поднял пудовые веки и я.

— Откуда знаешь?

— Ну так не первый год знакомы. Скоро четвёртая зима пойдёт, как я в дружине. Кая так вообще служил ещё при отце Геурге. Ну, стало быть, он как-то, выпивши, проговорился, я и запомнил.

Я задумался. В исламе дни рождения не празднуют. Тут без разговоров. Но Кая мусульманином не был, и значению этому дню, возможно, придавал. Мне давно хотелось сделать ему какой-нибудь подарок, и случай наконец подвернулся. Со дня нашего поступления на службу наш десятник вложил в нас очень много сил, и особенно в меня. Его уроки фехтования и работы с секирой для меня были бесценны. Почему он уделяет мне столько внимания, я объяснить не мог, но отблагодарить его хотя бы небольшим застольем и подарком казалось идеей блестящей. Заодно это сняло бы хоть часть той неловкости, которую я ощущал, видя, как он тратит своё время на меня и моих булунгуйцев.

Надеюсь, Всевышний простит мне это отступление. Просто посидим, узнаем друг друга получше. Никакого алкоголя и поздравлений, — решил я и предложил.

— Давайте скинемся и сделаем ему подарок?

— А что? Почему бы и нет! — согласился Аспарух. — Кая — алан душевный.

— Да! Правильно Басиат предлагает, — подтвердил Азат, сидевший в конце стола.

Предложение поддержали все. Однако, как оказалось, денег ни у кого почти не осталось, и я увидел смущённые лица.

— Не беда, аланы! Я добавлю — не тушуйтесь.

Посовещавшись, решили купить оружие — что-то стоящее. Каю же было решено пригласить в ту же харчевню на следующий день.

Наутро я пошёл на рынок. Чёкюча я нашёл в мастерской — у прилавка его заменял старший сын.

Кузнец принял меня с обычными для него радушием и добротой. Я задержался на пару часов, поделился кое-какими хитростями закалки и показал ему пару приёмов работы с дамаском. Внимательно выслушав о цели моего визита, он бросил загадочное «Я щас» и через минуту вернулся из дома с внушительной секирой. В глаза сразу бросилась добротность работы. Я даже присвистнул. На древке у самого лезвия — серебряное кольцо с орнаментом. Рукоять из ясеня обработана тщательно.

— Вот это да! — поразился я. — Чёкюч, это же настоящее чудо!

Кузнец зарделся, но произведённым эффектом оказался доволен. Я его понимал. Комплименты от клиентов — одно, а вот похвала от уважаемых тобою мастеров — это совсем другое.

— Рукоять пять лет сушил, — похвастался мастер. — Обжёг, прошёлся дёгтем — всё как полагается. А за железо не волнуйся. Я, может, и не знаю столько хитростей, как ты, но работой своей не посрамлюсь. — Он рассёк воздух кулаком.

— Даже и не сомневаюсь, уважаемый Чёкюч! Я же кузнец и вижу, что в руках у меня, — поспешил я заверить. — Почём отдашь?

— Так бери, не надо денег, — мотнул он головой. — Что-нибудь подаришь из своего!

Я отстегнул каму от ремня и протянул ему.

— Возьми, Чёкюч. Ковал для себя. Такого больше нет ни у кого. На нём кровь врагов твоих и моих. Я дарю его тебе со всем уважением — и как человеку, и как собрату-кузнецу!

Кустистые брови полезли вверх. Чёкюч бережно принял кинжал обеими руками, поднял взгляд на меня.

— Уважил, так уважил… — Он помолчал и заключил меня в объятия.

Тепло распрощавшись, я направился к себе. По пути зашёл к знакомому купцу и разорился на другую каму. Моей, конечно, не чета, но и эту ковал я сам.

Собранные деньги всё равно не покрыли бы и половины стоимости, поэтому я вернул их ребятам. Сказать по правде — взял у них деньги просто, чтобы не смущать. В десятке все были из семей небогатых. «Мажором» попался только я.

Зашёл к хозяину харчевни, отдал задаток, заказал целого барашка на вертеле. Хозяин пообещал, что вечером зал будет «весь и целиком лишь наш».

Каю нашёл в стойле у его гнедого. Выглядел он задумчивым, неспешно чистил коня, иногда застывал, смотря перед собой. Я подошёл к нему:

— Кая, пусть добрым будет твой день.

— Кто же против, пусть будет, — ухмыльнулся он, выныривая из своих раздумий. — И тебе того же, Басиат. У вас всё в порядке?

— Да, не переживай, всё как надо. Хотел тебе сказать — мы сегодня собираемся в харчевне, той, что рядом с обувным рядом. Просим тебя присоединиться и разделить с нами хлеб.

Я заметил, как дёрнулась его бровь, но с гнедым возиться он не перестал. Прошёлся по крупу щёткой ещё пару раз и, перейдя к хвосту, ответил кратко:

— Я приду.

К вечеру, лично убедившись в том, что всё на уровне, я ждал у входа в заведение. Пока мои товарищи собирались один за другим, я размышлял о Кае. «Узнать бы его историю», — думал я. Каждый раз, чувствуя его взгляд на себе, меня не покидало ощущение, что он смотрит не просто так. Может, я кого-то ему напоминаю? Может, сына или товарища? Хотя у ручья он говорил про дочерей. О сыне не было ни слова. Что-то в этом было. Из размышлений меня то и дело выдёргивали ребята. Когда они заглядывали внутрь и замечали накрытый стол, их лица выражали неподдельное изумление.

Слышалось:

— Ого! Ух ты! Вот это да!

Я их всех отгонял. Мы ждали Каю.

Наконец, наш «циклоп» показался из-за крытых навесов. Могучий десятник шёл, как всегда, вразвалочку, глядя себе под ноги. Последнее, впрочем, никогда ему не мешало всё вокруг себя замечать и подмечать.

Мы поприветствовали его.

— Вы что, уже все собрались? — сказал он. — Ну, ведите.

Он вошёл — и замер. По его лицу было видно: такого стола он не ожидал.

— Вы что, клад нашли? — спросил он. — Откуда такие деньги?

— Да какой там клад, — ответил я. — Проходи, садись.

Усадили его во главу стола. Он разломил лепёшку и раздал по сторонам. Мы приступили к трапезе. Настроение стремилось вверх.

По условленному знаку хозяин не без усилий внёс на большой доске зажаренного барашка. За столом раздалось дружное:

— О-о-о! Вот это я понимаю! Вот это по-нашему!

Кая обернулся и впервые со дня нашего знакомства засмеялся.

Ели, шутили, травили байки. Кая рассказал несколько историй из службы. Ребята слушали с интересом. Уточняли, качали головой, в восторге били по столу.

— Кая, а ты долго уже служишь? — спросили его.

— Больше, чем вам лет. Но этот год последний, скоро уйду. Скопил на дом, землю буду обрабатывать, скот пасти.

— А семья? — поинтересовался Джаттай.

Десятник помолчал.

— Жена умерла давно. Остались четыре дочери. Сын пал в бою.

Кая махнул рукой:

— Ладно, не будем об этом. Басиат, это ведь всё твоих рук дело? — указал он подбородком на стол.

Я пожал плечами, улыбнулся:

— Идея была общая.

Верзила хмыкнул, но спорить не стал. Я поднялся и взял чашу.

— Старший, — сказал я, — ты наш десятник, но не только. Всё это время ты для нас старший. Учил нас, воспитывал, каждому время уделял. Мы хотим за твой труд тебе хоть немногим отплатить.

Я кивнул Аслану. Камень достал свёрток из-под стола и подал его Кае обеими руками.

— Это тебе от всех нас.

Кая выглядел озадаченным. Развернул ткань, повертел в руках, поднимая к свету. Лезвие секиры тускло блеснуло в свете восковых свечей и очага. В зале воцарилась тишина. Отточенным движением десятник крутанул её вокруг себя и, довольно цокнув, провёл пальцем по кромке, рассмотрел и рукоять.

— Спасибо вам, — сказал он наконец. — Мне никогда не делали таких подарков.

— Пусть она не знает промаха, — сказал я поднимая рог наполненный айраном. — И пусть не выпадет из твоих рук, пока не придёт твой срок.

Десятка подняла чаши: «Да будет так!»

Кая поставил секиру перед собой. Оглядел нас, кивнул своим мыслям.

— Не из-за подарка говорю… Вы лучшая десятка, которой я командовал. Из вас выйдет толк. Я вас ещё погоняю — пожалеете, что подарки мне вздумали делать!

Он хохотнул, и все подхватили.

Мы сидели долго. В тот вечер Кая был не десятником. Он был просто человеком, и все радовались его обществу. Я наблюдал за ним и понимал, что у этого человека за плечами своя долгая и, вероятнее всего, трагическая история.

Когда блюда были доедены и стало поздно, мы начали расходиться. Те, кто жил отдельно, ушли сразу. Мои друзья направились к выходу. Я расплатился с хозяином харчевни.

У выхода Кая взял меня за руку.

— Задержись. У меня к тебе вопрос.

Мы вышли на прохладный воздух, и он, помолчав, спросил:

Всё хочу спросить, да случая не было. Чем твоя вера отличается от остальных? От веры в Тейри? Или, например, в Христа?

Я не ожидал такого вопроса от нашего десятника. Мне всегда казалось, что он далёк вообще от любых верований. Секунду помедлив, я выстроил ответ.

— Мы считаем, что Бог один. У Него нет родни. Мы принимаем всех пророков до Мухаммада, да благословит его Аллах и да приветствует, — последнего пророка, который принёс последний Завет – Коран.

— Значит, вы признаёте и Христа?

— Признаём. Только не считаем Богом. Он для нас пророк. А Тейри… — люди по-разному называли Творца, но он всё равно один.

Кая задумался.

— Понятно, — сказал он задумчиво, смотря на звёзды. — Больше вопросов нет.

Он посмотрел на меня, хлопнул по плечу:

— Отдыхайте. Завтра в дорогу.

Я отсалютовал, и мы разошлись.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XIV. КОПЬЁ

Мы собрались сразу после утренней молитвы. Хозяева уже ждали нас за завтраком: яичница, поджаренное мясо, айран. Поели быстро, поблагодарили и вышли во двор. — Тогай, Жаннёгер, — обратился я на выходе к хозяевам, — есть к вам просьба одна… Прошу вас с ней мне помочь. Супруги замерли у порога, на лицах их мелькнула тревога. Тогай улыбнулся. — Слушаем тебя, Басиат. В чём она? Я вложил ему в ладонь три золотых. Хозяева дома, раскрыв рты, переглянулись. — Если на пороге вашем появится мальчик по имени Джигит, прошу вас позаботиться о нём. Этих денег должно хватить вам всем на пару лет. Как закончу службу, я зайду к вам. Если мальчика найду у вас, помогу ещё или заберу к себе. Если мальчик так и не придёт, то один золотой по праву ваш. Эту помощь вам дарю от сердца. На второй же золотой прошу в течение двухлетнего срока добрым путникам, которых найдёте вы в нужде, помочь. Одеть если надо, накормить, дать ночлег. Как, кому и сколь долго — решать лишь вам. За третьим я вернусь. — Я заглянул в их удивлённые глаза. — Что скажете? Найдёте ли возможность мне не отказать? Супруга гончара взяла мужа за плечо, и глядя на него решительно кивнула. Тогай, найдя в жене поддержку, повернулся ко мне. — Ты добрый человек, Басиат. Пусть великий Тейри тебя оберегает и да не оскуднеют твои закрома. Мы согласны. Я сцепился с ним у предплечий и кивнул. — Спасибо. Пусть долгой будет твоя честная жизнь. Спасибо и тебе, Жаннёгер. Нам пора.

Кони стояли осёдланные, переминались, мотали головами. Поцеловав горбоносого в морду, хлопнул по шее. — Ас-саламу алейкум, Буцефалище! Буцефалище мотнул головой и ткнул в меня мордой. Попытался цапнуть. Я убрал руку, вскочил ему на спину. — Промазал, мясоед. Пошёл! Ребята были уже в седле и молча ждали. — Слушай, — раздался голос Аслана, — всё время хотим тебя спросить: что это за имя такое – Буцефал? Откуда ты его взял? — Имя как имя, чего вам не нравится? — Ну, просто оно дурацкое какое-то, — искренне возмутился Аспарух. Джаттай хохотнул, но тоже уставился ожидая ответа. Я обвёл всех взглядом. А ведь этот вопрос их гложет, — мелькнуло в голове. — Потом расскажу. Может быть. Всё, поехали, мы точно последними будем. На главной площади Джулата уже строился отряд. Мы подъехали, когда десятники заканчивали перекличку. — Басиат, ну вы где запропастились? — окликнул нас Эртен. — Только вас и ждём! — Извините, забылись немного, — ответил я, спешиваясь. — Завтрак был знатный, — ляпнул Джаттай. — Богатырский! — добавил Аспарух, стуча по животу. Эртен набрал воздух, чтобы сказать всё, что о нас думает, но в этот момент из здания городского гарнизона, громко шагая по камню, показался Кая. — Все на месте? Отлично. Аспарух, ремень подтяни. Ёрюзмек, хватит жевать, — бросил он через плечо, устраивая свою новую секиру у седла. Прыгнув на своего гнедого, Кая махнул рукой и тронул коня. Выстроившись в колонну по двое, мы двинулись следом. Стража у ворот отсалютовала и, пожелав доброго пути, открыла обе створки. За городом началась степь. Телеги, люди, лошади — дорога в эти ранние часы уже была людной. Потом дома и постоялые дворы остались позади, и стало просторно. Кони пошли бодрее. К полудню разговорились. — Я всё это время спал, — донеслось откуда-то сзади. — Ха, удивил! Ты ж вообще медведь. Чуть что — сразу в сон. — Ага, он даже стоя спать может, я сам видел! Послышался смех, но быстро затих. Отдых закончился, все переключались на привычную военную жизнь. Дальше ехали молча. Через пару часов слева на холме показался отряд. Я заметил их первым. Издалека не разобрать, но числом — десятков пять. Прикинул — так и есть, раза в два больше нас. — Кая, — я указал на всадников. Десятник поднял кулак, колонна замерла. Все всматривались. Когда отряд двинулся в нашу сторону, во мне шевельнулось нехорошее чувство. Мой конь занервничал, пошёл боком. Кая подобрался. — Шестьдесят один… Не похожи на наших. — Кая впился взглядом в приближающихся. — К бою! — К бою! — крикнул я громче. Команда пролетела по строю. Луки в руки, колчаны открыты. Отряд приближался. Стяги незнакомы, доспехи не наши. Протрубил рог — всадники ускорились, переходя в галоп. Сомнений не осталось. — Целься! — крикнул Кая и луки в унисон поднялись. От атакующих отделился чёрный рой и заставляя сжиматься сердца, полетел в нашу сторону. Первые стрелы застучали по земле, не долетев до нас каких-то десять шагов.

