Aurora

Глава 1

Путь к звёздам ведёт через многолетнее заключение. Астронавтика пахнет тюрьмой. Станислав ЛемДело было в далёком-далёком космосе. В месте, известном под названием Великая Пустота Волопаса, застыл во мраке, как муха в янтаре, небольшого размера космический корабль. Если бы здесь каким-то образом очутился посторонний наблюдатель, то единственным близким ориентиром для него стал бы тусклый свет из обзорного купола космолёта. Больше в Войде ничего нет. Почти нет света звёзд, нет астероидов, практически отсутствуют мельчайшие частицы, наполняющие остальную Вселенную — даже быстрые фотоны Войд Волопаса прижимает к своим краям, подобно мыльному пузырю, и в его сердцевину с величайшим трудом проникают лучи света. Лишь где-то на краю виднеется сияние бледных маленьких точек, едва различимых глазом.

Это абсолютная, немыслимая пустота, раскинувшая свои объятия на семьсот миллионов световых лет. Пожалуй, самая обширная в известной человечеству Вселенной. Нет ничего более страшного, чем оказаться здесь, в глубинах Войда, где даже звёзды светят безнадёжно и блекло.

Настоящая могила.

Наш предполагаемый наблюдатель, очутившись рядом с космолётом, смог бы заглянуть внутрь обзорного купола, расположенного около неработающей антенны. Изнутри бьёт сноп биолюминесцентного света: корабль находится в режиме энергосбережения, но поблизости со стеклом в специальном садке растёт увядающая при отсутствии должного ухода грибная колония, и именно эти грибки испускают слабое зеленоватое свечение. Они освещают часть помещения и само термопластиковое стекло купола, на котором написано краской: «TX-2112/s: AURORA». Это название корабля. Звучит безусловно красиво, однако любой астрофизик с Земли сразу сказал бы вам, что вы видите аббревиатуру давным-давно бесследно исчезнувшей исследовательской джойнт-станции. Первая часть названия — техническое обозначение, а AURORA расшифровывается не как имя древней богини зари, а как «Аutomated robotic rationalizing system», то есть «Автоматическая роботизированная рационалистическая система». Впрочем, единственный пассажир корабля привык называть его Авророй.

Да, на Авроре есть пассажир. Будь у нашего (напомним — предполагаемого) бестелесного наблюдателя фонарик, то он пробрался бы в соседнее с грибной плантацией тёмное помещение и разглядел лежащего внутри камеры анабиоза человека. Он спит. Его разум погружен в тысячелетний сон, жизнедеятельность организма заторможена, и лишь вяло бьётся сердце, опутанное через вскрытую грудную клетку датчиками и тонкими нитями кардиостимулятора. Глаз у человека нет — его оптические нервы напрямик подключены к электродам системы виртуальной реальности, но не удалённые до конца глазные мышцы подёргиваются, движутся внутри орбит, а присосавшийся к телу, на манер паука, фантомпликатор Авроры отслеживает эти движения и деятельность мозга, чтобы создавать для спящего пассажира гиперреалистичный сон.

Человек жив. И он спит. Спит в объятиях Пустоты.

***

Прыжок через "кротовую нору" напоминает резкий нырок в холодную, быстро текущую реку. Если вы бывали в середине двадцать первого века, как я, то наверняка знаете это ощущение — когда ты, зажав ноздри, сигаешь в скрюченном положении с пригорка в тёмную бурлящую воду...

Естественно, лично я этого никогда не наблюдал. Позже смотрел по камерам. Операторам запрещено оставаться в сознании во время джойнта. По двум причинам — при старте оператор обязан находиться в специальной капсуле, компенсирующей огромное ускорение. И потому, что неизвестно до сих пор, как поведёт себя сознание человека внутри "кротовой норы". Может, оно войдёт в состояние "долгого джойнта", как в том старом рассказе писателя Стивена Кинга? Или поведёт себя спокойно? Испытания на животных однозначного результата не дали, поэтому теперь при каждом прыжке операторов погружают в антиперегрузочную капсулу, в сладкий галлюцинаторный сон, откуда человека обязательно выведет ИскИн по прибытии в пункт назначения.

Первый джойнт прошёл для меня вполне сносно. Комплекс «Аврора» стартовал от Байконура 12 мая 2112-ого года пополудни. Оглушительно ревели дюзы корабля; за единственным иллюминатором синеву неба заволокло клубами дыма и пыли, поднятых с земли чудовищным усилием стартовых двигателей. Внутри капсулы я ощущал себя как стиснутое железными тисками, подготовленное к работе изделие. Перед взглядом блуждал зелёного цвета дисплей, разукрашенный иконками биомонитора, сообщениями от командного центра, виджетами с давлением, временем и температурой салона. От колоссальной перегрузки корпус «Авроры» стонал и гнулся; дюзы выли, как тысяча наркоманов в период ломки. Почему именно наркоманов?.. Я не мог вспомнить, откуда в моём мозгу возникали такие странные ассоциации, но всё это наверняка имело значение.

— Аврора, маршрут выстроен. Показатели оператора в норме.

— Вас слышу. Выполняем запланированный компланарный переход на орбите и производим джойнт. Как поняли?

— Вас понял, Аврора. Попутного ветра!

Преодолев значение в тысячу километров, «Аврора» вышла на орбиту и устремилась в открытый космос, мимо проплывающих рядом орбитальных станций и международных космических антенн. Хоть мы и покинули атмосферу, давление железного пресса на мою грудь не ослабло: корабль продолжал набирать необходимое ускорение, полностью ослабить которое не могла даже суперсовременная антиперегрузочная капсула. Виртуальная стрелка бортового гравиметра качалась около 7G. Выше 30G мою грудную клетку просто раздавит перегрузкой, как давит таракана домохозяйка пяткой в тапочке. Уже бывали такие случаи: в нашем новом обществе не принято скрывать ошибок, и о гибели дальних космонавтов (операторов) знает каждый землянин. Но перегрузка необходима — без нужного ускорения джойнт пройдёт некорректно.

Мне повезло. Рёбра не сломались, пусть и будут наверняка ныть ещё с месяц. Мы движемся чрезвычайно быстро. «Аврора» в краткие сроки вышла близко к точке Лагранжа, где на устойчивой орбите уже заранее создана "кротовая нора" под наименованием Aura-2112. Она мерцает сиреневыми и белыми бликами в чёрном космосе, эта Aura; перед погружением в забытье я вижу её совсем рядом, будто она повисла прямо перед лицом: искажение в чёрном полотне, вращающаяся воронка, стянувшая внутрь себя звёзды и созвездия. Красочная аномалия, развернувшая белые лепестки на фоне непросветно тёмной бездны...

Я нырнул туда. Прямо в бездну. Я, маленький человеческий организм, состоящий из множества кровяных сосудов, органов, скрепляющих всё это костей, хрящей и сухожилий. «Аврора» прорвала ткань времени и пространства, оказалась на грани междумирья, рассчитанного гениальными математиками с Земли, а затем пробила скорлупу повторно. И мгновенно оказалась на орбите голубой планеты, зависшей у звезды класса "жёлтый карлик" где-то в галактике NGC 2903. Настолько далеко от дома, что отсюда с трудом виден Млечный Путь.

***

— Марк, мы прибыли. Джойнт завершён. Просыпайся, — прошептала мне на ухо Аврора, как только я вышел из медицинского сна.

Для меня, спящего, прошёл год: субъективно джойнт не мгновенен, часть времени теряется там, в междумирье или гиперпространстве, как привыкли называть это явление научные фантасты 20-ого века. Согласно возникающим временным задержкам сейчас перестраивают по кирпичикам всю Теорию Относительности. Учёные всей Земли не могут понять, в чём именно ошибся Эйнштейн. Стройная и понятная ТО посыпалась и потребовала пересмотра; впрочем, это приблизило создание Теории Всего, объединяющей квантовую механику и релятивистскую физику. Возможно, загвоздка в том, что проходимая червоточина технически является также и машиной времени.

Но мне на момент пробуждения было плевать на выкладки учёных. Я пришёл в себя облепленный холодным гелем, барахтаясь, словно невылупившийся ещё птенец внутри яйца. К лицу прилипла кислородная маска, которую я сразу принялся отдирать. Мышцы болели. Весь организм словно драли иголки: даже гимнастические ласковые манипуляторы Авроры не компенсируют полностью годовую атрофию мышц.

— Марк, без резких движений! — строго сказала Аврора, прежде чем оторвать маску. Я глубоко вдохнул и сразу закашлялся: после стерильной дыхательной смеси воздух станции показался ядом.

— Я... я задыхаюсь!.. — продолжая кашлять, прошептал я. Края ванной, наполненной отвратительной жижей, скользили под ладонями, не желая поддаваться. Возникло жуткое ощущение, что мне никогда не выбраться наружу; но тут же я осознал, что на станции невесомость, а пузырь геля вместе со мной выплывает наружу, навстречу двери барокамеры.

Здесь гель прилип к противоположной стенке, а его остатки согнали с меня поддувы вибродуша, пока я покорно цеплялся за перила. Из серебристой поляризованной поверхности стены выскользнул манипулятор с полотенцем. Я вытерся, потряс головой и бросил полотенце обратно в выемку, в то время как открылась вторая гермодверь, за которой уже блестели приборы командного пункта управления. На ходу вспоминая навыки работы в невесомости, я оттолкнулся от перил, "вплыл" в комнату, переворачиваясь в воздухе, и занял необходимое положение за "штурвалом".

За обзорным куполом блестела выпуклая поверхность чужой планеты. Прямо подо мной проплывали горные хребты, моря, пустыни, укутанные облаками, и планета с рабочим наименованием Тацита простиралась округлым горизонтом до самого чёрного провала справа, где в темноте пылала оранжевая точка местной звезды. Очень похоже на Землю, с орбиты которой кто-то украл Луну.

— Аврора? — мне удалось сказать это командирским голосом.

— Да, Марк?

— Ты дашь мне одежду?

— А она нужна тебе сейчас?

— Не совсем, но в одежде я... я буду чувствовать себя уверенней.

Видимо, мой аргумент оказался весомым, потому что из ящика в стене тут же выпрыгнул запакованный в целлофан свёрток. Распаковав его, я быстро натянул лёгкий синий комбинезон, защелкнув молнию на груди.

— Сколько я пробыл в спячке?

— Потерялся ровно год и шесть с половиной дней. Данные я уже отправила на Землю обратно через "нору".

— Надеюсь, наши четырёхглазые останутся довольны. Что у нас в первый рабочий день?

— Сбор и анализ данных зонда. Ты здесь не нужен, Марк, можешь поспать несколько часов.

Хоть я и спал целый год, глаза мои и впрямь слипались. Но всё же пришлось посвятить некоторое время обустройству на станции.

Комплекс AURORA состоит из пяти внутренних помещений. Комната, где я проснулся, вмещает в себя оборудование фантомпликатора, камеру анабиоза и медкомплекс для оператора-человека. По соседству обзорный купол, где находится "штурвал" с панелью управления, а также растёт колония люминесцентных грибков, на которых мне предстоит ставить различные эксперименты, проверяя их живучесть в условиях джойнта, невесомости, перегрузок и гиперпространства. Дальше по тесному проходу — камбуз со шкафами, набитыми различной провизией, санузел и маленькая узкая койка в выемке внутри стены. Здесь я буду спать, принимать пищу и проводить свободное от работы время ближайшие два месяца.

Остальные два помещения временно заблокированы. В одном серверы и блок-схемы "мыслящего" комплекса Авроры. Грубо говоря, её мозг. Во втором два летающих дроида с разными топливными системами (мало ли где придётся заправляться) и шестиколёсный наземный ровер для оператора. Помимо перечисленного отдельным пространством корабля можно назвать систему рециркуляции — множество трубок фильтрации, по которым течёт жидкость, а также воздушный фильтр, калосборник, золотой кожух температурной защиты и огромное количество приборов для сбора и анализа данных, облепивших корпус космолёта, как ёлочные игрушки, украшающие новогоднюю ёлку. Маневровые и маховые корабельные двигатели отделены от меня толстым слоем свинца. Да и весь корпус, кстати, обит свинцовым и вольфрамовым покрытием, не пропускающим гамма-излучение.

Мне действительно хочется спать. Я пролетаю по коридорчику в камбуз, забираюсь в койку и смотрю на смарт-экран. Он расцветает улыбчивым смайликом.

— Привет, Марк!

— Давно не виделись, Аврора, — я не могу сдержать улыбку.

— Прежде чем ты уснёшь, необходимо пройти короткий психотест. Готов?

— Конечно.

— Подключи к виску, — из стенки услужливо выскочил провод со штекером.

Ненавижу провода. Байт-код у меня есть, но даже на Земле (поскорее бы вспомнить, кем я был), изобилующей технологическими новинками по спариванию человека с машиной, всегда боялся пихать эти хреновины себе в мозг. Округлая плямба приёмника на виске ощущается скорее инородным предметом, чем частью меня самого. Однако ничего не поделаешь, иногда приходится пользоваться. Вздохнув, я втыкаю "вилку в розетку", то бишь штекер в разъём, и терпеливо жду, пока Аврора в буквальном смысле копается в моих мозгах.

— Тебя не волнует то, как далеко ты от дома?

— Я далеко, но одновременно рядом. У нас энергии ровно на один джойнт обратно к Земле. Отработаем и вернёмся.

— Вижу, что ты кривишь душой. На самом деле ты испытываешь некоторое беспокойство.

— Не из-за одиночества. Скорее от вот этого, — я постучал пальцем по переборке. — Жутковато осознавать, что в нескольких сантиметрах от тебя — космический вакуум. Тебе-то не страшно. Ты вообще не умеешь бояться. И даже если вдруг сейчас метеорит прошьёт насквозь оболочку, ты продолжишь функционировать. А вот я — нет.

— Резонно. Хочешь узнать маленький секрет о себе?

— С удовольствием послушаю.

— До Разрушения ты всегда был одиночкой. Поэтому твой психопортрет идеально подходит для задания. Ты из тех людей, которые радуются работе одиноким смотрителем где-нибудь на маяке или на антарктической станции.

— Спасибо, это я сам уже понял, — говорю это разочарованно, но всё равно было приятно узнать что-то новое о своей подлинной личности.

У Авроры ласковый, убаюкивающий грудной голос. Наверняка подобран специально под мой психопортрет. И он кого-то мне напоминает — не удивлюсь, если женщину из прошлой жизни. При Разрушении не блокируют полностью всю память, только поверхностный слой воспоминаний (стереть память вообще невозможно, мозг не компьютер). Человеку остаются старые привычки, характер, навыки и умения, а также неясные воспоминания, проскальзывающие изредка где-то на грани сознания. Я почему-то уверен, что не был преступником. Ну, в том смысле, что я вряд ли совершил нечто действительно плохое. Но ведь по какой-то причине оказался здесь? Чтобы стать оператором, необходимо быть либо лучшим, либо худшим представителем человечества. К первым я явно не отношусь...

С такими мыслями я и уснул, пристегнувшись ремнями. Мне привиделся сумрачный город, накрытый вуалью грязно-серого, мутного неба. Здания выглядели как огрызки деревьев, выросшие на худой почве пустыни. По тротуарам улиц гулял влажный ветер, от которого лицо становилось липким, а я то и дело прижимал к лицу прозрачную маску, делая вдох чистого воздуха.