— Бей! Мы ответили залпом. Затем вторым. Через секунду — третий. Залпы собирали дань — всадники валились с коней. Враг сокращал дистанцию. Стрелы свистели над головами, одна ударила мне в грудь, другая соскользнула со шлема. Рядом кто-то вскрикнул и, схватившись за лицо, упал. — Копья! — проорал Кая, когда расстояние сократилось до сотни шагов. Луки в чехлы, копья вперёд, щиты закрыли тела. Сигналя атаку, рог Эртена взревел. Грохнуло «Уу-рр!», и кони прыгнули вперёд, набирая скорость. Короткий разбег, удар, треск — и всё смешалось. Й-йах! Моё копьё пробило грудь ближайшего ко мне. Древко разлетелось, и щепки отскочили в лицо. Справа секира — закрылся щитом, засадил в ответ огрызком копья. Выдернул саблю и сразу отклонился вправо, избегая нового удара. Дальше была каша. Лязг, вопли умирающих, ржание коней. Я лупил направо и налево, принимал на щит, колол, отбивал и снова бил. Удары сыпались со всех сторон. По шлему прилетело раз, другой, ткнули саблей — броня держала. Краем глаза заметил Аспаруха — он остервенело вбивал в противников свой молот, шлемы мялись, отлетала плоть. Доносился противный хруст костей. Кто-то прыгнул на меня со спины. Удар локтем назад — клацнула челюсть. Кинжал бессильно ткнулся мне в живот. Пресекая новые тычки, поймал клинок кольчужной перчаткой, вывернул кисть нежданного попутчика и отобрал кинжал. Дважды боднул засранца в лицо, получив попутно саблей от кого-то по шее. На миг потерявшись, боднул ещё раз от души. Это помогло. Рука, сжимавшая саблю, наконец высвободилась, и, приставив к его горлу клинок, я с силой потянул. Окатило горячим фонтаном, и, закричав от омерзения и злости, я сбросил пассажира вниз. Отбиваясь от наседавшего на меня всё это время воина, поправил съехавшие шлем и бармицу. Наконец собравшись, в три удара прикончил назойливого всадника. — Барс! — крикнул слева Аслан, отбиваясь от навалившейся на него троицы, и указал остриём сабли: — Джаттай! Я обернулся, ища того взглядом, — вот он справа. К нему со спины, расчищая себе путь, пытался зайти крупный воин. Парень угрозу видел и отходил, но, связанный боем, оторваться не мог. Джаттай коротко взглянул на меня и продолжил сражаться. Полоснув увлечённого кем-то из наших усатого и огибая свалку, бросился на подмогу к Джаттаю. Рубанул ещё одного по затылку и всё же оказался у паршивца за спиной. Ноги на седло — прыгнул в последний момент. Мы Сцепились, я потянул, полетели оба вниз. Извернувшись, оказался сверху. Удары в лицо, как по наковальне — выбитые зубы, расплющенный нос. Я достал кинжал и вогнал ему в подмышку. В этот миг что-то тяжёлое обрушилось на шлем, и я рухнул лицом в траву. В глазах потемнело. Зажмурился от невыносимого звона и застонал. — Басиат! Басиа-аат! Голос прорвался сквозь звон. Упёрся руками в землю – надо встать. Не хватило сил. Перевалился на спину, приподнял голову, с трудом сфокусировал взгляд. Ну же! Земля упорно липла к спине. Собрав всю волю в кулак, поднялся. Петляя и рискуя снова упасть, на ватных ногах пошёл к Буцефалу. Коняка сражался без меня. Перехватил копьё пытавшегося меня на него нанизать, и крутанувшись вернул его обидчику в спину, потянув плечо при броске. Снова отыскав потерянного из виду горбоносого, с трудом засунул ногу в стремя. Зарычав от натуги, вскарабкался в седло. Повертел головой, увидел Каю и, поражённый, замер. «Настоящая машина», — мелькнуло в голове. Ревя разъяренным медведем и раскручивая секиру над головой, он с первобытной яростью сминал противников, превращая всех, до кого дотягивался, в самый настоящий фарш. Мощным ударом снёс какому-то несчастному голову, развернул коня — и… рёв оборвался. Схватившись за древко копья прилетевшего в грудь, он стал заваливаться назад. Кая рухнул. Я оцепенел, не в силах поверить. …Н-нет… Нет, нет, нет! — вырвалось у меня, и, изо всех сил стиснув кулаки, отыскал того, кто это сделал. В глазах появился красный туман, бросил коня вперёд. Три удара сердца — грудь Буцефала, закрытая доспехом, сбила удирающего. Соскочил на землю. Удар саблей по спине — воин вскрикнул, пытаясь отползти. Сильным пинком перевернул, удар ногой по лицу. Он ещё дышал. Занёс клинок — и замер.

Молодой воин смотрел на меня с мольбой, выставив руки и тряся ими перед собой.

Я опустил остриё и провернул. Занёс снова, ещё удар, и вновь провернул.

Кто-то грохнулся рядом о землю, задев ногой мою спину, и я кувыркнулся вперёд, уходя от возможной атаки. Выпрямился, готовясь сделать выпад, но никто не нападал. На траве передо мной, сцепившись в яростный комок, пытался зарезать кого-то Аслан. То тут, то там уже шла рукопашная. В свалке на земле мелькали ножи, камни разбивали черепа. Шли в ход и зубы. Это было похоже на Ад. Враг дрогнул. Послышались панические возгласы. Началось отступление, быстро перешедшее в бегство. — Стоять! Не преследовать! — орал я своим, теряя голос. — Стоять! Подобрал с травы копьё и снял с седла пытавшегося прорваться всадника. Заколол сбитого кем-то из наших и огляделся. Кругом добивали раненых. Побежал к Кае. Он лежал на спине, сжимая древко. Копьё пробило латы слева, ниже ключицы. Старый воин ещё дышал. Опустился рядом. — Кая, Кая! Держись, ладно? Кая… — Хороший… бой, — заскрежетал он, пытаясь смеяться. — Так… и надо. Его рука нашла мою. Он вложил в неё рукоять секиры, сомкнул окровавленные пальцы. На губах выступила кровавая пена. — Я сразу понял… кто ты. Похож на отца. Вместе были там… Каждый вдох давался тяжелее, грудь поднималась с хрипом. — Я видел… как умирают… — он скривился, — …твоей веры. Хочу так же. Он посмотрел на меня — на побелевшем лице читалась смерть, взгляд начинал плыть, но он упорно цеплялся им за меня. — Как… скажи… Приподнял его голову, наклонился. — Повторяй за мной. Ашхаду алля иляха илля-Ллах… Он успел повторить только это. Потом дыхание оборвалось. Глаза остановились, глядя в небо. Кая был мёртв. Бережно высвободил свою ладонь, и прикрыл его веки. — Все мы от Аллаха, — сказал я, сжимая челюсть, — и к Аллаху возвращаемся. Вытерев ставшее вдруг влажным лицо, встал и оглядел оставшихся в живых. — Нас осталось четырнадцать, — сказал мрачно Аслан. — Десятники мертвы. Барс, тебе командовать. Все согласны? Раздался стук кулаков по доспехам — отсалютовали один за другим. Я кивнул и повторил за всеми жест. Мой взгляд вернулся к телу Каи. Его лицо разгладилось, на губах угадывалась улыбка. В горле застрял горький комок. С трудом его сглотнув, я глубоко вдохнул, унимая чувства. — Похороним наших братьев…

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XV. ТЕНЬ НАД ХОЛМОМ

Я сидел в тёмно-зелёном саду, залитом солнечным светом. Листва тихо шевелилась от ветра, рядом журчал ручей, пели птицы. Лучи солнца пробивались сквозь кроны, а тени, отбрасываемые бархатистыми листьями, покачивались вместе с пышными ветвями на чистой, коротко стриженой траве. Передо мной был небольшой пруд, по водной глади медленно, разгоняя вокруг себя круги, скользили белые лебеди.

— Сказка какая-то, — сказал я, ни к кому не обращаясь и смотря по сторонам с недоверием.

Чья-то рука легла на плечо.

Я обернулся и уставился на незнакомца.

Передо мной стоял красивый, крепкий мужчина лет тридцати. Одетый в белую парчу, из украшений — густая аккуратная борода до груди и широкий золотой браслет на правой руке. Лицо светлое и чистое, без единой морщины. Каштановые волосы спадали до плеч. На меня с добротой смотрели карие глаза.

— К.. Кая?

— Да, мой юный друг, — улыбнулся он. — Это я. Пришёл увидеть тебя, раз ты здесь.

Я оглянулся. Вдали, весело гоняясь друг за другом, играли дети.

— Где мы? Ты… жив? — спросил я, уже сам постепенно догадываясь.

— Конечно, жив. Просто вы этого не чувствуете.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я пришёл сказать спасибо. Ты дал мне больше, чем думаешь. И ещё — предупредить.

— О чём предупредить, Кая? — спросил я, недоумевая.

Будто не расслышав, он неспешно сел рядом, достал из кармана крошки хлеба, бросил лебедям и с минуту разглядывал их. Я же, не отрываясь, смотрел на него. В груди бушевали чувства: радость от того, что он жив, стыд за то, что я принял командование, и облегчение от того, что возложенное на меня бремя мне нести не придётся. В голове крутилась куча вопросов, которые я хотел бы задать.

Наконец Кая отряхнул руки и, повернувшись ко мне, положил ладонь на моё плечо. Я открыл рот, чтобы попросить его не пачкать руки об измазанный кровью наплечник, но он взял меня за шею, мягко притянул к себе. Мы коснулись лбами.

— Проснись.

Я открыл глаза — резко, будто меня толкнули.

Взгляд утонул в россыпи ярких звёзд ночного неба, накрывшего осеннюю степь. Костёр угасал, где-то вдали кричал шакал, шипя и потрескивая, догорали последние ветви. Забывшись усталым сном, весь отряд, кроме караульных, спал. Кутаясь в плащи и сонно переговариваясь, они упорно выполняли приказ.

Что-то было не так. Я полежал ещё немного, прислушиваясь к себе и соображая. Затем поднялся, приложил палец к губам. Когда часовые посмотрели на меня, тихо приказал:

— Тушите.

Огонь затушили быстро, без вопросов. Растолкали остальных.

На мгновение застыв, и переглянувшись с Аспарухом и Джаттаем, я кинулся к Буцефалу. Отряд сообразил, бросился за мной.

Коней уложили, прикрывая им глаза. Чтобы не заржали, гладили по шеям, шептали, успокаивали дыханием. Лагерь полностью затих.

Мы лежали, вжимаясь в землю, до рези в глазах всматриваясь в темноту. Ветер дул со стороны холма, но ни один звук до нас не долетал.

Минут через пять я собрался дать отбой, но тревожное чувство не проходило. Я помедлил. И вдруг — тени на фоне неба. Они вышли на гребень холма бесшумно, будто выросли из земли. Длинная вереница всадников шла не таясь. «Семьдесят четыре», — закончил я подсчёт и переглянулся с Асланом. Отряд направлялся в сторону нашего лагеря у перевала .

Мы не шевелились. Аслан читал молитву, которой я их учил, — аят из Корана, укрывающий от взоров замысливших дурное.

Колонна прошла и исчезла за склоном.

До утра костёр больше не разводили. Спали урывками. Все, кроме меня. Спать уже не хотелось. Я заступил в караул. Надев капюшон и закутавшись теплее, стал размышлять. Копая могилы сразу после боя, я постепенно остыл и мысли накрыли меня высокой волной. Прокручивал бой, вспоминал лица ушедших, пытался понять, кем был наш враг. Во время сражения я слышал команды и немного речи, но разобрать язык или определить народ не получалось. Да и откуда мне знать? Что я реально знал про языки и народы четырнадцатого века? Да, историей я увлекался, но ни историком, ни тем более языковедом не был. Абасги? Зихи? Какие-то другие племена? Гадать смысла не было. Оставалось только набраться терпения и узнать всё в свой черёд. А пока — махать саблей и стараться глупо не подставляться. Хотя… Смерть она такая — всегда неожиданная. Кая и все остальные… Они ведь строили планы… Как строю наивно и я. Может, и меня, такого умного и красивого, заколет какой-нибудь дикарь. Не посмотрит, что я из мира прогрессивного и гуманного. Я усмехнулся. Да уж особенно гуманного… Сам-то ты не больно и гуманный, гражданин Басиат… Зарезал парнишку как барана… Ты же видел простой, животный страх смерти в его глазах? Ты же имамом был когда-то… Порыв холодного ветра раскрыл полы моего плаща. Я вздохнул, поежился и укутался сильнее. Причём тут имам? Я мстил за Каю. Я был в своём праве. Мы сражались за свою землю… Мда… Так-то оно так, но посмотри, кем ты стал за эти годы? Или, быть может, ты всегда был таким? Каким? Человеком своего времени? С волками жить — по-волчьи выть. Разве нет? Не знаю. Того же парнишку ты уже мёртвому сломал лицо. Разве это было обязательно? А где же милосердие? Где прогрессивный разум?… В какой момент ты растворишься весь и забудешь, кем ты был? Что сказали бы твои дочки, если бы видели, как их отец рубит людей на части, как мясник? Заткнись уже и вытри сопли. Расплакался тут, философ. Моих дочерей тут нет. Есть те, кто хотят меня убить, и есть мой народ, который, если меня убьют, потеряет даже такой ничтожный шанс, как я. Некогда заниматься самосозерцанием!

Небо посерело, стало светать.

Утром перекусили наспех — сушёное мясо, айран, обычный паёк воина. В груди теснились мрачные предчувствия — одно хуже другого. Я встряхнул головой: «Ладно, доберёмся до своих — всё станет ясно. Это если и там все живы». Я собрал своих воинов.

— Здесь что-то очень не так, — сказал я. — Наши не могли не заметить такой большой отряд. Кони шли гружёные — возвращались с добычей из ближайших деревень. Мы не знаем, что с нашими, и должны быть осторожными. Надо укрыться, не будем испытывать судьбу. Пойдём через лес.

Вопросов не последовало. Собрались быстро.

Мы шли осторожно, внимательно оглядываясь, высылая дозоры — по одному, по двое. На третий день ушли в чащу.

Лес жил своей жизнью. Под ногами разбегалась мелкая живность, дальше ломились косули и олени. К полудню заметили плохо замаскированные следы, уводившие в глубину леса.

Коней привязали. Пошли пешком.

Через тысячу шагов послышались голоса. Притаились в густом кустарнике. Я сделал знак, и мы стали продвигаться дальше ползком.

Сквозь заросли просматривался лагерь. Шатёр. Вокруг — несколько шалашей. Между ними виднелись знакомые стяги. Наши.

Я дал знак, и мы вышли из-под деревьев. И только тогда мы увидели раненых. Много. Лица серые, измождённые. Некоторых мы узнали с трудом.

В лагере мгновенно напряглись, выхватили сабли, послышались тревожные команды.

— Басиат! — пробасил знакомый голос.

Из строя, прихрамывая, в покрытом сажей и тёмными пятнами кафтане вышел массивный воин с перевязанной головой.

Я приложил кулак к груди.

— Телитай. Что произошло?

Он посмотрел на меня.

— Сколько вас? Где остальные?

Я опустил голову.

— Четырнадцать. Я за старшего.

Он тяжело выдохнул.

— Кая, Эртен, Кюнлюм? — спросил он сквозь зубы.

— Пали.

Телитай качнул головой, махнул рукой в сторону шатра.

По дороге я коротко бросил:

— Джаттай. Ёрюзмек. Приведите коней.

Мы вошли внутрь. В шатре пахло гарью, потом и кровью. На земле лежали свёрнутые плащи, окровавленные тряпки, у стены — оружие.

Телитай тяжело опустился на топчан и кивнул мне напротив. Я сел, не снимая пояса. В груди неприятно стянуло. Настроение, и без того отвратительное, стремительно ухудшалось.

Он некоторое время молчал, собираясь с мыслями. — Под утро явились, — начал он, — прошли через перевал. Дозоры и секреты как-то сняли… Лагерь спал. Сотен пять, не меньше. По виду — наёмники, но, может, и просто дикие племена. Может, и то и другое. Пока точнее не скажу, но этим я займусь. — Телитай сжал кулаки, уставился в угол шатра. — Обязательно. Тысячник провёл ладонью по лицу, смахивая усталость. — Приняли бой, многих порубили. Держались, сколько могли. Но их было слишком много, пришлось отступать. Сколько осталось — все в лес ушли. В лесу рубка была, не хотели отпускать, рассеялись. До сих пор своих находим… Великан скривился, задержал дыхание. Рука легла на левый бок, но, быстро подавив боль, он заиграл желваками. — Это позор… — он встал, взял палицу, прошёлся по шатру. Голос его вновь зазвучал твёрдо: — Но мы живы, а значит, ещё смоем позор. Сейчас нас семьдесят три. С вами — восемьдесят семь. Неполная сотня. Ещё бы одну… Помощь должна быть уже в пути. Послал гонцов с вестями.

— Самое малое два дня пути, — сказал я. — Это если гонцов не прирежут.

— Этих не прирежут. Охотники те ещё. — Телитай скривился от боли в боку. — С этого дня ты десятник, Басиат. Собери своих и прочеши лес на востоке — там мы не искали. Может, ещё уцелевшие есть.

Он поднял на меня глаза:

— Всё. Приступай.

Я кивнул, приложил кулак к груди.

— Будет сделано.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XVI. МОЙ ДРУГ

После недавнего боя настроение у него было поганым. Да и у всех у нас не лучше. Мы уважали Каю, и друзей потеряли немало. Судьба. Может, и мы скоро, по воле Аллаха, присоединимся к нашим братьям. Но страха у меня нет. Мать только жалко… Обещал вернуться. Будет смотреть на дорогу к аулу, она видна из нашего окна.

Ночью почти не спал. Лежал, глядя в темноту, и думал о нём.

Вот ведь удивительна жизнь. Всегда был уверен, что знаю его как самого себя. С детства ведь вместе. Справедливый, надёжный и сильный. Строгий к себе и к нам. Никогда, ни разу за всю жизнь не напомнил нам, что происхождением он выше нас. Ни он, ни его семья. Всегда дружил как с ровней, делился всем. Помню, мы дурачились в детстве, а он всегда сидел в стороне, улыбался и о чём-то думал своём. Порою Барс бывает чудным. Смотрит чудно, рассуждает часто странно, поступки совершает такие, что сразу и не поймёшь... Знает уж очень много всего… Да, "чудной" подходящее слово… Аспарух с Ёрюзмеком вот тоже так считают. Пусть странноватый, это неважно. Наверное. Пойдём на смерть, если надо, за него. Скажет идти в атаку, оседлав себя и коней посадив седоками — пойдём. Да и он размышлять не станет. За жизнь уже много раз делом это доказал.

Вот так-то. Оказалось, что знаю не всё. Я и представить не мог, что уже на следующий день увижу другую сторону своего друга и брата. Ту, о которой он сам, кажется, не знал. Хотя того подлеца, который Каю у нас отнял, он хоть и по делу, но как-то уж очень жестоко убил. Непохоже это было на него.

На рассвете он всех растолкал и, не дав умыться, построил перед шалашом. — С этого дня, по приказу Телитая, я десятник. Вопросы? Возражения?

Все, конечно, промолчали. Он, по сути, уже им и был. Да и другого нам не надо.

Он повернулся ко мне.

— Аслан, вы с Бёрю теперь старшие — каждый в своём кулаке. Людей распределите сами. Выдвигаемся. Прочешем лес.

Я кивнул и поднялся. День казался обычным.

Мы ушли в чащу рано, когда роса ещё держалась на траве. Барс шёл первым. Секира Каи была у него за спиной. С тех пор как десятник погиб, Басиат с ней не расставался. Подолгу смотрел на неё, вертел в руках. Уж не знаю о чём он в это время думал. Может Каю жалел?

Двигались медленно, растянулись цепочкой. В таком деле спешка — это плохо. Басиат по лесу умеет ходить. Наши все умеют, Акбулат учил. А вот остальные… как кони. Эти позади держались, шагах в десяти.

Пахло прелыми листьями и немного гарью — ветер приносил. Земля была мягкая, следы держала хорошо.

Барс присел, поднял кулак. Долго смотрел, не касаясь, потом провёл ладонью над землёй. — Трое, — показал он пальцы.

Дал знак не шуметь и махнул рукой. Мы пошли ещё тише. Любители ветками хрустеть остались ждать.

Вскоре, в шагах сорока, послышались голоса. Слов не разобрать. Подкрались и замерли, затаившишсь в кустах. Я осторожно раздвинул густую листву.

На небольшой поляне сидели трое: тегин Мухол и двое его людей. Все подозрительно чистые. Ни крови, ни грязи. Будто со свадьбы. Его люди жевали, лениво переговариваясь, будто это обычный привал.

— Я же говорю, если бы я ночью не встал до ветру, — говорил Мухол с усмешкой, — нас бы всех там положили. Всех. А так — ушли вовремя. — Ты, конечно тегин, Мухол, и знаешь, как лучше, но, может, всё же нужно было предупредить наших, когда увидел, что они идут. Он хмыкнул, покачал головой. — Ты совсем дурак, Чобан? Пришлось бы в эту бессмысленную резню вступать. Их же раза в три больше было. Если б не я, вы бы сейчас с остальными гнили. Так что помните, кому обязаны, и держите рты закрытыми, иначе голов вам не сносить.

Я почувствовал, как злость берёт меня. Стиснул зубы, смотрел на Басиата. Приказа ждал. — Денёк ещё тут просидим, чтобы на своих не нарваться, — тем временем продолжил подлец. — Потом домой. Там трупов полно. Уши срежем — кто разбираться будет? Вернёмся с трофеями. Отец вас одарит…

Хруст ветки прозвучал слишком громко. Я даже присел.

Мухол дёрнулся, вскочил. Его люди схватились за оружие.

Из-за деревьев вышел Басиат.

— О-о, храбрый Мухол. Ты жив?

Улыбка была плохая. Такая ничего хорошего не обещает. Я знаю.

— Слава Всевышнему, — продолжил он. — Даже представить не могу, сколько врагов тебе пришлось перебить, чтобы выбраться. Наверное, сражался, как лев?!

Тегин сразу понял насмешку. Лицо его напряглось.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать, грязный крестьянин? — побелел он от злости. — Что ты хочешь сказать?

И тут Джаттай шагнул вперёд. Сплюнул ему под ноги.

— Ты трус, Мухол! Мы все слышали!

Я сразу подумал: «Куда ты лезешь дурная твоя голова?», но смолчал. Басиат разберётся.

Мухол улыбнулся — холодно, по-змеиному.

— Ты сумасшедший или просто дурак? — Он шагнул к Джаттаю, ткнул его пальцем в грудь. — Ты назвал своего тегина, племянника Геурге-хана, трусом… Ты, который вылез из какой-то куроголовой крестьянки…

Джаттай не стерпел. Он схватил Мухола за грудки.

— Не трогай меня, пёс! — завизжал гадёныш. Стал вырываться, но куда ему с Джаттаем тягаться.

Басиат уже шагнул, чтобы разнять, но Мухол достал кинжал из рукава и ударил.

Лезвие вошло Джаттаю сначала под доспех, а следующий быстрый удар пришёлся в горло.

Мир остановился.

Мухол отступил на шаг. В глазах горела ярость.

Джаттай схватился за рану, захрипел, упал на колени и завалился вперёд к ногам своего убийцы.

Басиат с открытым ртом застыл. Не в силах пошевелиться стояли и мы. Никто и представить не мог, что вот так, на виду у всех, умрёт один из нас.

Я и Аспарух прыгнули к этому шакалу. Но нас, раскинув руки, остановил Басиат.

— Стоять! — крикнул он с такой злобой, что мы едва не стали камнем.

Я понял: он берёт это на себя. Как всегда.

Мухол кричал, брызгая слюной.

— Ну что?! Что вы мне сделаете?! Вы знаете, что с вами будет? Ваши аулы вырежут под корень! Ваши семьи вместе с домами сгорят! Давайте! Ну что вы встали?

Басиат смотрел на него молча. Этот страшный взгляд я запомнил навсегда.

Он шагнул к Мухолу. Тот выставил кинжал и сделал выпад, целя в лицо.

Басиат ушёл от укола, перехватил его кисть и выбил кинжал. Подлец потянулся за ножом, но Басиат ударил его коленом сначала в пах, а потом боднул в лицо.

Мухол обмяк, и Басиат, не давая тому опомниться, схватил его за шею, рванул вниз и встретил уже разбитое лицо со своим коленом.

Телохранители рванулись на помощь.

Аспарух метнулся навстречу — удар молотом, и голова того, что справа лопнула. Это я краем глаза видел. Я убил того, что слева. Саблей махнул, и всё.

Мухол скрючился на земле и скулил, как пёс.

Басиат снял с ремня секиру Каи, и наступив на руку, отрубил её Мухолу по локоть.

Мухол, уставившись на культю, заорал по-дурному.

— Этой рукой, — подняв её с земли, сказал Басиат негромко, — ты убил моего брата.

Ударив подонка его же обрубком несколько раз, повернулся к нам.

Нашим больше и не надо было.

Мы подошли все разом. Никто не говорил. Каждый пролил его кровь. Кто саблей, кто копьём.

Мухол хрипел. Басиат обезглавил тегина и продолжил рубить тело секирой. Бил снова и снова. Уже не слыша. Остановить его было нельзя.

Мне стало страшно. Таким я своего друга ещё не видел. Он ушёл туда, где нет ни жалости, ни страха, ни сострадания. Только боль.

Когда от тела, считай, ничего не осталось, Басиат наклонился и подобрал голову Мухола с земли. Выпрямился, взглянул на нас совсем пустыми глазами и прикрыл свои веки.

Три удара сердца спустя он поднял голову Мухола выше, к синему небу, будто Джаттаю показывал, и вдруг закричал так, что кровь моя в венах мгновенно стала льдом. Если раньше я и сомневался, что он способен повести весь народ против полчищ неведомых врагов, что должны вскоре на нашу землю прийти, то в эти мгновения сомнения отпали. Мой друг, мягкий с друзьями Басиат, получается, к врагам безжалостен? Только ли к врагам? — спросил я себя, но ответа на этот вопрос в тот раз не нашёл. Как и не нашёл ответа на другой: что станет с нашим аулом, когда Хан и Аспар узнают, что это мы убили тегина?

ЧАСТЬ IV.ГЛАВА XVII. ПОТЕРЯ

Когда я стал приходить в себя, ко мне постепенно возвращались ощущения и понимание этого мира. Последнего отрезка времени я не помнил. Совсем. Из памяти будто вырвало кусок. В ушах стоял тот самый проклятый писк, встретивший меня в этом столетии. Он снова повторился. До боя, в котором мы потеряли Каю, такого почти не случалось — два-три раза не в счёт. Это скорее походило на звон возникающий в тишине и длилось секунду, другую. То, что происходило сейчас игнорировать было невозможно. Вынужденно признал: при его появлении я уже второй раз терял контроль и над этим телом, которое я уже привык считать своим, и над собственным разумом. Бой недалеко от Джулата и теперь это. Считать это совпадением было глупо. Осознание существования подобной проблемы удручало, и даже пугало. Шутка ли — признание самому себе в том, что ты чуть ли не шизофреник, разочарует и напугает кого угодно.

Передо мной лежало тело. Вокруг него сидели Аслан, Аспарух, Ёрюзмек и другие наши — кто на корточках, кто на коленях. Все склонились к лежавшему, молчали.

Кто лежит, я не видел — плотно обступили. Да и узнавать, кому принадлежат эти аккуратно вытянутые на траве ноги, если бы был выбор, я бы отказался.

В голове начали пробиваться какие-то обрывки воспоминаний. Резкие, неприятные. Но я не принимал их, старался не пускать. Хотелось захлопнуть дверь, задвинуть засов, и пуститься наутёк, чтобы никогда с ними не встречаться. Но образы продавливали мою отчаянную защиту, и засов трещал, готовый разлететься в щепки.

Я почувствовал на лице что-то мокрое, липкое. Поднял руку, чтобы вытереть щёку, и осознал, что в своей перепачканной руке держу нечто. И это нечто вызывало отвращение. Недоумение стало сменяться пониманием, и я осознал сначала вес, а затем и форму. Ощущение волос, или, быть может, шерсти между пальцев, знакомое, но искажённое лицо…

Мухол!

Дёрнулся, отбросил голову в сторону.

Мысленный засов вместе с дверью разлетелись, и я вспомнил всё.

Будто сорвавшийся в шахту лифт, внутри всё ухнуло вниз.

Сердце пропустило удар.

Джаттай… Джаттай, Джаттай! Что я скажу твоей матери? Как посмотрю ей в глаза, Джаттай? Зачем ты полез?

Я зажмурился, прокусил губу.

Набрав полную грудь воздуха, заставил себя подойти. Аспарух, Аслан, Ёрюзмек сидели у изголовья, тёрли глаза. Старались не всхлипывать, отворачивались.

Аспарух, опустив голову, тихо бил кулаком по груди Джаттая — будто упрекал. — Как ты дал себя убить?

Ёрюзмек сидел на коленях и сжимал кулаки. Лицо его пылало красным. Приблизившись, я положил руку ему на плечо. Они с Джаттаем были особенно близки.

Заметив моё присутствие, сидевшие поднялись.

Все смотрели на меня.

Я провёл взглядом по лицам, заглянул каждому в глаза. Потом посмотрел на Джаттая. Поднял руки к небу, стараясь проглотить застрявший в горле комок.

— Все мы от Аллаха, и к Аллаху наше возвращение, — сказал я.

Булунгуйцы повторили. Остальные сохраняли молчание.

— Делайте волокуши. Отнесём его в лагерь, — указал на трупы, — а эту нечисть прикопайте подальше от глаз.

Десятка занялась делом. Пока одни занимались телами, а другие мастерили волокуши, я присел на камень и, сорвав пучок травы, занялся чисткой секиры.

Оттирая кровь, пытался прикинуть. Я только что сделал фарш из сына Аспара. Эта мразь, безусловно, своё заслужила, но убийство тегина — это серьёзно. По головке за это не погладят. Её отделят от тела и на пике принесут родителям, а после этого сожгут Булунгу. А потом, возможно, и соседний Эльтюбю. Что делать? Убрать свидетелей? Мы вчетвером против шести. Хотя Бёрю скорее станет на нашу сторону, либо в драке участия не примет. Тогда тем более. Они, конечно, отметились все — кто саблей, кто копьём, пустив этому поганцу кровь, но даёт ли это гарантию? Если кто заговорит — аулу конец. Не пощадят никого. Думай, Басиат, думай… Я замер. Покачал головой. Посмотри на себя. Что с тобой? Ты потерял страх перед своим Создателем или решил, что Он одобрит убийство невинных, если ситуация плохая? Мол, если нельзя, но очень надо, то можно? Очнись! Эти мысли — от твоего врага и врага самого Аллаха. Ты себе потом никогда не простишь, и твой грех потянет за собой другие. В итоге окажешься на самом дне, последовав за его советами. Положись лучше на Всевышнего, не бери грех на душу! Прибегаю к защите от проклятого шайтана! — Поистине, Шайтан оставляет человека без поддержки… — прошептал я. Закончив чистку, тряхнул головой и осмотрелся. Следы недавней расправы заметены, все готовы выдвигаться, ждут меня. Поправив секиру за спиной, я молча махнул рукой, и мы пошли обратно к лагерю. Отряд почти всю дорогу молчал.

Когда мы вошли в лагерь, я сразу заметил — стало как-то слишком людно.

Потом дошло: новые лица. Незнакомые стяги. Много лошадей. Суета. Я огляделся и увидел, что под деревьями, выше по склону, разместились свежие отряды.

— Подмога пришла, — заключил, поравнявшись со мной, Аслан.

— Похоже на то, — согласился я.

Мы тащили тело Джаттая, укрыв его плащом.

Из шалашей стали выходить навстречу люди. Послышались голоса. Кто-то молчал и просто смотрел — угрюмо, тяжело. Кто-то рванулся к нам.

— Где Джаттай?.. — Это Джаттай?.. — Джаттай погиб! — донеслось со стороны.

Нашего весельчака знали многие. Он был своим в любой компании. Побывал у каждого костра, обзавёлся множеством приятелей. Да и состав нашей десятки всем в лагере был известен. Потеря бойца, тем более такого, мгновенно бросилась в глаза.

Пробравшись через образовавшийся затор, я направился к Телитаю. Свою версию случившегося мы тщательно обдумали и обсудили с десяткой по пути к лагерю. Несколько раз пересказали, чтобы закрепить. Теперь оставалось только донести её до тысячника.

Остановившись у шатра, я обратился к хозяину:

— Телитай! Разреши войти!

Ответ последовал сразу:

— Заходи.

Я вошёл.

В шатре Телитая были ещё люди. Пятеро воинов. Среди них я сразу определил двух сотников по широкому кушаку белого цвета и дорогому оружию.

Я шагнул вперёд и приложил кулак к груди, отдавая честь Телитаю и сотникам.

— А, Басиат! Ты уже вернулся. Нашёл ещё кого-нибудь?

— К сожалению, нет, — ответил я. — Живых не нашёл.

Телитай посмотрел на меня, но тему развивать не стал.