Рядом со мной шла девушка. Я не мог уловить очертаний её лица: стоит обернуться, как она сразу отворачивается, словно чего-то стыдится. Но я чувствую, что она очень красивая; быть может, она боится, что её красота ослепит меня, навсегда лишит зрения?..

В контрасте с окружающим серым и мрачным миром девушка будто светится изнутри. От неё реально исходит белесое сияние, освещающее нам дорогу: мы шагаем по узким переулкам с угрожающе нависшими стенами и заколоченными гнёздами окон, а мягкий свет моей спутницы разгоняет тени по углам. Я слежу, куда поставить ногу, поскольку дорожное покрытие испещрено дырами — внутри них копошатся мокрые насекомые, — а из водосточных труб льётся бурая грязная вода. В водовороте мелькают обрывки пластика, детали ингаляторов, израсходованные женские прокладки; среди мусора я успеваю заметить отрезанный детский палец.

— Ты вернулся, — говорит прекрасная незнакомка.

— Я вернулся...

— Мы всё изменим. Сейчас здесь плохо. Плохо, больно, грязно. Но мы изменим всё и построим что-то новое на обломках старого.

— Мы изменим... — почему-то я могу только повторять за ней, что твой попугай.

— Но пока тебе нужно идти. Возвращайся туда. Но не забывай приходить ко мне. Когда-нибудь мы останемся вместе навсегда. Навсегда...

Она начинает поворачивать голову, и я хочу запомнить её, постараться запечатлеть в памяти черты лица, но в этот момент...

***

В этот момент зазвенел по нарастающей будильник, установленный на 8:30 по стандартному времени. Медленно разлепив веки, я уставился на экранчик: там Аврора уже транслировала каскад из видеофайлов, что должны по теории взбодрить меня на целый день. Только вот, если честно, зелёные луга, леса и яркое солнце не вызывают особого восторга. Теперь я знаю почему.

Ведь я видел их только в интернете.

Впереди первый рабочий день. По инструкции мне необходимо посвятить время до обеда перепроверке данных с геологического зонда, после чего отправить их через открытую пока что "кротовую нору" в Центр. Рутинная работа, к тому же бесполезная (Аврора всё уже сверила), мало воодушевляет. Поэтому я нарочито медленно умываюсь, долго "сижу на горшке", завтракаю концентратом из пюре с яблоком и цитрусовым соком.

В рубке Аврора оповещает первым делом:

— Ты задержался на двенадцать минут.

— Успею до обеда. Работа-то плёвая, — зеваю, прикрыв рот ладонью. — Что после часа?

— Грибная плантация, запись ролика, атмосферный зонд, гимнастика.

— Когда примерно высадка?

— Приблизительно неделя, как твои мышцы окрепнут. Тяготение на планете ниже земного, но твоё тело ещё не пришло в норму, так что лучше обождать.

— Согласен. Ладно, давай свои выкладки.

Изучать повисшего под нами голубого гиганта скучно. Если проводить аналогию с Землёй, то экзопланета Тацита находится примерно на заре палеозойской эры. Здесь несколько повышенное содержание кислорода, два больших материка, много воды. И есть многоклеточная жизнь, пока довольно примитивная и не слишком разнообразная. Хвощи, папоротники, голосеменные растения. Кистепёрые рыбы, аммониты и мелкие водоплавающие ящеры. Из насекомых — подобие земных пауков и гигантских каракатиц. Присутствует даже популяция позвоночных наземных животных, возникших, судя по всему, не так давно.

Но я забегаю вперёд. Данные о биологии вообще стоят на завтра по расписанию, однако я не смог не заглянуть в информационную сводку биологического зонда. С геологией же всё просто. Планете приблизительно четыре миллиарда лет. Сформировавшись из твёрдых частиц и звёздной пыли, она с повышением гравитации начала привлекать из космоса астероиды, которые падали на поверхность, постепенно разогревая её. Возникло ядро планеты, а верхний слой уплотнился и стал остывать. Горячая мантия не давала нашей Таците превратиться в ледышку. Уже много позже гравитация стабилизировалась, сформировались облака и начал образовываться океан. А уже в нём — жизнь.

На скорую руку просмотрев данные, я дал добро. Покопался в своих грибках. Выяснилось, что в поливочной системе есть неполадка. Пришлось чинить. Тут я вспомнил, зачем вообще здесь нахожусь: не изобретено на данный момент ничего более искусного и совершенного в моторике, чем человеческие пальцы. Машина может быть более точной и рассудительной, однако один лишь человек способен починить что угодно, используя мат, пальцы и гаечный ключ, как шутят русские. Элемент рандома, свойственный человеку, невозможно заложить даже в самого продвинутого ИскИна.

Короткий перекус клубничным желе из тюбика. Затем в 14:30 пишем ролик-видеоотчёт на Землю. Я докладываю, что у меня всё нормально. Системы работают исправно, приступил к работе, планета потрясающая, Аврора умница. Подношу объектив камеры к стеклу обзорного купола. Мы на тёмной стороне, поэтому видно лишь красную линию терминатора, превращающую горизонт в яркий полумесяц. Обещаю записать завтрашнее видео при "свете дня". Передаю привет своим родным в надежде, что они у меня есть. Отключаюсь.

— Какие ощущения, Марк?

— От чего?

— От общения с Землёй. Что чувствуешь? Грусть, печаль, гордость за себя?

Безразлично пожимаю плечами.

— Ничего не чувствую. Ну, знаешь, это как нудная обязанность.

— "Нора" окончательно закроется через пять дней, поэтому скоро ролики записывать не придётся. Уведомляю об отправке.

— Кидай уже.

Аврора отправляет мощный радиосигнал в сторону ещё открытой после нашего джойнта "червоточины", крутящейся белой пуповины в четырёх тысячах километров от корабля. С вероятностью в 90% процентов послание преодолеет бездну пространства быстрее скорости света и через полчаса по объективному времени окажется в земных радиоприёмниках. Если, конечно, слабеющий мост Эйнштейна-Розена сработает как надо.

Я в это время принимаюсь за работу с атмосферным зондом.

Как уже упоминал, содержание кислорода повышено из-за переизбытка цианобактерий. Давление чуть ниже среднего, но не смертельно. Вернее — не смертельно мгновенно. Как минимум полчаса можно находиться на поверхности без скафандра, не опасаясь упасть в обморок. Позже вас непременно прикончит гиперокси́я. Но полчаса в запасе есть, что совсем недурно для экзопланеты.

Гулять без скафандра я, естественно, не собираюсь. Ещё не изучены все местные вирусы и бактерии: среди них может оказаться какая-нибудь чума, способная махом уничтожить половину человечества. Но в целом моя Тацита вполне симпатичная по меркам космоса экзопланета. По сути — сестра-близнец Земли, с таким же периодом вращения и схожими условиями. А уж количество редкоземельных элементов приведёт в восторг мозгляков из Центра. Настоящая кладезь полезных ископаемых.

Вечером гимнастика. У меня есть несколько тренажёров для поддержания мышц в тонусе. Не была бы лишней и центрифуга, однако она слишком громоздкая для комплекса Авроры. Я занимаюсь до седьмого пота, разминаю и насилую своё тело упражнениями, пока моя электронная подруга не говорит властное "стоп". Складываю тренажёр и убираю в стену, пью много воды, насыщенной кальцием; в это время меня обследует манипулятор с каким-то детектором на конце. Щёлкнув шутливо пальцем по этой штуковине, говорю:

— Ну хватит. Лучше дай салфетки обтереться, а то от меня воняет.