— Ладно. Познакомься, это сотник Бийаслан — твой земляк. Он из Думала, вроде бы.

— А это его сын, сотник Али, — он указал на молодого воина со сломанным носом и короткой мощной шеей.

Я вспомнил старшего сотника сразу. Перед глазами возникла картинка. Маас, ярмарка, один из первых крупных заказов. Если не считать седины в коротких усах, он совсем не изменился.

— У него жена из Думала, Телитай, а сам он из Басхана, если ещё, конечно, не перебрался в наше ущелье, как и хотел когда-то, — сказал я, улыбаясь и не без удовольствия наблюдая, как меняются лица присутствующих.

Бийаслан, совершенно сбитый с толку, открыл было рот, но в следующее мгновение захлопнул его и нахмурился. Затем его брови поползли вверх, и он удивлённо протянул:

— Маленький кузнец!

Я заулыбался шире.

— Ну, не такой уж и маленький, так-то.

Бийаслан расхохотался и взял меня за плечо.

— Ну теперь-то да, подрос! ! Телитай, я знаю его! Вот таким ещё видел на ярмарке. — Он приставил ладонь к животу и добавил: — У него отец — алан, что надо!

Тысячник гоготнул, положив мне руку на свободное плечо.

— Поверь, сын у него получился такой же! Толковый парень!

Али всё это время стоял, скромно улыбаясь, и переводил взгляд с меня на Телитая и обратно.

— Толковый парень — ещё не ремесло, мне бы человеком стать! — отшутился я, вызвав одобрение у обоих.

Я посмотрел на Али внимательнее. Только теперь заметил аккуратно подстриженные усы и бородку — пальца в четыре длиной. Лицо спокойное, собранное. Мусульманина часто узнаёшь сразу — по выражению лица, по свету, что идёт изнутри. У этого человека такой свет был.

— Ассаламу алейкум, Басиат, — сказал он. — Телитай много о тебе рассказывал.

Он протянул руку. Я крепко сжал её.

— Уа алейкум ассалам, сотник Али. Рад знакомству. Жаль, что при таких обстоятельствах.

Али кивнул.

— Ты прав, алан. Печальные известия привели нас сюда. Но всё по воле Всевышнего. Мы отомстим.

Али повернулся к двум остальным.

— Познакомься. Это мои десятники. Хамид и Ахмат.

Я по очереди сжал им руки, стараясь скрыть состояние, из которого не получалось выйти. Перед глазами были волокуши и накрытое тело того, кто был рядом с детства.

Телитай сразу перешёл к делу, указав на топчаны:

— Присядем.

Мы сели.

— Сотник Каплан не смог прийти — у него своих забот хватает, — сказал он. — Нас сейчас, вместе с вами, неполные три сотни. Врага — около пяти сотен. Что скажешь, Бийаслан?

Сотник пригладил усы.

— Телитай, тебе ли у меня просить совета? Если бы я был умнее тебя, тысячником был бы я.

Телитай усмехнулся.

— Если бы все тысячники были умные, мы бы никогда не проигрывали сражений. Говори.

Бийаслан помолчал.

— Если их, как ты говоришь, пять сотен и мы не знаем точно их состав и вооружение, то нападать в таком соотношении рискованно. Разве что ночью. Если найти их в лесу и сражаться пешими. Но ты же знаешь лучше меня — аланы в основном брезгуют сражаться пешими, хотя любой твой приказ исполнят и пешие тоже в моей сотне есть. Да и кони в этом случае всё равно бесполезны. Лес слишком густой.

Он замолчал. Было видно — он сомневается.

Телитай выслушал и повернулся ко мне.

— Ну, а ты, молодой Басиат. Что скажешь?

Я удивлённо замер. Находиться на совете мне было не по чину, и тем более на совете этом говорить. Вопрос застигнул меня врасплох.

Телитай, заметив моё замешательство, подбодрил меня приглашающим жестом.

— Не стесняйся. Если есть что сказать — говори.

Собравшиеся уставились на меня с любопытством. Я почувствовал себя студентом, сдающим экзамен перед государственной комиссией. Успев мысленно ухмыльнуться тому, насколько точную провёл параллель, я лихорадочно пытался выиграть время, позволявшее мне вспомнить хоть что-нибудь из истории.

— Прежде чем дать тебе свой ответ, я хотел бы знать точный состав пополнения.

Бийаслан одобрительно кивнул.

— Я пришёл с пятью десятками конных в лёгкой броне, десяткой дворян в тяжёлой броне и четырьмя десятками опытных пеших. На каждом хорошая кольчуга. У Али — сотня ветеранов, только вернулись из Орды. Тяжёлых — десятка.

— Девять, отец, — поправил его Али. — Один ночью внезапно умер. Схоронили в пути.

Бийаслан нахмурился, кивнул, принимая к сведению. Все снова смотрели на меня.

— Получается, у нас сто шесть тяжёлых, сто сорок один лёгкий всадник и четыре десятка пеших. — Я взял короткую паузу. — При таком раскладе предпочёл бы встретить их в долине. Чтобы они сами на нас пошли. Там хорошее место. Сейчас объясню.

Я молча опустился на колено. Отсутствие карты — вечная беда. Пришлось рисовать на земляном полу шатра самому.

Вытащив нож, я провёл глубокую черту по сухой земле, разделив её на две части. Из угасшего очага в центре шатра я выгреб горсть остывших углей и разбросал их по импровизированной карте.

— Здесь — наш лагерь, — я ткнул остриём ножа в землю. — А вот эти два бугра, — я собрал пальцами два небольших холмика из серой золы, — закрывают долину. Слева — река. Мелкая, но с крутыми, хлипкими берегами. Коннице там не развернуться.

Сотники наклонились ниже, разглядывая рождающийся план. В шатре установилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием раненого тысячника.

— Мы не будем встречать их здесь. — Я указал на место, где ещё недавно располагался лагерь. — Мы выманиваем их ближе — вот сюда, в долину.

Начнём беспокоить обстрелом. Тяжёлых держим за холмами — вот здесь и вот здесь. Заставим их двигаться по долине. Пусть побегают. Вытянем вражескую конницу к холмам. Наш передовой отряд начнёт отходить к лесу. Когда враг решит, что зажал нашу конницу, первый отряд тяжёлых ударит преследователям в спину. Порежет сколько сможет и отойдёт под прикрытием лучников, за спины резерва, — я снова прочертил остриём ножа и положил на это место небольшой плоский камень.

Пешим раздадим тяжёлые копья и поставим стеной щитов вот здесь. В этом месте узко, и сорок воинов, если они такие опытные, как ты говоришь, Бийаслан, с задачей справятся. По холмам с такими копьями не поскачешь, а в пешем строю их длина — самое то. Если вести их потихоньку к нашей основной линии, у них за спиной окажется и второй холм. Первый уже будут сторожить, и, хочешь не хочешь, растянут войско.

Второй отряд тяжёлых по сигналу ударит по их голове и центру.

Но долго с ними рубиться нельзя. Сломаем строй и снова отойдём. Если подоспеет их подкрепление, поле отдадим, поднимемся выше, вот сюда, и всё повторим. Тяжёлых заранее спрячем вот в этом леске — они как раз туда успеют.

Во второй раз они будут, скорее всего, умнее. Если враг вцепится за наших лёгких, пусть те отходят через основную линию. Преследователи вынуждено ввяжутся в бой с пешими, а лёгкая конница развернётся и ударит им в правый фланг. Когда придёт подмога, тяжёлые ударят в тыл, и левый фланг. Ловушка захлопнется.

— А если они пойдут по вот этому склону? — прервал меня Али. — Можно же тяжёлыми их разом всех по холму размазать?

— Тогда тяжелые рискуют завязнуть если с первого удара не получится и в ловушку могут попасть уже они. Легкие будут вынуждены броситься на подмогу и оставят без защиты пеших воинов. В итоге получится свалка и тут количество будет на их стороне.

– Он прав, мой сын. Так не пойдет. Продолжай, Басиат;

Я кивнул.

Резерв нужно держать до конца.

Пока он стоит и не связан боем, мы можем исправить почти любую ошибку. Если все сразу вступят в бой, дальше каждый будет сражаться сам за себя, а управлять войском будет невозможно.

Я оглядел присутствующих.

— Бой будет долгим, стрелы придётся беречь. Если не оставаться в долгой рубке, мы заставим их разделиться. Будем откусывать мелкими кусками — мы ведь никуда не спешим?

Али задумчиво разглядывал угольки на земле, Бийаслан медленно гладил усы.

— Умно, — тихо сказал Али. — Если выдержим ритм и не свалимся в суматошную рубку — мы их разорвём. Где ты этому учился, Басиат? Это же не просто кузнечная смекалка.

— Так воевали старые мастера, — ответил я, стараясь избежать прямого ответа. — Отец рассказывал. Если команды будут исполняться — сработает. У Пегаи две сотни одолели девятьсот.

Телитай удивлённо хлопнул себя по колену. — Ты посмотри на него! Ты-то откуда знаешь про ту давнюю битву? В ней мой дед сражался! Вёл левое крыло, — Телитай тяжело вздохнул, схватив себя за густую бороду, и опустил голову. — Две сотни против девяти сотен… Они три дня их по ущелью гоняли, пока те от жажды и усталости сабли поднять не смогли. Дед мне про это перед смертью рассказывал, а я… — Тысячник с досадой скривился и сжал кулак. — А его внук сидит в кустах с перебитым боком.

Бийаслан положил руку на плечо тысячника, качнул головой: — Не кори себя, Телитай. Твой дед гордился бы тем, что ты не бросил людей и собираешь кулак для удара.

Телитай выпрямился, вытер ладонью пот со лба и посмотрел на нас уже совсем другим — собранным и жёстким взглядом. — От тебя другого я и не ожидал. Молодец. Думаешь правильно. Что скажете?

Сотники кивнули. — Да, это может сработать, — сказал Бийаслан. — Мусульмане у Али — отчаянные воины. Их и нужно на передовую ставить. — Мои все хороши, отец, — поправил его Али. — Не только мусульмане. Но ты прав: они стойкие. Я поручу это им.

Телитай поднялся, посмотрел на нас. — Хорошо. Отдыхайте. Пусть каждый молится, как умеет. — Завтра день битвы. Мы либо выстоим, либо все умрём. Умрём либо в бою, либо на пне. Хан поражения не простит. Если нас разобьют, они уведут добычу и людей. Вести разлетятся, а наши имена покроются позором. Те, кто ещё вчера дрожал, услышав топот наших скакунов, решат, что аланов можно больше не боятся.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XVIII. ПОЛЕ

— Держись возле меня, — наставлял молодого воина то ли отец, то ли дядя. — Дай себя убить — и я тебя из-под земли достану, слышал меня? — Сарычач, давай сюда тяжёлое копьё, пешим приказано отдать. Потом заберёшь. — Ну давай, и коня пусть тогда забирают сразу. Кто это придумал?

Послышался топот, из леса прискакал гонец и что-то сообщил Бийаслану, окружённому своими десятниками. Присутствовали и уже знакомые Ахмат и Хамид. Эти с самого начала показались мне людьми непростыми.

Войско уже строилось. Ржали лошади. Спеша выполнить полученные приказы, бежали воины. Тушились последние костры.

Такое количество закованных в броню соплеменников, вот так собравшихся вместе и готовых к бою, я видел впервые. Молодые и не очень, аланы настраивались на предстоящее сражение. Кто-то стоял на коленях и крестился, кто окуривал идолов и приносил жертвы своим богам, кто-то, воздев руки, возносил свои мольбы к Аллаху. Это впечатляло на многих уровнях: религиозная терпимость, количество коней и обвешенных оружием всадников. Куда бы я ни смотрел, везде я видел решимость. Здесь, среди лёгкой конницы, были даже женщины. Вот тебе и слабый пол — мелькнуло в голове. Правда, сложение этих женщин сделало бы честь и иным мужчинам. Некоторые, при виде этих свирепых обветренных лиц, уверен, сглотнули бы и отвели глаза. Одна из воительниц, лет сорока, кокетливо подмигнула мне. Я подмигнул в ответ — мне это ничего не стоило, а ей приятно. Она, кажется, даже покраснела. Хотела смутить, но смутилась сама. Я отвернулся, чтобы скрыть улыбку — мало ли, вдруг решит, что закадрила.

— Как в фильме каком-то… — вырвалось у меня. — Не понял? — послышался голос Аслана, спешно надевающего кольчужные рукавицы. — А? — наклонил голову ближе Аспарух. — Не обращайте внимания, — ответил я, прикусив язык и ругая себя за мысли вслух.

По пути нам встретился Али. В сопровождении десятников он направлялся к шатру Телитая. Мы присоединились.

Великан сидел, опираясь на копьё. Лицо у него было землистым, губы пересохшие. На лбу выступали крупные капли пота. Перевязка на боку потемнела — кровь снова проступила сквозь ткань. Вокруг уже собрались все командиры.

Мы с сотником Али переглянулись и подошли ближе.

Телитай поднял глаза. Посмотрел на нас по очереди, остановил свой взгляд на мне. — Ты поведёшь, — сказал он просто. — Пришёл приказ от Аспара. Он со своими десятью сотнями идёт сюда. К закату должен успеть. Мне велено немедленно вернуться в Джулат.

Я замер. — Телитай, я не обсуждаю твой приказ, — сказал я осторожно. — Но здесь Бийаслан и Али. Они старше меня и опытнее намного… — Повторю ещё раз, если ты не понял. Тегин велит поставить во главе тебя, и обсуждать нечего, — отрезал он. — Твой план — тебе и вести.

Он перевёл взгляд на старшего сотника, посмотрел на Али. Бийаслан, а за ним и Али, отсалютовали. — Тегин приказал — мы исполняем, — сказал Бийаслан и, развернувшись, уставился мне за плечо. — Веди, Басиат.

В недоумении я переводил взгляд с Телитая на сотников и обратно, открыл было рот, чтобы возразить, но просто его захлопнул — приказ был отдан.

Я, едва оперившийся и, как оказалось, не в меру болтливый птенец, стоял перед знатными воинами и бывалыми рубаками и отчаянно делал вид, что совсем не оглушён. На лице моём застыло выражение: «Пф-ф! Какие проблемы? Не дрейфьте, мужики, вы в надёжных руках!» Внутри же полыхало. Триста душ! Аспар… Какого чёрта? Ты решил не просто устранить меня физически, но и уничтожить репутацию моей семьи? Да пошёл ты, Аспар! Я сегодня не сдохну. Мой отец не будет смотреть себе под ноги! Эти люди не погибнут! Помощь Аллаха близка!

Я выпрямился, сделал длинный шаг назад и выдернул саблю. Подняв её над собой, медленно повернулся, оглядывая десятников, собравшихся в полукруг. Отдельно развернулся к сотникам. Опустил рукоять к груди и впечатал кулак в доспех — звякнули пластины.

Взмыли копья, булавы и сабли. Бийаслан выкрикнул ритуальное «Ас-Алан!» Войско громыхнуло «Алан-Халк» в ответ.

— Аспарух, прикрываешь мою спину. — Аслан, берёшь нашу десятку. Справитесь? Ребята молча кивнули, надели шлемы. — Ёрюзмек, будешь знаменосцем, держись за мной. — Я сделал жест, и ему в полной тишине передали Кепке. Сшитая из кожи объёмная голова волкобарса с ленточками готовилась свистеть во время атаки, нагоняя страх на врагов. Ёрюзмек несколько раз повёл Кепке по сторонам — свист действительно слышался. Книги не врали. — Аслан, труби выступление.

Аслан поднял рог, послышался протяжный рёв. Зазвучали команды сотников и десятников. Войско тронулось.

Через двадцать минут после выхода из лагеря, по моему сигналу тяжёлая сотня, позвякивая пластинами, отделилась от колонны. Первые пять десятков свернули за ближний холм, вторые прошли дальше и растворились за следующим — оба отряда держались обратных склонов, так что снизу, ни с дороги, ни с противоположного берега реки, их заметить было невозможно.

Лёгкая конница продолжала движение по долине, следом, прислонив к плечу тяжёлые копья, шли пешие воины. Я ехал во главе, стараясь не оборачиваться на ветеранов, которых воля Аспара обязала исполнять мои приказы. Но я всё равно чувствовал тяжесть их взглядов на затылке. Триста душ. В эти минуты они наверняка мучились сомнениями. Неудивительно. Сомневался и я.

Первый неприятельский отряд обнаружили ещё до выхода на открытую часть долины — около полусотни воинов возвращалось к своим с богатой добычей. Нагруженные лошади, угоняемый скот, пленные, связанные между собой верёвкой, и пара телег растянули колонну шагов на пятьсот. Лазутчик на взмыленном коне доложил мне и застыл в ожидании приказов. — Наблюдайте. Пропустим до третьей поляны. Когда передние минуют поворот — мы атакуем. — Аланы, — обратился я к сотникам. — Нужно поспешить. Перекроем оба выхода. Али, мы ударим по голове. Бийаслан, по моей команде начинай обстрел.

Сотники отдали приказы десятникам, и мы ускорились, разделившись на два потока.

Когда первые всадники приблизились к горлу поляны, за которой дорога начинала спускаться, я махнул рукой. Знаменуя атаку, вестовой выпустил поющую стрелу. Вырвавшись на поляну и набирая скорость, сотня обстреляла авангард. Началась суматоха. Кричали от боли раненые, испуганно ржали кони. Вражеские воины пытались развернуться и прикрыться людьми, но им мешала и богатая добыча, и арьергард, который уже теснила сотня Бийаслана. После второго залпа мы пошли в ближний бой. Несколько воинов, потерявших лошадей, ускользнули в лес, но большинство так и осталось на дороге. Сопротивление быстро распалось на разрозненные схватки. Пошла охота за людьми.

Небольшой группе конных позволили вырваться вниз по долине. Сотня Али прошла немного следом, но вскоре погоню прекратила — беглецы успели увидеть ровно то, что мы хотели показать: пару сотен лёгкой конницы, почти без тяжёлого вооружения, и немного пеших. О скрытой за холмами сотне тяжёлых всадников беглецы не узнали ничего.

— Кажется, получилось, — довольно заключил Бийаслан, подъезжая ближе. — Думаю, да, — согласился я, улыбаясь. — Али гнал их очень натурально. А вот и он. Али вместе с сотней возвращался. Дождавшись, пока он приблизится достаточно, чтобы услышать меня, я крикнул: — Али, ещё немного — и ты обогнал бы их и первый донёс весть о нас. Сотник засиял: — Куда там! Таких догонишь разве? Под ними земля горела, так быстро бежали! Он подъехал ближе. — Потери есть у нас? — Двух коней потеряли, но люди целы, — покачал головой Бийаслан. — Потерь нет, — белозубо улыбнулся Али. — Хорошо! Давайте с этим разберёмся и готовимся к гостям, — сказал я, указав на место расправы. — Отправьте десяток самых быстрых всадников к лагерю, пусть мельтешат. Как только заметят войско, мы спустимся к первой поляне. И соберите все стрелы, что найдёте.

Добычу сложили у леса, пленных отправили назад, разбежавшихся лошадей собрали.

По моим прикидкам, потеря отставшей полусотни оставила у неприятеля около четырёх с половиной сотен воинов; в действительности их оставалось примерно в полтора раза больше нас. Однако враг должен был считать наше войско куда большим — «танковые войска», ждавшие своего часа за холмами, никто из уцелевших не видел.

Через два часа на краю поляны показался чёрный флаг — сигнал о появлении врага. Бийаслан, Али и я направились к краю — отсюда открывался хороший обзор на всю низину. Войско входило в долину отдельными отрядами: сперва конница, за ней пехота, каждая группа держалась своего знамени, не образуя единой линии. Несколько десятков всадников выдвинулись вперёд. Разглядеть подробности отсюда было невозможно, но всё, что нужно, я уже увидел.

— Выдвигаемся, — скомандовал я. Затрубил рог. Воины, отдыхавшие на траве, и те, кто успел прикемарить, повскакивали на ноги и взлетели в сёдла. Пехота подняла копья и построилась. Оставив пехоту у входа на третью поляну, мы приступили к спуску.

Вражеские всадники росли на глазах — ещё полчаса, и я уже различал детали. Главное, что бросилось в глаза, — почти полное отсутствие тяжёлой конницы. Отдельные всадники не в счёт. Зато пехоты — много.

Али указал на группу из примерно пяти десятков обособленно держащихся крупных воинов. — Видел раньше этих, — сказал Али, кивнув на группу. — У всех красные плащи поверх синих одежд. И топоры — с локоть, не меньше. Это варяги. Только вот что они здесь делают — не знаю. Те ещё шайтаны. С ними надо осторожно.

Я пригляделся — не может быть! Варяги? Разве они в этом веке ещё существуют? Попытался вспомнить, что мне о них известно, но кроме того, что в поздние века варягами называли и англо-саксов, и русов, вспомнить не смог. Да и не важно это было. Важным было то, что воины эти могли представлять опасность. С ними действительно стоило держать ухо востро.

— Слышал о них, — сказал я, стараясь не выдать волнения. — Отец говорил, что они суровые воины.

Я поймал себя на мысли, что хотел бы сразиться с одним из них. Вдруг когда-нибудь вернусь в своё время, буду вспоминать и рассказывать внукам как сказку — которую они, когда подрастут, будут вспоминать со смехом.

Мы остановились в полукилометре друг от друга. Оба войска замерли.

Бийаслан и Али смотрели на меня с обеих сторон. Я же смотрел на тех, с кем нам предстояло сражаться. Их слишком много — мелькнуло в голове. Что если здесь и закончится мой путь? Что если мы все здесь умрём? Буду ли считаться шахидом, если лягу вот здесь? Что я скажу Аллаху в Судный день, если все мои воины падут на этом поле из-за моих ошибок? Товарищ Басиат! Опять сопли изволишь распускать? Прекращай! У тебя приказ быть вместо генерала, и ты этот приказ выполнишь! Приказ… Да что мне приказ? Это моя страна, мой народ, и это наша земля! Аллах любит храбрых!

Я сжал рукоять моей сабли изо всех сил и вытянул из ножен.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XIX. РАЗВЕДКА БОЕМ

— Аланы! — крикнул я, выезжая вперёд. Развернув Буцефала к ровным рядам сосредоточенных всадников, вгляделся в уже знакомые лица. Убедившись, что меня внимательно слушают, я втянул ещё не пропахший смертью воздух. — Эй, аланы, настал день битвы! Сегодня высокие горы окрасятся алым, а кольчуги врагов омоются кровью!

Сердце разогналось, и я, повинуясь порыву, привстал в седле. Указав саблей на противоположный конец поля, заговорил во весь голос.

— Враг подступил к нашим долинам и уже видит блеск ваших кольчуг! За спиной у нас горы и наши долины! Пусть защитит их наша кровь! Пока мы живы, ни один чужак по нашей земле не пройдёт!

— Не пройдёт! — зло выкрикнул Бийаслан, вскинув шестопёр. Воины, следуя его примеру, взметнули копья, луки, сабли. Сначала нестройно, а затем всё более слаженно зазвучало: «Не-прой-дёт! Не-прой-дёт!» Войско завелось.

Проникшись моментом, Буцефал громко заржал, встал на дыбы, ударил копытами воздух. Опустившись, рванулся вдоль переднего ряда. Я потянул поводья, разворачивая его в обратную сторону.

— Их много! Больше нас! — продолжил я, переходя на рысцу. — Но петь по нам печальные песни рано, аланы! После битвы мы заколем чёрных баранов и будем праздновать победу!

Наконец остановившись, снова привстал на стременах. Трижды ударил себя в грудь рукой, сжимавшей рукоять, и, срывая голос, бросил: — У-уур!

Ритмично поднимая и опуская оружие, сотни скандировали: «Ур! Ур! Ур!»

Я дал знак Бийаслану. Старший сотник махнул рукой, и вестовой поднял чёрный флаг — передовые отряды лёгкой конницы двинулись вперёд. Мы же развернулись кругом и пошли обратно, на подъём. Сражение начиналось.

Поднявшись шагов на пятьсот, я принялся внимательно следить за происходящим. Внизу, на поляне, всадники нашей конницы, приблизившись на расстояние полёта стрелы, приступили к делу. Выпустив стрелы, лёгкая конница, кружа каруселью, смещалась. Ответная стрельба вреда не причиняла — наши луки били дальше. С каждым разом дистанция сокращалась. Лёгкая конница вела себя всё наглее. Отсюда она казалась гигантским волчком, грозившим смести собравшихся зевак. В рядах противника воины теряли терпение. Минут через десять такого издевательства план наступления у командующего рейдом, видимо, созрел — за наш передовой отряд взялись всерьёз. Желая поквитаться, сотня вражеских всадников бросилась в погоню. Али со своими воинами, не прекращая обстрел, уводили их за собой в нашем направлении. План начинал работать — противник растягивал войско.

— Молодец! Давай, ещё немного… — Бийаслан, прищурившись, следил за действиями сына. Повернувшись ко мне, он улыбнулся. — Сейчас мы им всыпем!

Когда преследователи миновали первый холм, я дал знак вестовому. Молодой воин с усами как у Пуаро поднял красный флаг, и через секунду послышался свист поющей стрелы. Я замер. Вдали, на грани слышимости, засвистела вторая. Приказ дошёл.

— Давай, Камень, твой выход!

Аспарух, расслышав мои слова, поравнялся со мной и впился взглядом в ближайший к поляне холм.

Через мгновение из-за обратного ската во фланг увлекшейся погоней коннице выскочила наша тяжёлая полусотня. Отсюда я отчётливо видел ярко-рыжий знакомый плюмаж. Впереди клина, выставив копьё, мчался Аслан. Преследователи заметили наш бронированный кулак слишком поздно. Есть контакт! Копейный удар пришёлся точно в середину отряда — я почти физически ощутил хруст костей. Ещё секунду назад удирающий отряд Али, резко развернувшись, ворвался в драку. Схватка вышла короткой и злой. Из свалки вырвались несколько всадников и в попытке спастись помчались обратно к своим. В спину, отнимая любые шансы на спасение, полетели стрелы.

— Ха-ха! Ни один не ушёл! — вдруг над ухом воскликнул Ёрюзмек. Я удивлённо взглянул на него, и тот снова стал серьёзным. Я улыбнулся — раньше такой эмоциональности за ним не наблюдал.

Тем временем на поляне внизу началось движение. Послышался рёв рогов. Противник перестраивался: сжимал ряды, стягивал пехоту к центру. Конница и лучники занимали места по флангам.

Сотня Али вместе с отрядом Аслана вернулась на отдых. Полилась вода из бурдюков. Воины жадно пили, омывали лица, поили лошадей.

— Настоящие мужчины! — засмеялся я, когда Али и Аслан подъехали достаточно близко, чтобы меня расслышать. – Да будет доволен вами Аллах!

— Мой сын, мне кажется, или ты уже устал? — подначил сына Бийаслан.

Али возмущённо глянул на отца и бессильно покачал головой. Тихо рассмеявшись, он ответил бодро:

— Тебе показалось, мой отец! Я только айран глотну и пошёл обратно.

— С тебя пока хватит. Лучше помолись своему богу за меня, — хохотнул старший сотник. — А потом смотри и учись, как старшие воюют. За мной!

Полусотня Бийаслана двинулась вниз по склону.

Дальше началась не битва, а изматывающая борьба за каждый шаг долины. Заставляя платить кровью за каждый метр земли, воины старшего сотника непрерывно осыпали наступающих стрелами. Слаженность его полусотни и взятый ими ритм вызывали восхищённые улыбки, доносились восклицания.

Наступление продолжалось. Первый холм был пройден. Наша конница постепенно смещалась ближе к нам и замедляла темп — лошади уставали. До второго холма оставалась пара сотен шагов. Я сжал кулаки и обернулся. Все вокруг, казалось, затаили дыхание.

— Командуй!

Али кивнул и отдал приказы.

Вестовой поднял сначала чёрный, а затем и белый флаги. Пешие воины в сопровождении резерва из сорока лёгких всадников, развернувшись, зашагали ко входу на третью поляну. Мы же двинулись навстречу наступающему войску. Завидев наше приближение, Бийаслан оставил поле и отвёл отряд назад. Полусотня, получив передышку, дожидалась нас.

Выпустив пробную стрелу, я проследил её полёт. Ещё метров тридцать.

— Давай!

— Луки! — скомандовал тут же Али. Конница зашевелилась, стрелы легли на тетиву. — Бей!

Послышались хлопки, навстречу наступающим метнулась небольшая туча. Повалились первые люди, послышались крики раненых.

Мы продолжали обстрел и отходили. Два раза провели короткие схватки с неприятными для противника последствиями. Отсутствие должной дисциплины и опыта стоило наступающим немалых потерь. Мы выходили из боя до того, как подтягивалась пехота. Полноценно преследовать нас у них не получалось. В лица догоняющих летели стрелы. Как и было задумано, мы отдавали землю, рубеж за рубежом.

В конце первой поляны, во время новой схватки, я истошно закричал: — Вождя убили! Спасайся кто может! Мы изобразили паническое бегство прямо через порядки отдыхавшей позади нас тяжёлой полусотни Аслана. Враг снова клюнул и ударил по ним. Ничему их жизнь не учит! Завязалась рубка. Не замедляясь, мы развернулись по дуге и, пройдя сквозь край вражеского пехотного фланга, ударили коннице противника в тыл. Отлетали руки, ноги, то и дело в воздухе лёгкой взвесью застывала кровь. Неприятель, не дождавшись пехоты, отхлынул. Отступили и мы. На земле остался десяток наших, но и эта стычка была за нами.

— Что вы так долго-то? — тяжело дыша, поинтересовался Аслан, снимая шлем. — Ещё чуть-чуть — и из нас бы нарезали ремни!

— Не бурчи, я знал, что вы продержитесь. По пути немного пеших порубили, — улыбнулся я и, приподняв бармицу, глотнул воды.

— Ага, меня со всех сторон одновременно колотили… Дай мне тоже, мой пуст, — Аслан протянул руку к моему бурдюку и, задрав голову, сделал несколько шумных глотков.

— Не жалуйся, вон, Ёрюзмек вообще несколько раз чуть к Аллаху не отправился — Кепке пытались отнять.

— Неправда, я бы справился, — обиженно отозвался Ёрюзмек.

— Всё, хорош болтать. Двигаемся дальше!

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XX. ПЕСНЯ

На второй поляне наши средневековые оппоненты, поумнев, уже силы не дробили — шли сплошной массой, осторожно. Тяжёлая полусотня Аслана двигалась по флангу, напротив второго холма. Наступающих это держало в тонусе — враг останавливался, подтягивал пехоту. Аслан со своей задачей справлялся — маневрировал, отвлекал внимание от приготовленной засады. Оставалось дождаться удобного момента, и он наконец настал: примерно через час коротких стычек и взаимного обстрела враг заторопился — и допустил долгожданную ошибку: правое конное крыло оторвалось от пехоты и пошло на нас всем скопом.

— Сигнал! — крикнул я, вытирая лицо. Пот щипал глаза, заставляя щуриться. Доспех Буцефала и мои ноги залиты засохшей кровью. Нестерпимо хотелось броситься в реку и всё это смыть.

Раздался двойной свист — поющие стрелы улетели в сторону холма. На нём воин, всё это время притворявшийся кочкой, продублировал выстрел, и такой же ушёл за холм. Во время новой стычки вторую полусотню я уже не видел, но понял, что они ударили в тыл по тому, как послышались панические возгласы и очередная атака захлебнулась. Враг снова отступил.

— Уходим! — бросил я заляпанному с головы до ног Бийаслану. Старший сотник отдирал от оружия кусок чьего-то скальпа. Его шестопёр пробил уже немало черепов.