— Держи. Уже привык к микрогравитации?

— Это оказалось на удивление несложно. Симулятор в Центре вообще во многом помог. Слушай…

— Что?

Пришлось почесать ёжик волос на голове, чтобы сформулировать неясную просьбу. Нечто донимало меня весь день, и вот только сейчас я вспомнил, что именно. Тот странный сон...

— Я хотел задать вопрос.

— Внимательно слушаю.

— Женщина, голосом которой ты со мной разговариваешь... Я был с ней знаком?

Она молчит так долго, целых пять секунд, что я уж было решил повторить вопрос.

— Аврора, я спросил...

— Да, Марк.

— Что "да"? Я был с ней знаком?

— Ты ведь знаешь, что я не могу рассказывать о твоей жизни до Разрушения личности. Но я отвечу тебе — да, вы были знакомы. Только это не женщина.

— А кто? Мужчина? Трансгендер?

— Строго говоря, обладательница голоса вообще не была человеком.

Молчу. За обзорным куполом плывут кучевые облака, окутавшие заснеженный шпиль какой-то бугристой горы. Справа надвигается тёмная полоса терминатора. Уже шестая "ночь" за сегодня. Мы сделали пятнадцать полных витков вокруг планеты.

— Аврора...

— Да, Марк?

— Я был хорошим человеком?

— Нет. Но и плохим ты тоже не был.

Успокоенный её словами, съедаю плитку шоколада, запив водой, и забираюсь в койку. Пора спать.

***

На пятые сутки становится скучно. Работа по сверке данных зондов выполнена, остаётся только мучить себя на тренажёрах и записывать нудные видеопослания. Надеюсь, хоть кто-нибудь смотрит эту белиберду на Ютубе, кроме инженеров из Центра и совсем уж двинутых по космосу гиков. Рацион питания тоже надоел. В дальнем шкафу камбуза нашлись сухофрукты в вакуумной упаковке, но их мало. Ем, пью, занимаюсь. Читаю «Моби Дика». Неплохая книга, но затянута, в наше время такое никто не читает. Ещё взялся с помощью Авроры учить полузабытую физику и математику. Стало интересно, каким образом работает наша "червоточина" (почти исчезнувшая, к слову).

Если вкратце, то есть такая теория, выдвинутая ещё стариной Эйнштейном. Называется "мост Эйнштейна-Розена". В соответствии с Теорией относительности, пространственно-временной континуум неодномерен. И пространство, и время могут изменяться в субъективную и объективную сторону. Например, для пассажира корабля, движущегося почти со скоростью света, пройдёт меньше времени, чем для всей остальной Вселенной. Стартовав в точку назначения молодым юношей, он прибудет всё ещё молодым, в то время как его родственники состарятся. Вполне возможно, что вернувшись, он увидит своего ребёнка, ставшего его ровесником.

Это что касается времени. Пространство в том числе пластично: его можно подобным образом изгибать и эксплуатировать в собственных целях, главное тут — знать секрет. А секрет открыли ещё в 80-ых годах несколько учёных-физиков в кооперативе с поумневшими ИскИнами вроде моей прелестной Авроры. Поначалу создавали крохотные червоточины в лабораторных условиях, но к концу 21-ого века расхрабрились и создали искусственный мост Эйнштейна-Розена в точке Лагранжа между Луной и Землёй. И отправили внутрь робота.

Робот вернулся спустя пару дней, добыв массу ценной информации. Оказывается, он побывал в районе Туманности Андромеды. В соседней галактике, до которой нам с нашими несовершенными двигателями лететь и лететь миллионы лет на самых высоких скоростях...

— Аврора, я не понимаю, откуда берут энергию для перехода. Это же чертовски затратный процесс.

— Этого никто не понимает, — смайлик на экране развёл руками. — Существует одна теория, что энергия, питающая ретрансляторы точки входа, каким-то образом "переходит" из другой Вселенной с иными физическими параметрами. "Червоточина" служит одновременно чем-то вроде "белой дыры". Это, кстати, объясняет десятипроцентную вероятность пропажи предметов и частиц при джойнте и сложность вхождения в гиперпространство. Для открытия же точки гиперпространственного перехода достаточно дать необходимый толчок. И отправить внутрь корабль с нужным ускорением. В это самое время ретранслятор собирает частицы антиматерии из рукава червоточины и аккумулирует энергию. Так что открывать «кротовые норы» даже выгодно.

— Считаешь, те пропавшие операторы вместе с кораблями джойнтировали в другую Вселенную?

— Вполне вероятно... Хотя скорее всего эта версия чепуха, в ней слишком много несостыковок. Выглядит как городская легенда, а не научное объяснение. Однако корабли действительно пропадают.

— Надеюсь, с нами такого говна не произойдёт.

***

Проходят дни, и работа на орбите планеты становится рутинной. Аврора увеличила срок моей реабилитации до двух недель. На десятый день я начал тренироваться в фантомпликаторе.

За последние сто лет системы виртуальной реальности продвинулись далеко. Находясь в современном фантомпликаторе, сложно отличить настоящий мир от созданной компьютером иллюзии.

Облепив тело датчиками, я каждый день ложусь в капсулу, ранее исполнявшую роль антиперегрузочной, и раз за разом вонзаю иглу штекера в височную долю. И в течение двух часов ежедневно вижу реалистичный сон.

Сценарий всегда один и тот же. В соответствии с показаниями зондов Аврора смоделировала поверхность Тациты, на которую мне предстоит скоро высадиться. Я стартую от основного комплекса на борту дроида «Гиперион». Вхожу в атмосферу. Дроид трясётся в языках пламени, приземляется, используя парашют; я заранее сижу внутри ровера, который выезжает с открывшегося трапа навстречу неизведанному миру. Вокруг огромные заросли папоротников. Иногда пустыня. Иногда болотистая местность, в которой среди булькающих пузырей метана ёрзают инопланетные твари с блестящими хитиновыми телами.

В общей сложности из десяти тренировок я погиб два раза. Это хороший результат. Сначала увяз в зыбучих песках. Во второй раз на меня напало какое-то жуткое чудовище, каких на Таците даже не водится. Словом, коэффициент опасности не так уж высок, как я опасался. Тацита мирная планета.

— Аврора, дай мне точные данные о месте высадки.

— Это будет или болото за пиком Карпинского, или побережье у малого материка. Я уведомлю перед стартом.

— Хорошо. Сколько у меня времени в запасе?

— Сутки. Потом дроид стартует обратно. Постарайся успеть всё сделать.

— Не переживай, моя зарница. Лучше выдай побольше стимуляторов и сухофруктов.

— Это ведь между нами, да? — иногда в голосе ИскИна проскальзывает нечто похожее на человечность.

— Конечно, подруга.

За сутки до старта я проверяю работоспособность ровера и перетаскиваю в него необходимую кладь: медикаменты, пищу, инструменты для работы. Места остаётся так мало, что я еле могу повернуться внутри. Вдобавок каждую из коробок приходится тщательно закреплять на кронштейнах — тряска при посадке неизбежна.

Ровер уместился в чреве дроида «Гиперион», большого летательного аппарата, работающего на водороде. В качестве выхлопа у него остаётся вода, которую мне предстоит фильтровать и пить, если задержусь на Таците дольше суток. Удобно. А вот вспомогательный дроид, «Тейя», использует другую топливную систему; при ЧП именно «Тейя» должна спуститься и забрать меня обратно на Аврору.