Оставив на поле новых убитых, мы потянулись ко входу на третью поляну. Настали короткие минуты передышки. Забравшись на пригорок, я всматривался в измождённые лица проходящих мимо всадников. Воины задирали головы, смотрели на меня и прикладывали кулак к груди, салютуя. Эти ещё повоюют. В голове роились мысли. Скольких ещё я сегодня потеряю? Уже столько полегло. В последней стычке погиб и «Пуаро». Жалко парня. Всех их жалко. Где же Аспар? Вдруг он вообще не придёт? Справимся ли сами? Возможно. Шансы всё же есть, пусть и небольшие. Конницу мы проредили серьёзно, но их всё ещё больше, хотя осталась в основном пехота. Эти толком сегодня ещё не воевали. Свежие. Опасны. Особенно вон те, то ли варяги, то ли русы. Да хоть клингонцы или как их там? Сколько нас останется в живых, даже если победим? Десятка два? Может, отступить и двинуться навстречу Аспару? Нет, не вариант. Назовут слабаками. Объяснять Аспару, что погибать здесь глупо и логичнее соединиться с более крупным отрядом, не нужно. Он ведь ни разу не комнатный воевода и на своём веку сражений повидал… Я тряхнул головой. Отставить философию! За нами уже степь. Нам туда нельзя.

Я озирался по сторонам, пытаясь придумать хоть что-нибудь ещё.

— Чернявый, кажется, у меня закончились варианты. Есть идеи?

Буцефал покосился на меня и фыркнул.

— Ладно, не тушуйся. План «война» покажет.

Воины занимали свои места. По флангам выравнивалась конница, по центру застыли пешие воины. Враг приближался.

Я понимал, что речь сегодня уже была, но сражавшихся почти весь день воинов всё равно надо было как-то подбодрить. Стал размышлять, и память подбросила песню. Вернее, вспомнил Таубийче — на тренировках она напевала старую боевую песню алан, её я знал ещё из своей прошлой жизни. Я никогда не пел в этом столетии, и сомнения, которые меня охватили, не давали решиться. Сделав несколько вдохов и выдохов, я нерешительно начал:

Эй, аланы, собравшись, произнесём мы клятвы слова,

Коль за спиною горы, и впереди нас поле,

В аланской земле покуда жива Двуглавая гора,

Черно-кровному врагу не видать в ней воли.

Я закончил первый куплет, чувствуя, как полыхает лицо, и уже жалея о глупой затее, когда вдруг услышал, как с десяток человек продолжили песню.

Эй, аланы, коли проявим на равнине радушие,

Враг, затягивая песню, привыкнет и к нашим горам,

Если оставим как есть, скажем — гостям дорога открыта,

Они сожгут наши кошары на самых вершинах.

Через несколько мгновений пело всё войско. Воины смотрели на меня, и, приложив руки, сжимающие оружие, к сердцу, пели со всей искренностью, на которую способен человек. Песня звучала как работающий в полную силу горн, как тысяча трубящих одновременно рогов.

Наши сердца, до краёв аланской переполнены кровью,

Черно-кровные твари, остановитесь!

Если встанет единой стеной народ алан,

Мы выпьем морями вашу подлую кровь!

Эй, аланы, кто посмеет тронуть нас, если мы едины,

Если не бдительны будем на Аланской равнине,

Отовсюду набегут черно-кровные твари,

И заведутся на нашей земле черви разорения!

Песня лилась и лилась. Я пел со всеми, смотря на приближающиеся сотни. И всё же их много… Чукча бы спросил, где мы их хоронить-то будем? Но таким оптимизмом я похвастаться не могу. Их бы сюда хотя бы десятка два таких. Но чего нет, того нет. Плевать! Справимся и так. Это моя земля! Мы либо их всех тут положим, либо… Либо умрём как мужчины. Да будет так!

Я подал команду: — Готовься! — и занял своё место в переднем ряду.

— У кого остались стрелы — целься! — проорал я, и мы подняли луки. Тетивы заскрипели. — Бей!

Жидковато вышло, но мы снова проредили ряды противника. Я отдал приказ. Тяжёлая конница выстроилась для атаки по центру. Лёгкая заняла места по краям образовавшегося клина. Я тронул пятками коня, и мы двинулись вперёд, начиная разгоняться. Ещё немного, и можно переходить в галоп.

— Копья! — скомандовал я, поправил бармицу на лице и опустил копьё. — У-ур!

Послышался хриплый рёв рогов, и мы перешли в галоп. Двести метров, сто девяносто. Буцефал понемногу норовил вырваться вперёд. Над ухом, развевая за собой разноцветные ленты, свистела голова волкобарса — Ёрюзмек не отставал. Аслан справа, Аспарух прикрывал брата-знаменосца.

Сто пятьдесят. Тяжёлое дыхание горбоносого — он вбивает копыта в засохшую землю. Мир сужается, адреналин разгоняет кровь. Ряды противника быстро приближаются. Почему враг атакует так вяло? Через несколько ударов сердца я получаю ответ.

Гадство! Откуда?! Аллах велик. Это конец!

Из-за спин лёгкой конницы показалась тяжёлая. Кольчуги, длинные каплевидные щиты, остроконечные шлемы… Русы, что ли?

Стискиваю челюсть. Буцефал несёт меня вперёд, переглядываюсь с Асланом. Рыжий плюмаж трепыхается от встречного ветра, брови сползли к переносице, он кидает быстрые взгляды на меня. Наши взгляды встречаются, и он всё понимает — перехватывает крепче копьё. Поворачиваюсь налево — Али кивает, и из-под его бармицы вырывается:

— Аллаху Акба-ар!

— Аллаху Акба-ар! — подхватываем мы, и за нашими спинами подхватывают снова.

Тридцать метров. Двадцать. Удар!

Всё смешалось. В стороны разлетаются щепы, гибнут под копытами люди, льётся кровь. Запоздало вступил в бой наш резерв и пешие, начиналась давка и резня.

Кругом лязг, мельтешение сабель, истошные вопли. Удар в спину. Качнулся в седле, пытаюсь дышать. Вяло ответил куда-то назад. Дыхание вернулось, чья-то сабля скользнула по наплечнику, полоснул кого-то по шее. Повернулся влево, движение! Инстинктивно блокирую руку с кинжалом прыгнувшего на меня воина.

Короткая борьба, мы летим на землю. Дыхание снова вышибает. Сабля куда-то отлетела. Вскочил, судорожно втягиваю воздух, получаю от него же два удара по лицу и тычок кинжалом в доспех. Снова укол, ловлю руку, притягиваю засранца к себе, удар головой. Бармица закрыла обзор, смотрю сквозь кольчужные кольца, сделал подсечку, обрушил пятку на череп — этот мёртв. Поправляю съехавший шлем — крупом лошади бьёт в плечо, меня отбрасывает.

Перекатываюсь дальше, уходя из-под копыт. Тяну из-за спины секиру. Не успел. Снова атака — отбиваю удар сабли наручем, хватаю за шею, колено в пах. Противник гибнет под копытами аланского коня. Есть! Секира в руках! Надо отсюда валить! Спотыкаясь, бегу к просвету, наступаю случайно на голову упавшему всаднику. Получаю несколько ударов по плечам и шлему, два раза придавливают между лошадей. Стягиваю с седла заинтересовавшегося мной всадника в шкурах, обрушиваю секиру на грудь. Походя добиваю держащегося за фонтанирующий обрубок ноги — заткнись уже, без тебя тошно. Выбрался!

Да, вот так… упёрся руками в колени, переводя дух, сейчас бы тархуна! Голова звенела, ремешок под подбородком впился в кожу, тело казалось прошедшим жернова.

Движение справа! Шайтан! Резко отклонился назад, прямо перед носом свистит огромный топор.

Варяг ринулся в атаку. Мы обменялись ударами — сверху, снизу, сбоку. Я истощён. Язык прилипает к нёбу. Сплюнуть мешает бармица. Как же хочется пить! Ну, что домечтался, Басиат?! Сражайся теперь!

И я начал. Посыпались удары.

Наконец, после серии атак и уклонов, я теряю секиру. Уходя от топора, прыгаю косматому в ноги.

Оказался на нём, два раза не очень удачно бью головой. Он вывернулся и оказался сверху.

Окровавленное лицо близко. В нос ударил запах пота и гнилых зубов.

Замах. Тонкий кинжал пошёл вниз. У, тварь, целит в глаз.

Поймал его руки, изо всех сил пытаясь не дать себя убить, рычу от натуги. Варяг давит уверенно весом. Мои силы на исходе. Перед глазами мелькает собственный образ — я, мёртвый, лежу на земле с пробитым лицом.

Решение приходит внезапно — других вариантов всё равно нет.

Закричал, готовясь к боли. Убираю одну руку, резко отвожу лезвие другой, дёргаю голову в сторону.

Кинжал входит мне над ключицей. В глазах вспыхнуло, по телу разлился жар. Я заорал от боли. Аллах!

Он оскалился, глаза вылезли от предвкушения.

Бородач наклоняется ближе, заглядывает в глаза. Есть! Свободная рука наконец дотянулась до ножа на наплечнике. Спасибо, Айкёз!

Он понимает, что я задумал, пытается отстраниться — поздно. Сцепляю ноги в замке, хватаю его за затылок, притягиваю к себе. Блокирую его руку, обратным хватом бью ножом в шею, веду по горлу. Умри! Лезвие рассекает плоть, кровь заливает мне грудь и лицо. Сквозь хрип слышится скрип стали по кости.

Варяг хрипит, бьётся в конвульсиях. Секунда, три — тело обмякает, придавливает мне грудь, мешает дышать.

Я лежал секунд десять, хватая воздух. С трудом сбросил его с себя. В глазах темнело. Под доспехом горячо и мокро. Кинжал всё ещё торчал во мне. Мне больно, но вытаскивать нельзя. Скинув шлем, перевалился на бок. Меня стало рвать.

Когда спазмы прекратились, я встал с трудом. Левая рука висела плетью, правая нога отказывалась сгибаться. В голове мелькнуло неуместное: как я сейчас выгляжу?

Я огляделся. Нас теснили в долину. Нет, нет, нет! Нельзя отступать! Там смогут зайти в тыл, и всё будет кончено!

— Басиат! Басиат! Надо отходить! — это Бийаслан.

Никуда я не пойду… Ещё немного — и конец. Страха нет. Вот так умирать не стыдно.

— Стоять всем насмерть! — пытаюсь крикнуть я, но вместо крика — какой-то хрип.

Я подобрал секиру, сжал покрепче древко. Какая она тяжёлая, мелькнула мысль. Ничего, заберу с собой ещё хотя бы одного.

— О, Аллах, прости мне грехи… — сказал я вслух и похромал к резне.

Ко мне бросились трое. Я встал в стойку и закричал, готовясь отдать свою жизнь подороже.

Но те вдруг замерли и, развернувшись, побежали со всех ног.

Это я их испугал? — мелькнуло в голове. Я обернулся, недоумевая.

Из долины на нашу поляну, словно порвавшая дамбу масса воды, неслись гвардейцы хана. Послышался гул рогов, и усиленный сотнями глоток рёв:

— Ур-р-ррр!

Меня затрясло в беззвучном нервном смехе — радости на душе не было. Я стольких сегодня потерял.

Земля дрожала под тысячами копыт. Разделившись на две реки, гвардейцы хана врезались во фланги.

Копья ломались, как сухие ветви, лошади вставали на дыбы и падали, давя собой всадников.

Враг бежал.

Их настигали и добивали. Пленных не брали. Для прибывшей тысячи — лёгкая и быстрая победа. Я опомнился, завертел головой.

— Асла-ан! — срывая голос, я звал своих. — Аспару-ух! Ёрюзмек!

Тишина.

Принялся переворачивать тела, боясь увидеть знакомые лица.

Повсюду, среди тел, лежавших слоями, уже искали живых.

— Здесь знаменосец! — послышалось чуть поодаль. — Жив, кажись! Вцепился в Кепке — попробуй теперь разожми.

— Это Аслан! Он дышит!

Аспаруха пока видно не было.

Я поспешил к ним — и ноги подкосились. Шаг, второй — мир поплыл. Боли уже не было, только темнота.

Последнее, что я увидел, — грязное поле у самого лица и чей-то бегущий ко мне силуэт.

ЧАСТЬ IV. ГЛАВА XXI. АСПАРУХ

Сегодня я проснулся раньше всех. Обычно меня будит Ёрюзмек. Мы вечно подшучиваем друг над другом. В основном, конечно, я над ним, но он тоже в долгу не остаётся. Трясёт, бывает, — а я спросонья рот открою: «А? Что? И где?» — что кругом творится, уразуметь сразу не могу. Просыпаюсь тяжело, что есть, то есть. Такой уж сон у меня. Но сегодня я проснулся сам. От чего — не знаю. Наверное, от того, что по дому я больно скучаю. Мама мне снилась. Сегодня минул третий год, как мы, аул оставив, ушли.

Собрался, оделся и стал тихонько будить остальных. Снаружи занималась заря, время молитвы пришло. Ёрюзмека я, как всегда, оставил напоследок. Подкрался к нему, сделал лицо пострашнее и давай жути в притворном страхе напускать: — Ёрюзмек, вставай! Скорее будь! Отец на твоём ковре собрался улетать!

Взвился Ёрюзмек, подскочил, сел, округлил глаза. Кинулся надевать сапоги. — Как улетает? Почему на моём? Потом вдруг замер, зыркнул исподлобья, засопел. — В смысле — улетает? Тут мы и не выдержали. Засмеялись все разом, громко. Даже Басиат — и тот стоял, вытирал глаза, слёзы от смеха пошли. Ёрюзмек же сел обратно на лежак, потёр лицо и буркнул: — Аспарух… я тебе обязательно отомщу.

Мы совершили омовение и встали на молитву. Басиат, как всегда, читал нараспев. Как он читает — мне нравилось всегда, но сегодня читал он особенно красиво. В чтении его слышалась, кажется, тоска. А может, мне просто показалось. Голос у него ровный, певучий. Не громкий, но такой, что слушаешь — и в сердце приходит мир. Мы не раз просили его спеть какую-нибудь песню, но за всю жизнь он спел лишь однажды. Тогда, в час сечи. Помню, запел он так, что не выдержало войско и запело вместе с ним. Когда молитва завершилась, мы подняли руки, и Басиат обратился к Богу. Он говорил, и каждое слово отзывалось в груди: — Господи, — начал он, — прости нас за грехи, что совершили мы — зная и не зная. Благодарим Тебя за все милости Твои — скрытые и те, что оказал Ты явно. Веди нас по дороге прямой. Защити нас от зла и несправедливости этого мира. Не сделай нас среди сеющих нечестие. Укрепить мы просим Тебе лишь покорные сердца. Прости родителей наших. Прости и нам то, что мы скрыли. Сделай нас лучше, чем наши друзья думают о нас. Мы все сказали: — Амин.

После этого Басиат опустил руки и обратился к нам: — Мои братья, хочу я речь держать. Мы обернулись к нему. Он кивнул на землю: — Садитесь. Мы сели. — Уже три года, как мы здесь, — сказал он. — Вчера Телитай предлагал мне остаться. Говорил, что он уже не молод и вскоре ему замену станут искать. Обещал рост по службе, жалование из ханских щедрот и будущее славное. Он замолчал. — Сказал ему, что должен сначала с вами совет правдивый держать. Потому как вы — мои братья, и в ответе я пред Богом за вас. В том правда, братья: такие дела мы всю жизнь решали вместе. Так было с детства. Так, надеюсь, будет всегда. Он посмотрел на Аслана. Аслан молчал, склонив голову в размышлениях, слушал. Потом, оглядев нас всех, проговорил: — Брат… я не ищу судьбы военной. Я здесь только из-за тебя. Куда ты — туда и я. Ты уже сотник. Сомнений нет, и тысячником стать тебе будет по плечу. А я… я, наверное, до сотника так и не доживу. Да и не нужно это мне. Моё слово: куда вы — туда и я. Я сказал. Басиат кивнул, перевёл взгляд на меня. — Аспарух, ну а ты что скажешь? Я хотел было сказать что-то эдакое, как обычно, но передумал — случай не тот. — Басиат, — сказал я, — ты знаешь, я всегда за тобой. И за всеми вами. Но если спросишь, чего хочу я сам… я хочу домой. В Булунгу. Дышать нашим воздухом. Мать обнимать и быть с ней, пока Аллах не заберёт её к себе. Помогать по хозяйству отцу. Работать с тобой в кузне. В походах и службе военной я всё это время упущу. Здесь, не заскучать конечно, но жизнь в ауле мне милее. Женюсь, детей заведу… Басиат хлопнул меня по ноге, кивнул и повернулся к моему младшему. — Ёрюзмек, ну а ты что скажешь, тоже хочешь домой? Ёрюзмек, по своему обыкновению, ковырял в зубах тростинкой. Помолчал, потом сказал: — Брат… здесь мне, если честно, по нраву. Я многое узнал и научился воевать. Может, и сотником когда-нибудь стану. Хотя как и у остальных, не этого желает моё сердце. Ёрюзмек, выплюнув травинку и потрясая молотом, молвил: — Где махать вот этим и бить копьём — мне безразлично. Словом, без вас я здесь оставаться не хочу. Какая радость, если и вы все где-то далеко? Нет, аланы. С вами я. Он замолчал. Басиат задумался. Кивнул, будто что-то решив, встал, подхватил свой шлем. — Так тому и быть, — сказал он. — Я пойду к Телитаю. Сообщу ему о нашем решении. А вы собирайтесь. Через час выступаем. Он покинул шатёр.

Со дня той битвы многое стало другим. Мы окрепли, стали взрослее. Но больше всего изменился Басиат. Волосы стали светлее, отросла до груди борода. Раздался в плечах, появилась стать. Задумчивым стал, обрёл жёсткий взгляд.

Я хорошо помню тот день после боя. Израненным он шёл и кричал: — Аспарух! Аслан! Ёрюзмек! В нём торчал кинжал. С головы до ног в крови, за собою ногу волочил. Лицо разбито, один глаз заплыл. Вид у него был страшный. Я звал его, но он не слышал. Когда наших стали находить, он рухнул. Я думал: всё! Отвоевался. Аллаху слава, с подмогой пришёл и лекарь. Их всех оттащили в шатры и долго лечили. На службу они встали недели через три-четыре, а через несколько месяцев снова в рейды пошли. Сходили в ответный набег, и земли у наших границ мы опустошили. Стычек было много. Мы рубились, не раз бывали на краю. Но Басиат свою сотню вытаскивал всегда. Голова у него светла — не то, что у меня. Его уважали, героем слыл, сам Телитай прислушивался к нему. И всё же — его тянет домой. По нему это видно. Ему, как и нам, о славе не мечталось. Вырос в звании, отказался от шатра и жил вместе с нами. Ел из общего котла.

Мы стали собираться. Ко мне подошёл Бёрю. Он весь совет молчал, но теперь сказал тихо: — Аспарух… скажи, можно ли с вами? Я удивился: — Бёрю, а у тебя же дом, родители… Он опустил глаза, помолчал: — У меня нет никого. Я растерялся. А ведь правда — за три года службы он никогда о родных не обмолвился ни словом. Я, кажется, даже покраснел, настолько стало стыдно. — Думаю, можно. Почему нет? Не думаю, что Басиат будет против. Бёрю помолчал: — Поговори с ним, прошу. Мне самому неудобно. Он и так за меня уже немало хлопотал. — Он, если делает, — не в долг, — сказал я. — Собирайся. Я уверен, он обрадуется. Бёрю улыбнулся и сразу кинулся собираться в дорогу.

Когда Басиат вернулся, всё было готово. Доспехи вычищены, еда взята. Уже рассвело. Солнце поднялось над горами, птицы пели вовсю. — Ну что, братья? — сказал Басиат. — В дорогу? — Домой! — ответили мы дружно. Он улыбнулся, раскинул руки, и мы все обнялись. Бёрю стоял чуть в стороне. Я вспомнил и сказал: — Басиат, давай возьмём его с собой. Он хочет с нами. Басиат посмотрел на Бёрю. — Бёрю, я буду рад. Но как же твои родители? — сказал Басиат. — У него никого нет, — сказал я за него. — Никто из нас не знал. Аслан и Ёрюзмек опустили головы, чувствуя, как и я, вину. Басиат подошёл к Бёрю, взял его за плечи: — Бёрю, добро пожаловать в нашу семью. Ты наш брат отныне. Будь с нами. Разделим всё, что пошлёт нам Всевышний. Бёрю неожиданно обнял его. Басиат рассмеялся и обнял в ответ.

Мы вышли из шатра, предвкушая дорогу к дому. День казался светлее. Запрягли лошадей. Пока Басиат последние приказы по сотне отдавал, подвели и Буцефала. Что за имя, откуда взял, наш Барс так и не поведал. Смирились: может, расскажет как-нибудь. Потом направились мы к шатру Телитая. Тот уже снаружи ждал. Мы спешились и, как положено, приветствовали, стукнув в грудь. По нему было видно — тяжело великану нас отпускать. Но срок службы вышел, большой войны не ожидалось, и тысячник не стал нас держать. Телитай обнял Басиата: — Ты стал настоящим мужчиной. И воины твои — тебе под стать. Если передумаете или понадобится помощь какая — приезжай. Передавай привет Акбулату. Поблагодари его за воспитание сына. Ну всё, отправляйтесь в путь! Пусть дорога ваша будет благой. Мы вскочили в сёдла и двинулись к выходу из лагеря. По дороге воины провожали нас — кто кулаком стуча по груди, кто саблей о щит. Когда мы вышли за третью поляну, стало даже грустно. Басиат обернулся и, улыбнувшись, сказал: — Ну что, мои братья? Наши матери нас заждались! Скорее в аул! Он тронул коня и пошёл в галоп. Аслан с Ёрюзмеком рванули следом.

Я взглянул с высоты на лагерь и подумал: может, зря Басиат отказался от предложенной чести? Хан, я слышал, отказов не любил. Да что нам хан, когда над нами Аллах! Во все зубы улыбаясь, я бросил в догонку коня.

ЧАСТЬ V. ГЛАВА I. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Обратная дорога всегда легче. Все четыре дня мы шли в приподнятом настроении. По дороге остановились в Джулате, купили подарков родным. Я хотел зайти к старику Даулету, чтобы хоть краем глаза увидеть Толуай, но сдержался.

Ребята начищали доспехи до блеска и приводили себя в порядок каждое утро — мало ли, вдруг встретим красивых девушек, объясняли они. Начищал и я. А что? Я лидер или не лидер? Покрасоваться я был так же совсем не против.

Ёрюзмек и Аспарух гордо ехали по обе стороны от меня, сжимая стяги ветеранов, возвращающихся домой.

Проезжая через селения родного Чегемского ущелья, останавливались поговорить со стариками, что попадались нам по пути. Они расспрашивали нас — кто мы и из какого рода, чьи мы сыновья и что видели в дороге. Уважив старость и откушав угощений, продолжали путь, слыша добрые напутствия, доносившиеся в спину.

Над головой кружила пара орлов. Слышался их протяжный крик. Бёрю, никогда тут не бывавший, крутил головой и довольно улыбался.

Наконец показался наш аул. Он как и сотни лет назад лежал на солнечном склоне. Дома всё так же светлели под ясным небом. Внизу, у речки, как обычно, перегоняли скот; овцы сбивались в плотные белые пятна, тихо звенели колокольчики.

— Ну что, Бёрю, вот мы и дома, — хлопнул его по плечу Ёрюзмек.

— Красивое место — Булунгу, — сказал Бёрю, задрав голову и приложив ладонь ко лбу.

Когда до первых домов оставалось чуть больше пятисот шагов, я повернулся к Аспаруху:

— Аспарух, надо возвестить о нашем прибытии.

Потом повернулся к Ёрюзмеку:

— Ёрюзмек, отметьтесь. Пошумите.

Аспарух широко улыбнулся:

— Это дай нам только повод! — воскликнул он. — Младшой, давай на счёт три. Раз, два, три.

И они изо всех сил затрубили в рога. Потом ещё раз. И в третий.

На краю аула задвигались люди, послышались крики. Поднялась суета.

Вскоре раздались детские голоса:

— Это Басиат!

— Это наши смельчаки!

— Они вернулись!

Навстречу побежала целая гурьба мальчишек и девчонок. Мы засмеялись. У первых домов уже собирались взрослые.

От толпы отделилась фигура. Всадник пустил коня в галоп нам навстречу. По силуэту я её сразу узнал.

Донёсся звонкий голос Айкёз.

— Брат! Ты вернулся? Басиат! — крикнула она, приближаясь.

Как же я соскучился по ней! На душе стало ещё теплее. Айкёз лихо развернула коня прямо перед нами. Она улыбалась, глаза светились.

— Айкёз! Ма шаа Аллах, сестрёнка! Ты стала настоящей красавицей! Сколько несчастных влюблённых падут от моей сабли? Не отъезжай одна от аула, не заставляй меня убийцей слыть, — притворно нахмурился я.

Её щёки залил румянец. Айкёз заразительно рассмеялась.

— На себя посмотри, теперь уж точно от девчонок отбоя не будет, замучают совсем меня. Смотри, какой стал. И бороду вон до колен отрастил. Тебя и не узнать.

Потом она посмотрела на остальных:

— Вы все изменились. Статные стали, повзрослели так. Настоящие аланы!

Я заметил, как Аслан смотрит на мою сестру, не отрывая взгляда. Впрочем, не только он — парни глядели на неё с восхищением. Бёрю и вовсе сидел с открытым ртом.

Аспарух и Ёрюзмек шутливо приосанились, выпятили грудь и сразу рассмеялись, довольные комплиментом. В следующий миг, будто сговорившись и забыв про нас, они одновременно бросили коней в сторону аула.

— Мама! — закричал Аспарух.

— Моя мать! — подхватил Ёрюзмек.

Им навстречу, вытянув руки, бежала тётя Аслижан. Собравшиеся, видя эту сцену, по-доброму смеялись. Вокруг меня галдя кружилась ребятня, и я, еле поспевая, раздавал кусочки сахара в протянутые ручонки.

Мы подъехали ближе. Со всех сторон слышалось:

— Добро пожаловать!

— Слава Аллаху, что вы вернулись!

— Слава Тейри, вы живы!

Мы спешились. Аслан разглядел своих родителей и, широко шагая, поспешил в их сторону. Крепко обнял мать. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то говорил: «Возмужал!»

На душе было радостно и грустно одновременно. Джаттай с нами так и не вернулся. О его смерти мы сообщили ещё тогда — скинулись с ребятами, продали часть трофеев, передали помощь его матери. Она тоже была здесь, среди встречающих.

По щекам матери Джаттая текли слёзы. Я подошёл, крепко обнял её и сказал:

— Прости меня, мать. Я не уберёг твоего сына.

Она погладила меня по щекам.

— Так бывает, мой храбрец, спасибо за помощь. Хорошо, что вы вернулись, — ответила она, вытирая слёзы.

Я взял её за руки.

— Ариужан, я привёз с собой нового товарища. Он не знал родителей. Может быть, вы смогли бы заменить ему их, а он стал бы вашей опорой на склоне лет?

Я отошёл в сторону, чтобы она увидела стоящего за мной Бёрю. Она подошла к нему, внимательно посмотрела и через секунду, наклонив его голову, поцеловала в лоб.

— Мы будем рады тебе в нашем доме, сынок, — сказала она, взяв его под руку. — Пойдём, я накормлю тебя, а ты расскажешь мне о сыне.

Бёрю смутился, замер в нерешительности, но через мгновение, кивнув, последовал за Ариужан.

Из-за дома, цепляясь друг за друга, вывалились мои воины. Впереди Биттир, Жолаб, Аркул и за ними остальные — запыхавшиеся, с сияющими глазами, с улыбками до ушей. При виде их я засмеялся, и мы стали обниматься.

Ребята повзрослели, стали крепче. Даже угрюмый Аркул сегодня улыбался широко. Мы с друзьями соскучились друг по другу.

Вдоволь наобнимавшись, мы разошлись — каждый к своим. У каждого был дом, родители, порог, через который нужно было переступить в первую очередь. Договорились собраться вечером.

К вечеру нас ждал пир в честь возвращения. Решили собраться у нас — дом у отца был самым большим. За время, пока нас не было, он сделал ещё одну пристройку к летней кухне, места хватало.

Мать уже ждала у дома. Увидев меня, она бросилась навстречу и обняла так, как может обнимать только мать. Крепко, горячо, с облегчением — ей вернули ребёнка. И не важно, сколько этому ребёнку лет. Хоть шесть, хоть шестьдесят.

Я обнимал её в ответ и радовался всем сердцем.

Таубийче долго смотрела мне в лицо, касаясь шрамов на щеке и лбу, будто заново узнавая, и только качала головой, повторяя:

— Как ты повзрослел…

Отец подошёл позже — сдержанный, но с улыбкой в глазах. Мы обнялись по-мужски. Он отстранился, взял меня за плечи и, хлопнув громко по груди, сказал:

— Взрослый стал.

К вечеру начали сходиться люди. В казанах кипела шорпа. Приходили соседи, родственники, родители ребят. Столы поставили и в доме, и во дворе. Бегали дети, стоял шум, крики, смех. Кто-то спорил, кто-то обнимался, кто-то уже пел. Глядя на полный двор людей и слыша этот шум, я наконец осознал, как сильно рад вернуться домой. В эти минуты я ощущал себя по-настоящему богатым, ведь самое большое богатство для меня заключается в людях. В родственниках, в друзьях и соседях. В моём народе. Воины моего отряда сидели, слушали рассказы Аспаруха, задавали вопросы Аслану. Ёрюзмек задумчиво обгладывал берцовую кость. «Всадники Надежды» — вдруг мелькнуло в голове. Хорошее название. Я снова оглядел собравшийся народ. У этого народа по воле Аллаха будет надежда. Откуда она появится и как — я разрешил себе сегодня не думать. Как там в фильме было? Я подумаю об этом завтра.

ЧАСТЬ V. ГЛАВА II. УТРО И РЕШЕНИЕ.

Я проснулся поздновато — солнце уже почти взошло. Вскочил, кое-как успел совершить утреннюю молитву, мысленно коря себя за расслабленность. Дом был пуст. Родители уже встали — значит, уже занялись делами.

На столе стояла ещё тёплая еда. После вчерашнего пира её осталось много, и завтрак вышел по-настоящему щедрым. Я ел не спеша, с тем редким чувством спокойствия, когда понимаешь: ты дома, никуда не нужно бежать и ни с кем не нужно биться насмерть.

Выйдя во двор, я увидел отца. Он выходил из летней кухни и уже собирался уходить в кузницы. Мы обменялись парой слов и пошли вместе.

Там уже кипела работа. Отец ходил от наковальни к наковальне, разговаривал с купцами, задержавшимися с вечера, что-то уточнял, что-то приказывал. Было видно: дела идут хорошо. Я не стал мешать — дождался, пока он освободится, и сказал:

— Отец, я хотел бы поговорить с тобой сегодня вечером. Спокойно.

Он допил суусап — айран, смешанный с нарзаном, довольно крякнул и кивнул:

— Вечером. Приходи.

После этого я отправился в свои мастерские — сначала в плотницкие, потом в кожевенную. Там всё шло именно так, как я и надеялся. Порядок, чистота, инструмент на местах. Люди работали спокойно и с толком. Управляющие справлялись, дело не простаивало ни дня. Проверил записи, осмотрел склады и готовые изделия — всё было на своих местах.

Позже я зашёл в нашу «учебную» кузницу к Бурану. Он встретил меня широко, по-родственному, ещё раз выразил радость по поводу моего возвращения. Потом, оглянувшись и проверив, нет ли рядом лишних ушей, прикрыл дверь и сказал негромко:

— Басиат, сынок, люди работали, будто ты рядом. У меня для тебя хорошие новости. — кузнец снова подошёл к окну, прислушался и заговорщически понизив голос продолжил — Арбалетов — сто три. Сюнгю-балта — ровно двести. Всё лежит где положено. Лишнего никто не знает, слухов нет. Работа идёт постоянно.

— Это действительно хорошие новости, порадовал, спасибо! — сказал я и достал из котомки тёмно-синий кафтан. — Это тебе, Буран. Носи на здоровье.