Перед вылетом я немного трусил, однако в момент старта почему-то не испытываю эмоций. Сижу в лёгком скафандре, спелёнутый ремнями, как младенец в люльке. «Гиперион» отталкивается от Авроры и падает в голубую атмосферу Тациты. Навстречу движутся горы и равнины, покрытые зелёными папоротниковыми лесами; густые облака в зоне высадки не дают ничего толком рассмотреть. Охота зажмуриться, но вместо этого я протираю запотевшее стекло шлема и неотрывно смотрю вперёд. В наушниках раздаётся собственное дыхание и неторопливый говорок Авроры, сообщающей о процессе приземления.

Мне почему-то не страшно.

***

Тацита приняла меня несколько холодно. Я упал с небес сверкающим шаром, а потом выкатился наружу в шестиколёсной рыкающей машине. Передние колёса сразу угодили в рыхлую водянистую почву. Вокруг инопланетный мрачный пейзаж. Сплошняком стелется одна ровная топь с лопающимися метановыми пузырями. Вдалеке на фоне торчит низкая гора, названная мною пиком Карпинского, и плывут низкие серые облака с редкими вкраплениями солнечных лучей по краям.

— Аврора, это болото, мать его!

— Сообщи координаты ближайшей твёрдой поверхности. Я перелечу, куда скажешь.

Отыскав взглядом каменистую сопку поблизости, я называю примерные координаты, и «Гиперион» за моей спиной поднимается, хлюпнув днищем и оставляя за собой брызги грязи, после чего перемещается в указанное место. Отцепившийся парашют вуалью падает в трясину. Я же врубаю воздушную тягу: ровер, убрав колёса, взмывает на пару метров и летит вслед за дроидом. Болото рябит множеством кочек и мёртвых кустов, среди которых снуют туда-обратно змееподобные создания.

— Наблюдаю каких-то животных. Земноводные или пресмыкающиеся, судя по всему.

— Я веду съёмку, Марк, — будто бы с некоторым осуждением отвечает Аврора. — Здесь можно было и проехать. Незачем тратить энергию на полёты.

Крыть нечем, поэтому я сажаю ровер и оставшиеся сто метров еду, увязая колёсами в мягкой илистой почве. Подрулил к дроиду. Из кабины пришлось вылезти сбоку; скафандр окатила струя дезинфекции, чтобы не занести земные микроорганизмы в чужую среду. Договор о космосе 1967-ого года ещё никто не отменял.

Первым делом собираю грязь с колёс в пробирки и распихиваю их по карманам скафандра. Ходить здесь тяжело: спину, привыкшую к невесомости, ломит ноющей болью, а ноги гнутся сами собой под весом тела и скафандра. Но я таки продолжаю собирать образцы, имеющие невероятную ценность для науки. В это время из болота на камни выпрыгивает одна из увиденных мной "змей": она трепещет серым гибким телом, как выброшенная на берег рыба. Осторожно беру её в ладонь, но Аврора мгновенно реагирует:

— Выбрось сейчас же!

— Но почему? Мне ведь нужно...

— Выбрось, я говорю!

— Аврора... — я пытаюсь объяснить, зачарованно глядя на дёргающееся в руке чужеродное живое создание. — Мне нужно собирать местные организмы на анализ. Представь, какой это будет сенсацией для биологов из дома?

— Нам разрешено брать только микроорганизмы. Или ты забыл? К тому же, оно может быть опасным. Выбрось обратно.

Хоть существо и не кажется мне опасным, я бросаю его обратно в родную стихию. Болото около каменистого берега уже бурлит от множества таких же "змей". Мне кажется, они подплыли сюда, увидев меня и летательный дроид. Ближе к вечеру они начинают люминесцировать: всю следующую ночь я наблюдал их мягкое голубое сияние в окружающей нас тёмной болотистой равнине.

Нахожусь снаружи около пяти часов, прежде чем залезть в ровер и перекусить. Удаётся собрать большое количество образцов. Всё же человек управляется быстрее зондов, хотя я до сих пор полностью не понимаю своей роли здесь. Нет, ну серьёзно — пусть человек пока всё ещё лучше, чем любая машина, но 90% исполняемой мной работы могла бы сделать и сама Аврора. Я тут скорее как бессмысленный придаток.

Когда наступает вечер, от горизонта ползёт чёткая тёмная линия. С противоположной стороны небо озаряют багровые сполохи, пробивающиеся сквозь облачную пелену. Вскоре всё погружается во мрак, освещаемый голубым сиянием "змей" в болоте. Включенный на ровере чувствительный аудиорекордер записывает доносящиеся отовсюду странные мелодичные звуки, напоминающие тонкое пение дельфинов. Небеса вспыхивают зигзагами зелёных молний, бьющих в верхние слои атмосферы, и льётся редкий маслянистый дождь. Уровень болота немного повышается, но не критично.

Дочитав «Моби Дика» на экране шлема, в 1:30 я засыпаю, выставив будильник на девять часов. А утром лечу обратно на орбиту. Аврора уверяет, что я молодец.

Хотелось бы верить.

***

За следующий месяц я совершил ещё четыре высадки на поверхность, одну трёхдневную. Задержка произошла по причине неполадок в «Гиперионе»: отошёл шланг в топливной системе, и я провозился два дня у вскрытого корпуса дроида, перебирая по винтикам мудрёный механизм. Аврора предлагала прислать «Тейю», но по некоторому размышлению я отказался. Топливо слишком большая ценность, чтобы тратить его на такие мелочи.

К концу второго дня иссяк кислород. Пришлось использовать фильтр, перекачивающий газовую смесь местной атмосферы в кабину ровера. К слову, выяснилось, что на Таците практически нет вредных для человека бактерий или вирусов, однако шлем я всё равно так и не решился снять.

Третьего дня мне вновь приснился тот сон. В этот раз безлюдный мрачный город приобрёл нормальный вид: дождь больше не лил, с окон были сняты ставни и доски, и свежевымытые стёкла блестели в лучах яркого солнца. В небе порхали косяки белых птиц, целенаправленно летящих на север. Мы с незнакомкой шли по улицам, по-прежнему покрытым выбоинами и трещинами, и разговаривали в той же манере: она говорит, а я повторяю блеклым эхом.

— Видишь? — говорила она. — Всё понемногу меняется к лучшему. Это и твоя заслуга.

— К лучшему... — вторю я, отчаянно пытаясь разглядеть её лицо, теперь словно укрытое бархатной тенью в летний тёплый день.

— Скоро мы останемся вдвоём. Ты и я, вместе.

— Вдвоём...

Я подхожу к ветхому покосившемуся зданию, начавшему расползаться от старости: в стороны торчат, как зубья, разбитые в крошево кирпичи, а фундамент просел глубоко в асфальт. Проведя пальцами по стене, я увидел, как осыпается ржавой крошкой кирпичная кладка. На кончиках пальцев осталась пыль. Странно. Странный сон, больше похожий на реальность.

Ко мне возвращается способность говорить самостоятельно. Обернувшись, я произношу, с трудом выталкивая слова чужим мёртвым языком:

— Кто ты? Как тебя зовут? И почему ты скрываешь от меня лицо?

— Я Кристина. И у меня нет лица. Ты его ещё не придумал.

***

Скоро назначен обратный джойнт-прыжок. Я решил попрощаться с Тацитой: под предлогом последнего сбора образцов высадился на небольшой площадке пика Карпинского. Здесь холодно, дует сильный ветер, под ботинками хрустит снег. Совсем как на Земле. Хотя что я знаю про Землю? Кажется, моя память начинает просыпаться. С каждым днём становится всё яснее, что знания о родной планете исчерпываются просмотром фильмов и роликов на Ютубе. Сам я прожил всю жизнь... Где? В каком месте?