Старик удивился, поцокал, вертя подарок и щупая его с восхищением. Глаза его увлажнились.

— Зачем ты деньги потратил, — сказал он, вытирая глаза, будто от пылинки. — Не стоило… Но спасибо. Надену на твою свадьбу. Надеюсь, она не за горами, а?

Он засмеялся и похлопал меня по плечу.

Мы перекусили, я поблагодарил его за усердие, а затем направился дальше по своим делам, размышляя о прогрессе.

Двести алебард и больше сотни арбалетов за три года совсем не плохо. Но мне требовались тысячи. Где взять столько денег и железа? Задуманный мной аланский аналог швейцарской пехоты предрекал колоссальные расходы. Кирасы, сабатоны, шлемы — всё это было очень дорого, но беспокоило меня намного меньше чем «юридическая» сторона вопроса. Геурге с Аспаром постараются оторвать мне голову раньше чем я соберу даже пару сотен воинов. Ладно, допустим не оторвут и удастся выбиться в новые князья. Что дальше? Содержать, кормить такую прорву людей — это сколько же я должен зарабатывать? Мда… Экономику я добросовестно в университете не учил. Зациклился на сельском хозяйстве и истории — вот и вся учёба. Остальное для оценки. Кто же знал, что пригодится в четырнадцатом веке.

К вечеру я заглянул к ребятам. Мы собрались у Аслана, поужинали, поговорили. Когда они начали спрашивать о планах, я сказал:

— Два-три дня отдыхайте. Ни о чём не думайте. Потом вернёмся к делу.

Отдельно я поговорил с Бёрю. Спросил, как он устроился, как переночевал у новых родителей. Он сказал, что всё хорошо, что его приняли тепло. По глазам было видно — он счастлив.

Когда солнце зашло, я вернулся в кузницы.

Отец уже ждал. Мы сели. Он откинулся на спинку резного стула и сказал без вступлений:

— Ну, выкладывай. Что ты в этот раз задумал.

Я устроился поудобнее и начал:

— Отец, я хочу предложить новое дело. Новые доспехи. Новую торговлю.

Он насторожился:

— Новые доспехи?

— Ну, не совсем новые. Ты, наверное, уже видел такой доспех. Его называют кирасой. Железная защита груди и спины, цельная, без щелей.

Акбулат нахмурился. Медленно кивнул.

— Видел. Несколько раз. Очень дорогая вещь. Зачем она нам? Кому ты её собираешься продавать?

— Мы отольём формы, которые облегчат и ускорят работу. Кирасы будем делать для нашей семьи — не для продажи. Инструмент, лопаты, утварь — это на рынок. Так придут и серебро, и влияние. Я хочу, чтобы мы стали теми, без кого не решаются большие дела.

Он подался вперёд, машинально взял со стола обломок железной окалины и покрутил в пальцах.

— Мне уже не нравится… Объясни: ты войско собрать решил? Зачем тебе влияние и ещё больше серебра? Мы и так уже богаты.

— Пока нет, — сказал я. — Я готовлюсь ко дню, когда его понадобится намного больше. А он придёт — хотим мы этого или нет. Мы богатеем. У нас появляются новые друзья, новые интересы… и те, кому всё это не по душе.

Я сделал паузу, наблюдая за его реакцией и давая ему время осмыслить. Он кивнул, на лице мелькнул интерес.

— Мы можем расширяться, расти, укреплять своё дело. Быть сильными, как были сильны наши предки, — и не дать снова надеть на нас ярмо.

Отец смотрел на меня с нескрываемым удивлением и чем-то ещё, но я продолжил:

— До этого ещё далеко. Сейчас речь о другом. О кузницах и инструменте. О железе и торговле. А кирасы — делать и откладывать. На будущее.

Акбулат молчал, не отрывая взгляда от тлеющих в горне углей, потом нарушил тишину:

— Ты изменился, сын. Откуда в тебе такие мысли? Деньги и власть редко приносят покой. Чаще — кровь, интриги и предательство. Разве не лучше жить так, как мы живём сейчас?

— Лучше, отец, — сказал я, глядя ему в глаза. — Но я знаю, что должен постараться сделать всё, что в моих силах, чтобы наши потомки не обратились в развеянный прах. Не спрашивай, откуда я это знаю и почему с нашими потомками что-то будет не так. Просто прошу тебя поверить. Я должен…

Я оборвал себя, понимая, что говорю эмоционально.

Акбулат сидел не шевелясь. В его глазах на миг мелькнула то ли тревога, то ли гордость — я так и не понял, что именно. Мелькнуло и исчезло. Он вздохнул. Сжал губы и несколько раз кивнул, принимая какое-то решение.

— Боюсь, что ты этого не спрячешь. Хан узнает. И вместо серебра потечёт кровь, — сказал он холодно.

— Не узнает. Потому что мы будем у него прямо под носом.

— Как это? — тряхнул он пятерней. — Как ты собираешься такое скрывать?

— Всё проще, чем кажется, мой отец. Мы будем торговать железом открыто: инструмент, лопаты, утварь. Шумно, много, постоянно.

Я снова сделал паузу и добавил:

— А для остального возьмём двух или трёх глухонемых. Я обучу их одной работе: нагреть лист, положить на форму, осадить, снять. Без разговоров.

— Даже если поймут… — начал он и осёкся, сам сообразив: — Написать не смогут, грамоты не знают.

— Вот именно, — подтвердил я. — И уходить им некуда. Дом, еда, защита. Мы возьмём их под опеку.

Он помолчал.

— Нельзя недооценивать возможности хана, сын. Его люди вокруг нас.

— Хан с торговли будет вовремя получать своё. Через Аспара, как положено. Тогда ему будет не до того, что делается в одной из кузниц.

Отец задумался.

— Хорошо. Допустим, я понял, куда ты стремишься, хотя и не одобряю этого. Но допустим, я соглашусь. Теперь скажи — как такое сложное дело утаивать долго? Там понадобятся формы, о которых ты говоришь. Болванки разные, инструмент, люди новые, наконец, — продолжал он, скрестив руки на груди. — Ты отдаёшь себе отчёт, насколько эта игра опасна?

— Мы будем делать больше того, что делаем сейчас. Работа будет кипеть. Железо будет приходить и уходить постоянно. Со стороны это будет выглядеть нормально.

Я встал и подошёл к наковальне.

— Людей разделим по труду так, чтобы каждый знал только свою часть дела. Крестьяне не разберут, где формы для инструмента, а где для доспеха. Мастерам же повысим жалованье и займём делом — им будет некогда смотреть по сторонам.

— Кто-нибудь всё равно что-то заметит и будет болтать, — не сдавался он.

— Болтают, когда видят странное. А у нас всё обычное: шум, дым, грязь, товар. Кузня под доспех — уже стоит отдельно. Туда никто лишний не ходит. Только ученики. Всем известно, что Буран обучает молодёжь.

Отец почесал бороду.

— Допустим. А сборка кирас? Как спрячешь?

— Не в кузне. Сборка — дома. Кожа, ремни, подкладка. Тихо. Без свидетелей.

— Хранить где будешь? — отец, наконец заинтересовался.

— Построим склад с подвалом.

Акбулат встал, подошёл ко мне вплотную.

— Лопаты, говоришь…

— Они и инструмент окупят всё. Мы будем делать больше, дешевле и лучше.

Отец усмехнулся.

— Ты начал с доспехов и власти, а говоришь как купец?

— Кузнец, который не думает как купец, остаётся бедным. Война же любит деньги.

Он помолчал, затем кивнул, взял меня за плечо. Рука его по-прежнему казалась тяжёлой. Я мысленно восхитился.

— Я уже привык к твоим идеям. И до сих пор они работали. Но слово «война» не говори даже при своих друзьях. Ты меня понял?

— Я им доверяю. Но раз ты велишь, так и будет.

Отец сжал моё плечо.

— Надеюсь, и в этот раз ты не ошибаешься. Я начну стройку. Ты займись людьми.

ЧАСТЬ V. ГЛАВА III. МУХА

Обеденная молитва завершилась, прихожане разошлись. Установившуюся в опустевшей мечети тишину нарушала лишь муха. Укрывшаяся от дневного зноя под сводчатым потолком, расписанным аятами Корана, она, казалось, не могла решиться сесть, чтобы обрести наконец покой.

Прислонившись к прохладной стене, шейх Шамсуддин ибн Саид аль-Мааси наблюдал за ней спокойно, перебирая крупные бусины чёток. Он размышлял о суете этого мира и о Рае, где верующих, в награду за их терпение, ждёт умиротворение — истинное и вечное. Мысли его вернулись к только что дочитанному письму. Его взгляд обратился к собеседнику.

Дауд-эфенди сидел напротив, терпеливо ожидая, когда человек, в каком-то смысле заменивший ему отца, наконец заговорит. На низком столе между ними лежала развёрнутая карта — дороги, перевалы, реки, знакомые ему до мелочей: его ученик обошёл весь Кавказ.

— Благая весть пришла, о Дауд-эфенди.

Шейх скрутил послание в трубу и убрал в резной футляр. Едва заметный жест — и в зал, мелко переставляя ноги, бесшумно вошёл слуга. Он поклонился, спрятал футляр за пазуху кафтана и так же тихо вышел.

— Пришла она из Румелии, мой юный друг. При Марице войско султана разбило сербских князей. Вукашин и Углеша погибли. Аллах укрепил власть правоверных на той стороне проливов. Теперь это земля тюрков.

Дауд-эфенди склонил голову, прижав ладонь к груди. Он ждал этой вести, шейх видел это по нему, но пальцы на груди всё же дрогнули.

— Значит, это произошло, господин.

Шейх поднял на него взгляд.

— Да. Балканы раскрылись. И никто больше не верит, что ромеи удержат их.

Шейх склонился над столом. Несколько мгновений он молча смотрел на карту.

— Скажи мне, Дауд-эфенди… что ты думаешь об этом Басиате? Ты успел узнать его достаточно?

— Странный он, почтенный. Когда с ним говоришь… Как бы это сказать… — Дауд-эфенди задумался. — Не чувствуешь юности, мой шейх. Будто перед тобой человек, проживший долгую жизнь. Нет пыла, горячности, присущих молодёжи. Каждое слово кажется взвешенным. Однако если это ещё как-то объяснимо, то как объяснить его учёность — я не знаю. Мой шейх, он не провёл ни дня в медресе, я проверял. Могу сказать с уверенностью: никто из известных мне учёных его не обучал, по той простой причине, что весть о таком человеке в этих краях до нас дошла бы непременно.

Дауд-эфенди умолк, провожая взглядом муху, всё ещё кружившую над ними. Шейх не торопил его.

— …И тем не менее знает он то, что иные не узнают и за всю жизнь.

Пожилой шейх наблюдал за своим учеником, не отрывая взгляда живых глаз. Янтарные чётки в сморщенных от возраста руках качались, то и дело попадая в полосу света, протянувшуюся от небольшого окна.

— Человек-загадка, — сказал он едва слышно, глядя куда-то в пол. — Он мудр не по годам, необъяснимо образован… Не беден и пользуется влиянием в своём ауле… Что ещё, о Дауд?

— Ещё, судя по всему, в нём задатки полководца, мой шейх. По нашим сведениям, он командовал тремя сотнями в сражении у границ Абасгии. Был назначен в последний момент Аспаром и почти одержал победу.

— Почти? — приподнял шейх бровь. — И почему, на твой взгляд, тегин Аспар назначил командиром именно Басиата? Разве сам Телитай не присутствовал в том лагере лично, о Дауд?

— Ваши сведения, как всегда, точны, почтенный. Телитай был там, но, как поведали наши друзья, тысячник ранен и накануне сражения отозван в Джулат. Назначение Басиата всё равно вызывает вопросы, хотя ответы напрашиваются сами. Что до сражения, тут, на первый взгляд, подвела разведка: противник оказался многочисленнее. Потери были тяжёлыми, но… — Дауд-эфенди улыбнулся. — Он стоял против шести сотен до прихода помощи из Джулата. Сражался в первых рядах, был опасно ранен. Люди говорят, воины держались, глядя на него.

Шамсуддин аль-Мааси выслушал внимательно, на мгновение задумался. Он всё это уже знал — его уши и глаза в Джулате до сих пор не подводили. Знал он и о людях Аспара в кузнях Акбулата. Дауд-эфенди своими глазами видел необычное оружие. Откуда оно у Басиата и сколько его имеется у молодого кузнеца — пока оставалось для шейха загадкой. Но эти вопросы он считал второстепенными. Одного того, что юноша владеет и такими знаниями, и таким оружием, довольно, чтобы понимать: в Булунгу куётся не только серебро.

— Что же о нём говорят в Джулате, мой способный друг?

— Он вызывает настороженность… если не сказать опасения, почтенный. Осмелюсь предположить, учитель, что назначение Аспаром Басиата в такой момент — если не попытка уничтожить его семью, то несомненно свидетельство безумия тегина. Я склоняюсь к первому.

Шейх кивнул.

— А его отец? Всё время забываю, как его зовут.

— Акбулат, господин. С ним тоже не всё ясно. Он появился в Булунгу незадолго до рождения Басиата. До этого — пустота. Ни рода, ни подтверждённых связей. Жил как простой ремесленник. Теперь — главный поставщик ханского дома и человек весьма обеспеченный. Табуны его и отары пасутся в горах.

— Ты считаешь это подозрительным?

— Скорее странным. Как будто прошлое обрезано. Прямых нитей мы не нашли.

Шейх слушал без выражения.

— Продолжай.

Дауд-эфенди поклонился.

— Если позволите, я снова выскажу мнение.

— Глуп тот, кто не слушает разумного совета, о Дауд-эфенди, — шейх повёл рукой, приглашая продолжать. — Говори.

— Басиата стоит поддержать. Не открыто. Его дела уже идут хорошо, и это только начало. Когда он вернётся, он придумает что-то ещё. Я уверен.

Он указал на карту.

— Дальнейшее укрепление неизбежно приведёт его к противостоянию с родом хана. Вы лучше меня понимаете, что хан — это Орда, и Басиата уничтожат без труда. Рано или поздно ему придётся расстаться не только с серебром, но и с головой. Простите за дерзость, господин, но если мы войдём в его дело мастерами, золотом и торговыми связями, станем опорой его роста, то через несколько лет получим сильного союзника, которого столько искали. Убеждён, что Аллах благословит нас и серебром, и влиянием. С нашей поддержкой хан не сможет раздавить его легко. А если и раздавит, то ослабнет в этой борьбе.

Дауд-эфенди умолк: вошёл слуга и расставил чаши с водой и виноградом. Шейх жестом пригласил ученика, и тот, дождавшись, пока слуга уйдёт, отпил воды и на мгновение прикрыл глаза, оценив прохладу.

— Я думаю, Басиат — важная фигура. Сейчас ещё очень уязвимая, но я вижу в нём того человека, который способен помочь нам в нашем общем деле, почтенный шейх.

Оторвавшись от карты, аль-Мааси улыбнулся. Засунув любимые чётки во внутренний карман, он подвинул чашу с виноградом ближе к терпеливо ожидавшему его реакции ученику. Дауд любил чёрный виноград с самого детства.

— О, Дауд, Басиат покинул лагерь и уже должен быть в ауле. Твои слова разумны… И если пожелает Аллах — своевременны.

Немного преувеличив своё усилие и отметив, что Дауд всё так же заботлив, он поднялся, вежливо отказавшись от предложенной помощи.

— Действуй, сынок. Осторожно, как и всегда. Да облегчит твоё дело Аллах.

— Слушаюсь, господин.

Дауд-эфенди поклонился и, развернувшись, было направился к выходу, но в следующий миг услышал:

— И ещё… Когда придёт время, я хотел бы увидеть этого Басиата лично.

На лице Дауда-эфенди появилась едва заметная улыбка. Он снова поклонился.

— Думаю, он вас не разочарует.

Шейх ничего не ответил. Он вновь смотрел на карту — туда, где тонкая линия дороги вела к далёкому аулу, откуда тянулась новая нить его замысла. Возле отметки “Булунгу” наконец села муха и почистив крылья быстро перебирая лапками направилась в Джулат.