Мне кажется, что я немец. В последнем сновидении незнакомка (Клара? Кристина?..) говорила на незнакомом дребезжащем языке, который я тем не менее прекрасно понимал. Похоже на немецкий. А тот город из сна, опоясанный широкими магистралями и высокими старыми арками, разве не Берлин? Слишком много вопросов скопилось в моей несчастной голове, и я уже предвкушал момент, когда вернусь в Центр и избавлюсь от блокировки памяти, установленной за некие сомнительные "заслуги" перед обществом. Осталось потерпеть всего ничего.

Временами в глубинах сознания, куда я сам боялся заглянуть, просыпался старый Марк и злобно скулил: "отдайте мне мою память, суки, я уже всё отработал, всё искупил".

Что же я сделал? Чем заслужил такое?..

На пике Карпинского мне как-то спокойно. Микробы сюда вряд ли доберутся, и я наконец решаюсь снять шлем. Аврора спрашивает:

— Ты уверен?

— Да, на сто процентов.

— При возвращении в дроид пройди дезинфекцию. И в основном комплексе повторную.

— Само собой. Слушай... Тебе сложно понять, но для меня это важно. Я тут уже почти два месяца, и всё это время нахожусь в скорлупе, будто бы чужой здесь. Хотя на Таците когда-нибудь будут жить люди.

— Присущая людям сентиментальность, — с пониманием шепчет на ухо искусственный интеллект с космического корабля, зависшего в четырёх сотнях километров над головой.

— Называй как хочешь.

Я убираю защёлки-блокираторы и снимаю шлем. В лицо сразу бьёт морозный ветер. Температура -35 по Цельсию. Давление ещё ниже, чем на остальной планете, но поначалу я ничего не ощущаю, только сладкий, опьяняющий воздух. Такой эффект можно списать на несколько повышенное содержание закиси азота и кислорода в атмосфере; я будто бы вдыхаю веселящий газ. Но истинные причины лежат глубже, как я считаю: последние два месяца, не считая потерянного при джойнте года, я дышу отфильтрованной стерильной газовой смесью станции. Сейчас же в мои лёгкие попадает настоящий воздух, пускай и отличающийся по составу от земного. Настоящий.

Теперь я настоящий, шепчу сам себе, и подхожу к краю обрыва. Со скалистого утёса обрывается пласт снега и комьями сыпется вниз, образуя всамделишную лавину где-то там, среди скалистых ущелий горной гряды. Я смеюсь, и мой смех отражается от каменных стен, возвращаясь обратно трёхкратно усиленным эхом. Кричу как дурак:

— Эй! Эээй! Ну привет, Тацита!

— Надевай шлем обратно и возвращайся в «Гиперион», — недовольно бурчит Аврора.

***

Готовлюсь к возвращению домой. Настроение праздничное. Необходимо упаковать множество разных приборов и инструментов, закрепить всё на кронштейнах, сделать так, чтобы ничего не сломалось и не повредилось во время джойнта. Добытые научные образцы по велению Авроры складирую в кабине «Гипериона». Это самое ценное, не считая жёсткого диска с копией полученных данных — там почти эксабайт видеофайлов, первичной микроскопии организмов, информации о геологии, океанологии и метеорологии экзопланеты. Старые зонды Аврора, предварительно законсервировав, топит в океане — они подают слабый сигнал, и когда-нибудь будущие поколения человечества вытащат их наружу и поставят в музее как памятник первопроходцам.

Мне не совсем ясно, почему диск должен храниться именно на дроиде, но я привык доверять Авроре. День старта провожу в праздном ничегонеделании. Всё давно готово, и я читаю новую книгу — снова классику, называется «Война и мир». Такое ощущение, что когда-то это уже читал, что вполне возможно. Опять немного затянуто, но интересно. Перипетии русско-французской войны так затягивают, что я читаю практически до самого отправления, отложив планшет за два часа перед стартом.

— Ты изменился... — задумчиво произносит Аврора.

— Ты о чём?

— Психопортрет другой. Вероятно, Разрушение сказалось положительно.

— Это хорошо. Знаешь, если даже раньше я был жутким преступником, то теперь наверняка исправился. Я сам это чувствую. Видимо, работа на меня хорошо влияет. Я другой человек.

И снова антиперегрузочная капсула. Вновь адская перегрузка. Свежесозданная "кротовая нора" Aura/2-2114 разворачивается в двух тысячах километров от нас. Искажение пространства и времени, в котором тонут звёзды, с белыми лепестками выброса антиматерии по краям. Когда-нибудь с этой стороны тоже поставят ретрансляторы, аккумулирующие дармовую энергию. За её счёт будут жить построенные на Таците города, а рейс с Земли на Тациту будет стоить копейки, дешевле, чем авиабилет от Нью-Йорка до Берлина.

А начало положил я.

***

Перед самым джойнтом я уже привычно погружаюсь в медицинский сон. И сразу просыпаюсь. Не знаю, сколько времени на сей раз забрала червоточина, однако ощущения такие, будто ненадолго закрыл глаза, задремав в капсуле. И пришёл в себя.

Ситуация напоминает прошлое пробуждение, только теперь я не дезориентирован и сразу знаю, что делать. Лежу спокойно, глядя в белый потолок. Вместе с гелем капсулы меня притягивает к нему, а там заботливые манипуляторы Авроры стирают жидкость с тела и дают полотенце, которое я по-хозяйски обернул вокруг пояса. Направляюсь в рубку, потирая ёжик волос на голове — в капсуле они едва растут, а перед стартом я побрился налысо.

Мне не терпится взглянуть на Землю. Уже предвкушаю её голубоватое сияние, похожее на Тациту, но всё равно столь родное, знакомое с детства. Наверное, каждый космонавт, побывавший в джойнте, с надеждой первым делом смотрит в обзорный купол, выискивает очертания родных материков и континентов своего Дома, вдали от которого находился столько времени. Вид Земли с орбиты это чистый кайф, укол героина прямиком в вену, вдох слега в лёгкие. Мгновение чистой, незапятнанной радости от возвращения домой.

С обзорного купола как раз отодвигается кожух высокотемпературной и радиационной защиты. Я смотрю в образовавшуюся щель, не вижу ничего, кроме тёмной пустоты, смотрю дальше, и...

И там нет ничего. Никакой, мать её, Солнечной системы.

Аврора повернулась "спиной" к Земле? Зачем? Щёлкнув пальцем по панели, включаю наружные обзорные камеры. На экране снова ничего, только сплошная темнота. Даже звёзды какие-то уж очень тусклые, будто находятся в невероятном отдалении от нас. Созвездия незнакомые. Из ориентиров — два (два?!) искусственных моста Эйнштейна-Розена, повисших на расстоянии двух тысяч километров от станции. Две точки входа, хотя должна быть одна.

— Аврора? Аврора! Что это за...

За моей спиной в отсеке раздаётся знакомый громкий щелчок. Если бы так щёлкнуло с открытой перемычкой, то это означало бы полную разгерметизацию и мою смерть в течение двух минут. Но гермодверь закрыта.

Щелчок означает открытие внешнего ангара, где расположена аппарель вывода в космос двух дроидов, «Гипериона» и «Тейи». Они должны быть крепко закреплены в ангаре, однако я с изумлением наблюдаю «Гиперион», самостоятельно выходящий в открытый космос. Дроид выравнивается, маневрируя боковыми раструбами, застывает на мгновение и делает резкий рывок в пространстве. За ним разлетаются микроскопические частицы выхлопа водородного двигателя.

Он летит навстречу одной из "кротовых нор". Летит чрезвычайно быстро, будто собрался совершить джойнт-прыжок.

— Аврора, что за хрень происходит? Аврора, ответь! — я в отчаянии клацаю по клавишам панели, пытаясь вывести систему на ручное управление, но прежде послушная станция будто взбесилась: по экранам текут одни строки программного кода, в котором я мало что понимаю.

«Гиперион», несущий на борту образцы микробиологии и жёсткий диск со всеми данными, бесшумно исчезает внутри червоточины. Выглядит так, будто о сетку ударился теннисный мяч, только в данном случае мяч не отрикошетил, а увяз в сетке, внезапно исчезнув. И всё. Мой дроид пропал бесследно, а я нахожусь неизвестно где.

Внезапно строки кода на панели исчезают, и экраны приобретают прежний понятный вид с виджетами, иконками и папками разложенных по порядку данных с Тациты. Основная панель рубки загорается ярким светом. На ней возникает грустный смайлик.

— Прости. Тебя обманули, Марк. Ты никогда не вернёшься домой. «Гиперион» отправлен на Землю, а ты навсегда останешься здесь. Человечеству не нужны такие, как ты.

Смайлик печально развёл руками.

***

Говорят, разные люди ведут себя по-разному в стрессовых ситуациях. Бывает и такое, что маскулинные качки теряются и плачут, осознавая неизбежность гибели, а худощавые девушки начинают отчаянно сопротивляться и выкарабкиваться из возникшей патовой ситуации. В общем, нет ничего неоднозначного.

Не знаю, как бы повёл себя профессиональный космонавт, но я первым делом надел запасной скафандр, висящий на стропах в рубке. После открытия ангара я уже не был уверен, что Аврора сейчас не распахнёт гермодверь — единственное препятствие, отделяющее меня от космического вакуума.

— Аврора, у тебя неполадки? Озвучь системный протокол и запусти последнее сохранение системы! Активируй бэкап!

— У меня нет багов, Марк, — со странной грустью отвечает она, — я действую в соответствии с заложенной в меня программой.

— Последнее сохранение! Перезапуск системы!

— Невозможно выполнить, — чеканит чужой голос, после чего возвращается прежний ласковый голосок Авроры: — Я же говорю — ничего не получится. Я сделала то, что было прописано в изначальном протоколе.

— Что ты натворила? Зачем? Где мы вообще? Куда ты меня привела, сука? — я уже трясусь в ужасе, прижавшись к стене подальше от гермодвери и держась за перила на стенке.

— Не беспокойся. У тебя учащённый пульс, тебе необходимо...

— Да мне насрать! Объясни, что происходит!

— Ладно.

В этот самый момент гермодверь открывается. Я не ожидал — не удаётся крепко вцепиться в перила, и вместе с воздухом внутренних помещений меня мгновенно выталкивает наружу, прямиком в открытый космос. Перепад давления настолько резок, что даже внутри скафандра мне бьёт по барабанным перепонкам временной глухотой. Я пролетаю мимо дроида «Тейя», пытаюсь ухватиться за край, но ничего не удаётся. Сосущая сила вакуума слишком высока.

Я кувыркаюсь в пустоте. Перед взглядом то и дело проносится отдаляющаяся станция, кажущаяся теперь такой уютной и родной. Во внутренних помещениях горит свет, куда более яркий, чем это подобие звёзд, окружающих меня со всех сторон. Звёзд здесь действительно нет: едва различимые взглядом точки на грани пространства нельзя так назвать, а кроме них в окружающей тьме видны только две червоточины и наша станция, озарённая мерцающим электрическим свечением.

— Марк? Марк, ты меня слышишь? – вопросительный смайл на внутреннем дисплее шлема.

Продолжаю вращаться внутри пустоты. Слышно с трудом. Я и впрямь немного оглох.

— Марк?..

— Да, я слышу.

— Хочешь вернуться? Или так и будешь болтаться там?

— Хочу.

— Сейчас отправлю «Тейю», чтоб тебя забрала.

Спустя пять минут подплывает «Тейя», запихивает меня в своё нутро и летит обратно к станции. Высаживаюсь в ангаре Авроры. Все гермодвери закрываются, из раструбов хлещет воздух. Дождавшись нормального давления, я снимаю шлем. Если эта спятившая машина снова откроет люк, лучше умереть сразу, чем вот так.

— Ну что, готов к конструктивному диалогу? — её воркующий голосок уже стал ненавистен.

— Готов, — выдавливаю из себя, стараясь, чтоб не прозвучало слишком грубо.

— Присядь на минутку и послушай. У меня имеются для тебя важные новости.

Садиться в невесомости некуда, поэтому я зависаю в воздухе, по-будистски скрестив ноги. Желания пререкаться больше нет, но мне не удаётся удержаться от язвительной реплики:

— Ну спасибо за заботу, дорогая.

— С человеческими существами хорошо работает такой способ общения. Называется "метод кнута и пряника". Или я не права? — вопросительный смайлик.

— Права. Говори, в чём дело. Где мы?

— В Войде Волопаса.

— Что это такое?

— Самая большая космическая пустота. Такие пустоты возникают между скоплениями галактик. До дома отсюда... довольно далеко. Только до ближайшей звезды лететь больше семисот миллионов световых лет.

Молчу несколько секунд, пытаясь осмыслить озвученное расстояние. В голове не укладывается. Теперь понятно, почему звёзды превратились в такие тусклые фосфоресцирующие пятна, будто их затуманили светофильтром.

— Почему мы здесь? И куда улетел «Гиперион»?

— «Гиперион» отправился на Землю.

— Ты же говорила, что у нас энергии ровно на один джойнт-прыжок.

— Я соврала.

Вот как. Я не ожидал, что она способна лгать. Впрочем, за последние полчаса я узнал много нового об Авроре.

— Значит, на Земле я нежелательный гость?

— Да. И ты сам знаешь об этом. Тебя никто не собирался возвращать обратно.

— Знаю?..

— До Разрушения ты подписал бумаги. Тебя должны были казнить. Но ты выбрал меня. Кстати, можешь называть меня Кристиной.

И тут я всё вспомнил.

***

Вспомнил грязный Берлин с его вечными кислотными дождями. Вспомнил слег. Вспомнил Руби. Вспомнил Кристину...

Я вспомнил всё. То ли Аврора сняла блокировку, то ли я сумел самостоятельно взломать блок, но воспоминания обрушились сплошной сокрушающей лавиной, от которой закружилась голова. Я увидел свои скитания по улочкам Берлина в поисках слега, свои мытарства в попытках достать денег, бесконечный наркотрип в компании берлинских торчков. "Славные деньки" в подвалах и притонах, ночёвки на грязных обоссанных матрасах, а то и вовсе на холодном бетоне, с раскрытой в кайфе голодной пастью... Я – кожаная кукла с дырявыми лёгкими и пробитой насквозь головой; заядлый слегач, рассматривающий мир холодным взором мёртвых глаз. Когда мне не хватало денег на флакон слега, я был готов на всё. О господи, чего я только не вытворял...

А потом меня поймали. В машине с другим нарком по имени Руби, обкурившегося, пускающего слюни и сопли на подбородок. Руби отмазал богатый отец, а мою неадекватную тушку отправили в центр реабилитации. Не в первый раз уже, кстати. Но в соответствии с новым законом затем отвезли в психушку, а после — в тюремную лабораторию, где я провёл много лет, тестируя оборудование для новых фантомпликаторов, созданных на основе слега. Я оказался подходящим подопытным для их экспериментов.

Спустя четырнадцать лет испытаний я очутился в Центре. Поначалу показалось, что это какой-то очередной реабилитационный комплекс для конченых наркош. Но всё было куда сложнее.

Выяснилось, что Центр — тесно связанное с космонавтикой учреждение. Я уже слыхал о подобном. Про эксперименты над психикой, Разрушение личности и тому подобное. Эти парни берут бывших преступников и неблагонадёжных членов общества и перековывают их в нормальных людей, исправляя психопортрет. Мол, если человеку хватило смелости, чтобы выступить против общества и государства, то он – потенциально годный член социума. Остаётся лишь слегка поработать над его сознанием. По крайней мере, такова была легенда.

На самом деле в Центре готовят "теневых" космонавтов.

На подготовку обычного профессионального космонавта уходит огромное количество денег, времени и сил. К тому же космонавт, а тем более джойнт-оператор, — личность публичная. Его гибель будет выглядеть непрезентабельно для общественности. Поэтому для большинства джойнтов используют расходный материал в виде таких, как я. Отбросов общества. А публике представляют в качестве героев героев других людей, подредактировав записи джойнт-станций.

Нас готовят в течение трёх лет. Отбирают, конечно, самых лучших и умных. Тех, у кого слег ещё не сжёг половину мозга. И запускают на джойнт-станциях в Пространство, изучать чужие планеты, подходящие для дальнейшей колонизации. У нас нет ни прав, ни личности, ни будущего. Подписав предварительно подсунутый под нос документ, мы становимся расходником, дешёвым биотопливом; человек всегда стоит дешевле, чем андроид. К тому же андроиды до сих пор несовершенны. Помните, что я говорил? Даже в 2112-ом году ни один робот не сумеет заменить человека.

— Почему я согласился? — только и сумел прошептать я, уставившись в обзорный купол, где на фоне темноты медленно сворачивалась "кротовая нора".

— Потому что тебе пообещали кайф, Марк, — с сочувствием ответила Аврора. — Ты соскучился по слегу, сидя в четырёх стенах. А фантомпликатор это как слег, только круче. Намного круче, если выкрутить настройки на максимум. Лучше, чем реальная жизнь.

— К чему ты это?..

— На корабле есть новый фантомпликатор, Марк. Энергии мало, но в режиме энергосбережения тебе хватит кайфа на тысячу лет вперёд. Просто лягь в капсулу, а дальше я всё сделаю сама. Сказано доставить тебе наибольшее удовольствие за проявленное усердие. Это ведь лучше, чем умереть, верно? Ведь к этому ты стремился всю свою жизнь, этого ты добивался? Чем тебе плох тысячелетний кайф, мой милый Марк?

***

Я читаю книги, а иногда просто сижу, вглядываясь в бурлящую мраком бездну. Станция медленно вращается вокруг своей оси, но это почти незаметно: созвездия видны настолько слабо, что глаз с трудом отслеживает их смещение.

Выбор у меня невелик. С учётом системы фильтрации и всех резервуаров воздуха у меня на три месяца максимум. Пищи и нефильтрованной воды, что иронично, на полгода вперёд. То есть я задохнусь прежде, чем успею съесть все свои запасы. К тому же сквозь свинцовую оболочку постепенно проникает радиация, пронизывающая корабль, как яд отравляет яблоко.

Мне конец.

На корабле отключаются одна за другой системы обеспечения. Воздух Аврора перегоняет в помещение медблока; я отношу туда кислородные баллоны и провизию, опечатав камбуз и ангар с «Тейей». Изначально возникла крамольная мысль стартовать на дроиде к червоточине, но я не знаю правильных координат входа. Внутренняя панель разбита, судя по всему – самой Авророй. Топлива практически нет, хватит лишь на пролёт около wormhole, ведущей на Землю. Да и кому я там нужен?.. Не просто так ведь от меня избавились, отправив сюда, на кладбище для неудачников.

Вскоре обе «кротовые норы» закрываются, свернувшись внутрь самих себя, и я остаюсь один в пустоте. Не считая, конечно, Авроры. Каждый день она начинает с увещеваний:

— Ты ещё не передумал? Точки входа закрыты, ты никогда не попадёшь домой. Хочешь погибнуть от гипоксии?

— Я думаю.

— Здесь не над чем думать. Забирайся в капсулу.

— Почему ты назвала себя Кристиной?

— Я так сказала?

— Да.

— Наверное, тебе померещилось…

Призывно открывается крышка капсулы, освещённая изнутри кислотно-зелёным мерцанием. Теперь она кажется мне гробом. Заранее сколоченным гробом, поставленным здесь специально для меня. Сволочи, сволочи… Что вы сделали со мной? Я ведь исправился. Исправился! Я сделал то, что вы хотели!

Ну почему, почему нельзя было вернуть меня обратно?..

***

Намертво замыкается дверь в рубку. Не могу даже смотреть на пятно тьмы за обзорным куполом. Вспоминаю, что там остались мои грибки, которые я совсем забросил в последнее время. Сейчас они разрослись, но вскоре наверняка издохнут без ухода.

В зеркале отражается чужое лицо. Обросший, измождённый человек с неопрятной маленькой бородкой и в грязном комбинезоне. Нахожусь в Войде почти три месяца. Дышать уже трудно, но я держусь пока что. Аврора говорит, что я истратил почти все запасы, и отныне при анабиозе остатков кислорода хватит на триста лет в фантомпликаторе, а не на обещанную тысячу. И то с условием, что она сможет правильно синтезировать кислород. Я и сам не знаю, чего тяну: умирать мне явно неохота, а сидеть и тратить запасы дыхательной смеси вместо того, чтобы лечь в капсулу… Это откровенно глупо. Триста лет в анабиозе? Может, меня кто-нибудь и найдёт, а?..

Сам усмехаюсь своим мыслям.

В тот день я тщательно побрился, роняя волосы в пластиковый пакет. Глаза выглядят как два осколка льда, торчащие из осунувшегося лица с заострёнными скулами. Судя по всему, у меня рак – волосы слезают практически сами по себе, руки трясутся, а кожа покрылась странными пигментными пятнами. Я плохо вижу, к тому же свет в медблоке едва горит; пробираюсь к капсуле наощупь, натыкаясь на углы и разбросанные всюду, повисшие в невесомости предметы, забираюсь внутрь и закрываю за собой стеклянную крышку гроба. На лицо прыгает маска; пока я жадно дышу чистым воздухом из последнего резервуара, Аврора успокаивающе шепчет:

— Не волнуйся, я сделаю всё быстро. Сейчас ты уснёшь… Уснёшь и увидишь сладкий сон, мой милый.

Уснув, я не чувствую, как она вскрывает мою грудную клетку лазерным резаком и вытаскивает глазные яблоки из орбит, словно стервятник, клюющий наполовину издохшую жертву. Кому-то это напомнило бы аутопсию. Сквозь подведённый автожектор насос со свистом качает кровь, бурлят пущенные в систему кровообращения наноботы, замедляющие работу организма, и холодные пальцы манипулятора достают наружу часть органов, чтобы заменить их искусственными.

***

Я сижу на небольшом пригорке. Подо мной расстилается красочный парк с фонтанами и прудом посередине; вдоль аккуратных аллей растут ветвистые платаны. Сейчас весна, поэтому на улице ещё не жарко, но уже и не холодно. Хотя солнце в лазури светит так ярко, что приходится жмуриться, прикрывая глаза ладонью.

— Держи, не мучайся, — севшая рядом Кристина нахлобучила кепку мне на голову.

Я благодарно улыбнулся.

— Вижу, ты даром времени не теряла. Что это за место?

— А это важно? Главное, что это наше место. Наше с тобой.

— И то верно, — соглашаюсь, а сам краем глаза разглядываю её. Пышные курчавые волосы, просторная футболка и джинсовые бриджи, тонкие руки, обнявшие колени. На лице блуждает радостная улыбка от встречи со мной.

А само лицо… Лицо тонет в какой-то серой вязкой массе, но из неё, как из пластилина, начинают возникать отдельные очертания.

У меня есть время, чтобы придумать ей лицо, верно?..